Рабиндранат Тагор 
Дом и мир 

Рассказ Бимолы 

О ма! Сегодня я так ясно вижу пунцовую полоску твоего пробора, твое сари с алой каймой, твои глаза – умные, добрые, спокойные, – и мне кажется, будто золотистый свет зари заливает лоно моей души. Щедро одаренная этим золотом вступала я в жизнь. А потом? Разве черные тучи, словно шайки разбойников, не настигали меня в пути? Неужели они отняли все, не оставив и крупицы золота от тех россыпей света? Пусть в грозные минуты, уготованные нам судьбой, меркнет этот дар священной зари, возвестившей рождение жизни, – разве он может угаснуть навеки?
Красивыми считают у нас людей со светлой кожей. Но разве не темной краской окрашено небо, дарующее нам свет? Моя мать была темнокожей, однако она так и светилась благостью, той самой благостью, перед которой отступает внешняя красота.
Все говорили, что я похожа па мать. В детстве как‑то раз я даже рассердилась на зеркало. Мне казалось, что судьба обидела меня, что она незаслуженно, по ошибке, наградила меня темным цветом кожи. И я усердно молила бога, чтобы он помог мне стать, по крайней мере, такой же благочестивой женщиной, какой была моя мать.
Когда настало время выдавать меня замуж, астролог, присланный семьей мужа, посмотрел на линии моей ладони и сказал:
– Девушка обладает счастливыми знаками, она будет настоящей Лакшми.
И все женщины подтвердили:
– Так и должно быть! Ведь Бимола вылитая мать!
Я вошла в семью раджи. Этот род был знатен еще во времена падишахов. В детстве я очень любила сказки о прекрасном царевиче, мое воображение рисовало мне удивительную картину. Он весь, казалось, был соткан из лепестков жасмина, я словно лепила его лицо из трепетных желаний своего сердца, вобрав в себя извечные мечты и чаяния юных девушек, которые с такой любовью лепят маленьких идолов на празднике Шивы. Как удивительны были его глаза, нос, усы, темные и шелковистые, линией своей похожие на изгиб крыла летящей пчелы.
Но оказалось, что мой муж совсем не похож на сказочного царевича. Даже лицом он был темен, как я. Я перестала стесняться собственной непривлекательности. Однако где‑то в глубине души затаилось легкое разочарование. Уж лучше бы мне стыдиться самой себя, чем никогда не увидеть воочию царевича моих грез! Но я понимала, что истинной красоте чужды внешние эффекты, она проявляется где‑то в глубине, скрыто. И именно она способна внушить любовь, которая не нуждается в украшениях. Еще в детстве я видела, каким прекрасным делает все вокруг такая любовь. Я наблюдала, как моя мать тщательно чистила для отца фрукты, как она расставляла еду на белом мраморном блюде, заботливо приготовляла для него пакетики бетеля, спрыснутого благоухающими эссенциями, или осторожно отгоняла мух веером из пальмовой ветви, пока он ел. Я уже тогда понимала, в какое удивительное море прекрасного струятся потоки нектара ее души, нежность ее ласковых рук.
И разве тогда уже не звучала в моей душе эта песня любви? Да, звучала. Хотя, по всей вероятности, я не сознавала этого. И если величественный гимн всевышнему способен наполнить жизнь каким‑то глубоким смыслом, то и эта мелодия моего утра делала свое дело.
Вспоминаю, как первое время после нашей свадьбы я часто подымалась на рассвете и бесшумным движением брала прах от ног мужа. Мне казалось, что в эти мгновения красная полоска моего пробора горит пламенем утренней звезды. Однажды муж проснулся и, улыбаясь, воскликнул:
– Что это, Бимола? Что ты делаешь?
Я никогда не забуду, как стыдно мне стало. Ведь он мог подумать, что я заискиваю перед ним. Но нет, нет! Просто мое женское сердце не могло любить, не преклоняясь.
В доме моего свекра придерживались старых обычаев, сохранившихся еще со времен моголов и патанов, и соблюдали заветы Ману и Парашары. Но мой муж был вполне современным человеком. В своей семье он первый получил хорошее образование и сдал экзамены на магистра. Оба его старших брата умерли в молодости от пьянства. Детей у них не было. Мой муж вина не пил и не был склонен к пороку. Его образ жизни был настолько необычным в этой семье, что решительно никому не нравился. Безупречное поведение, думали они, удел пасынков судьбы. На луне найдется место для пятен, это звезды обходятся без них.
Свекор и свекровь умерли давно, и хозяйкой в доме была бабушка. Мой муж был светом ее очей, жемчужиной сердца; пользуясь особым положением, он иногда осмеливался преступать границы старых законов. Так он сумел настоять на своем, когда решил пригласить мисс Джильби учить меня и быть моей компаньонкой, несмотря на то, что языки местных кумушек источали по этому поводу не мед, а яд.
Муж мой в то время уже получил степень бакалавра искусств и готовился получить магистра. Чтобы иметь возможность посещать лекции в колледже, ему приходилось жить в Калькутте. Писал он мне почти ежедневно, всего несколько строк, несколько простых слов, но как ласково смотрели на меня мягкие закругленные буквы, начертанные его рукой.
Я хранила письма мужа в шкатулке из сандалового дерева и ежедневно осыпала их цветами, собранными в саду. К тому времени образ моего сказочного царевича окончательно побледнел, подобно тому как бледнеет луна при первых лучах восходящего солнца. Теперь в моем сердце безраздельно царствовал он – мой муж, я была избранницей его сердца и могла разделять с ним этот трон, но как приятно мне было сознавать, что настоящее мое место – у его ног.
С тех пор я успела получить образование, познакомиться с современными понятиями и современной литературой, и сейчас, написав эти слова, я почувствовала, что мне стыдно. А ведь не знай я всего этого, я не находила бы ничего особенного, поэтичного в потребности боготворить любимого, – для меня это было бы также естественно, как то, что я родилась женщиной.
Однако на самой заре моей юности наступила новая Эра. Теперь нас учат поэтизировать то, что прежде казалось нам таким же естественным, как дыхание. Нынешние цивилизованные мужчины считают чрезвычайно поэтичными и не устают превозносить до небес верность жен и добродетель вдов. Из чего нетрудно заключить, что именно здесь жизнь проводит грань между истиной и прекрасным вымыслом. Неужели истины можно достичь теперь только с помощью прекрасного вымысла?
Я не думаю, что все женщины мыслят и чувствуют одинаково. Но я знаю, что между мной и моей матерью было нечто общее, и это общее – преданность и любовь. Только теперь, когда со стороны все это кажется таким искусственным, я понимаю, насколько естественно это было для меня тогда.
Тем не менее мой муж не допускал никакого преклонения с моей стороны. В этом сказывалось его благородство. Корыстолюбивый и алчный жрец в храме не уступит своего места, потому что он недостоин преклонения. Только негодяи считают себя вправе требовать от своих жен безусловного почитания и унижают тем самым и себя и их.
Щедрость моего мужа была беспредельна. Ноток обожания словно захлестнул меня. Бесчисленные наряды, подарки, покорность прислуги, выполнявшей все мои прихоти... Как отрешиться от всего этого и принести себя в дар? Ведь мне гораздо больше хотелось давать, чем принимать. Любовь самоотверженна, ее цветы часто распускаются пышнее в пыли, у обочин дорог, чем в драгоценных китайских вазах роскошной гостиной.
Моему мужу трудно было порвать со старыми традициями, которые ревниво поддерживались на женской половине дома. Мы не могли видеться в любое время, однако я знала точно, когда он придет, и потому наши встречи не были неожиданностью. Я предвкушала их как рифму стиха, как цезуру в ритмической волне. Оставив дневные дела, я совершала омовение, тщательно причесывала волосы, рисовала пунцовое пятнышко на лбу и надевала падавшее красивыми складками сари. Забыв обо всем на свете, я всю себя отдавала ему одному. Время, которое мы проводили вместе, пролетало, как одно мгновение, но в этом мгновении была вечность.
Муж не раз говорил мне, что муж и жена имеют друг на друга равные права, поэтому и в любви они должны быть равны. Я не спорила с ним. Но сердце твердило, что преклонение одного перед другим отнюдь не нарушает равенства между мужем и женой, а лишь возвышает отношения, связывающие их, ограждает их от грубости и пошлости и сохраняет, как источник вечной радости. Преклонение подобно светильнику, горящему на алтаре любви, – он одинаково светит и кумиру и молящемуся. Я убеждена, что, поклоняясь кому‑то, женщина вызывает к себе такое же чувство, иначе чего стоила бы ее любовь? Пламя вспыхнувшего светильника нашей любви устремлялось ввысь, а перегоревшее масло оставалось на дне.
Любимый, ты не ждал от меня преклонения, не хотел его, и в этом ты был верен себе, но как было бы хорошо, если бы ты принял его. Твоя любовь проявлялась в том, что ты дарил мне наряды и драгоценности, учил меня; ты выполнял все мои желания, ты давал мне даже то, о чем я и не мечтала. В твоих глазах, когда ты смотрел на меня, отражалась вся глубина твоей любви, она чувствовалась в твоих тайных вздохах. Ты лелеял меня, будто райский цветок, ты любил меня всю целиком, словно я была для тебя редким бесценным даром богов, и я гордилась этим. Почувствовав себя царицей, я стала требовать поклонения. Мои требования росли с каждым днем, я никогда не знала удовлетворения. Но разве счастье женщины в сознании, что она имеет полную власть над мужчиной? Нет, спасение женщины только в том, чтобы, смирив свою гордость, преклоняться перед любимым. Шанкар стоял нищим у дверей Аннапурны, но разве смогла бы Аннапурна вынести страшную, огненную силу этого нищего, не соверши она покаяния Шиве?
Сейчас я вспоминаю, сколько затаенной зависти и недоброжелательства подстерегало нас со всех сторон в те счастливые дни. И разве могло быть иначе? Ведь счастье незаслуженно выпало на мою долю. А судьба не терпит незаслуженных почестей, она требует расплаты за каждый миг удачи. Небо шлет нам свои дары, но мы должны платить дань за то, что принимаем их и пользуемся ими. Увы, мы не в силах удержать даже то, что получаем!
Отцы, у которых были дочки на выданье, вздыхали, глядя на счастье, которое выпало мне. Кругом только и разговору было о том, красива ли я, добра ли, достойна ли я дома раджи. Бабушка и мать моего мужа славились необыкновенной красотой. Красотой отличались и мои вдовые невестки. Судьба не пощадила никого из них, и бабушка мужа поклялась, что не станет искать красавицы жены для своего единственного, оставшегося в живых внука. В дом мужа я вошла лишь благодаря счастливым линиям, которые обнаружил астролог на моей ладони, – иных прав я не имела.
В нашей семье, в доме, полном достатка, далеко не все невестки пользовались должным уважением. Но что они могли поделать? Их слезы тонули в пене вина, их вздохи заглушались звоном запястий на ногах танцовщиц, но они старались высоко держать голову: ведь они были «знатными госпожами» и никто не должен был слышать их жалоб. Моя ли была заслуга в том, что муж не прикасался к вину, не растрачивал своих сил на женщин в публичных домах? Разве всевышний сообщил мне какие‑то мантры, с помощью которых я могла обуздать мятущийся дух мужчины? Мне просто повезло. Но к моим невесткам судьба была безжалостна: праздник их жизни кончился задолго до наступления сумерек, и только пламя молодой красоты напрасно продолжало гореть ночами в пустых покоях. Пылало лишь пламя, музыка же смолкла навсегда.
Невестки не скрывали своего презрительного отношения к новшествам, которые вводил в нашу жизнь мой муж. Как мог он вести славный семейный корабль под парусом женской юбки! Чего только не приходилось выслушивать мне: «Воровка, укравшая любовь мужа!» «Бесстыдно разрядившаяся притворщица!» С ревнивым негодованием смотрели они на модные платья, яркие кофточки, сари и юбки, в которые любил наряжать меня муж, и шипели: «Неужели ей не стыдно изображать манекенщицу? Это с ее‑то наружностью!
Муж знал обо всем, но сердце его было полно сострадания к невесткам, и он не раз просил меня не сердиться на них. Помню, как‑то раз я сказала ему, что у женщин крошечные, исковерканные умишки.
– Как ножки китаянок, – подтвердил он. – И в этом виновато общество. Это оно исковеркало их. Судьба играет ими – вся их жизнь зависит от ее милостей. Разве они могут решать что‑то сами?
Невестки получали от деверя все, что хотели. Он не задумывался, разумны ли, справедливы ли их требования. А они даже не выказывали благодарности ему, и это возмущало меня до глубины души. Старшая невестка, борорани, которая отличалась исключительной набожностью, ревностно исполняла религиозные обряды и соблюдала посты, тратя при этом все свои деньги до последней пайсы, не раз говорила во всеуслышание, что, по мнению ее двоюродного брата, юриста, стоит ей подать в суд, и она... и т. д. и т. п. Я дала мужу слово никогда не отвечать на их выпады, но мое раздражение от этого не проходило. Всякая доброта, казалось мне, имеет предел, преступая который человек становится жалким.
– Закон, общество не на их стороне, – говорил мой муж. – А им должно быть очень тяжело и оскорбительно выпрашивать, словно нищенкам, то, что когда‑то принадлежало их мужьям и что они считают по праву своим. Слишком жестоко требовать за это еще и благодарности. Получить пощечину – и благодарить за нее!
Признаться, я часто желала, чтобы мой муж имел достаточно мужества быть менее добрым.
У второй невестки, меджо‑рани, был совсем другой характер. Она была молода и отнюдь не прикидывалась святошей, напротив, любила рискованные разговоры и скользкие шутки. Не отличались примерным поведением и молодые служанки, которыми она окружала себя. Однако никто ее не останавливал, – такие уж порядки царили у нас в доме. Я догадывалась, что ее раздражает редкое счастье, доставшееся мне в лице идеального мужа. Поэтому она старательно расставляла на его пути всяческие ловушки. Мне стыдно признаться, но при всей уверенности в нем я позволяла сомнениям закрадываться порой мне в душу.
В неестественной атмосфере нашего дома самые невинные поступки приобретали иногда дурной оттенок. Время от времени меджо‑рани ласково приглашала моего мужа к себе, предлагая отведать приготовленных ею лакомств.
Мне очень хотелось, чтобы он под каким‑нибудь предлогом отклонял эти приглашения, – нельзя же поощрять дурные намерения! Но каждый раз он с улыбкой на лице отправлялся к ней, а я, да простит меня бог, начинала терзаться сомнениями (что делать, сердцу не прикажешь!) относительно целомудренности мужчин. И как бы я ни была в это время занята, я обязательно находила предлог заглянуть вслед за ним в комнату моей невестки.
– Чхото‑рани не спускает с тебя глаз, уж очень строгая у тебя охрана, – говорила она, смеясь. – Когда‑то и у нас были мужья, но мы так не опекали их.
Муж сокрушался о незавидной участи невесток, а на их недостатки закрывал глаза.
– Я согласна, что вина за их бедственное положение лежит на обществе, – говорила я, – но к чему такая снисходительность? Что из того, что человеку приходится в жизни трудно, – это не дает ему права быть невыносимым!
Муж обычно не спорил, а только улыбался. Вероятно, для него не оставались тайной мои сомнения. Он прекрасно понимал, что мой истинный гнев направлен вовсе не против общества или кого‑то еще, а только... но этого я не скажу.
Как‑то раз муж попытался утешить меня:
– Если бы невестки действительно считали дурным все то, о чем они дурно говорят, это не вызывало бы в них такого гнева.
– Зачем же они тогда злятся зря?
– Зря ли? Ведь доля смысла есть и в зависти. Разве не правда, что счастье должно быть доступно всем?
– Ну, насчет этого им следует спорить со всевышним, а не со мной.
– До всевышнего рукой не достанешь.
– Пусть они берут все, что хотят. Ты же не собираешься отказывать им в чем‑то. Пусть носят сари, кофточки, украшения, туфли, чулки. Хотят заниматься с гувернанткой, пожалуйста, она в доме. Наконец, если им хочется выйти замуж – ты можешь переплыть семь морей, ты ведь у нас на все руки мастер, – ты все можешь...
– Но в том и трудность: желанное рядом, а взять нельзя.
– Значит надо быть дурочкой? Кричать, что все чужое плохо, и злиться, потому что это чужое не принадлежит ей.
– Обманутый человек стремится не замечать обмана – в этом его утешение.
– Нет, что ты ни говори, а женщины страшно глупы. Они не хотят смотреть правде в глаза и все время хитрят.
– Значит, они оказались обманутыми больше всех.
Меня злило, что он старается оправдать ничтожество
Этих женщин. Его рассуждения о недостатках общества и о том, каким оно должно стать, были пустой болтовней. Я же не могла мириться с неприятностями, которые чинили мне на каждом шагу, с двусмысленными намеками и лицемерием.
– К себе самой ты весьма снисходительна, – возразил мне муж, – но когда речь заходит о тех, кто оказался жертвой общественных условий, всю твою мягкость как рукой снимает. Значит, на то он и бедняк, чтобы терпеть нужду?
– Ну пусть, пусть я ничего не понимаю! Все хороши, кроме меня, – ответила я с негодованием. – Ты‑то ведь мало бываешь дома и ничего не знаешь...
Я сделала попытку посвятить его в закулисные тайны нашего дома, но он стремительно поднялся. Его давно ждет Чондронатх‑бабу.
Я села и заплакала. Что делать, как доказать мужу свою правоту? Я не могла убедить его в том, что, случись со мной то же, что с ними, я никогда не стала бы такой, как они!
Всевышний предоставил женщине возможность кичиться своей красотой, думала я, зато он уберег ее от других слабостей. Можно гордиться драгоценностями, но в доме раджи это теряет смысл. Мне не оставалось ничего другого, как упорно подчеркивать свои добродетели. И здесь, мне казалось, даже мой муж должен был признать свое поражение. Однако стоило мне начать с ним разговор о всяких семенных раздорах, как я сразу же становилась в его глазах мелочной, и он легко доказывал мне это. Тогда и у меня появлялось желание унизить его.
«Я не могу признать правильным все, что ты говоришь: ты просто хочешь выглядеть благородным. Но это – не самопожертвование, а самообман», – повторяла я в душе.
Мужу очень хотелось, чтобы я перестала ограничивать свою жизнь стенами нашего дома.
– А какое мне дело до мира, который лежит за его стенами? – спросила я однажды.
– Но может быть, ему есть до тебя дело, – ответил муж.
– Сколько времени мир обходился без меня, обойдется и дальше, – сказала я. – Вряд ли кто‑нибудь изнывает от тоски, не видя меня.
– Меня очень мало беспокоит, изнывает кто‑нибудь от этого или нет, – я думаю о себе.
– Вот как! Что же тогда тебя беспокоит?
Он промолчал. Мне была знакома эта его манера, и поэтому я заявила:
– Молчанием ты от меня не отделаешься – раз уж начал, говори до конца.
– Разве все можно сказать словами? Сколько в жизни такого, что и выразить невозможно?
– Не хитри, говори, в чем дело.
– Я хочу, чтобы там, во внешнем мире, мы нашли фуг друга. Мы еще в долгу друг перед другом.
– Разве нашей любви дома что‑нибудь мешает?
– Здесь ты поневоле думаешь только обо мне. Ты не знаешь ни своих желаний, ни цены тому, что имеешь.
– О, я хорошо знаю, очень хорошо!
– Teбe только кажется, что ты знаешь, на самом же деле это не так.
– Я не могу слышать, когда ты так говоришь.
– 3начит, не надо говорить об этом.
– Но твое молчание я тоже не переношу.
– Потому я и не договариваю. Я хотел бы, чтобы ты лопала в самую гущу жизни, тогда ты сама все поймешь. Заниматься только хозяйством и своими домашними делами, всю жизнь прожить в четырех стенах – нет, ты создана не для этого. Если там, в широком, реальном мире, мы увидим, что по‑прежнему необходимы друг другу, значит, любовь наша выдержала испытание.
– Я не возражала бы против этого, если бы здесь между нами существовали какие‑то препятствия. Но я не вижу их.
– Прекрасно, предположим, что я один вижу эти препятствия. Неужели ты не хочешь помочь мне устранить их?
Споры вроде этого возникали у нас нередко.
– Чревоугодник, любящий рыбный соус, – говорил муж, – без всякого сожаления потрошит рыбу, жарит ее или варит, приправляет по своему вкусу различными специями. Но тот, кто действительно любит рыбу, видит в ней прежде всего живое существо и отнюдь не спешит поджарить ее на сковородке и положить на блюдо. Он с удовольствием сидит на берегу и любуется тем, как рыба играет в воде. И даже если он сознает, вернувшись домой, что никогда не увидит ее больше, его утешает мысль, что рыбе хорошо. Счастлив тот, кто получает все; если же это невозможно, то я, например, предпочел бы не иметь ничего.
Такие рассуждения мне вовсе не нравились. Однако не Они были причиной того, что я отказывалась покончить с затворничеством. В те дни бабушка мужа была еще жива. Не считаясь с ее вкусами, муж обставил дом, как того требовала мода XX века, и бабушка покорно снесла это. Не противилась бы она и в том случае, если бы невестка ее решилась выйти из заточения. Она понимала, что рано или поздно это случится. Но, не придавая сама большого значения этому, я отнюдь не хотела доставлять ей лишнее огорчение. В книгах я читала, что мы похожи на птиц в клетке. Не знаю, что творилось в других клетках, но для меня моя клетка содержала в себе столько, сколько но мог вместить и весь мир. Тогда, во всяком случае, я думала именно так.
Бабушка мужа очень полюбила меня, полюбила, очевидно, за то, что с помощью благосклонных ко мне звезд я сумела завоевать прочную любовь мужа. Ведь мужчины по природе своей легко поддаются соблазнам, они жаждут наслаждений. Ни одна из других ее невесток, несмотря на то, что все они были очень красивы, не смогла удержать мужа от падения в бездну греха, откуда нет спасения. Бабушка считала, что мне удалось потушить огонь, в котором один за другим сгорали наследники знатного рода. Она лелеяла меня и дрожала от страха, если я бывала хоть немного нездорова. Ей не нравились наряды и драгоценности, которые приносил мне муж из европейских магазинов, но она рассуждала так: мужчинам свойственны нелепые, дорогостоящие причуды. Мешать им в этом бесполезно. Хорошо еще, если они умеют остановиться вовремя, прежде чем окончательно разорятся. Если Никхилеш не будет наряжать жену, он станет наряжать кого‑то другого. Поэтому каждый раз, когда у меня появлялась какая‑нибудь обновка, она шутила и радовалась вместе с внуком. Так постепенно стали меняться ее вкусы. Новые веяния захватили ее настолько, что скоро она уже не могла провести ни одного вечера без того, чтобы я не рассказала ей какой‑нибудь истории из английской книжки.
После смерти бабушки муж стал настаивать на переезде в Калькутту, но я никак не могла решиться на такой шаг. Ведь это был наш родовой дом, который бабушка, несмотря на все испытания и утраты, сумела сохранить для нас. У меня не раз возникала мысль, что если я покину насиженное гнездо и уеду в Калькутту, то навлеку этим на себя проклятие, – мне казалось, что пустой ашон, на котором обычно сидела бабушка, смотрит на меня с укоризной. Эта благородная женщина вошла в дом мужа восьмилетней девочкой и покинула его семидесяти девяти лет. Счастье не баловало ее. Судьба наносила ей удар за ударом, сотни стрел впивались в ее незащищенную грудь, но сломить ее дух оказалось невозможным. Весь наш громадный дом был омыт и освящен ее слезами. Что я буду делать, как буду жить вдали от него в шумной и пыльной Калькутте!
Муж хотел воспользоваться удобным случаем и, предоставив дом и хозяйство в распоряжение невесток, переселиться окончательно в Калькутту, где жизнь наша могла бы быть более привольной и интересной. Но этого‑то как раз я и не хотела. Невестки всегда изводили меня, они никогда не замечали добра, которое делал для них муж, а теперь они же будут вознаграждены!
Кроме того, у нас было большое хозяйство. Все наши служащие, друзья, приживалы‑родственники целыми днями толпились в доме. А что нас ожидало в Калькутте? Кто нас там знал? Здесь у нас почет и уважение, дом – полная чаша. Все отдать в руки невесткам, а самой жить, как Сита, в изгнании? Знать, что они смеются за моей спиной! Разве они поймут великодушие моего мужа, да и достойны ли они воспользоваться им? И наконец, получу ли я свое место в доме, если мы решим вернуться?
– Что тебе это место? – говорил муж. – В жизни есть тысячи вещей значительно более ценных, чем место в доме.
«Мужчины не понимают этого, – думала я. – Их интересы вне дома. Они и не представляют себе, как строится домашний очаг, – тут ими должны руководить женщины».
Самым главным было, по‑моему, сохранить свое превосходство. Отдать же все в руки тех, с кем я столько времени враждовала, означало потерпеть поражение. Муж допускал то, что для меня было невозможным. Я полагала, что мое превосходство в благочестии.
Почему муж не увез меня в Калькутту насильно? Я знаю почему. Он не воспользовался властью именно потому, что она принадлежала ему. Не раз он говорил мне:
– Мне невыносима мысль, что я могу заставить тебя сделать что‑то, пользуясь своим нравом мужа. Я подожду. Может быть, мы все‑таки поймем друг друга, если же нет, ничего не поделаешь!
Но есть и еще нечто такое, в чем проявляется превосходство... В те дни мне думалось, что именно в этом нечто... впрочем, не стоит говорить об этом...
Если бы пришлось постепенно заполнять пропасть, отделяющую день от ночи, на это, наверно, потребовались бы века. Но встает солнце, тьма рассеивается, и достаточно одного мгновения, чтобы преодолеть вечность.
Так наступила в Бенгалии эра свадеши. Как это случилось, когда именно она началась, ясного отчета не отдавал себе никто. Постепенного перехода от прошлой эпохи к настоящей не было. Новое нахлынуло вдруг, как река, смывающая во время наводнения плотины на своем пути, и в один миг унесло все наши сомнения и страхи. У нас просто не было времени размышлять о том, что произошло и что ожидает нас в будущем.
Это было похоже на смятение, царящее в деревне, когда на улице должен появиться жених. Он играет на флейте, глаза его сверкают, и все женщины и девушки выбегают на веранды, поднимаются на крыши, льнут к окнам, – их не удержать взаперти... Словно флейты всех женихов заиграли вдруг разом по всей стране. Могли ли женщины молча заниматься своими хозяйственными делами? На улицах звучали свадебные приветствия, трубили раковины, и женские лица мелькали повсюду: в окнах, в дверях, в просветах заборов.
Новая эпоха захватила и меня. Все мои помыслы, все мои мечты и желания окрасились ее радужным цветом. До сих пор я всегда была занята лишь тем, что старалась разместить получше и повыигрышнее в своем мирке волновавшие меня надежды и идеалы, свои добрые дела и благочестие. Когда наступила бурная эпоха свадеши, мне не сразу удалось разрушить высокую стену, окружающую этот мирок, я сумела лишь взобраться на нее и неожиданно услышала донесшийся откуда‑то издалека призыв, смысл которого понять я еще не могла, но который взволновал меня до глубины души.
Мой муж, еще учась в колледже, прилагал немало усилий к тому, чтобы наладить в стране производство товаров, в которых нуждался народ. В нашем округе росло много финиковых пальм. Муж работал над созданием специального аппарата для добычи сока из пальм и переработки его в сахар и патоку. Все сходилось на том, что аппарат он изобрел прекрасный, но... аппарат этот поглощал денег куда больше, чем производил сахара, так что вскоре предприятие лопнуло. С помощью различных нововведений в сельском хозяйстве муж добивался грандиозных урожаев, но еще грандиознее были суммы денег, которые он тратил на свои опыты. Он был твердо убежден, что неудачи, которые терпят наши крупные предприятия, происходят, главным образом, от отсутствия банков, которые могли бы предоставить кредит в нужный момент. Он начал обучать меня политической экономии. Это бы еще ничего. Но он решил зажечь наш народ идеей капиталовложений и с этой целью открыл небольшой банк. Высокие проценты, которые выплачивал банк, привлекли в него много сельских жителей. И эти же высокие проценты оказались причиной краха банка. Все это очень тревожило и пугало старых служащих мужа и доставляло немало радости его противникам, изощрявшимся в остротах на его счет. Как‑то раз моя старшая невестка громко, чтобы я слышала, заявила, будто, но словам ее двоюродного брата – известного юриста, имущество древнего почтенного рода можно спасти, лишь вырвав его через суд из рук «Этого безумца».
Одна только бабушка сохраняла спокойствие. Сколько раз журила она меня:
– И что вы все на него нападаете? Боитесь, что он обанкротится? На моем веку наше имущество трижды описывалось. Разве мужчины похожи на женщин? Они от природы расточительны, и мотать деньги – их любимое занятие. Твое счастье, дитя мое, что он хоть себя‑то сохранил. Не огорчайся и ни о чем не думай.
Список людей, которым помогал муж, был очень длинен. Стоило кому‑то изобрести новый ткацкий станок, машину для очистки риса или еще что‑нибудь в этом роде, он мог быть уверен в полной поддержке моего мужа, даже если это изобретение было совершенно никчемным.
Так родилось местное пароходство, решившее конкурировать с английской компанией. И хотя ни одного рейса не состоялось, акции пароходства, принадлежавшие моему мужу, пошли ко дну.
Но больше всего меня раздражал Шондип‑бабу, который неустанно выманивал у мужа деньги на нужды свадеши. Начинал ли он издавать газету, или отправлялся пропагандировать идеи свадеши, или по совету врача на некоторое время ехал отдохнуть в Утакамунд – муж без разговоров снабжал его деньгами. II это сверх того, что Шондип‑бабу получал от него ежемесячно! Самым же удивительным было то, что Шондип‑бабу и мой муж совершенно не сходились во взглядах.
Муж любил говорить:
– Страна нищает, если народ не в состоянии добывать сокровища, хранящиеся в недрах земли. Но если она не может раскрыть и использовать свои духовные богатства, она становится нищей вдвойне.
Рассердившись, я однажды сказала ему:
– Но ведь тебя все обманывают.
– Ну, поскольку сам я лишен талантов, пусть деньги будут моей лептой в общее дело, – ответил он, улыбаясь. – Ведь мои доходы тоже получены не без обмана.
Я так подробно рассказываю о событиях минувших дней, чтобы понятней стала напряженная, драматичная обстановка начала новой эпохи.
Как только волна движения захлестнула и меня, я не замедлила объявить мужу, что хочу сжечь все свои платья, сшитые из английских тканей.
– К чему сжигать, – ответил муж. – Ты можешь их не надевать, пока не захочешь.
– Как это – «пока не захочешь»?! В этом рождении я никогда...
– Прекрасно, ты можешь их никогда больше не надевать. Только к чему этот жертвенный костер?
– Но почему ты против этого?
– Отдай все свои силы на созидание. А на бессмысленное разрушение, поддавшись минутному порыву, не стоит расходовать и десятой доли своей энергии.
– Но этот же порыв даст нам силы созидать.
– Говорить так – все равно что утверждать, будто дом нельзя осветить без того, чтобы не поджечь его. Я согласен терпеть тысячу неудобств с разжиганием светильника, но не стану поджигать дом, чтобы поскорее добиться успеха. На первый взгляд, такой поступок мог бы показаться геройством, на самом же деле он – проявление слабости. Я понимаю, – продолжал муж, – сердцем ты еще не в состоянии принять моих слов, но подумай над ними хорошенько. Мать любит украшать своими драгоценностями дочерей. Так вот, сегодня наступил день, когда мать‑земля награждает своими дарами каждую страну. Теперь все, что принадлежит нам: платье и пища, привычки, мысли и чувства – связывает нас с нею. Поэтому я считаю, что нынешняя эра – счастливая для всех народов. Отрицать это – невелико геройство.
Вскоре возникло новое осложнение. Когда мисс Джильби впервые появилась у нас в доме, поднялся ропот, но мало‑помалу к ней привыкли, и все затихло. Теперь возмущение вспыхнуло с новой силой. Прежде меня нисколько не беспокоило – англичанка мисс Джильби или бенгалка? Теперь же это обстоятельство приобрело большое значение. Я предложила мужу отказать ей. Он ничего не ответил. Я разразилась потоком негодующих слов, наговорила ему много того, чего не следовало, и он ушел расстроенный. Ночью, когда я, наплакавшись вволю, наконец успокоилась и могла трезво рассуждать, муж сказал:
– Я не могу не доверять мисс Джильби только потому, что она англичанка. Неужели же после стольких лет ее национальность может оказаться для тебя непреодолимым барьером? Ведь она любит тебя.
Я смутилась, но, чтобы не ронять своего достоинства, ответила безразличным тоном:
– Хорошо, пусть остается, кто же ее гонит?
Мисс Джильби осталась. Но однажды по дороге в церковь она подверглась оскорблению: сын нашего дальнего родственника бросил в нее камнем. Мальчик этот с давних нор воспитывался у нас в доме, но когда муж узнал о случившемся, он немедленно прогнал его. Поднялся страшный шум. Слова мальчика приняли на веру и утверждали, что мисс Джильби обидела его и сама же на него нажаловалась.
Не удивительно, что и я сочувствовала мальчику. Матери у него не было, и его дядя умолял меня не выгонять мальчика. Я старалась сделать все, что могла, но ничего не добилась.
Простить мужу этот поступок не мог никто. И я затаила в душе обиду. На сей раз мисс Джильби сама решила уехать. Прощаясь, она расплакалась, но ее слезы меня не тронули. Так оклеветать мальчика, и какого мальчика! Всем сердцем преданного делу свадеши, готового не есть и не совершать омовения ради него!
Муж сам отвез мисс Джильби в своем экипаже на станцию и усадил в вагон. Это уж чересчур, думала я. И решила, что он получил по заслугам, когда газеты на все лады расписали этот случай.
Меня не раз смущали поступки мужа, однако до сих пор я еще ни разу не испытывала чувства стыда за него. Теперь же мне было стыдно. Я не знала, чем именно обидел мисс Джильби бедный Норен. Но как вообще кому‑ то могло прийти в голову осуждать его за это в такое время! Я бы никогда не стала охлаждать порыва, который заставил его грубо вести себя с англичанкой, но муж ни за что не хотел понять меня, и я считала это проявлением малодушия с его стороны. Вот почему я краснела за него.
Но дело было не только в этом. Больше всего меня терзала мысль, что я потерпела поражение. Мое горение захватывало только меня и совершенно не трогало мужа. Я была уязвлена в своем благочестии.
И в то же время мой муж отнюдь не отказывался помогать делу свадеши и не выступал против него. Но он никак не мог принять «Банде Матарам».
– Я готов служить родине, – говорил он, – но тот, перед кем я могу преклоняться, в моих глазах стоит выше родины. Обожествляя свою страну, можно навлечь на нее страшные беды.
Как раз в эти дни в наших краях с проповедью свадеши появился Шондип‑бабу в сопровождении своих последователей. Однажды после полудня в помещении храма должно было состояться собрание. Мы, женщины, устроились в стороне за легкими ширмами. Издали уже доносились торжественные звуки «Банде Матарам», и вся душа моя, ликуя, рвалась им навстречу. Звуки все приближались, и вдруг во дворик при храме хлынули потоки босоногих юношей и мальчиков в тюрбанах и одеждах цвета охры, подобно тому как после первого дождя к пересохшему лону реки, спеша напоить ее, устремляются неисчислимые ручейки, рыжеватые от глины. Народ все прибывал, а над толпой поднимался восседавший в большом кресле, которое несли десять юношей, Шондип‑бабу. «Банде Матарам! Банде Матарам!» –гремело вокруг, и казалось, что от этих криков небесный свод вот‑вот треснет и расколется на тысячи кусков.
Я уже и раньше видела фотографию Шондипа‑бабу, и что‑то в нем мне не нравилось. Он отнюдь не был безобразен, скорее даже красив. Но в лице его было что‑то фальшивое, глаза и улыбка казались мне неискренними. Поэтому меня очень раздражало, когда муж беспрекословно исполнял все его желания. Меня беспокоили но деньги, истраченные на него, – нет, мне было обидно, что, пользуясь дружеским отношением моего мужа, Шондип‑бабу обманывает его. Ведь внешне Шондип‑бабу вовсе но походил ни на подвижника, ни на бедняка, у него был вид настоящего щеголя. Чувствовалось, что он привык к удобной жизни, однако... разные мысли приходили мне в голову. Сейчас невольно вспоминается многое из того, о чем я думала тогда. Но оставим это...
И все же, когда Шондип‑бабу начал в тот день свою проповедь и сердца собравшихся затрепетали и всколыхнулись, готовые в порыве ликования вырваться наружу, я не узнала его – он вдруг совершенно преобразился. Луч солнца, медленно опускавшегося за крыши домов, скользнул по его лицу, и мне показалось, что Шондип‑бабу – избранник богов, посланный, чтобы поведать их волю мужчинам и женщинам, населяющим землю. От начала и до конца каждая фраза его была призывом, и в каждой звучала безграничная уверенность в своих силах.
Мне мешала смотреть на него стоявшая передо мной ширма. Не помню, как это произошло, но незаметно для самой себя я отодвинула ее и впилась глазами в Шондипа‑бабу. Никто не заметил этого, никто не обратил на меня внимания. Но я видела, как горящий взор Шондипа‑ бабу, подобный сверканию созвездия Ориона, упал на меня. Я забыла, где я, кто я! Разве в тот момент я была знатной госпожой? Нет! В этот момент я была всего лишь одной из многих бенгальских женщин. Он же был вождем, героем Бенгалии! Его чело освещали лучи заходящего солнца, – небо благословляло его на подвиг! Но ведь благословить его служение родине должна и женщина. Иначе его борьба не увенчается победой. Наши взгляды встретились, и я почувствовала, что речь Шондипа‑бабу стала еще пламенней. Белый конь Индры уже не желал слушаться поводьев – загремел гром, засверкала молния. Сердце подсказывало мне, что это новое пламя зажгли мои глаза, ибо мы, женщины, не только Лакшми! Нет, мы еще и Сарасвати!
В тот день я вернулась домой, преисполненная радости и гордости. В одно мгновение сильная душевная буря изменила во мне все. Мне хотелось, подобно женщинам древней Греции, отрезать свои длинные до колен волосы и сплести из них тетиву для лука моего героя. Если бы драгоценности, украшавшие меня, могли разделить мои чувства, – все эти ожерелья, браслеты и запястья разомкнулись бы сами собой и просыпались бы над собравшимися, как сверкающий дождь метеоритов. Мне казалось, что смятение, возбуждение, охватившие меня, улягутся только после того, как я принесу в жертву нечто дорогое мне.
Когда вечером муж вошел в мою комнату, меня охватил страх, как бы он не сказал чего‑нибудь, что нарушило бы торжественную мелодию проповеди Шондипа, все еще звучавшую в моих ушах, страх, что он, презирающий фальшь, остался чем‑то недоволен и скажет мне об этом. Случись так, я не сдержалась бы и наговорила бы ему резкостей. Но он ничего не сказал, и это мне тоже не поправилось. Ему следовало заявить, что после выступления Шондипа он понял, как глубоко заблуждался прежде. Мне казалось, что он молчит нарочно, желая подчеркнуть свое равнодушие.
– Сколько дней пробудет здесь Шондип‑бабу? – спросила я.
– Завтра рано утром он уезжает в Рангнур, – ответил муж.
– Завтра рано утром?
– Да, его выступление там уже объявлено.
Немного помолчав, я спросила:
– А он не мог бы остаться здесь еще на день?
– Вряд ли. Да и зачем?
– Я хотела бы сама угостить его.
Муж очень удивился. Когда у него собирались близкие друзья, он не раз просил меня выйти к ним, но я упорно отказывалась. Он посмотрел на меня как‑то особенно внимательно, недоумевающе, но что выражал его взгляд, я не поняла. Мне стало вдруг стыдно.
– Нет, нет, не нужно! – воскликнула я.
– Почему не нужно, – возразил муж. – Я попрошу Шондипа остаться, если, конечно, это возможно.
И это оказалось возможным.
Я признаюсь во всем. В тот день я укоряла всевышнего за то, что он не сотворил меня красавицей. И не потому, что я стремилась овладеть чьим‑либо сердцем, а потому, что красота – это предмет гордости.
Мне казалось, что сейчас, в эти великие для нашей родины дни, сыны ее должны найти среди женщин настоящую Джагаддхатри. Но, увы, мужчины не поймут, что перед ними богиня, если ей недостает внешней красоты. Да и увидит ли во мне Шондип‑бабу проснувшуюся Шакти нашей родины? Скорее всего он примет меня за обыкновенную женщину, хозяйку дома его друга.
Поутру я намазала свои длинные волосы маслом, расчесала их и искусно перевязала алой шелковой лентой. Гостя ждали в полдень, и у меня не было времени просушить волосы после купания и причесать их как обычно. Я надела белое мадрасское сари с золотой каймой и кофточку с короткими рукавами, тоже вышитую золотом. Такой наряд казался мне очень выдержанным, ничто не могло быть скромнее и проще его. Но меджо‑рани, оглядев меня с ног до головы, поджала губы и многозначительно усмехнулась.
– Почему ты смеешься, диди? – спросила я.
– Да вот любуюсь твоим нарядом, – ответила она.
– Чем же он так тебя поразил? – осведомилась я, с трудом сдерживая негодование.
– Он просто замечателен, – с ехидной улыбкой сказала она. – Мне кажется только, что, если бы ты надела к нему одну из своих английских блузок с большим вырезом, твой костюм от этого еще больше выиграл бы.
Она вышла из комнаты, и от сдерживаемого смеха, казалось, вздрагивали не только ее губы и глаза, но и все ее тело. Я страшно рассердилась и решила сбросить все и надеть обыкновенное сари. Но я не выполнила своего намерения, трудно сказать, почему именно. Ведь женщина – украшение общества, – убеждала я себя, – и мужу, наверно, будет неприятно, если я появлюсь перед Шондипом‑бабу в будничном наряде. Я решила выйти уже после того, как муж и Шондип‑бабу сядут обедать. Пока я буду давать указания слугам и проверять, как они подают, исчезнет неловкость первой встречи. Но обед запоздал (был уже час дня), и муж послал за мной, чтобы представить мне гостя.
Я вошла, но от смущения не могла поднять глаз. С большим трудом я заставила себя сказать:
– Обед сегодня немного запаздывает.
Шондип‑бабу весьма непринужденно подошел и уселся рядом со мной.
– Обедать мне приходится ежедневно, – начал он, – только обычно Аннапурна предпочитает не показываться при этом. Но раз уж богиня решила явиться моему взору, обед может и подождать.
И сейчас, как вчера, выступая перед большим собранием, он говорил свободно и убедительно. Сомнения и колебания, казалось, были незнакомы ему – он привык быть хозяином положения. Его, очевидно, не смущала мысль, что о нем могут подумать. Непринужденность его поведения казалась настолько естественной, что тот, кто вздумал бы упрекнуть его за это, попал бы сам в неловкое положение.
Я очень волновалась, как бы Шондип‑бабу не принял меня за старомодную, наивную и застенчивую женщину, но блеснуть остроумием, поразить и пленить собеседника метким ответом было выше моих сил. «Что со мной? – с досадой думала я, – какой невероятно глупой должна я ему казаться!»
Кое‑как дождавшись конца обеда, я поспешно поднялась, но он все так же непринужденно подошел к двери и, преградив мне путь, сказал:
– Вы не должны считать меня чревоугодником; я остался совсем не ради обеда, а ради вас. С вашей стороны будет нечестно покинуть нас так быстро.
Эти слова могли бы показаться неуместными, не скажи он их так просто и свободно; ведь как‑никак они с мужем были большими друзьями, я могла относиться к нему почти как к брату! Я стояла в замешательстве, не зная, как выбраться из паутины слишком дружеской настойчивости Шондипа‑бабу, но тут на помощь мне пришел муж.
– И правда, – обратился он ко мне, – почему бы тебе не вернуться после того, как ты пообедаешь сама?
Шондип‑бабу потребовал от меня слова, что я вернусь и не обману его. Слегка улыбнувшись, я пообещала сейчас же вернуться.
– Мне хочется объяснить вам, почему я так недоверчив, – сказал он, – вот уже девять лет, как Никхилеш женат, и все эти годы вы избегали меня. Если вы сейчас опять исчезнете на девять лет, мы уже никогда не увидимся.
– Почему же мы не увидимся? – в тон ему спросила я.
– По гороскопу мне суждено умереть рано. Никто из моих предков не прожил более тридцати лет. А мне уже исполнилось двадцать семь.
Он знал, чем взять меня. В моем тихом голосе зазвучали искренние нотки участия.
– Молитвы всей страны оградят вас от дурного влияния звезд, – сказала я.
– Я должен услышать эту молитву из уст богини своей страны, поэтому я так хочу, чтобы вы вернулись. Пусть заклинание, которому суждено избавить меня от грозящих невзгод, начнет действовать сегодня же.
Хотя речной поток и мутен, но он быстро прокладывает себе путь. Шондип‑бабу действовал так стремительно, что я невольно позволила ему говорить то, чего никогда не стала бы слушать ни от кого другого.
– Итак, я оставляю вашего мужа заложником, – сказал он, улыбаясь. – Если вы не придете, свободы лишится он.
Я направилась к двери, но Шондип‑бабу снова обратился ко мне:
– У меня есть небольшая просьба.
Я с удивлением остановилась.
– Не пугайтесь, это всего лишь стакан воды. Я обычно пью не за едой, а немного погодя.
Волей‑неволей мне пришлось заинтересоваться причиной и попросить объяснить, в чем дело. Он рассказал мне историю своего тяжелого желудочного заболевания, длившегося почти семь месяцев. Безуспешно испытав на себе все лекарства гомеопатов и аллопатов, он обратился к помощи кобираджей, лечение которых дало поразительные результаты. Заканчивая свой рассказ, он с улыбкой заметил:
– Даже болезни, которые послал мне всевышний, оказалось возможным лечить лишь одним лекарством – пилюлями «свадеши».
Но тут в разговор вмешался молчавший до этого муж:
– Однако склянки с английскими лекарствами но оставляют, по‑видимому, тебя ни на одну секунду: в твоей гостиной три полки заставлены...
– Ты знаешь, что они мне напоминают, – перебил его Шондип‑бабу. – Полицию, которая нам вовсе не нужна, но с присутствием которой мы вынуждены мириться, потому что она навязана нам современной системой управления. Приходится не только платить ей штраф, но и терпеть пинки.
Мой муж не выносит излишне пышных фраз, и я видела, что ему эти слова очень не понравились. Но ведь всякое украшение – это тоже излишество. Оно творение рук человека, а не бога. Помню, как‑то раз я сказала мужу, оправдываясь в какой‑то лжи:
– Только растения, птицы и животные говорят ничем не прикрашенную правду, потому что они лишены фантазии. Человек же наделен воображением, и в этом его превосходство над всем остальным миром, а женщина в этом отношении превосходит и мужчину. И как не портит женщину обилие драгоценностей, так не портит ее и правда, приукрашенная и расцвеченная ложью.
Я вышла из комнаты. На веранде стояла меджо‑рани и смотрела сквозь щелки опущенных жалюзи.
– Что ты здесь делаешь? – спросила я.
– Подсматриваю, – ответила она шепотом.
Когда я вернулась, Шондип‑бабу ласково заметил:
– Вы, наверно, почти ничего не ели сегодня.
Я очень смутилась. В самом деле, я вернулась слишком быстро. Стоило только прикинуть в уме время, и можно было бы без труда заметить, что еда отняла его у меня немного по сравнению со всем остальным – куда меньше, чем того требовали правила приличия. По мне и в голову не приходило, что кто‑нибудь займется таким подсчетом. По‑видимому, Шондип‑бабу заметил мое замешательство, и от этого я смутилась еще больше.
– Конечно же, вы хотели бежать отсюда, – сказал он, – как бежит в лес от людей пугливая лань. И я тем более пеню, что вы сочли возможным сдержать свое слово и вернуться.
Я не сумела достойно ответить и, вся красная от смущения, забилась в угол дивана. Теперь уже ничего не оставалось от созданной моим воображением Шакти, величественной и гордой, чье появление и благосклонный взгляд венчали бы Шондипа‑бабу гирляндой победы.
Шондип‑бабу затеял спор с моим мужем. Сделал он Это намеренно, зная, что именно в пылу спора особенно ярко проявляется его блестящий дар оратора, его остроумие. Я не раз замечала это впоследствии – он никогда не пропускал случая поспорить, если при этом присутствовала я.
Шондип‑бабу прекрасно знал мнение моего мужа относительно мантры «Банде Матарам».
– Значит, ты считаешь, Никхил, – сказал он с легким вызовом, – что в патриотических делах нет места фантазии?
– Нет, Шондип, я считаю, что в некоторых случаях вполне допустимо давать волю фантазии, но злоупотреблять этим не следует. Я хочу знать правду – только правду – о своей родине. Мне становится стыдно, меня страшит, когда вместо правды приходится слушать магические заклинания, затуманивающие человеческий мозг.
– Но то, что ты называешь магическим заклинанием, я называю истиной. Родина олицетворяет для меня бога. Я преклоняюсь перед Человеком вообще и верю, что именно в нем и в родине проявляется все величие божье.
– Но если ты действительно веришь в это, то для тебя должны быть равны все народы и все страны.
– Ты прав, так должно быть, однако возможности мои ограничены, поэтому весь пыл своего преклонения я отдаю богу своего отечества.
– Все это так, только мне не совсем ясно, каким образом ты сочетаешь такое преклонение перед богом с ненавистью к другим народам.
– Ненависть и преклонение неразделимы. В битве с Махадевой, одетым в тигровую шкуру, Арджуна завоевал себе друга. Если мы будем готовы сразиться со всевышним, он, в конце концов, ниспошлет нам свою милость.
– Значит, те, кто предан родине, и те, кто приносят ей вред, – одинаково служат всевышнему? Зачем ты же тогда так горячо проповедуешь патриотизм?
– Это совершенно другое. Когда дело касается отчизны – все решает сердце.
– Почему не пойти дальше? Поскольку бог проявляется в нас самих, не следует ли в первую очередь сотворить культ из собственного «я». Кстати, это будет очень естественно.
– Никхил, все, что ты говоришь, – плод сухих умозаключений. Разве ты совсем не признаешь то, что принято называть душой?
– Я тебе скажу совершенно откровенно, Шондип, – возразил мой муж, – когда вы пытаетесь оправдать содеянную несправедливость своим долгом или выдать порок за высокое моральное качество, больше всего страдает во мне именно душа. Тот факт, что я не способен воровать, объясняется вовсе не моей способностью логически мыслить, а тем, что я питаю к себе некоторое уважение и имею кое‑какие идеалы.
Внутренне я кипела от негодования и, не в силах далее сдерживаться, воскликнула:
– Разве история Англии, Франции, Германии, России и всех других цивилизованных стран не есть история бесконечных грабежей и разбоя во имя блага родины?
– За эти грабежи они понесут ответ, некоторые уже несут его, а история еще далеко не закончена.
– Прекрасно, – подхватил Шондип‑бабу, – и мы так сделаем. Сперва мы обогатим казну нашей родины похищенными сокровищами, а затем через несколько лет, окрепнув достаточно, дадим ответ за свои деяния. Но мне интересно знать: кто те, которые, по твоим словам, несут ответ за это?
– Когда пришло время Риму расплачиваться за свои грехи, мало кто из живущих в то время понял это – ведь до самого конца богатства его, казалось, были неистощимы. То же самое происходит и сейчас – мы не замечаем, как расплачиваются за прошлое огромные цивилизованные государства‑хищники. Но скажи мне, неужели ты не видишь, как придавливает их страшное бремя грехов, которые они тащат на своих плечах, как вся эта лживая политика, обманы, предательство, шпионаж, попрание истины и справедливости во имя сохранения своего престижа все более и более обескровливают их культуру? Я считаю, что те, для кого нет ничего святого, кроме родины, кто равнодушен даже к истине, равнодушен, в конце концов, к самой родине.
Я ни разу не присутствовала при спорах мужа с посторонними людьми. Правда, иногда я сама вступала с ним в спор, но он слишком любил меня, чтобы стремиться одержать надо мной верх. Сегодня я впервые убедилась в его умении спорить.
И все‑таки в душе я не могла согласиться с его доводами. Мне казалось, что на все его слова есть достойный ответ, только найти его я не могла. Когда речь заходит об истине, как‑то трудно сказать, что не всегда она уместна. У меня явилась идея написать возражения, которые родились в моей голове во время этого спора, и вручить их Шондипу‑бабу. Потому‑то я и взялась за перо, как только вернулась к себе.
Во время разговора Шондип‑бабу вдруг взглянул на меня и спросил:
– А что вы думаете по этому поводу?
– Я мало разбираюсь во всяких тонкостях, – ответила я. – Но я скажу вам, что я думаю, в общих чертах. Я человек, и мне тоже свойственна жадность. Я страстно хочу богатства для своей родины. Ради этого я готова па грабеж и насилие. Я вовсе не добрая. Во имя родины я могу быть злой и, если надо, способна зарезать, убить, чтобы отомстить за нанесенные ей в прошлом обиды. У меня есть потребность восторгаться, и я хочу, чтобы мой восторг принадлежал родине. Я хочу видеть ее, осязать – мне нужен символ, который я могла бы называть матерью, богиней, Дургой. Я хочу обагрить землю у ног се кровью жертвы. Я – только человек, а не святая.
– Ура! Ура! – закричал Шондип‑бабу, однако в следующий момент он спохватился и воскликнул: – «Банде Матарам!», «Банде Матарам!»
На лицо мужа легла тень страдания. Но она тут же исчезла, и он очень мягко сказал:
– Я тоже не святой, и я – только человек, поэтому‑то я никогда и не допущу, чтобы зло, которое есть во мне, выдавалось за образ и подобие моей страны. Никогда!
– Ты видишь, Никхил, – заметил Шондип‑бабу, – как истина обретает плоть и кровь в сердце женщины. Паша истина не имеет ни цвета, ни запаха, ни души – она просто схема. Но сердце женщины – подобно кровавому лотосу, в нем пышно расцветает истина, и она не беспочвенна, как наши споры. Только женщины могут быть по‑настоящему жестоки; мужчины не способны на это – они склонны к самоанализу. Женщина легко может все разрушить. Мужчина тоже может, но его мучат сомнения. Женщины бывают яростны, как буря, но их ярость грозна и прекрасна. А ярость мужчины уродлива, потому что его точит червь сомнений и колебаний. II я утверждаю: спасение родины зависит от женщин! Сейчас не время проявлять благородство и щепетильность. Мы должны быть жестокими, беспощадными, несправедливыми. Мы не должны останавливаться перед грехом. Мы должны освятить его, совершить над ним обряд помазания кровавым сандалом и передать в руки женщин. Разве ты не помнишь слова нашего поэта?
Приди, о грех! Прекрасная, приди! 
И огненным, пьянящим поцелуем Взволнуй мне кровь и сердце пробуди. 
Пусть раковины о беде трубят, 
(Отметь мое чело тавром позора, 
И черный этот грех, о мать разора, 
Укрой навечно на моей груди! 
– К дьяволу добродетель, которая не умеет разрушать и хохотать при этом!
Шондип‑бабу дважды с силой стукнул тростью, и вспугнутые пылинки заклубились над ковром. В мгновенном порыве он оскорбил то, к чему испокон веков во всех странах мира люди относились, как к святая святых. Он встал, гордо обвел нас взглядом. У меня пробежала по телу дрожь, когда я взглянула ему в глаза. И снова загремел его голос:
– Я узнаю тебя – ты прекрасный дух огня, испепеляющий дом и озаряющий мир. Одари же нас неукротимой силой, дай нам мужество разрушить все дотла, сделай так, чтобы гибель и разрушение стали прекрасными!
К кому был обращен этот страстный призыв, осталось непонятным. Может быть, к той, кого воспевает «Банде Матарам», а может быть, к бенгальской Лакшми, которая олицетворяла бенгальских женщин и находилась в эту минуту перед ним.
Мне вспомнились санскритские стихи Вальмики, отринувшего зло во имя любви и добра. А теперь Шондип‑ бабу во имя зла отринул добродетель! А может быть, это был просто способ познакомить нас со своим драматическим талантом, при помощи которого он давно улавливал в свои сети людские сердца?
Он продолжал бы и дальше в том же духе, но внезапно мой муж встал и, прикоснувшись к его плечу, тихо сказал:
– Шондип, пришел Чондронатх‑бабу.
Я обернулась и увидела в дверях благообразного старика, с осанкой, полной тихого достоинства; он стоял в нерешительности, не зная, входить ему или нет. Лицо его светилось нежным, мягким светом, подобным свету вечерней зари.
– Вот мой учитель, – шепнул муж, обращаясь ко мне. – Я много говорил тебе о нем. Поклонись ему.
Я склонилась перед учителем и взяла прах от его ног.
– Да храпит тебя всевышний долгие годы, мать! – сказал он, благословляя меня.
Как я нуждалась в его благословении в этот момент!

Рассказ Никхилеша 

Когда‑то я верил, что вынесу любое испытание, ниспосланное мне всевышним. Но проверить это не представлялось случая. Теперь мой час пробил. Порой в душе я старался испытать свою стойкость, представляя себе несчастья, которые могут выпасть на мою долю: нищету, тюрьму, бесчестие, смерть – даже гибель Бимолы. Едва ли я солгу, если скажу, что сумел бы перенести любое из них с высоко поднятой головой.
Но одну беду я никак не мог себе представить. Вот о ней‑то я и думаю сейчас, и мысль, хватит ли у меня сил перенести все это, не перестает мучить меня.
Словно острый шип впился мне в сердце, и боль, которую он причиняет, не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Не успею я проснуться, мне начинает казаться, что прелесть утреннего света меркнет. Что это значит? Почему так случилось? Откуда эта тень? Отчего хочет она затмить радость моей жизни? Все мои чувства обострились до предела. Даже прошлые печали, подернувшиеся было дымкой счастья, сейчас обнажились и вновь терзают мне душу. Стыд и горе вплотную придвинулись ко мне, и как ни стараются они замаскироваться, я вижу их все явственнее. Я весь обратился в зрение: я вижу то, чего не должен, чего не желаю видеть.
Коварное благополучие сделало меня нищим. Я долго не замечал этого. Но проходили день за днем, минута за минутой, и моему взору и слуху открылось вдруг во всей своей наготе убожество моего обманчивого счастья. Отныне до последнего вздоха жизнь заставит меня с процентами возмещать ей долг за те иллюзии, которыми я жил в течение девяти лет юности. Лишь тот, чей капитал уже исчерпан, понимает, как тяжко это бремя. И все же я не могу не воскликнуть с жаром: «Да здравствует истина!»
Вчера приходил Гопал, муж моей двоюродной сестры Муну. Он просил помочь ему устроить свадьбу дочери. Взглянув на обстановку в моем доме, он, по всей вероятности, решил, что на свете нет человека счастливее меня.
– Передай Муну, что завтра я приду к тебе пообедать, – сказал я Гопалу.
Небесным раем стал бедный дом Муну, наполненный нежностью ее сердца. Я рвался туда, где прекрасная Лакшми раздавала пищу изголодавшимся духом. Бедность сделала ее еще прекрасней. «Я приду, чтобы увидеть тебя... О святая, пыль от твоих божественных ног все еще дарует земле благость!»
Стоит ли притворяться? Не лучше ли, склонив смиренно голову, признать, что мне чего‑то не хватает. Быть может, именно той решимости, которую женщины так стремятся найти в мужчине? Но разве решимость – это тщеславие, бесстыдный произвол, деспотизм?.. Впрочем, кому нужны мои возражения? Они ведь не восполнят недостатка. Я – недостоин! Недостоин! Недостоин! Ну и что из этого? Любовь тем и ценна, что награждает и недостойных. Для достойных на земле много наград, а для недостойных судьба приберегла одну лишь любовь.
Я сам сказал как‑то Бимоле, что ей пора покончить с затворничеством. До сих пор она жила замкнутой жизнью своего маленького мирка с его мелкими домашними заботами и ограниченными интересами, и я не раз спрашивал себя, откуда черпает она любовь, которую дарит мне, – из тайного ли родника в своем сердце или это просто ежедневная доза, полагавшаяся мне, вроде той порции воды, которую городской муниципалитет ежедневно выдает городу.
Жаден ли я? Стремился ли я получить больше того, что мне давалось? Нет, жаден я не был, но я любил. Потому‑то мне и хотелось, чтобы Бимола чувствовала себя свободно и чтобы ничто не сдерживало ее, чтобы она не была похожа на окованный железом сундук. Я не собирался украшать свой дом бумажными цветами, вырезанными из наших древних книг, я хотел видеть Бимолу в расцвете сил, знаний, чувств, которые ей мог дать живой мир.
Но я забывал об одном: если хочешь увидеть человека действительно свободным, нужно забыть о том, что имеешь на него какие‑то права. Почему я не подумал об этом? Может быть, во мне говорило чувство собственника? Нет, просто я безгранично любил.
Я был настолько самонадеян, что считал: я не дрогну пред лицом жизни, как бы неприглядна она ни была. И испытание началось. Однако я до сих пор лелею гордую мечту, что выйду победителем из этого сражения не на жизнь, а на смерть.
В одном Бимола не поняла меня. Она не поняла, что я считаю насилие проявлением величайшей слабости. Слабый никогда не решится быть справедливым. Он боится ответственности, которая ждет его, если он пойдет прямым путем, и предпочитает быстрее добраться до цели окольными, обманными тропинками. Бимола нетерпелива. Ей нравятся мужчины неуравновешенные, жестокие, несправедливые. Кажется, будто она не представляет себе уважения без доли страха.
Я надеялся, что, когда Бимола выйдет «на свободу», она на многое посмотрит иначе и освободится от своего преклонения перед деспотизмом. Но оказалось, что корни Этого чувства ушли слишком глубоко. Ее влечет неукротимая сила. Самые простые яства, предложенные ей жизнью, она должна обильно приправлять перцем, чтобы дух захватывало, – иных ощущений она не признает.
Я же дал себе зарок исполнять свой патриотический долг сдержанно и спокойно, не поддаваясь действию пьянящего вина волнения и страсти. Я скорее прощу любой проступок, чем ударю слугу, и, сказав в пылу гнева что‑нибудь лишнее, долго мучаюсь потом. Я знаю, Бимола принимает мою щепетильность за слабость характера, поэтому ей и трудно испытывать ко мне уважение. Ее сердит то, что я не мечусь вместе со всеми, выкрикивая «Банде Матарам». Кстати сказать, я заслужил неодобрение всех своих соотечественников, потому что не могу разделить бурного религиозного фанатизма, овладевшего ими. Они убеждены, что я либо жду высокого титула, либо боюсь полиции. Полиция же, в свою очередь, подозревает, что за моей внешней благопристойностью кроются дурные намерения. И тем не менее я продолжаю идти этим путем, вызывая недоверие и рискуя заслужить бесчестие.
Я считаю, что тем, кому недостаточно видеть свою родину в ее истинном свете, чтобы вдохновенно служить ей, – так же, как тем, кто не любит человека только за то, что он человек, – кому нужно непрестанно восхвалять и обожествлять свою страну, чтобы не дать угаснуть своим пламенным чувствам, дороги именно эти пламенные чувства, а вовсе не родина. Позволять плодам фантазии заслонять истину – значит обнаруживать рабские черты, глубоко укоренившиеся в наших душах. Мы теряемся, обретя возможность свободно мыслить. В своем оцепенении мы утратили способность думать, если нас не подхлестывает фантазия, если мысли наши не направляет какой‑нибудь пандит или видный политический деятель. Мы должны раз и навсегда уяснить себе, что, пока мы глухи к истине, пока мы не можем обходиться без дурманящих сознание стимулов, по‑настоящему управлять своей страной мы не способны. В этом случае, каково бы ни было положение страны, нам нужна будет сила – призрачная или реальная, а может быть, и та и другая, – чтобы держать нас в узде.
Как‑то раз Шондип сказал мне:
– При всех твоих достоинствах тебе недостает воображения, потому ты и не можешь представить себе родину богиней‑матерью.
Бимола согласилась с ним. Я ничего не ответил, так как победа в споре не доставляет мне никакого удовольствия. Расхождение во мнениях происходит у нас вовсе не оттого, что мы с ней неравны по уму, а оттого, что по характеру мы совершенно разные люди. В узких рамках маленького домашнего мирка разница в характерах едва уловима, она не нарушает ритма всей нашей жизни. Однако, выйдя на простор широкого мира, она становится ощутимой. Там волны уже не рокочут успокоительно, а бьют с силой.
Мне не хватает воображения! Иными словами, они считают, что в светильнике моего разума есть масло, но нет пламени! Я мог бы сказать им в ответ: это в вас нет пламени. Вы темны, как тот кремень, из которого высекают огонь. Сколько раз надо по нему ударить, сколько шума надо наделать, чтобы появилась хотя бы одна искорка! Но эти искры лишь тешат ваше тщеславие, они не рассеивают мрака вокруг.
За последнее время я стал замечать в Шондипе какую‑то грубую алчность. Он слишком одержим плотскими страстями – это невольно ставит под сомнение искренность его религиозных взглядов и придаст оттенок деспотизма его служению родине. Он груб по натуре, но обладает острым умом и умело прикрывает пышными фразами свои эгоистические намерения. Он добивается исполнения всех своих желаний с той же настойчивостью, с какой мстит за каждую обиду.
Бимола не раз говорила мне прежде о его чрезмерной жадности к деньгам. Я и сам это чувствовал, но заставить себя торговаться с Шондипом не мог. Мне стыдно было даже подумать, что он пользуется мной в своих корыстных целях. Мои денежные поощрения выглядели отвратительно, и поэтому я никогда не спорил с ним. Любовь Шондипа к родине – одно из проявлений той же грубой жадности и эгоизма. Но объяснить все это Бимоле теперь было бы трудно, потому что в Шондипе она чтит героя. Я мог бы показаться ей пристрастным. В моих словах могла прозвучать ревность, я мог бы впасть в преувеличение. Может быть, с тех пор как жгучая боль терзает мое сердце, Шондип и правда представляется мне в искаженном свете? Все же, пожалуй, будет лучше, если я расскажу обо всем прямо – затаенные мысли тяготят душу.
Своего учителя Чондронатха‑бабу я знаю почти тридцать лет. Его не страшат ни клевета, ни бедствие, ни смерть. В семье, где я родился и вырос, мне неоткуда было бы ждать спасения, если бы он не создал для меня особый мир, центром которого был он сам – безгранично спокойный, справедливый, одухотворенный, если бы он не научил меня выше всего на свете почитать истину.
В тот день он спросил меня, так ли уж необходимо Шондипу оставаться здесь еще дольше?
Учитель обладает удивительной способностью чувствовать приближение опасности. Его не так‑то легко встревожить, но тут он увидел призрак надвигающейся беды. Увидел потому, что сильно любит меня. За чаем я спросил Шондипа:
– Когда ты собираешься в Рангпур? Я получил оттуда письмо. Друзья считают, что я поступаю эгоистично, задерживая тебя.
Бимола разливала чай. Она изменилась в лице и украдкой взглянула на Шондипа.
– Я пришел к заключению, что все эти наши переезды взад и вперед с целью пропаганды свадеши – просто непроизводительная трата сил. Мне кажется, что моя работа дала бы более ощутимые результаты, если бы я обосновался в одном месте и руководил всем оттуда. – Сказав это, Шондип вопросительно посмотрел на Бимолу. – Вы не согласны? – спросил он.
– Мне кажется, что руководить патриотическим движением из центра или разъезжать для этого но разным местам – одинаково хорошо, – ответила она, подумав. – Вопрос в том, какой способ вам больше по душе.
– В таком случае буду говорить откровенно, – сказал Шондип, – я долго был убежден, что переезды с места на место и пробуждение в массах энтузиазма – моя обязанность. Но затем я понял свою ошибку. Мне еще никогда не удавалось найти источник, из которого я мог бы безотказно черпать вдохновение, – вот почему я разъезжал все время, возбуждая энтузиазм в народе и в то же время заряжаясь энергией от него. Теперь же вы стали для меня Сарасвати. Мне еще никогда не приходилось встречать скрытого огня такой силы. А ведь я кичился своим могуществом! Какой позор! Во мне нет больше уверенности, что я могу стать вождем страны. Но я с гордостью заявляю, что с помощью огня, заимствованного у вас, я сумею воспламенить всю страну. Нет, нет, не смущайтесь. Вы должны быть выше сомнений, скромности, ложного стыда. Вы – Царица нашего улья, а мы, рабочие пчелы, сомкнемся вокруг вас. Вы будете нашей главой, нашим вдохновением. Вдали от вас нам не будет радости, не будет удачи. Примите без колебаний паше благоговение.
От стыда и гордости Бимола вся залилась краской, и ее рука, застывшая над пиалой, задрожала.
Как‑то раз Чондронатх‑бабу пришел ко мне и сказал:
– Мне не нравится твой вид, Никхил. Достаточно ли ты спишь? Ты бы поехал с Бимолой в Дарджилинг.
Вечером я предложил Бимоле отправиться в Дарджилинг. Я знал, что ей давно хотелось побывать там, полюбоваться вершинами Гималаев. Но Бимола отказалась. По всей вероятности, из долга перед родиной!
Я не хочу терять надежды, я буду ждать. Переход из маленького домашнего мирка в большой труден и чреват потрясениями. Жизнь Бимолы была ограничена четырьмя стенами нашего дома, она не покидала своего уютного гнездышка. Теперь она очутилась на свободе, и старые законы уже не могут удовлетворить ее. Я решил подождать, пока она не освоится со своей свободой и неведомым ей прежде миром. Если окажется, что в ее новом мире для меня не найдется места, я не стану препираться с судьбой, не стану спорить и тихо удалюсь. Сила? Насилие? Но к чему это? Ведь насилие несовместимо с истиной!

Рассказ Шондипа 

«Мое – то, что выпало на мою долю», – говорит слабый, а нерешительный поддакивает ему. По подлинный закон жизни гласит: «Мое – то, что я сумею отнять».
Страна еще не становится моей родиной только потому, что я в ней родился. Но она станет ею с того момента, как я завоюю ее силой.
Алчность так же естественна, как естественно право на обладание. Природа не требует, чтобы мы смирялись с лишениями. Если я страстно хочу чего‑то, окружающие обязаны предоставить это мне. Это и есть единственно правильная точка соприкосновения двух миров – внутреннего и внешнего. Обучение этой истине мы не считаем высокой моралью, вот почему человек до сих пор не знает, что такое истинная мораль.
На земле есть жалкие создания, не умеющие ни сжать кулака, ни захватить, ни отобрать насильно. Вот пусть они и утешаются своей моралью и охраняют нравственные идеалы. Избранниками судьбы являются те, которые жаждут всем сердцем, наслаждаются всей душой, кого не мучают сомнения и нерешительность. Для них – прекраснейшие и богатейшие дары природы. Они не знают преград; если им что‑то надо, – переплывают реки, преодолевают барьеры, выламывают двери. И делают это с радостью – добытое в борьбе вдвойне ценно. Природа покоряется лишь наглым и сильным. Ее восхищает упорство желания, упорство достижения и упорство обладания. Свадебную гирлянду весенних цветов она не возложит на тощую шею изможденного аскета.
Звучит торжественная музыка. Сердце мое полно страстного нетерпения. Но кто же ее избранник? Избранник – я! Мне, идущему с зажженным факелом, принадлежит это место. Избранник природы всегда приходит незваным.
Стыд? Нет, я не знаю его. Я беру все, что мне надо, и даже не спрашиваю. А те, кому взять мешает жалкая робость, зависть свою прикрывают застенчивостью. Они возводят ее в добродетель. Мир, окружающий нас, – мир реальностей. Я не вижу, зачем вообще приходят в этот жестокий мир те, которые покидают его рынок голодными, с пустыми руками, запасшись лишь громкими фразами? Или, быть может, господа, забавляющиеся религией, наняли их играть на флейтах в небесных рощах нежные мелодии воздушных грез? Мне не нужны звуки флейты, а воздушные грезы меня не насытят.
Когда я чего‑то хочу, то хочу страстно. Я хочу крепко сжать это что‑то руками, обхватить ногами, умастить им все тело, вдоволь насладиться им. Я не стыжусь своих желаний и не колеблясь беру все, что хочу. Меня не трогает визгливый писк тех, кто, сидя на нравственном порционе, становится похожим на плоских и высохших клопов, забившихся в давно покинутую постель.
Я не хочу ничего утаивать – это трусость. Но, если я не смогу скрыть свои мысли, когда нужно, – я проявлю не меньшую трусость.
Ваша алчность заставляет вас возводить стены. Моя алчность заставляет меня пробивать в них бреши. У вас власть и сила, у меня – хитрость и ловкость. Все это естественно. На этом зиждятся империи и царства, на этом держатся все великие деяния людей. В речах богов, спускающихся с небес и изъясняющихся на священном языке, нет ничего реального. Поэтому, несмотря на взрывы одобрения, которыми встречают эти речи, по‑настоящему внимают им только слабые. Сильные же, владыки мира, относятся к ним с презрением. Внимая таким речам, они потеряли бы свою силу. Ибо в этих речах нет жизни. Тем, кто не колеблясь принимает это, кто не стыдится это признать, обеспечен успех. И жалка участь несчастных, которые разрываются между зовом природы и велениями богов, между реальным и нереальным, которые хотят встать одной ногой в одну лодку, а второй в другую, – они не смогут ни двинуться вперед, ни оставаться на месте.
Есть немало людей, которые словно для того и родились на свет, чтобы думать о смерти. В медленном угасании есть своеобразная красота, подобная красоте небес в час заката. Наверно, именно она‑то и пленяет их. Таков наш Никхилеш. Он мертв. Несколько лег тому назад мы крепко поспорили с ним.
– Я согласен, что добиться чего‑то можно только силой, – сказал он. – Весь вопрос в том, что ты называешь силой и чего собираешься добиться. Моя сила – в умении обуздывать свои желания.
– Но ведь это значит, – воскликнул я, – что тебя влечет гибель, разрушение!..
– Да, так же, как сидящего в яйце цыпленка тянет разрушить скорлупу, лишь бы выбраться из нее. Скорлупа, конечно, вещь весьма реальная, но цыпленок готов расстаться с ней, чтобы получить взамен воздух и свет. По‑твоему, сделка эта будет невыгодна для него, так, что ли?
Когда Никхилеш обращается к метафорам, ему трудно доказать, что все это лишь пустые слова. Ну что ж, пусть радуется своим метафорам. Мы же существа плотоядные. У нас есть зубы и когти. Мы можем преследовать, хватать, рвать. Мы не станем пережевывать вечером утреннюю жвачку. И уж мы не потерпим, чтобы вы, мастера метафор, преграждали нам путь к средствам существования. В этом случае нам придется либо красть, либо грабить, потому что мы должны жить. Как бы это ни печалило почтенных отцов‑вишнуитов, но мы не настолько очарованы смертью, чтобы распластаться на листе лотоса и, усыхая, ждать ее появления.
Найдутся люди, которые скажут, что я кладу начало новому учению, – скажут потому, что в большинстве своем люди поступают так же, как я, но на словах утверждают обратное и не хотят понять такой простой вещи, что этот закон и есть мораль. А я это понимаю. Мои слова отнюдь не отвлеченная теория – они проверены на практике. Я убедился в этом, видя, как легко мне при желании покорить сердца женщин. А они существа реального мира и не парят, подобно мужчинам, в заоблачных высотах, их не влекут воздушные шары, начиненные пустыми идеями. В моих глазах, жестах, мыслях и словах они угадывают страстное желание. Это не страсть, иссушенная аскетизмом, не страсть, раздираемая сомнениями, неуверенная в себе, колеблющаяся, нет, это настоящая, полнокровная страсть. Она бурлит и клокочет, как океанский прибой, и в ее грохоте ясно слышен вопль: «Хочу, хочу, хочу!» И женщины сердцем понимают, что именно эта неукротимая страсть движет миром. Она не признает иного закона, кроме себя, потому‑то она и непобедима. И потому‑то женщины и позволяли столько раз приливу моей страсти увлечь себя, не заботясь о том, куда песет их волна, – к счастью или к гибели. Силой, которая покоряет их, обладают лишь поистине могущественные люди: в мире реального эта сила торжествует неизменно. Те же, кто воспевает прелести иного мира, попросту стремятся к другим наградам – небесным, а не земным. Неизвестно, как высоко и как долго будет бить фонтан их грез, несомненно одно – женщины созданы не для этих жалких мечтателей.
Духовная близость! Не раз, когда того требовали обстоятельства, я говорил: Есть на свете мужчины и женщины, словно специально созданные богом друг для друга. Союз их – если им суждено встретиться, – выше всех союзов, которые благословляет закон. Дело в том, что мужчина, даже следуя зову природы, не может обойтись без пышных фраз, потому‑то мир и переполнен ложью. Духовная близость? Но кто сказал, что она может быть лишь с одной женщиной? Хоть с тысячью! Мысль, что во имя близости с одной я могу отказаться от близости со всеми другими, противна моей природе. Я много встречал на своем пути духовно близких мне женщин, но это не препятствие для встречи еще с одной. И вот ее‑то и вижу я перед собой сейчас. Так же явственно, как и она меня. Что же дальше? Дальше победа – если я не трус, конечно.

Рассказ Бимолы 

Я часто думаю: куда девался мой стыд? Вся беда в том, что у меня не было времени остановиться и взглянуть на себя со стороны, – дни и ночи вихрем неслись куда‑то, увлекая меня за собой, отметая прочь колебания и взыскательность к себе.
Однажды меджо‑рани, смеясь, заявила при мне мужу!
Ну, братец, в нашем доме долго плакали женщины, теперь настал черед мужчин. Мы заставим их поплакать. Что ты скажешь, чхото‑рани? Рыцарские доспехи уже на тебе? Смотри же, прекрасная воительница, чтобы твое копье вонзилось прямо в сердце мужчины!
Проговорив это, она окинула меня взглядом с головы до ног. От ее быстрых глаз но ускользнуло ничто – ни тщательность, с какой я стала одеваться, ни изящество манер, ни живость речи. Мне совестно признаваться в этом сейчас, но тогда я не испытывала ни малейшего стыда. Потому что в душе моей все смешалось и я не отдавала себе отчета в том, что происходит.
Я стала уделять больше внимания своим нарядам, но делала это как‑то машинально, без всякой задней мысли. Я хорошо знала, какие платья особенно нравятся Шондипу‑бабу. Здесь не требовалось догадки, так как он ни от кого не скрывал своих вкусов. Однажды он сказал мужу:
– Знаешь, Никхил, когда я впервые увидел нашу Царицу Пчелу, у меня замерло сердце. Она сидела такая скромная и молчаливая, в сари, окаймленном парчой, а ее глаза были похожи на сбившиеся с пути звезды. Они были вопрошающе устремлены в безграничную даль, и казалось, что она уже тысячелетня смотрит так в преддверии мрака и чего‑то ждет. И мне почудилось, что золотая кайма сари – это поток ее скрытого огня, пламенной лентой обвившегося вокруг нее. Оно так нужно нам – это яркое видимое пламя. Царица Пчела, исполните мое желание: покажитесь нам еще раз в своем огненно‑пламенном наряде.
До тех пор я была всего лишь ручейком, протекавшим мимо деревни, который журчал по камешкам и лепетал что‑то свое. Но откуда ни возьмись, начался мощный прилив, морские волны докатились до ручейка, его воды вышли из берегов и бешеным потоком устремились вперед, неся с собой грозный гул далекого прибоя.
Я долго не могла понять, что это голос моей взбаламученной крови. Где же было до сих пор это второе мое я? Почему так запенились вдруг волны красоты, таившейся во мне? Жадный взор Шондипа‑бабу, устремленный на меня, горел, словно светильник перед алтарем. Каждый взгляд его говорил, что я – чудо красоты, что я обладаю волшебной властью. Его похвалы, немые и высказанные, словно удары гонга в храме, заглушали для меня все остальные голоса на земле.
Неужели всевышний заново создал меня, думала я. Или он решил возместить пренебрежение, с каким так долго относился ко мне? Я, дурнушка, стала красавицей! Я – такая незначительная и незаметная до сих пор – почувствовала вдруг, что во мне сосредоточились весь блеск, все великолепие Бенгалии. Ведь Шондип‑бабу был не просто человек. В нем слились души миллионов бенгальцев. И, когда он называл меня Царицей Улья, вместе с ним мне пели хвалу все патриоты родины. Разве могли тревожить меня после этого презрительные взгляды старшей невестки или ядовитые шутки средней? Мое отношение ко всему миру резко изменилось.
Шондип‑бабу внушил мне, что вся страна нуждается во мне. Я ни на минуту не усомнилась в этом. Словно какая‑то божественная энергия вселилась в меня. Я никогда не испытывала такого состояния прежде, оно было недоступно мне. У меня не было времени задумываться над тем, откуда взялась так внезапно эта энергия. Каково ее происхождение? Во мне ли родилась она или нахлынула откуда‑то извне. Нет, не во мне, а во всей стране, словно поток, рожденный половодьем. Что за дело такому потоку до крошечного пруда где‑то на задворках сада.
Шондип‑бабу советовался со мной о каждом пустяке, касающемся движения свадеши. Сперва я чувствовала себя очень неловко, пыталась уклониться под разными предлогами, но вскоре мое смущение прошло. Он восхищался всеми моими советами.
– Мы, мужчины, – говорил он, – способны только размышлять. Вы же, женщины, схватываете суть на лету. Создавая женщину, всевышний пустил в ход всю свою фантазию; создавая мужчину, он применял грубую силу.
Слушая его, я начинала верить в свой ум, свое могущество; мне казалось, что я всегда обладала ими и они были настолько присущи мне, что я просто не замечала их.
Со всех концов страны к Шондипу‑бабу приходили письма с самыми неожиданными вопросами. Шондип‑бабу показывал их мне и не отвечал ни на одно, не узнав моего мнения. Иногда он не соглашался со мной, и в этих случаях я не спорила. Проходил день‑другой, и вдруг с видом человека, неожиданно вышедшего из мрака на яркий свет, он говорил мне:
– Вы были правы, я спорил зря.
Шондип‑бабу не раз признавался, что, когда он поступает вопреки моему слову, ему часто приходится расплачиваться за это впоследствии. В чем же тут дело? – удивлялся он. Постепенно я уверовала в то, что за всем происходившим в те дни в нашей стране стоял Шондип‑бабу, а за ним – здравый смысл некой женщины. И сознание огромной ответственности, лежащей па мне, пополняло меня гордостью и ликованием.
Муж не принимал участия в наших совещаниях. Шондип‑бабу относился к нему как к младшему брату, которого очень любят, но на благоразумие которого не полагаются. Он мягко вышучивал детскую наивность моего мужа, утверждая, что все его рассуждения поставлены с ног на голову. Но странные теории и парадоксы Никхи‑леша были, по его мнению, настолько забавны, что вызывали у него еще более нежные чувства к моему мужу. Движимый, очевидно, именно этой исключительной нежностью, он и отстранил мужа от всех трудностей, связанных с движением свадеши.
Природа располагает большим запасом болеутоляющих средств, которые она применяет, когда хочет незаметно перерезать живую нить, связывающую два организма. И тот, кто подвергся операции, узнает о ней лишь после того, как придет в сознание и увидит, что с ним произошло.
Пока скальпель работал над нитью, связывавшей меня с тем, что было мне дороже и ближе всего в жизни, наркоз совершенно одурманил меня, и я даже не подозревала, какая жестокость творится надо мной. Такова женщина: стоит страсти проснуться в ней, и она забывает обо всем на свете. Мы, женщины, – разрушительницы. Слепая природа берет у нас верх над разумом. Мы, как реки, питаем все вокруг, пока катим воды в своем русле, но стоит лишь нам выйти из берегов, и мы начинаем губить и разрушать.

Рассказ Шондипа 

Я понимаю – происходит что‑то неладное. У меня был случай убедиться в этом.
С моим приездом гостиная Никхилеша, где перемешались два мира: внутренний и внешний, превратилась в некое земноводное, которое живет и на свету и во мраке. Я мог входить туда, покидая свет, Царица Пчела появлялась из мрака.
Будь мы осторожней, прояви мы должную выдержку, никто не обратил бы внимания на то, что происходит между нами, но мы мчались вперед, не задумываясь о последствиях, подобно тому как устремляется вода в брешь плотины, размывая ее все больше и больше.
Я обычно сидел у себя, когда Царица Пчела приходила в гостиную, но сразу же узнавал о ее появлении. Раздавался звон запястий и браслетов: хлопала чуточку сильнее, чем нужно, дверь, скрипела дверца книжного шкафа. Я входил в гостиную и заставал Царицу Пчелу, стоящей спиной к двери и с преувеличенным вниманием выбирающей книгу. Я предлагал помочь ей в этом трудном деле, она испуганно вздрагивала и отказывалась. Затем завязывался разговор.
В тот вечер – это был четверг – в полдень я вышел из комнаты, заслышав знакомые звуки. Но на веранде передо мной вырос привратник. Не обращая на него внимания, я продолжал свой путь, однако он преградил мне дорогу.
– Господин, не ходите сюда.
– Не ходить? Почему?
– В гостиной рани‑ма.
– Прекрасно, доложи твоей рани‑ма, что Шондип‑ бабу хочет ее видеть.
– Нельзя, господин, – сказал он. – Не приказано.
Я страшно рассердился:
– А я приказываю – пойди и доложи!
Привратник смутился, видя мою настойчивость. От толкнув его, я направился к двери и уже почти достиг ее, но он догнал меня и, схватив за руку, воскликнул:
– Господин, не входите!
Как! Прикасаться ко мне?
Я с силой выдернул руку и ударил его по щеке. В это мгновение в дверях появилась Царица Пчела и услышала, как привратник начал бранить меня.
Я никогда не забуду ее в этот момент.
Царица Пчела красива. Это открытие принадлежит мне.
Большинство моих соотечественников на нее и не взглянули бы. Она высока и тонка, и наши ценители красоты с презрением назвали бы ее «жердью». Но меня как раз и восхищает ее высокая, стройная фигура, которая, словно струя фонтана жизни, бьет из самых глубин сердца создателя. Она смугла, но цвет ее лица напоминает вороненую сталь – светящуюся, мерцающую и суровую.
В тот день отблеск вороненой стали появился и в ее глазах. Она остановилась на пороге и, указывая пальцем на дверь, воскликнула:
– Вон!
– Не гневайтесь на него, – проговорил я. – Раз существует запрет, уйти должен я.
– Нет, вы не уйдете, войдите в комнату, – дрожащим голосом возразила Царица Пчела.
Ее слова звучали не просьбой, а приказанием. Я вошел, сел в кресло и, взяв веер, начал им обмахиваться. Царица Пчела что‑то написала карандашом на клочке бумаги и приказала слуге отнести записку господину.
– Простите меня, – заговорил я, – я не владел собой, когда ударил вашего привратника.
– И хорошо сделали, – ответила Царица Пчела.
– Но ведь этот несчастный не виноват, он всего лишь выполнял приказание.
В комнату вошел Никхил. Я поспешно поднялся с кресла, подошел к окну и стал смотреть в сад.
– Привратник Нонку оскорбил Шондипа‑бабу, – начала Царица Пчела.
– Каким образом? – спросил Никхил, так хорошо разыграв изумление, что я невольно обернулся и внимательно посмотрел на него. «Самый порядочный человек опускается до лжи перед своей женой, – думал я, – если она этого заслуживает, конечно».
– Шондип‑бабу шел в гостиную, а Понку преградил ему путь и сказал: «Не приказано».
– Кем не приказано? – спросил Никхил.
– Откуда я знаю?
От гнева и обиды Царица Пчела готова была расплакаться. Никхил послал за привратником.
– Я не виноват, господин, я выполнял приказание, – мрачно ответил Нонку.
– Чье приказание?
– Мать боро‑рани и мать меджо‑рани мне приказали.
Некоторое время мы все молчали.
– Нонку придется выгнать, – сказала Царица Пчела, когда он вышел из комнаты.
Никхил промолчал. Я понял, что врожденное чувство справедливости не позволяет ему согласиться с этим. Его щепетильность не знает предела. Но на этот раз перед ним стояла нелегкая задача: Царица Пчела не из тех женщин, которые сдают позиции без боя. Увольнением Нонку она хотела отомстить невесткам за нанесенное оскорбление.
Никхил продолжал молчать. Глаза Царицы Пчелы метали молнии. Мягкость мужа возмущала ее до глубины души. Немного погодя, так ничего и не сказав, Никхил покинул комнату.
На следующий день я уже не видел привратника. Мне стало известно, что Никхил послал его работать в имение и что Нонку только выиграл от этого. По некоторым признакам я догадывался, какая сильная буря бушует за моей спиной. Могу сказать одно: Никхил – удивительный человек, ни на кого не похожий.
Результатом всего происшедшего было то, что Царица Пчела стала совершенно свободно приглашать меня в гостиную посидеть и поболтать с ней, не ища для этого предлога и не делая вид, что встретились мы случайно.
Таким образом, то, о чем прежде могли только догадываться и подозревать, становилось очевидным. И это было тем более удивительно, что для постороннего мужчины хозяйка знатного дома так же недосягаема, как звездный мир, в котором нет проторенных дорог. Мир. полный неуловимых движений, колебаний, звуков... Здесь один за другим слетали покровы обычаев, и наконец, обнаженная естественность явила изумительную победу истины!
Именно истины! Взаимное влечение мужчины и женщины – это реальность. Точно так же, как и весь мир материи, начиная с мельчайшей былинки и кончая небесными звездами. А человек пытается окутать эти отношения непроницаемым туманом лживых слов и с помощью им же самим придуманных ограничений и условностей превратить их в некую домашнюю утварь. Но ведь это так же нелепо, как если бы мы захотели растопить солнце, чтобы из расплавленной массы заказать цепочку для часов в подарок зятю.
Когда же, несмотря ни на что, жизнь откликается на зов плоти, хитрости мгновенно исчезают, и все становится на свои места. И никакая религия, никакая вера – ничто не может противостоять этому. Какой стон и скрежет зубовный поднимается вокруг! Но разве можно бранить бурю? Она и отвечать‑то не станет, налетит и тряхнет как следует – она ведь реальность!
Я наслаждаюсь, наблюдая за тем, как постепенно просыпается истинное «я». Сколько смущения, робости, неверия! Но разве жизнь возможна без этого?
Как милы ее неуверенные шаги, потупленная головка! А ведь эти маленькие хитрости не могут обмануть никого, кроме ее самой. Когда жизнь вступает в борьбу с фантазией, хитрость становится ее главным оружием. Потому что враги естественности упрекают ее в грубости. И не мудрено, что ей приходится либо таиться, либо приукрашивать себя. Ведь не может же она заявить откровенно: «Да, я груба, потому что я – жизнь, я – плоть, я – желание, я – страсть, бесстыдная и безжалостная, как бесстыден и безжалостен огромный валун, который в потоке ливня летит с горной вершины на жилище людей, готовый разбиться вдребезги».
Сомнений быть не может. Завеса приподнялась, и мне видны последние приготовления. Затем наступит развязка. Я вижу узенькую алую ленточку пробора, едва заметную в массе ее блестящих волос, она похожа на огненную змейку в надвигающейся грозовой туче, сверкающую пламенем тайной страсти. Я ощущаю тепло, затаившееся в драпировках ее сари, понимаю, о чем говорит каждая складка ее одежды, говорит помимо воли той, которая носит ее и которая, возможно, даже не отдает себе отчета в этом.
Но почему она не отдает себе в этом отчета? Потому что человек, уходящий от действительности, собственными руками разрушает средства, при помощи которых можно познать и принять жизнь. Человек стыдится реальности. Ей приходится пробиваться сквозь запутанный лабиринт, созданный человеком. Путь ее проследить трудно, но когда она наконец обрушивается на нас, не увидеть ее мы уже не можем. Люди называют ее дьявольским искушением и шарахаются от нее. Поэтому ей приходится пробираться в райские сады в образе змеи и тайно нашептывать человеку слова, от которых у него раскрываются глаза и возгорается сердце. И тогда – прощай покой. Да здравствует гибель!
Я материалист. Обнаженная реальность разрушила темницу созерцания и выходит на свет. С каждым ее шагом моя радость растет. Я жду ее, пусть она подойдет ближе, я захвачу ее всю, я буду держать ее силой и не отпущу ни за что. Я разнесу в прах любую преграду, разделяющую нас, я втопчу ее в пыль и развею по ветру. Да будет радость, настоящая радость – неистовый танец жизни! А потом что будет – то будет: смерть ли, жизнь ли, хорошее или плохое, счастье или несчастье... все тлен! тлен! тлен!
Моя бедная маленькая Царица Пчела живет как во сне, не ведая, на какой путь она вступила. Будить ее прежде, чем наступит время, небезопасно. Лучше делать вид, будто и я не замечаю того, что происходит.
Как‑то во время обеда Царица Пчела остановила на мне свой взгляд, не подозревая, по‑видимому, как много он говорит. Когда наши глаза встретились, она густо покраснела и отвернулась.
– Вы удивляетесь моему аппетиту, – заметил я. – Я умею скрывать почти все свои пороки, но только не жадность. Однако стоит ли вам краснеть за меня, раз мне самому не стыдно?
Она пожала плечами и, еще более покраснев, пролепетала:
– Нет, нет, вы...
– Знаю, знаю, – перебил я ее, – женщины питают слабость к обжорам. Ведь как раз этот недостаток помогает им прибирать нас к рукам. Мне самому столько раз потакали и потворствовали в этом, что я, кажется, окончательно перестал стесняться. И меня ничуть не смущает, что вы следите, как исчезают ваши лучшие блюда. Я намерен до конца насладиться каждым из них.
Несколько дней тому назад я читал английскую книгу современного автора. В ней довольно откровенно обсуждались вопросы пола. Книгу я оставил в гостиной. На следующий день я зачем‑то зашел туда после обеда. Царица Пчела сидела и читала мою книгу, но, заслышав шаги, поспешно прикрыла ее томиком стихотворений Лонгфелло.
– Я никак не могу понять, почему вы, женщины, так смущаетесь, когда вас застают за чтением стихов? – сказал я. – Смущаться надо мужчинам, адвокатам, инженерам. Это нам надо читать стихи по ночам, да еще при закрытых дверях. Но вам поэзия так близка. Творец, создавший вас, сам был поэтом‑лириком, да и Джаядева, когда писал свою «Лалиталабангалату», наверное, сидел у его ног.
Царица Пчела ничего не ответила и, рассмеявшись, залилась краской. Она сделала движение к дверям.
– Нет, нет, – запротестовал я, – садитесь и читайте. Я забыл свою книгу. Возьму ее и сейчас же уйду.
И я взял книгу со стола.
– Счастье, что она не попалась вам в руки, – продолжал я, – иначе вы отругали бы меня.
– Почему? – спросила Царица Пчела.
– Потому что это не поэзия, – ответил я. – Тут одни только грубые факты, изложенные грубо, безо всяких прикрас. Мне очень хотелось бы, чтобы Никхил прочел ее,
– Но почему, – повторила Царица Пчела, чуть нахмурившись, – почему вам хотелось бы?
– Он свой брат, мужчина. Ведь если я с ним и ссорюсь, то только из‑за того, что он предпочитает смотреть на мир сквозь туман своих фантазий. Ведь из‑за этого он и на наше движение свадеши смотрит точно на поэму Лонгфелло, размер которой должен быть строго выдержан. Но мы действуем прозаическими дубинками и не признаем поэтических размеров.
– Но какая связь между этой книгой и свадеши? – продолжала допрашивать Царица Пчела.
– Это можно понять, только прочитав ее. Никхил предпочитает во всем – будь то свадеши или что‑нибудь другое – руководствоваться прописными истинами, но это ведет лишь к тому, что он поминутно наталкивается на острые углы, которыми изобилует человеческая натура, ушибается и начинает клясть эту самую натуру. Он никак не хочет понять простой истины: человек появился значительно раньше всех этих пышных фраз и, без всякого сомнения, переживет их.
Помолчав некоторое время, Царица Пчела задумчиво сказала:
– Разве человеку не свойственно стремиться победить свою природу?
Я улыбнулся про себя: «О Царица, ведь это вовсе не твои слова, а Никхила. Ты‑то ведь человек здравый. Твои кровь и плоть не могут не отозваться на зов природы. Так смогут ли удержать тебя в сетях иллюзий заповеди, которые столько времени вдалбливали тебе в голову? Ведь в твоих жилах пылает огонь жизни. Кому и знать это, если не мне? Сколько же еще времени смогут они охлаждать твой пыл холодными компрессами прописной морали?»
– Слабых большинство, – сказал я вслух. – Они из самозащиты денно и нощно бормочут эти заповеди, стараясь притупить слух сильных. Природа отказала им в твердости, вот они и делают все, чтобы ослабить других.
– Но ведь мы, женщины, тоже слабые создания, придется, по‑видимому, и нам присоединиться к этому заговору, – заметила Царица Пчела.
– Это женщины‑то слабые? – сказал я, улыбнувшись. – Мужчины умышленно превозносят вашу нежность и хрупкость, чтобы польстить вам и заставить вас самих поверить в свою слабость. Но на самом деле вы сильны. И я верю, что вам удастся разрушить крепость, созданную заповедями мужчин, и обрести свободу. Мужчины много говорят о своей так называемой свободе, но вглядитесь внимательнее – и вы увидите, насколько они, в сущности, связаны. Не их ли собственное творение – шастры, связывающие их по рукам и по ногам? И не они ли раздували огонь, чтобы выковать для женщин золотые кандалы, которые, в конце концов, сковали их самих? Если бы мужчины не обладали этой удивительной способностью запутываться в сетях, которые сами же сплетают, кто бы мог сдержать их? Они обожествляют ими же расставленные ловушки. Раскрашивают свое божество в разные цвета, наряжают в различные одежды, почитают под всякими названиями. Тогда как вы, женщины, телом и душой стремитесь жить настоящей, реальной жизнью. Истина близка вам, как выношенное и выкормленное вами дитя.
Царица – умная женщина, она не собиралась так просто покинуть поле боя.
– Если бы это была правда, не думаю, чтобы мужчины любили женщин, – парировала она.
– Женщины прекрасно сознают опасность, которая кроется в этом, – ответил я, – они понимают, что мужчинам необходима иллюзия, и создают ее, пользуясь у мужчин же заимствованными пышными фразами. Для них не секрет, что пьяница ценит вино больше, чем пищу. И они всячески стараются выдать себя за опьяняющий напиток, тогда как на деле они всего‑навсего прозаическая пища. Самим женщинам иллюзии не нужны, и, если бы не мужчины, они ни за что не стали бы притворяться обольстительными и ставить себя в затруднительное положение.
– Зачем же в таком случае вы хотите разбить иллюзии? – спросила Царица Пчела.
– Во имя свободы. Я хочу видеть нашу родину свободной, я хочу, чтобы взаимоотношения людей основывались на свободе. Родина для меня нечто совершенно реальное, и я не могу смотреть на нее, находясь в чаду моральных поучений. Я реален так же, как реальны для меня вы, и я против оглупляющей и отупляющей болтовни.
Лунатиков нельзя пугать. Мне это известно. Но я по натуре порывист, осторожные движения мне несвойственны. Понимаю, что в тот раз я зашел слишком далеко в своих рассуждениях. Понимаю, что сказанное мною должно было произвести потрясающее впечатление. Но женщину можно победить только смелостью. Мужчины тешат себя иллюзиями, женщины предпочитают реальные факты. Мужчины молятся кумиру собственных идей, а женщины всю свою дань спешат принести к ногам сильного.
Наш разговор становился все более оживленным. И надо же было войти в это время в комнату старому учителю Никхила – Чондронатху‑бабу. Как приятно было бы жить на свете, если бы не старые учителя, обладающие удивительной способностью отравлять существование. Люди, подобные Никхилу, готовы до самой смерти обращать весь мир в школу. По его мнению, школа должна следовать за человеком по пятам, она должна вторгаться даже в семейную жизнь. Я же считаю, что школьных учителей следовало бы сжигать вместе с умершими учениками.
И вот в самый разгар нашего спора в дверях появилось это ходячее олицетворение школы. В каждом из нас, по‑ видимому, сидит ученик. Поэтому даже я застыл на месте, словно меня уличили в чем‑то дурном. Бедняжка Бимола в одно мгновение превратилась в примерную ученицу, которая сидит с серьезным видом на первой парте. Казалось, она вдруг вспомнила о предстоящих ей экзаменах. На свете есть люди, которые, как стрелочники, неустанно дежурят у железнодорожного полотна, чтобы переводить ход ваших мыслей с одного пути на другой.
Войдя в комнату, Чондронатх‑бабу слегка смутился и сделал попытку тотчас удалиться. Он забормотал: «Простите... я...» – но Царица Пчела склонилась перед ним и, взяв прах от его ног, сказала:
– Господин учитель, не уходите, прошу вас, садитесь, пожалуйста.
Можно было подумать, что она тонет в омуте и просит учителя о помощи. Трусишка! Впрочем, может, я ошибся. Возможно, здесь таилась и доля женского кокетства – ей хотелось набить себе цену в моих глазах, она как бы говорила мне: «Пожалуйста, не воображайте, что я очарована вами. Я чту Чондронатха‑бабу куда больше».
Ну что же, чтите! Учителя тем и живут! Но я не учитель, и мне эти пустые знаки внимания не нужны. Пустотой сыт не будешь. Я признаю только существенное.
Чондронатх‑бабу завел речь о свадеши. Я решил его не прерывать и не возражать ему. Самое хорошее – давать старикам высказаться. Тогда они начинают думать, что в их руках находится механизм вселенной. Им и невдомек, как велика пропасть, отделяющая их болтовню от окружающего мира. Сначала я молчал. Но даже злейший враг не упрекнет меня в чрезмерной терпеливости, и, когда Чондронатх‑бабу сказал: «Однако, если мы хотим пожинать плоды там, где никогда ничего не сеяли, то...» – я не мог более выдержать и воскликнул:
– А кому нужны плоды! «Не о воздаянии думай, – сказано в Гите, – а о том, что творишь».
Чондронатх‑бабу удивился:
– Чего же вы хотите?
– Терний, – ответил я. – Их разведение не требует сил.
– Тернии не только преграждают путь другим, – возразил Чондронатх‑бабу, – они могут стать помехой и на вашем пути.
– Все это школьная мораль, – воскликнул я. – Мы не пишем упражнений на доске. Но у нас горят сердца, и это самое главное. Сейчас мы выращиваем тернии, чтобы шипы их вонзились в чужие ноги; если позже мы наколемся сами, что ж, будет время раскаяться. Ничего страшного в этом нет! Мы еще успеем остыть, когда придет наше время умирать. Пока же мы охвачены огнем, будем кипеть и бурлить.
– Ну и кипите себе на здоровье, – ответил с усмешкой Чондронатх‑бабу, – но не нойте себе дифирамбов и не воображайте, что в этом заключается героизм. Народы, обеспечившие себе право жить на нашей планете, добились этого не бурными чувствами, а упорным трудом. Те же, кто работать не любит, полагают, что желанной цели можно достичь вдруг, без труда, наскоком.
Я мысленно засучивал рукава, готовясь дать сокрушительный отпор Чондронатху‑бабу, но тут в комнату вошел Никхил. Учитель встал и, обращаясь к Царице Пчеле, сказал:
– Позволь мне удалиться, мать, у меня есть дело.
Как только он вышел, я сказал Никхилу, указав на английскую книгу.
– Я говорил с Царицей Пчелой об этой книге.
Усыпить подозрения огромного большинства людей можно только с помощью хитрости, но этого вечного ученика легче всего провести искренностью. Обманывать его надо в открытую. Поэтому, играя с ним, правильнее всего выложить свои карты на стол.
Никхил прочитал заглавие книги, но ничего не сказал.
– Люди сами виноваты в том, что действительный мир тонет под массой словесной трухи, – продолжал я. – Писатели же, подобные этому, берут на себя труд смести ненужную шелуху и представить человечеству вещи в их настоящем виде. Тебе следует прочитать эту книгу.
– Я ее читал.
– Ну и что ты о ней думаешь?
– Такие книги полезны людям, действительно желающим мыслить; для тех же, кто только пускает пыль в глаза, – они яд.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Видишь ли, проповедовать отказ от личной собственности в наше время может лишь абсолютно честный человек. В устах же вора эта проповедь будет звучать фальшиво. Те, кто действует под влиянием инстинкта, никогда не поймут этой книги правильно.
– Инстинкт – это фонарь, данный нам природой, он помогает нам найти дорогу. Уверять, что инстинкт – фикция, так же глупо, как выколоть себе глаза в надежде стать ясновидящим.
– Право следовать зову инстинкта я признаю только в человеке, умеющем этот инстинкт сдерживать. Чтобы увидеть вещь, не надо тыкать ею в глаза, этим ты только повредишь зрение. Необузданный инстинкт уродует человека, не позволяет ему видеть все в истинном свете.
– А по‑моему, Никхил, ты просто тешишь свой ум, глядя на жизнь сквозь золотистую дымку всяких этических тонкостей. В результате в нужный момент ты видишь мир в пелене тумана, и это мешает тебе как следует вцепиться в работу.
– Я не считаю стоящей работу, в которую надо «вцепиться», – нетерпеливо сказал Никхил.
– Вот как?
– Чего мы, собственно, спорим? Бесплодный разговор не вызывает у меня желания продолжать его.
Мне хотелось, чтобы Царица Пчела тоже приняла участие в споре. До сих пор она не произнесла ни одного слова. Не слишком ли я потряс ее своей откровенностью? Может быть, она начала терзаться сомнениями? Может быть, ей захотелось узнать, что думает учитель на этот счет? Как знать, не превышена ли сегодняшняя мера? Но как следует встряхнуть ее было совершенно необходимо. Человек должен с самого начала знать, что даже незыблемые истины могут вдруг оказаться чрезвычайно шаткими.
– Я рад, что у нас зашел этот разговор, – сказал я Никхилу. – Знаешь я уже готов был дать эту книгу Царице Пчеле.
– Что же в том плохого? Если я прочел ее, то почему бы не прочесть и Бимоле? Мне хочется только напомнить одну вещь. Сейчас в Европе модно ко всем явлениям подходить с научной точки зрения. Говорят, например, что человек – это только физиология, биология, психология или социология. Но, сделайте милость, не забывайте: человек гораздо глубже и шире, чем все эти науки. Ты все смеешься надо мной, называешь вечным школьником, но ведь это относится именно к тебе подобным, а не ко мне. Это вы ищете правду в научных трактатах, забывая о том, что познать ее можно только самому, на опыте.
– Почему ты так возбужден сегодня, Никхил? – насмешливо спросил я.
– Потому что ясно вижу, как вы стараетесь оскорбить человека, умалить его достоинства.
– Откуда ты это взял?
– Я все вижу. Об этом мне говорят мои оскорбленные чувства. Вы хотите осквернить все самое хорошее в человеке, самое святое, самое прекрасное.
– Ты говоришь глупости!
Никхил неожиданно встал.
– Видишь ли, Шондип, – сказал он, – получив смертельную рану, человек еще не обязательно умирает. Я готов к любым испытаниям, и потому меня не страшит никакая правда!
И он стремительно вышел из комнаты. Я в недоумении смотрел ему вслед, как вдруг стук падающих на пол книг привлек мое внимание: Царица Пчела, обойдя меня стороной, взволнованными, быстрыми шагами направилась вслед за ним к выходу.
Поразительный человек этот Никхилеш! Он хорошо видит, что в его доме собирается гроза. Так почему же он не схватит меня за шиворот и не выбросит вон? Я знаю, он ждет, чтобы ему посоветовала сделать это Бимола, но, если она ему скажет, что их брак ошибка, он склонит голову и покорно согласится с ней. Он не в состояния понять, что самая большая ошибка – это признание своих ошибок. Идеализм расслабляет человека, и Никхил тому прекрасный пример, – другого такого человека я не встречал. Поразительный чудак! Вряд ли он годится в герои романа или драмы, не говоря уже о настоящей жизни. А Царица Пчела? Сегодня, кажется, она пережила глубокое потрясение. Она внезапно осознала, куда течение уносит ее. Теперь ей надо либо повернуть назад, либо продолжать свой путь, но уже с открытыми глазами. Возможно, она будет то стремиться вперед, то отступать. Но меня не беспокоит это. Когда загорается платье, то чем больше мечешься в испуге, тем сильнее полыхает пламя. Страх, который обуял Бимолу, только разожжет влечение ее сердца. Я видел еще не такое. Я помню, как вдова Кушум, дрожа от страха, прибежала и отдалась мне. А девушка‑евразийка, жившая рядом с нами? Можно было подумать, что в один прекрасный день она в гневе растерзает меня. Однажды с криками: «Уходи, уходи!» – она с силою вытолкнула меня за дверь, но стоило мне перешагнуть порог, как она бросилась к моим ногам и, обхватив их, стала биться головой об пол, пока не потеряла со Знание. Я их хорошо знаю! Гнев, страх стыд, ненависть – все эти чувства, как горючее, разжигают огонь женских сердец, испепеляя их. Идеализм – единственное, что может погасить эти чувства. Женщинам он не свойствен. Они молятся, совершают покаяние, получают благословение у ног гуру с таким же постоянством, с каким мы ходим на службу, но идеализма не поймут никогда.
Больше я, пожалуй, не буду вести с ней таких разговоров. Лучше дам ей почитать несколько модных английских книжек. Пусть она постепенно поймет, что инстинкт имеет право на существование и уважительное отношение к нему считается «современным», стыдиться же его и возводить в добродетель аскетизм, наоборот, несовременно. Главное – уцепиться за какое‑нибудь словечко, вроде «современный», – и все будет в порядке. Ведь ей необходимо покаяться, обратиться к гуру, выполнить положенный обряд, а идеализм для нее – пустой звук.
Как бы то ни было, но надо досмотреть пьесу до конца. К сожалению, не могу похвастаться, что я всего лишь зритель, который сидит в литерной ложе и время от времени аплодирует артистам. Сердце у меня неспокойно, нервы напряжены. Когда ночью я тушу свет и ложусь в постель, мою тихую комнату наполняют ласковые слова, робкие желания, нежные прикосновения. Проснувшись утром, я ощущаю трепетное волнение, а по жилам моим разливается музыка.
В гостиной на столе стояла двойная рамка с фотографиями Никхила и Царицы Пчелы. Ее карточку я вынул. Вчера я показал Царице Пчеле на пустое место и сказал:
– Кража была вызвана чьей‑то скупостью, поэтому, грех за совершенное деяние падает равно и на вора и на скупого. Что вы скажете на это?
– Фотография была скверная, – заметила Царица Пчела, слегка улыбнувшись.
– Что же делать? Портрет – всегда только портрет. Придется довольствоваться таким.
Царица Пчела взяла какую‑то книгу и начала ее перелистывать.
– Если вы недовольны, – продолжал я, – то я постараюсь как‑нибудь восполнить нанесенный урон.
Сегодня я это сделал. Фотография была снята в ранней юности – лицо мое дышит молодостью, молода и душа. Тогда у меня еще сохранялись кое‑какие иллюзии относительно этого мира, да и будущего. Вера вводит людей в заблуждение, но у нее есть одно большое достоинство: она придает чертам лица одухотворенное выражение.
Рядом с портретом Никхила теперь стоит мой портрет. Ведь мы старые друзья!

Рассказ Никxилеша 

Прежде я мало интересовался собой. Теперь же нередко гляжу на себя со стороны и стараюсь представить, каким видит меня Бимола. Какая скорбно‑торжественная фигура представляется, наверно, ее взору. И все это – моя привычка чересчур серьезно относиться ко всему на свете.
А этого не следует делать. Гораздо лучше шагать по жизни смеясь, чем орошая ее слезами. Ведь только так, в сущности, и можно продолжать жить. Мы только потому и можем наслаждаться едой и сном, что умеем, словно от призраков, отмахиваться от большинства невзгод, стерегущих нас и дома и в мире. Если бы хоть на одно мгновение мы признали всю серьезность их – разве сохранились бы у нас аппетит и сон?
Но я не могу причислить себя к людям, легкомысленно шагающим по жизни. В моей печали, кажется, заключена вся мировая скорбь. Оттого так печально мое лицо, что, глядя на меня, нельзя удержать слез.
О несчастный, почему ты не выйдешь на большую дорогу вселенной и не почувствуешь себя частицей ее? Кто тебе эта Бимола – крошечная песчинка в безбрежном вечном океане человечества? Твоя жена! Но что такое жена? Радужный мыльный пузырь, который ты сам выдул через соломинку и теперь стережешь день и ночь. Но ведь стоит прикоснуться к нему булавкой, и он мгновенно лопнет.
Моя жена! В самом деле, моя? А если она скажет: «Нет, я сама по себе?» Должен ли я тогда сказать: «Как Это так? Разве ты не моя»? Жена! Но довод ли это? И в Этом ли истина? Разве можно в одно слово, как в тюрьму, заключить всего человека?
Моя жена! Было ли для меня что‑нибудь на свете более чистое, более прекрасное? Я оберегал ее от всего, не позволял жизненной грязи коснуться ее. Для нее курился фимиам моего восхищения и пела музыка моей страсти; к ее ногам складывал я весной пышные цветы бокула, а осенью нежные цветы шефали. И если сейчас мутный поток унесет ее с собой в водосточную канаву, как бумажный кораблик, неужели я...
Но я опять впадаю в скорбный тон. При чем тут «мутный поток», при чем «канава»? Горькие слова, брошенные в припадке ревности, не меняют сути дела. Если Бимола больше не моя, она и не станет моей, а насилие и злость только подтвердят это. А если разрывается сердце? Пусть разрывается. Ни мир, ни даже я сам от этого не погибнем. Самая тяжкая утрата в жизни – это утрата человека. И все‑таки можно переплыть океан слез и достичь другого берега, иначе люди не плакали бы.
Но общество... Что ж, в конце концов, дело общества, как оно посмотрит на это. Я горюю о себе, а не об обществе. Если Бимола скажет, что она больше не жена мне, разве я буду страдать из‑за того, что та, которую общество называло моей женой, покинула меня.
От беды не уйдешь. Одного я не должен допускать ни в каком случае – нельзя терзаться мыслью, что жизнь моя потеряла смысл от того, что мной пренебрегли. Смысл моей жизни не ограничивается семейным кругом. Есть и другие ценности, которых ничто не уничтожит. Настало время теперь подумать о них в полную меру.
Нужно взглянуть на себя и Бимолу со стороны: я долго кутал ее в дорогие покровы своего воображения. И хотя образ, созданный моей фантазией, не всегда совпадал с образом настоящей Бимолы, тем не менее в душе я боготворил ее.
Я, и только я, виноват в том, что сотворил себе кумира из Бимолы. Я был ненасытен. Я наделял ее неземными совершенствами, потому что это было приятно мне самому. Но Бимола всегда оставалась сама собой. Нелепо было думать, что она станет разыгрывать из себя небесное создание ради моего удовольствия. Всевышний не обязан сотворять женщину по моему заказу.
Во всяком случае, теперь пора посмотреть правде в глаза и окончательно отрешиться от прекрасных грез. Я долго наблюдал за происходящим, не понимая его смысла. И только сейчас мне стало очевидно, что в жизнь Бимолы я вошел случайно. По натуре она лучше всего подходит к союзу с Шондипом. И это для меня сейчас главное.
В то же время я не могу из ложной скромности согласиться с тем, что отвергнут по заслугам. Я знаю, что у Шондипа есть много привлекательных качеств, которые долгое время держали и меня в плену его обаяния. И все же мне кажется, что как человек он стоит не выше меня. И если свадебная гирлянда ляжет на его плечи, всевышний осудит ту, что оказала ему это унизительное предпочтение. Я говорю это не из хвастовства. Чтобы спасти себя от бездны отчаяния, я должен совершенно честно дать себе отчет, чего же я, в конце концов, стою. Если то, что произошло, расценить как непризнание моих человеческих достоинств, тогда я заслужил быть хламом на свалке жизни. Какой от меня тогда прок!
Пусть же, пройдя сквозь горнило невыносимых страданий, я познаю радость освобождения. Многое стало мне ясно теперь. Я научился отличать свое истинное «я» от того, что было создано моим воображением. Баланс подведен, и в итоге я сам – не калека, не нищий, не больной, за которым требуется женский уход, а человек, крепко сбитый рукой творца. Он перенес все, что выпало ему на долю, и это не сломило его.
Несколько минут тому назад ко мне зашел учитель и, положив руку на плечо, сказал:
– Иди, Никхил, спать, уже глубокая ночь.
Я ложусь поздно, когда Бимола уже спит крепким сном. Иначе мне трудно. В течение дня мы встречаемся, разговариваем, – но о чем могу говорить я с ней в постели под покровом ночной тишины? Мне слишком стыдно, – стыдно душой и телом.
– Почему же вы сами до сих нор не спите? – спросил я учителя, в свою очередь.
Учитель едва заметно улыбнулся.
– Прошли годы, когда я спал, сказал он, уходя, – теперь настало время бодрствовать.
Я уже собрался отложить дневник и отправиться спать, как вдруг увидел в окно яркую, крупную звезду, сверкавшую в просвете грозовых туч. Казалось, она говорила: «Я здесь всегда. Сколько на моих глазах было завязано и разорвано уз. Я пламя вечного светильника брачных покоев, я вечный поцелуй брачной ночи». И внезапно в душе моей пробудилась вера, что где‑то там, за пределами вселенной, меня спокойно ждет вечная любовь. В скольких рождениях, в скольких зеркалах видел я ее отражение – в зеркалах разбитых, кривых и запыленных. Но стоило мне сказать: «Это зеркало мое, я запру его в шкатулку», – и отражение моментально исчезало. Пусть! При чем тут зеркало, при чем тут отражение!
О любимая! Я верю – твоя улыбка не увянет никогда и алая полоска твоего пробора будет с каждой новой зарей все ярче пламенеть в лучах восходящего солнца.
А из темного угла слышится голос дьявола: «Это все сказки, которыми обманывают детей». Допустим. Детей надо успокаивать. Но ведь плачут сотни тысяч, миллионы; неужели успокоить их можно только обманом? Нет, вечная любовь не обманет меня, ибо она – настоящая любовь. Настоящая! Вот почему я столько раз видел ее и не раз еще увижу. Я видел ее, несмотря на все свои ошибки и заблуждения, видел сквозь пелену набегавших слез, я терял ее в гуще толпы на ярмарке жизни и вновь находил и знаю, что опять увижу ее, перешагнув порог смерти. О жестокая, не смейся более надо мной. Если я не смог отыскать тебя по следам на дороге, по аромату твоих распущенных волос, повисшему в воздухе, не заставляй меня вечно это оплакивать.
Звезда, выглянувшая из‑за туч, говорит мне: «Не бойся, то, что вечно, будет всегда».
Теперь я отправляюсь к Бимоле. Она спит, разметавшись в постели, борьба с самой собой утомила ее. Я не стану ее будить, лишь запечатлею на лбу поцелуй – знак моего преклонения. Я верю, после смерти забудется все – все мои ошибки и огорчения, но трепет сегодняшнего поцелуя навсегда сохранится в моей памяти, потому что гирлянда, сплетенная из таких поцелуев, переходя из одной жизни в другую, украсит, в конце концов, чело вечной возлюбленной.
В комнату вошла меджо‑рани. Пробило два часа ночи.
– Что ты делаешь, братец? Иди спать, дорогой. Не сокрушайся так. Мне больно смотреть на тебя, до чего у тебя измученный вид.
Из глаз ее закапали слезы.
Я молча поклонился и, взяв прах от се ног, ушел к себе в спальню.

Рассказ Бимолы 

Вначале меня не мучили сомнения, я не знала страха и лишь испытывала величайшую радость от сознания, что отдаю всю себя без остатка служению родине. Я на опыте познала, какое блаженство дает человеку полное самопожертвование!
Вполне возможно, что в один прекрасный день бурные страсти, бушевавшие в моей душе, улеглись бы сами собой. Но Шондип‑бабу не желал этого – он и не думал скрывать своих чувств. Его голос будто ласкал меня, униженная мольба сквозила в его взгляде. Но за всем этим я чувствовала безумную силу желания, и временами мне казалось, что ураган его страсти вот‑вот с корнем вырвет меня из родной почвы и поволочет за собой.
Я не хочу лгать. День и ночь ощущала я притягательный жар его страстного желания. Ходить по краю бездны очень заманчиво. Стыдно, страшно, но вместе с тем так сладко! И ко всему этому мое безграничное любопытство! Ведь я едва знала Шондипа‑бабу, и он, несомненно, никогда не будет близок мне. И вот этот могучий человек, чья молодость горела тысячами огней, таил в душе огонь кипучей, всепобеждающей страсти – страсти ко мне! Можно ли было представить себе все это? Океан, бушевавший где‑то очень далеко и известный мне лишь из книг, внезапно преодолел в бурном порыве все препятствия, достиг маленького пруда на задворках нашего сада, где мы обычно чистили посуду и брали воду, вскипел пышной пеной и рухнул к моим ногам.
Сначала я преклонялась перед Шондипом‑бабу, но это длилось недолго. Я перестала уважать его. Больше того, я начала смотреть на него сверху вниз. Он не выдерживал никакого сравнения с моим мужем. И если не сразу, то постепенно я поняла, что то, что в Шондипе‑бабу казалось мужеством, было всего лишь сластолюбием.
Однако в его руках находилась вина моих чувств, моей крови и плоти, и он не переставал играть на ней. Я готова была возненавидеть и его руки, и эту вину, но она продолжала звучать, и ее волшебная мелодия будоражила меня. «Ты погибнешь сама в пучине этой мелодии и погубишь все, что у тебя есть», – внушали мне каждый мой нерв, каждый удар пульса.
Не скрою: я испытывала порой чувство... не знаю, как бы это объяснить, – чувство сожаления, что я не могу умереть сейчас.
Чондронатх‑бабу заходит ко мне всякий раз, как у него выдастся свободная минутка. Он обладает особой силой: он умеет поднять мой дух на такую высоту, с которой я могу в одно мгновение окинуть взором всю свою жизнь. И тогда я начинаю понимать, что пределы ее не так ограничены, как казалось мне прежде.
Но зачем все это? Действительно ли я хочу вырваться из сладкого плена? Нет! Пусть горе постигнет нашу семью, пусть поникнет и съежится все лучшее, что есть во мне, лишь бы сохранилось чудесное блаженное состояние, в котором я нахожусь.
Как страшно негодовала я, когда муж моей золовки Муну, напившись, бил ее, а затем умолял о прощении и клялся, что больше никогда не притронется к вину, и в тот же вечер снова начинал пить.
Но чем лучше опьянение, в котором живу я сама? Вся разница в том, что вино, которое пьянит меня, не покупают и не разливают в стаканы, оно играет и пенится у меня в крови. И я не могу, не знаю, как уберечься от соблазна. Неужели такое состояние может продолжаться долго?
Иногда я, спохватившись, оглядываюсь на себя и думаю: «Все это нелепый сон. В один прекрасный момент он должен оборваться и рассеяться. Слишком уж все это неправдоподобно, во всем этом нет никакой связи с моим прошлым. Что это? Откуда это наваждение? Я ничего не понимаю.
Однажды меджо‑рани, смеясь, заметила:
– Чхото‑рани показывает чудеса гостеприимства – она так ухаживает за гостем, что он, кажется, решил навсегда остаться у нас. В свое время нам тоже приходилось принимать гостей, но мы не лезли из кожи вон, чтобы угодить им. По глупости мы все свое внимание отдавали мужьям. Бедный братец расплачивается за свои современные взгляды. Ему следовало бы войти в наш дом гостем, тогда еще он мог бы рассчитывать на какое‑то внимание, а теперь похоже на то, что делать ему тут нечего. Ты сущий дьяволенок, – неужели тебя совсем не трогает его вид?
Такие выпады меня не задевали. Разве могли понять мои невестки, что лежало в основе моего преклонения перед Шондипом‑бабу. Восторженное сознание, что я приношу жертву родине, как броня, защищало меня от стрел их сарказма.
С некоторых пор мы перестали говорить о родине. Теперь темами наших разговоров были взаимоотношения мужчин и женщин в наше время и тому подобные вопросы. Отдавали мы должное и поэзии – английской и вишнуитской. Все это под аккомпанемент мелодии – неслыханной по красоте, в низких бархатистых нотах которой мне слышалась властная сила и истинная мужественность.
Наконец все покровы спали. У Шондипа‑бабу не было ни малейшей причины продолжать жить у нас, не было никаких оснований и для наших разговоров с глазу па глаз.
Поняв это, я страшно рассердилась на себя, на меджо‑рапи, на весь мир и решила: нет, больше я ни за что не выйду из своих комнат, не выйду даже ценою смерти!
Два дня я держалась. За это время мне впервые стало ясно, как далеко я зашла. Мне казалось, что я окончательно утратила вкус к жизни. Все было мне противно. Я словно превратилась в ожидание. Чего я ждала? Кого? От напряженной тревоги кровь моя взволнованно Звенела.
Я придумывала себе занятия. Пол в моей спальне был достаточно чист, но я заставила снова вымыть его при себе, выливая один кувшин воды за другим. Вещи в шкафу лежали в определенном порядке, я повытаскивала их, перетряхнула без всякой нужды и уложила все по‑новому. На купанье у меня ушло времени вдвое больше, чем обычно. Я даже не нашла времени до обеда причесаться как следует и, кое‑как подвязав волосы, ходила по дому, придираясь ко всем, пока наконец не добралась до кладовки. Убедившись в исчезновении многих продуктов, я, однако, не посмела никого потребовать к ответу – ведь невольно у каждого мелькнула бы мысль: «А где раньше были твои глаза?»
Короче говоря, весь день я вела себя как одержимая.
Назавтра я попыталась заняться чтением. Не помню, что за книгу читала я в тот день. Погрузившись в задумчивость, я и не заметила, как, читая, очутилась на веранде, соединявшей женскую половину дома с гостиной. Машинально остановилась я у окна и приподняла жалюзи. Прямо против меня, по ту сторону квадратного внутреннего дворика, были окна комнат внешней половины нашего дома. Одна из этих комнат уже на другом берегу моего жизненного океана, думала я, и переправы туда нет. Мне оставалось только смотреть. Я – словно дух былых правителей, которых уже давно нет в живых, но все вокруг напоминает об их существовании.
И вдруг я увидела Шондипа. С газетой в руках он вышел на веранду. Вид у него был чрезвычайно раздраженный, можно было подумать, что злобу его вызывают и дворик и перила веранды. Он скомкал и отшвырнул прочь газету жестом, не оставлявшим сомнения в том, что он с удовольствием перевернул бы вверх тормашками весь мир. Моего решения не выходить к нему как не бывало. Но не успела я сделать и шага в сторону гостиной, как увидела позади себя меджо‑рани.
– Великий боже! Нет, это уж слишком! – воскликнула она и скрылась.
В гостиную я не пошла.
На следующий день рано утром ко мне вошла горничная.
– Чхото‑рани, пора выдавать продукты.
– Пусть выдаст Хоримоти, – ответила я и, бросив ей связку ключей, села к окну и занялась вышиванием.
Вошел слуга и подал мне письмо.
– От Шондипа‑бабу, – сказал он.
Его дерзости нет границ! Что мог подумать слуга? Сердце мое усиленно застучало. Вскрыв конверт, я увидела несколько слов, написанных без всякого обращения: «Срочное дело, касающееся свадеши. Шондип».
Я отбросила вышивание, подбежала к зеркалу, торопливо поправила волосы. Сари я не переменила и лишь надела другую кофточку, с которой у меня были связаны особые воспоминания. Мне нужно было пройти через веранду, где по утрам обычно сидела меджо‑рани и резала бетель. Сегодня такое препятствие меня ничуть не смущало.
– Куда направилась, чхото‑рани? – спросила она.
– В гостиную.
– Так рано? Утреннее свидание?
Я прошла, ничего не ответив. Невестка насмешливо запела мне вслед:
Ушла моя Радха, исчезла навеки... 
Так в темной морской глубине 
Скрывается макара... След пропадает, 
Незрим он становится мне. 
Шондип был в гостиной. Он стоял спиной к двери и внимательно рассматривал иллюстрированный каталог картин Британской академии художеств. Шондип считал себя большим знатоком искусства. Муж однажды сказал ему:
– Пока Шондип жив, художники могут быть спокойны – в нужный момент он придет им на помощь, все объяснит и всему научит.
Мужу несвойственно было говорить колкости, но теперь его характер изменился: он не щадил Шондипа и пользовался любым случаем, чтобы съязвить на его счет.
– А ты считаешь, что художники не нуждаются в учителях? – спросил Шондип.
– Таким людям, как мы, придется еще долго учиться у художников, ибо иных средств понять искусство у нас нет.
Но замечание мужа показалось Шондипу смешным.
– Ты, наверно, думаешь, Никхил, – сказал он, – что скромность – это своего рода капитал, который тем больше приносит прибыли, чем чаще пускать его в оборот. Я же считаю, что люди, лишенные самонадеянности, похожи на водяные растения, которые стелются на поверхности и не врастают корнями в почву.
Каждый раз, присутствуя при таких разговорах, я испытывала настоящее смятение. С одной стороны, мне хотелось, чтобы муж одержал верх в споре и сбил немного спесь с Шондипа, с другой – именно эта беззастенчивая самоуверенность и влекла меня так к Шондипу. Она слепила глаза, подобно бриллианту чистейшей воды, и, казалось, готова была померяться блеском и игрой лучей с самим солнцем.
Я вошла в комнату. Я знала, что Шондип слышал звук моих шагов, но он продолжал рассматривать книгу, делая вид, что ничего не заметил. Я боялась, как бы он не начал разговора об искусстве. Я никогда не могла побороть своего смущения, когда он высказывал мнение о картинах. Делать же сугубо безразличный вид, как будто я не нахожу в его словах ничего предосудительного, мне бывало трудно. У меня мелькнула мысль, не вернуться ли, но в этот момент Шондип глубоко вздохнул, поднял голову и искусно разыграл удивление при виде меня.
– А, вот вы и пришли! – воскликнул он.
В его словах и тоне я не могла не почувствовать сдержанного упрека. Мое положение было таково, что я приняла этот упрек. Можно было подумать, что он имеет на меня такие права, что даже кратковременное мое отсутствие рассматривает как преступление. Я понимала, что его тон оскорбителен для меня, но, увы, обидеться на него не могла. Я молчала. Стараясь не смотреть в сторону Шондипа, я все время ощущала его жалобный взгляд, устремленный на меня. Что делать! Уж лучше бы он заговорил – тогда я могла бы найти убежище, укрывшись за его собственными словами. Прошло несколько минут, и наконец я не выдержала и спросила:
– В чем дело? О чем вы хотели поговорить со мной?
Шондип с притворным изумлением ответил:
– Но разве всегда надо говорить только о деле? Неужели дружба сама по себе ничего не стоит? Почему такое отношение к самому великому и прекрасному на земле? Можно ли, Царица Пчела, вышвыривать за дверь, как бездомную собаку, преданное сердце?
Все во мне затрепетало. Опасность нарастала, и отвратить ее было уже нельзя. Страх и безудержная радость боролись в моей душе. Вынесу ли я на своих плечах это бремя? Устою ли? Или буду повергнута в прах?
Руки и ноги у меня дрожали.
– Шондип‑бабу, вы звали меня по какому‑нибудь делу, связанному со свадеши? – сделав над собой усилие, повторила я. – Я бросила все домашние дела и пришла.
– Но ведь я как раз это и пытаюсь объяснить вам, – улыбнувшись, ответил он. – Я пришел сюда, чтобы совершить обряд поклонения, и вы знаете эго. Разве я не говорил вам, что вы олицетворяете в моих глазах Шакти нашей родины? Ведь родина – это отнюдь не географическое понятие. Кому придет в голову отдать жизнь за географическую карту? Только увидев вас, я понял, как прекрасна моя родина, как дорога она мне, сколько дает силы и энергии. Приняв благословение от вас, я буду знать, что это моя родина благословила меня на дальнейшую борьбу. Если мне суждено пасть пораженному смертоносной стрелой, то не на пыльную землю страны, очертания которой известны мне из атласа, мысленно опущусь я, а на любовно расстеленное сари. И знаете, на какое? На то самое, какое было на вас в тот день: сари цвета огненной земли, с алой, как кровь, каймой. Я никогда его не забуду. Такие воспоминания дают силу ярко жить и красиво умереть.
Глаза Шондипа горели. Я не могла попять, был ли то пламень страсти или пламень преклонения. Мне вспомнился тот день, когда я впервые его услышала. Тогда я недоумевала: что передо мной – огненная стихия или человек? С обыкновенными людьми мы держимся просто. Мы знаем много правил на этот счет. Но ведь огонь – это совсем другое. В одно мгновение он ослепляет вас, делая самое гибель прекрасной. Кажется, будто его истинное «я» долго таилось в груде ненужного сухого хвороста, но вдруг вырвалось на свободу и с дьявольским хохотом в мгновение ока поглотило все, что принадлежало жалкому скряге.
Продолжать разговор не было сил. Меня охватил страх: я боялась, что Шондип забудется и схватит меня за руку. Он трепетал, как колеблемый ветром язык пламени, а глаза его сыпали искры.
– Как можете вы отдавать предпочтение мелким домашним хлопотам? – воскликнул Шондип. – Вы – обладающая властью посылать нас на жизнь и на смерть! Неужели такая сила должна быть скрыта покровом онтохпура? Прочь ложный стыд! Умоляю вас, не слушайте людских толков. Забудьте все запреты и вырвитесь на свободу. Сегодня же!
В словах Шондипа‑бабу искусно сочетались его вдохновенная любовь к родине и не менее пламенные чувства ко мне. Слушая его, я чувствовала, как закипает моя кровь, как рассыпаются в прах последние сомнения. Пока речь шла об искусстве, вишнуитской поэзии или проблемах пола, о реальном или нереальном, я все время испытывала желание спорить, говорить ему колкости. Но сегодня жар его слов снова воспламенил меня, и я забыла стыд. Я словно была богиней в расцвете своей красоты и женственности. О, почему не сияет яркий ореол над моей головой? Почему не срываются с моих уст пламенные призывы, которые, словно мантры, повторяла бы страна в час своего крещения огнем?
В этот момент в комнату с воплями и причитаниями вбежала моя служанка Кхема.
– Рассчитайте меня, и я уйду, – кричала она, – никогда так... – Рыданья заглушили ее слова.
– Что такое? В чем дело?
Оказалось, что Тхако, служанка меджо‑рани, ни с того ни с сего начала ссориться с Кхемой и страшно изругала се. Все мои обещания разобраться позже в этой ссоре ни к чему не привели: Кхема никак не могла успокоиться.
Казалось, что на утреннюю мелодию светильника, звучащую в моей душе, вдруг опрокинули лоханку помоев. Будто вся тина стоячего пруда на женской половине дома вдруг всплыла на поверхность.
Чтобы скрыть все это от глаз Шондипа, я поспешно пошла к себе. Моя невестка продолжала сидеть на веранде, поглощенная приготовлением бетеля. На лице ее играла улыбка, и она тихонько напевала:
Ушла моя Радха, исчезла навеки...
Она делала вид, что понятия не имеет о происшедшем скандале.
– Почему твоя Тхако набросилась на Кхему? – обратилась я к ней.
Невестка удивленно подняла брови:
– Неужели правда? Вот негодная! Да я выгоню ее метлой из дому. Подумать только, так испортить тебе утренний прием! Но и Кхема, тоже хороша! Знает ведь, что ее госпожа разговаривает с посторонним человеком, – и на тебе, явилась туда! Нет у нее ни стыда, ни совести. Но ты, чхото‑рани, не заботься о домашних делах, возвращайся в гостиную, а я постараюсь все уладить.
Удивительна человеческая душа! С какой легкостью ее парус улавливает изменившееся направление ветра.
Здесь, среди исстари установившихся правил онтохпура, мои встречи с Шондипом‑бабу показались мне вдруг чем‑то таким невозможным и недопустимым, что я даже не нашлась, что ответить невестке, и ушла к себе в комнату.
Я не сомневалась, что сегодняшняя ссора двух служанок была делом рук меджо‑рани, но я слишком неуверенно чувствовала себя, чтобы отважиться вступить с пей в открытый бой. Ведь не смогла же я выдержать характер до конца, когда требовала в пылу гнева, чтобы муж выгнал привратника Нонку. Меня смутило тогда появление невестки, которая заявила мужу:
– Знаешь, братец, вина‑то тут, видно, моя. Мы воспитаны по старинке, и поведение твоего Шондипа‑бабу нам совсем не нравится. Потому я и решила, что привратнику лучше... Но я и в мыслях не собиралась оскорбить чхото‑рани, совсем наоборот... Глупая я, и больше ничего!..
Поступки, кажущиеся прекрасными и благородными, когда взираешь на них с вершин патриотизма, быстро теряют свою привлекательность, когда, спустившись на землю, подходишь к ним вплотную. Сперва это сердит, но вскоре на смену злости приходит отвращение,
Вернувшись в спальню, я за перла дверь и, сев к окну, задумалась. Как легка была бы жизнь, если бы между человеком и тем, что его окружает, была полная гармония. Вот меджо‑рани беззаботно сидит себе на веранде и крошит бетель, а как трудно мне теперь занять свое прежнее положение, вернуться к своим несложным делам. Чем же все это кончится? – спрашивала я себя. Удастся ли мне когда‑нибудь освободиться от этого наваждения? Или со сломанными крыльями я окажусь на самом дне пучины, откуда уже нет возврата? Где моя счастливая звезда? Как случилось, что я не сумела воспользоваться выпавшим мне счастьем и сама погубила свою жизнь?
Самые стены, потолок и пол спальни, куда я вступила девять лет назад невестой, теперь смотрели на меня с огорчением и укоризной. Когда мой муж выдержал экзамен на магистра, он привез из Калькутты очень редкую орхидею, родина которой где‑то на далеком острове в Индийском океане. Всего несколько листочков, а под ними великолепный каскад цветов, словно просыпавшихся из перевернутой чаши красоты. Казалось, будто радуга засияла под этими листьями и обернулась красивыми гроздьями. Мы решили поместить орхидею над окном нашей спальни. Орхидея цвела всего лишь один тот раз, но надежда вновь увидеть ее в цвету нас не покидала. Странно, что я по привычке и теперь ежедневно поливаю цветок, и его листья, связанные в пучок бечевкой из кокосового волокна, по‑прежнему свежи и зелены.
Вот в этой нише четыре года тому назад я поставила портрет своего мужа в рамке из слоновой кости. Теперь, когда случайно мой взгляд падает на него, я невольно опускаю глаза. До последнего времени я каждый день по утрам после купанья приносила цветы и, украсив ими портрет, низко кланялась ему. Сколько раз муж сердился на меня за это! Однажды он сказал:
– Этими незаслуженными знаками внимания ты только ставишь меня в неловкое положение.
– Какие глупости!
– Да, и не только ставишь в неловкое положение, но еще и вызываешь ревность.
– Вот как! К кому же ты меня ревнуешь?
– К своему двойнику, придуманному тобой. Ведь это доказывает только, что я, такой как есть, тебя не удовлетворяю, что тебе нужен необыкновенный человек, который подавлял бы тебя своим превосходством. Вот ты и создала себе еще одного Никхила и обманываешь себя.
– Ты нарочно злишь меня такими разговорами.
– Злись на свою судьбу, а не на меня, – ответил он. – Ты не могла выбрать меня свободно, выходила за меня замуж с закрытыми глазами! Вот и стараешься теперь исправить ошибку судьбы, награждая меня несуществующими качествами. Дамаянти сама выбирала себе мужа, потому она предпочла божеству живого человека. А вы, женщины, не можете воспользоваться таким правом и, забыв о живом человеке, венчаете гирляндой придуманное вами божество.
В тот день слова мужа так обидели меня, что я заплакала. И сейчас, вспоминая этот разговор, я чувствую, что не могу поднять глаз на портрет. Потому что в моей шкатулке с драгоценностями лежит еще один портрет. На днях, убирая гостиную, я забрала оттуда рамку, в которой рядом с фотографией мужа была вставлена карточка Шондипа. Эту фотографию я не украшаю цветами и не склоняюсь перед ней до земли. Но она спрятана среди моих сокровищ – алмазов, жемчуга и других драгоценных камней. И оттого, что ее надо прятать, она особенно дорога мне. Я достаю ее, только заперев в комнате все двери. Ночью я подкручиваю фитиль керосиновой лампы и, приблизив карточку к огню, молча смотрю на нее. Каждый раз мне хочется сжечь ее в пламени лампы и навсегда покончить с этим. И каждый раз, глубоко вздохнув, я осторожно прячу ее под драгоценностями и запираю шкатулку на ключ. Несчастная, кто подарил тебе все эти жемчуга и алмазы? Какой безграничной любовью перевиты твои украшения! Неужели ты забыла об этом? О, зачем ты живешь на свете?
Шондип старался внушить мне, что женщинам несвойственны колебания. Они не сворачивают ни вправо, ни влево, убеждал он, а идут всегда вперед. Он часто повторял:
– Когда женщины Бенгалии пробудятся, они гораздо решительнее, чем мужчины, заявят: «Мы хотим». Рядом с таким желанием не может быть места рассуждениям о плохом и хорошем, возможном и невозможном. Они будут твердить: «Мы хотим!», «Я хочу!» Этот крик – основа первоздания, он не признает никаких правил и предписаний, он стал пламенем, горящим в солнце и звездах. Он не знает пощады. Создавая человека, он поглотил бесчисленные жертвы, и теперь этот страшный, все разрушающий вопль: «Я хочу!» – стал женщиной. А трусы‑мужчины стараются остановить этот первобытный ноток земляными плотинами, они боятся, что иначе он, смеясь и играя, смоет в своем беге все грядки в их огородах.
– Мужчины воображают, – продолжал он, – что, соорудив плотины, они на долгие времена сковали эту силу. Однако вода все прибывает. Сегодня водные просторы женских сердец глубоки и спокойны. Сегодня они недвижны и не подают голоса, безмолвно заполняя кувшины, расставленные в кухнях мужчин. Но вода все прибывает, – плотина скоро прорвется. И тогда столь долго сдерживаемые силы с ревом: «Я хочу, я хочу», – устремятся вперед.
Слова Шондипа звучат у меня в ушах, словно барабанный бой. Они приходят на ум, когда в душе моей начинается борьба и угрызения совести мучат меня. Что мне до того, что думают обо мне люди. Позор? Это меджо‑ рани – мой воплощенный позор. Она сидела на веранде, занимаясь приготовлением бетеля, и бросала на меня косые взгляды. Чего ради мне беспокоиться? Чтобы быть самой собой, нужно собрать все силы и без колебания крикнуть во всю мощь: «Я хочу!» – а иначе незачем жить. Почему нежная орхидея и портрет в нише считают, что они имеют право высмеивать и оскорблять меня? Ведь во мне горит первобытный огонь мироздания! Неудержимое желание выбросить за окно цветок и убрать портрет из ниши охватило меня. Мне захотелось дать волю духу разрушения, бушующему во мне, – пусть видят все, что это такое. Рука поднялась, но вдруг больно заныло сердце, на глаза набежали слезы, я бросилась на пол и зарыдала. Что будет? Что станет со мной? Что уготовила мне судьба?

Рассказ Шондипа 

Когда я читаю свой дневник, у меня возникает вопрос: я ли это? Будто я – это сплошные слова, будто я – это книга, обернутая в переплет из плоти и крови.
Земля не мертва, как луна. Она дышит, из ее рек и морей поднимаются клубы пара, окутывающие поверхность, а пыль носится в воздухе и укрывает ее, словно плащом. Если посмотреть на землю со стороны, увидишь лишь свет, отражаемый облаками пара и пыльным покровом. Разве можно различить на ней государства и страны?
Так же и человек – он дышит, он думает, и мысли, которые излучает его мозг, пеленой тумана обволакивают его. В этом тумане стираются грани плоти и крови, и начинает казаться, будто человек – шар, сотканный из теней и света. Мне кажется, будто я подобен живой планете. Я – шар идей. Но ведь я – это не только мои желания, мои мысли, мои поступки, а и то, чего я не люблю, чем быть не желаю. Я начал существовать еще до своего появления на свет. Я не мог участвовать в своем созидании. Поэтому мне пришлось иметь дело с тем, что уже было готово.
Я твердо убежден: все великое – жестоко. Справедливыми могут быть лишь заурядные люди. Несправедливость – исключительное право великих.
Сначала поверхность земли была ровной. Однако вулкан пробил ее изнутри огненным рогом и вознесся над нею. Ему не было никакого дела до остальной земли, он действовал сам по себе. Расчетливая несправедливость и убежденная жестокость дают человеку или целому народу богатство и власть. Если один закрывает глаза, другой действует, иначе существование первого было бы слишком безоблачным.
Поэтому я проповедую великое учение несправедливость. Я заявляю: только несправедливость несет освобождение, она как пламя, которому необходимо непрестанно пожирать что‑то, иначе оно угаснет и превратится в ничто. Стоит какому‑нибудь народу или человеку утратить способность творить зло вокруг, и ему останется один путь – на свалку мира. Но пока это только идея. Сам я еще не олицетворяю ее полностью. Сколько бы я ни превозносил несправедливость, в броне, одевающей мое «я», остаются трещины, и сквозь них можно рассмотреть нежность и душевную мягкость. Как я сказал, это происходит оттого, что большая часть меня была создана раньше, чем я очутился на этой ступени своего бытия.
Время от времени мы вместе с учениками устраиваем испытание жестокости. Однажды у нас был пикник. Неподалеку на лугу паслась коза. Я спросил:
– Кто из вас сможет отрезать заднюю ногу у живой козы?
Все растерялись, а я пошел и отрезал. Самый жестокий из моих учеников от такого зрелища потерял сознание.
Видя, что я совершенно спокоен, они назвали меня великим святым и взяли прах от моих ног. Иными словами, все увидели в тот день иллюзорный шар моих идей, а никак не меня самого, по странной иронии судьбы созданного ласковым и жалостливым, с тревожно бьющимся сердцем, которое лучше держать скрытым.
В теперешней главе моей жизни, связанной с Бимолой и Никхилом, многое также остается скрытым. Покров не спал бы, если бы с моими идеями не произошло нечто неожиданное.
Мыслям, неотступно преследующим меня, подчинена моя внутренняя жизнь, но есть и другая часть моей жизни, и притом значительная, которая не поддается их воздействию. Отсюда весьма существенное расхождение между мной – таким, каким меня видят другие, и таким, каков я на самом деле, – расхождение, которое я всеми силами стараюсь скрыть даже от самого себя, чтобы не погубить не только свои планы, но и самое свою жизнь.
Жизнь – это нечто неопределенное, клубок противоречий. Мы же, люди мыслящие, стремимся вылепить ее по угодному нам образцу и сообщить ей определенность, которая достигается только удачей. Все, перед кем склонялся мир, начиная с непобедимого Александра Македонского и кончая нынешним американским миллиардером Рокфеллером, выбирали себе определенный символ – меч или золотую монету – и приспосабливали свою жизнь к этому символу, что и приводило их, в конце концов, к успеху.
Вот тут‑то и начинается наш спор с Никхилом. Я говорю: «Познавай себя», – и он говорит: «Познавай себя». Но в его толковании «познавай» значит как раз «не познавай».
– Добиться того успеха, о котором ты мечтаешь, – сказал он мне как‑то, – можно, лишь пойдя на сделку со своей совестью. Но душа выше успеха.
– Ты выражаешься очень туманно, – сказал я в ответ.
– Ничего не поделаешь, – возразил Никхил. – Душа сложнее машины, поэтому если ты станешь разбирать ее по частям, как машину, чтобы добиться ясности понимания, то это ничего тебе не даст. Определить успех много легче, чем определить, что такое душа. Добиваясь успеха, легче всего потерять душу.
– Но где она находится, эта замечательная душа? – спросил я. – На кончике носа или на переносице?
– Там, где она может познать себя в бесконечном и стать выше земных успехов.
– Ну, а как ты связываешь все это с нашей работой на благо родины?
– Так ведь это одно и то же. Если страна ставит себя и свои дела превыше всего, она достигает успеха, но теряет душу. Если же она стремится к истинному величию, то успеха она может и не добиться, но душу обретет обязательно.
– Где ты видел в истории тому примеры?
– Человек достаточно велик, чтобы не считаться ни с успехами, ни с примерами. Возможно, что примеров нет. Внутри семени тоже нет цветка, есть только зародыш. Впрочем, разве примеров действительно нет? В течение многих веков Будда почитался в Индии, но разве это почитание – результат его деятельности?
Нельзя сказать, чтобы я совершенно не мог понять точки зрения Никхила. В этом‑то и кроется для меня опасность. Я родился в Индии, и яд духовных исканий течет у меня в жилах. Как бы громко я ни провозглашал, что идти путем самоотречения безумие, я никогда не был в состоянии окончательно от него отказаться. Этим и объясняется то, что в нашей стране происходят сейчас такие удивительные вещи. Нам одинаково нужны и религия и патриотизм. Нам нужны и «Бхагавадгита» и «Банде Матарам». Но ведь от этого страдает и то и другое, – гром салюта сливается со звуками флейты, и мы уже не различаем их. Я задался целью прекратить эту неразбериху. Я восстановлю воинственную музыку в ее прежней силе, ибо звуки флейты приведут, в конце концов, нас к гибели. Мы не будем стыдиться победного знамени инстинкта, которое вручила нам мать‑природа, мать Шакти, мать Дурга, посылая нас на поле брани. Инстинкт прекрасен, инстинкт чист – чист, как цветок орхидеи, не нуждающийся в омовении.
Один вопрос неотступно преследует меня: почему я допустил, чтобы моя жизнь так тесно переплелась с жизнью Бимолы? Я ведь не шкурка банана, которая несется по волнам и цепляется за каждый сучок.
Я уже говорил: если жизнь ограничивать только шаблоном идеи, то идея придет в столкновение с жизнью и человек окажется за ее пределами. То же произошло и со мной.
Я вовсе не ощущаю ложного стыда оттого, что Бимола стала предметом моего страстного желания. Не может быть никаких сомнений в том, что такое же чувство влечет и ее ко мне. Поэтому она моя по праву. До поры до времени плод висит на ветке. Но это не значит, что он должен вечно так висеть. Всю свою сладость, весь свой сок этот плод накопил для меня. Смысл его существования в том и состоит, чтобы отдать себя в мои руки. Это его естественное предназначение и истинная добродетель, и я сорву этот плод, чтобы не дать ему пропасть зря.
Меня раздражает, что я сам запутываюсь. Бимола в моей жизни какое‑то наваждение. Я рожден для власти, для того, чтобы вести за собой народ, куда захочу. Чернь– мой боевой конь. Я оседлал его, в моих руках поводья. Я один знаю, куда будет направлен его бег. Тернии будут впиваться ему в ноги, грязь забивать копыта, но я не дам ему рассуждать и буду гнать его. Этот конь ждет меня у двери, он грызет удила и нетерпеливо бьет копытом. От его звучного ржания содрогается небо.
А я? О чем я думаю? Чего жду? Зачем день за днем упускаю блестящие возможности?
Прежде я воображал, что подобен урагану, что сломанные и оборванные мною цветы только устилают мой путь и не смеют задерживать моего движения вперед. Но теперь я – не ураган, я вьюсь вокруг цветка, подобно шмелю.
И я утверждаю: всяческие идеи, которыми любит украсить себя человек, это только внешний покров. Душа человека остается нетронутой. Если бы кто‑нибудь мог проникнуть в мой внутренний мир и написать мою биографию, сразу стало бы ясно, что между мною и арендатором Иопчу, и даже Никхилом, разница небольшая.
Вчера вечером я перелистывал свой дневник. В ту пору, когда я писал его, я только что сдал экзамены на бакалавра юридических наук и мой мозг был забит философией. Но уже тогда я поклялся, что в моей жизни но будет места иллюзиям, созданным мною или кем‑либо еще, что я буду строить жизнь на прочной основе реальности. Что же произошло на самом деле? Где она, эта прочная основа? Она больше похожа на сеть: нити тянутся непрерывно, но между ними слишком много ячеек. Что я только ни предпринимал, но справиться с ними не могу. Вот уже несколько дней я твердо шел вперед, как вдруг опять угодил в ячейку и безнадежно застрял в ней.
Дело в том, что я стал даже испытывать угрызения совести.
«Я хочу! Плод передо мной. Надо его сорвать». Все это звучит удивительно четко и ясно. Я всегда говорил: успех приходит лишь к тем, кто упорно и неотступно добивается его. Но бог Индра не пожелал сделать путь к успеху легким и послал нимфу раскаяния туманить пеленой слез глаза путников и стараться сбить их с дороги.
Я вижу, Бимола бьется, как попавшая в сети лань. Сколько тревоги, страха, страдания в ее огромных глазах. С какой силой она рвет путы, оставляя на своем теле глубокие раны. Истый охотник должен быть доволен таким зрелищем. Доволен и я, хоть мне и больно. И потому я медлю и, стоя у западни, никак не могу заставить себя затянуть петлю.
Были мгновения, когда я мог броситься к Бимоле, схватить ее за руку, прижать к своей груди... и она не сопротивлялась бы, не протестовала. Она сознавала, что решительный момент приближается и что, после того как неизбежное свершится, весь смысл жизни, все значение ее сразу и круто изменятся. Стоя на краю пропасти, она была бледна и в глазах ее метался страх, но они горели возбуждением. В такие мгновения словно останавливается время и вся вселенная, затаив дыхание, следит за ним. Но я не воспользовался этими мгновениями, упустил их. Я не нашел в себе сил довести дело до конца и превратить возможное в действительное. Теперь я понимаю, что это объединились и восстали против меня какие‑то силы, долгое время таившиеся в моей душе.
Точно так же погиб Равана, которого я считаю истинным героем «Рамаяны». Он не ввел Ситу в свой дом, а оставил в лесу. Слабость таилась в душе этой исполинской фигуры. Поэтому такой несовершенной кажется вся глава о Ланке. Если бы не его колебания, Сита отбросила бы мысль о верности и полюбила бы Равану. Эта же слабость – вина тому, что Равана долго жалел своего брата‑ предателя Вибхишану, вместо того чтобы сразу убить его, и в результате погиб сам.
В этом и заключается трагедия жизни. Нечто крошечное и незаметное, притаившееся в темном, потайном уголке сердца, в какой‑то момент может разрушить великое. Вся беда в том, что человек, в сущности, никогда не знает самого себя до конца.
Ну и потом ведь остается еще Никхил. Пусть он чудак, пусть я постоянно высмеиваю его, забыть о том, что он мой друг, я все‑таки не могу. Сначала я не слишком задумывался над тем, как должен себя чувствовать он сам, а сейчас мне очень стыдно и неловко из‑за этого. Иногда я, как прежде, завожу с ним спор, пытаюсь говорить с прежним задором и горячностью, однако слова мои звучат фальшиво и неубедительно. Порою я иду даже на то, чего никогда не допускал прежде: делаю вид, будто соглашаюсь с ним. Но лицемерия не выносим ни я, ни сам Никхил. Тут уж мы действительно сходимся.
Вот почему я сейчас избегаю встреч с Никхилом – приходится скрывать свое смущение, а это не всегда легко.
Все это – признаки слабости. Стоит только самому себе признаться, что поступок, который ты готовишься совершить, неправилен, и отделаться от этой мысли уже невозможно. Она будет неотступно давить и мучить тебя. Как хорошо было бы, если бы я мог открыто сказать Никхилу, что подобные вещи неизбежны, что они и есть жизнь и что так на них и следует смотреть. И еще, что истина не может встать между настоящими друзьями.
Но увы! Я, по‑видимому, и в самом деле начинаю слабеть, а ведь покорил я Бимолу отнюдь не слабостью. Мотылек обжег свои крылышки в огне моего непоколебимого мужества. Но лишь только дым сомнений начинает заволакивать пламя, как Бимола сразу же в смятении отступает. В ней подымается злость, она с удовольствием сорвала бы с меня гирлянду избранника, но не смеет; все, на что она способна, это закрыть глаза и не смотреть на эту гирлянду.
Однако пути отступления отрезаны для нас обоих. Я не нахожу в себе сил оставить Бимолу. И я не сверну с пути, который наметил себе. Мой путь – с народом; мой путь – не черный ход, ведущий в онтохпур. Я не могу отказаться от служения родине, особенно сейчас. Нужно сделать так, чтобы Бимола и родина слились для меня воедино. Пусть ураган с Запада, который сорвал покров, окутывавший сознание моей родины‑Лакшми, сорвет покрывало с лица Бимолы, верной супруги, – в этом не будет ничего постыдного. Среди рева и пены, по волнам людского океана понесется ладья, над которой будет развеваться победное знамя «Банде Матарам», и эта ладья станет колыбелью нашей силы и нашей любви. И Бимола увидит тогда столь величественную картину свободы, что оковы сами падут с нее, и она не ощутит стыда. Восхищенная красотой силы разрушения, Бимола не колеблясь станет жестокой. Я заметил, что в натуре у нее есть эта жестокость, которая делает мир прекрасным, без которой немыслима жизнь. Если бы женщины могли освободиться от искусственных оков, созданных мужчинами, мы воочию увидели бы на земле богиню Кали. Она бесстыдна и безжалостна. Я поклоняюсь ей. Бросая Бимолу в вихрь разрушения и гибели, я принесу ее в жертву Кали. Теперь я готовлюсь к этому.

Рассказ Никхилеша 

Осенний дождь оживил все вокруг. Молодые побеги риса нежны, как руки ребенка. Вода затопила сад и подобралась к самому дому. Утренний свет, словно ласка лазурного неба, щедрым потоком льется на землю.
Почему же не пою я? Искрится вода в ручье, блестят глянцевитые листья деревьев, золотятся на солнце волнующиеся нивы риса, и только я один не участвую в этой чудесной осенней симфонии. Мой голос замер. Свет вселенной касается моего сердца, но отразить эти радостные лучи мое сердце не может. Мой внутренний мир сер и тускл, и я прекрасно понимаю, почему оказался обездоленным в жизни. Трудно ожидать, чтобы кто‑то мог долгое время день и ночь терпеть мое общество.
В Бимоле так и бьет жизнь. За все девять лет нашей супружеской жизни ни на одно мгновение она не показалась мне скучной. Я же напоминаю глубокий и тихий омут, лишенный трепета жизни. Я повинуюсь толчкам извне, сам же сообщать кому‑либо движение не могу. Поэтому разделять мое общество так же скучно, как соблюдать пост. Только сейчас я понял, как убога и пуста была жизнь Бимолы. Но кого в том винить?
Месяц бхадро щедро дарит дождем. 
Увы! Храм мой пуст. 
Теперь‑то я вижу, что для того и был он построен, чтобы оставаться пустым. Ведь его двери не отворяются. Только до сих нор я не понимал, что моя богиня не переступила его порога. Я верил, что она приняла мою жертву и подарила мне свою милость. Но увы, храм мой пуст, совсем пуст!
Каждый год в сентябре, когда наступали светлые ночи, в эту пору обновления всей земли мы уплывали вдвоем в нашей лодке на просторы Шамолдохо. И возвращались домой только, когда луна совершенно исчезала и ночи становились темными. Я не раз говорил Бимоле: «В каждой песне есть свой припев, который повторяется снова и снова. Но настоящий припев песни двух сердец может родиться только на лоне природы, там, где над журчащей водой «проносится влажный ветерок», где лежит, притаившись в безмолвной лунной ночи зеленая земля, набросившая покрывало, сотканное из теней, и слушает шепот реки. Именно там, а не в четырех стенах, встретились впервые мужчина и женщина. И мы вдвоем только повторяем припев песни того изначального свидания в те изначальные времена, когда на горе Кайласе, среди лотосов озера Манаса, встретились Шива и Парвати.
Первые два года я проводил годовщину нашей свадьбы в Калькутте, в суматохе экзаменов. А затем семь лет подряд в сентябре луна приходила в нашу опочивальню на воде, среди распустившихся водяных лилий, и безмолвно приветствовала нас. Так прошло семь лет. Сейчас для нас началась новая полоса.
Я никак не могу забыть, что снова наступили светлые сентябрьские ночи. Первые три дня уже прошли. Не знаю, помнит ли об этом Бимола, Она продолжает хранить молчание. Все замолкло. Не слышно и песни.
Месяц бхадро щедро дарит дождем. 
Увы! Храм мой пуст. 
В храме, опустевшем лишь на время разлуки влюбленных, продолжает звучать музыка флейты. В храме, покинутом ими навсегда, царит глубокое, страшное безмолвие, там не слышно даже рыданий.
Моя душа истекает слезами. Я должен сжать зубы. Я не имею права жалкими стенаниями удерживать Би‑ молу в плену. Если любовь ушла, слезы не помогут. Бимола никогда не почувствует себя по‑настоящему свободной, пока видит, что я страдаю.
Я должен дать Бимоле полную свободу, иначе я сам не освобожусь от этой фальши. Стараясь удержать ее около себя, я только еще больше запутываюсь в сетях иллюзии. И это никому не приносит ни счастья, ни радости. Дай свободу другому – и ты обретешь ее сам. Освободись от лжи – и горе станет для тебя счастьем.
На этот раз я, кажется, подошел вплотную к пониманию одной вещи. Все мы сообща так усердно раздували пламя любви между мужчиной и женщиной, что, в конце концов, оно вырвалось за положенные ему пределы, и теперь мы не можем обуздать его, несмотря на то, что от Этого страдает все человечество. Светильник, назначение которого освещать дом, мы превратили в испепеляющий костер. Но хватит, нельзя давать ему золю, настал день обуздать огонь. Обожествленный инстинкт превратился в кумира. Довольно приносить в жертву мужское достоинство на окровавленный алтарь этого кумира. Нужно порвать хитросплетения нарядов и украшений, робости и скромности, песен и сказок, улыбок и слез.
«Ритусамхара» Калидасы у меня всегда вызывает гнев.
Все букеты цветов и корзины плодов вселенной оказываются у ног любимой и приносятся в дар богу любви. Может ли человек так пренебрегать земными благами? Какое вино затуманило взор поэта? То, что я пил до сих пор, было не слишком ярким по цвету, но слишком крепким на вкус. Оно бродит во мне и сегодня, и я с самого раннего утра бормочу:
Месяц бхадро щедро дарит дождем. 
Увы! Храм мой пуст. 
Пуст! Стыдно сказать! Почему опустел твой большой дом? Я понял, что ложь есть ложь, и правда жизни покинула меня.
Сегодня утром я зашел в спальню за книгой. Я давно уже не заходил сюда днем. Я огляделся вокруг, и в груди больно заныло. На вешалке висело приготовленное для Бимолы сари, в углу в ожидании стирки лежала кучка сброшенной ею одежды. На туалетном столике рядом со шпильками, гребешками, флаконами с духами и маслом все еще стояла коробочка с алой краской. Под столом – пара маленьких домашних туфель из парчи. Несколько лет тому назад, когда Бимола еще ни за что не хотела носить фабричную обувь, я попросил одного приятеля‑мусульманина привезти их из Лакнау. Она стыдилась пройти в них даже из спальни на веранду. С тех пор Бимола сносила не одну пару туфель. Но эти она любовно хранила. Даря ей эти туфельки, я решил подразнить ее.
– Я подсмотрел, что ты берешь украдкой прах с моих ног, думая, что я сплю, – сказал я, – прими же дар от меня, моя недремлющая богиня, пусть он охраняет и твои ножки от пыли.
– Не говори так, иначе я никогда не надену эти туфли, – воскликнула Бимола.
Как знакома мне эта спальня! Самый воздух здесь какой‑то особенный, все здесь трогает меня до глубины души. Я никогда не ощущал так остро, как теперь, что мое истомившееся сердце приросло сотнями мельчайших корешков ко всем этим знакомым предметам. Выходит, недостаточно обрубить главный корень, чтобы освободиться. Цепляться и удерживать будет все, вплоть до маленьких туфель. Вот почему, хоть Лакшми и покинула меня, вид оборванных лепестков, разбросанных повсюду, продолжает кружить мне голову. Мой рассеянный взгляд упал на нишу. Портрет висел на прежнем месте, и только лежащие перед ним цветы почернели и увяли. Все переменилось, но он остался прежним. И эти засохшие цветы сегодня самый подходящий для меня дар. Они лежат здесь потому лишь, что нет нужды их выбрасывать. Горькая правда заключается в них – смогу ли я принять ее с тем же холодным безразличием, с каким взирает на нее мой портрет?
Я не заметил, как в комнату вошла Бимола. Поспешно отвернувшись, я направился к книжной полке, бормоча, что пришел за дневником Амиеля. Нужно ли было спешить с объяснениями? Я почувствовал себя вдруг преступником, соглядатаем, человеком, стремящимся проникнуть в чужую тайну. Не смея встретиться взглядом с Бимолой, я поспешно вышел из комнаты.
Когда, сидя у себя в кабинете, я вдруг почувствовал, что не в состоянии продолжать чтение, что жизнь стала невыносимой и у меня нет ни малейшего желания ни смотреть, ни слушать, ни говорить, ни делать что‑либо, и будущее представилось мне огромной, неподвижной глыбой, тяжелым грузом, давящим на сердце, – в комнату вошел Пончу со связкой кокосовых орехов и, положив их передо мной, низко поклонился.
– Что это, Пончу? Зачем? – спросил я.
Пончу – арендатор моего соседа, заминдара Хориша Кунду. Мне говорил о нем учитель. Вряд ли он рассчитывает, что я смогу как‑то облегчить его положение, к тому же он очень беден, так что никаких оснований принимать от него приношения у меня нет. Я подумал, что несчастный, находясь в безвыходном положении, избрал этот путь, чтобы добыть немного денег на пропитание. Я вынул из кошелька две рупии и готов был уже отдать их ему, когда он, сложив с мольбой руки, воскликнул:
– Нет, господин, я не могу взять.
– Почему, Пончу?
– Сейчас я все объясню. Как‑то, когда мне было особенно трудно, я украл из сада господина несколько кокосовых орехов. Может быть, смерть уже поджидает меня, поэтому я пришел отдать свой долг.
Чтение дневника Амиеля вряд ли могло принести мне пользу в тот день, но от слов Пончу у меня на душе стало легче. Наш мир намного шире, чем счастье или горе одного человека, сближение или разрыв его с женщиной. Мир огромен, и измерить свои слезы и радости можно, лишь находясь в центре его.
Пончу – один из почитателей моего учителя. Я хорошо знаю, на что ему приходится пускаться, чтобы прокормить свое семейство. Он встает на рассвете, кладет в корзинку бетель, табак, цветную пряжу, маленькие зеркальца, гребенки и другие вещи, дорогие сердцу крестьянских женщин, и по колено в воде бредет через болото в поселок номошудр. Там он выменивает свои товары на рис и выручает, таким образом, чуть больше того, что истратил сам. Если ему удается вернуться пораньше, он, наскоро перекусив, отправляется к торговцу сладостями приготовлять баташа. Возвратившись же домой, он садится и за полночь трудится, делая украшения из раковин. При таком каторжном труде он вместе с семьей только несколько месяцев в году имеет возможность два раза в день съесть горсточку риса. Обычно перед едой он основательно наполняет желудок водой, а питается, главным образом, перезревшими дешевыми бананами. И все же, по крайней мере четыре месяца в году, его семейство ест один раз в день, не больше.
Я подумывал над тем, как бы помочь ему немного. Но учитель сказал мне:
– Своими подачками ты можешь погубить человека, а жизнь его как была, так и останется невыносимо тяжелой. Разве мало у нас в Бенгалии таких вот Пончу? Если молоко в груди матери‑родины иссякло, деньгами тут не поможешь.
Я долго думал над его словами и пришел к решению, что необходимо найти какой‑то выход. Я готов был всего себя без остатка отдать этому делу. В тот же день я сказал Бимоле:
– Давай посвятим жизнь искоренению нищеты в пашей стране.
– Ты, оказывается, мой царевич Сиддхартха, – смеясь, ответила она, – смотри, как бы поток твоих чувств не унес меня прочь.
– Сиддхартха давал обет без жены, я же без жены обойтись не могу.
Дело ограничилось этим шутливым разговором.
Надо сказать, что по натуре Бимола – настоящая госпожа. Семья ее весьма родовита, хоть и небогата. В душе она убеждена, что людям, принадлежащим к низшим классам, горести и невзгоды отпущены другой меркой, чем нам. Конечно, всю жизнь от колыбели до могилы их преследует нужда, но в их понимании это еще отнюдь не нужда. Они очень скромны в своих желаниях, и скромность служит им защитой, подобно тому как тесные берега служат защитой небольшому пруду – стоит берега раздвинуть, и вода разольется, обнажив илистое дно.
В жилах Бимолы течет кровь благородных предков, гордых своим исключительным правом на особое, пусть незначительное, положение среди избранных народов, каким обладала Индия. Бимола была истинным потомком знаменитого Ману.
Во мне же, по всей вероятности, течет кровь героев «Рамаяны» и «Махабхараты», и я не могу сторониться тех, кто беден и лишен всего. Индия для меня не только страна аристократов, и мне совершенно ясно, что деградация низших классов ведет к деградации Индии, с их смертью умрет и моя родина.
Бимола ушла из моей жизни. Она занимала в ней так много места, что сейчас, когда я утратил ее, моя жизнь сделалась пустой и жалкой. Я забыл о своих планах и стремлениях, я все отбрасывал от себя, чтобы освободить место для нее. Я был занят лишь тем, что день и ночь украшал ее, наряжал, развивал ее ум, ходил вокруг нее, забывая о том, сколько истинного величия кроется в людях, как драгоценна жизнь каждого человека.
Меня спас Чондронатх‑бабу, который, как мог, старался сохранить во мне веру в великое. Без него я бы погиб. Удивительный он человек! Я говорю так потому, что он представляет собой исключение в наши дни. Он ясно видит свое предначертание, и потому ничто не может обмануть его. Сегодня я подвожу баланс своей жизни. В статье расходов оказывается один серьезный просчет, ошибка, большая потеря. Однако, сбросив ее со счета, я с облегчением обнаруживаю значительную прибыль.
Отец мой умер давно, и самостоятельность пришла ко мне еще в ту пору, когда я занимался с учителем. Я просил учителя оставить работу и навсегда поселиться у меня.
– Видишь ли, – ответил он, – за то, что я дал тебе, мне заплачено сполна. И если я возьму награду за то, что дам тебе сверх этого, то это будет равносильно тому, что я решил продать своего бога.
Не раз Чондронатх‑бабу шел ко мне на урок пешком под дождем или палящим солнцем, и я никак не мог уговорить его воспользоваться нашим экипажем. Обычно он отвечал:
– Мой отец, добывая для нас кусок хлеба, постоянно ходил на службу из Боттолы в Лалдигхи пешком и никогда не пользовался экипажем. Мы все потомственные пешеходы.
– Почему бы вам не заняться делами нашего имения? – спрашивал я.
– Нет, дитя мое, не заманивай меня в западню богачей, я хочу оставаться свободным.
Его сын сдал экзамен на магистра и искал работу. Я предложил юноше работать у меня. Ему понравилась такая перспектива. Он сказал отцу, но не встретил у него сочувствия. Тогда сын потихоньку намекнул об этом мне, и я с воодушевлением принялся уговаривать учителя. Однако все было напрасно, Чондронатх‑бабу был непреклонен. Сыну показалось очень обидным упустить такой случай, и, рассердившись на отца, он уехал в Рангун.
Не раз Чондронатх‑бабу говорил мне:
– Знаешь, Никхил, наши отношения тем и ценны, что построены на полной свободе. Мы очень унизим себя, если позволим деньгам встать между нами.
Теперь Чондронатх‑бабу занимает должность директора в местной начальной школе. Он давно не бывал у нас. Последнее время я сам вечерами ухожу к нему, за разговором мы засиживаемся до поздней ночи. Но возможно, на сей раз он решил, что мне тяжело в осеннюю жару находиться в его маленьком домике, и поэтому сам поселился у меня. Странно, что к богачам он относится с таким же состраданием, как и к беднякам, и не может хладнокровно видеть их несчастья.
Когда вниманием человека завладевают мелочи повседневной жизни, истина невольно ускользает из поля его зрения и он теряет свою свободу.
Бимола виной тому, что мелочи жизни, заслонившие от моих глаз истину, стали так мучительно важны для меня. И нет исхода моему горю, и кажется, будто по всему свету рассеялась моя тоска. Потому‑то, наверно, и звучит в ушах моих с раннего осеннего утра эта песня:
Месяц бхадро щедро дарит дождем. 
Увы! Храм мой пуст. 
Но, когда я смотрю на мир глазами Чондронатха‑бабу, смысл песни совершенно меняется:
Молвит Биддапоти: дни вы влачите как, 
Бога отринув? 
Беды и заблуждения затмили истину. Но как жить без нее? Я задыхаюсь! О Истина, приди в мой пустой храм!

Рассказ Бимолы 

Трудно описать, что сделалось вдруг с душой Бенгалии. Словно живые воды Бхагиратхи внезапно коснулись праха шестидесяти тысяч сыновей Сагары. Веками покоился этот прах на дне глубокого водоема. Ни огонь, ни влага не могли дать ему жизнь, и вдруг этот прах воспрял и воскликнул: «Вот и я!»
Когда‑то я читала, что в Древней Греции одному скульптору удалось вдохнуть жизнь в созданную им статую. Но перед ним была уже готовая форма. А разве пепел погребального костра нашей родины похож на отлитую форму? Будь он тверд, как камень, это было бы еще возможно: ведь и превращенная в камень Ахалья в один прекрасный день снова приняла человеческий образ. Но этот пепел просыпался, по‑видимому, сквозь пальцы творца, и ветер развеял его по свету. Даже сметенный в кучи, он не мог соединиться. Но вот настал день, когда эта бесформенная масса обрела вдруг форму, выросла перед нами и заявила громовым голосом: «Я семь!»
И не удивительно, что все, происходившее тогда, казалось нам чем‑то сверхъестественным. Этот момент нашей истории напоминал драгоценный камень, выпавший из короны захмелевшего бога прямо к нам в руки. Он не вытекал из нашего прошлого и был похож на ту самую воображаемую панацею от бед, которая на самом деле не существует. И нам казалось, что теперь все наши несчастья и страдания, как по волшебству, сгинут сами собой. Грань между возможным и невозможным исчезла. Все, казалось, говорило: «Вот оно! Оно здесь!»
Мы с восторгом решили, что колеснице нашей истории не нужны кони, что, подобно воздушной колеснице Куберы, она сама понесется вперед. Во всяком случае, нам не придется платить вознице – разве что подносить ему время от времени чашу с вином. Впереди нас ожидали дивные райские чертоги.
Нельзя сказать, чтобы мой муж оставался равнодушным к событиям. Но, несмотря на радостное возбуждение, царившее вокруг, тень печали в его глазах становилась с каждым днем все гуще и гуще. Можно было подумать, что он видит дальше, чем все мы, опьяненные восторгом происходящего, и смущен тем, что открылось его взору. Как‑то раз во время одного из своих бесконечных споров с Шондипом, он сказал:
– Счастье затем и приблизилось к нашим дверям, затем и манит нас, чтобы показать, как не готовы мы к его встрече.
– Твои слова, Никхил, похожи на речи атеиста, – ответил Шондип, – ты, верно, совсем не веришь в наших богов. Мы ясно видим богиню, которая пришла дать нам свое благословение. А ты не хочешь верить даже собственным глазам.
– В бога я верю, – сказал муж. – Именно поэтому я и убежден, что мы не приготовились как следует, с должным благоговением встретить его. Во власти бога наградить нас, если он этого хочет, но нужно, чтобы и мы были в состоянии принять его милости.
Такие речи мужа страшно сердили меня.
– Ты считаешь, что в нас говорит опьянение, вмешалась я. – Но разве опьянение не дает людям силу?
– Силу, пожалуй, да, но не оружие, – ответил он.
– Сила – это дар всевышнего, – продолжала я. – А оружие может сделать простой кузнец.
– Кузнец даром не сделает, ему надо платить, – с улыбкой возразил муж.
– На этот счет не волнуйся, – важно заявил Шондип. – Кузнеца оплачу я.
– Ну, а уж музыкантов па праздник приглашу я, по не раньше, чем ты закончишь свои расчеты с кузнецами.
– Не воображай, пожалуйста, что без твоих щедрот у нас и музыки не будет, – презрительно заявил Шондип, – торжество за деньги не купишь.
И он сиплым голосом запел:
Нет денег – он не унывает: беда невелика! 
Он, радостпый, в лесах блуждает, 
Мотив чарующий выводит на флейте бедняка. 
Взглянув на меня, Шондип, улыбаясь, сказал:
– Царица Пчела, я пою для того лишь, чтобы доказать, что отсутствие голоса не так уж важно, когда сердце хочет петь. Человек, который поет только потому, что обладает прекрасным голосом, умаляет значение песни. Нашу страну внезапно затопила песня, пусть же Никхил упражняется в гаммах, а мы тем временем своими надтреснутыми голосами поднимем страну.
«Куда же ты идешь? – 
скрипит мой старый дом, – 
Через порог шагнешь – 
раскаешься потом». 
Но глас моей души 
уйти меня зовет: 
«Спеши, спеши, спеши, 
пусть прахом все пойдет!» 
– Хорошо, пусть все идет прахом, хуже этого ведь ничего нет. Я согласен, это меня вполне устраивает.
«О, если ты уйдешь,– 
дом говорит мне вслед, – 
Сюда уж никогда 
не возвращайся, нет! 
С улыбкой я приму 
слепой судьбы удар, 
Пусть в сердце мне 
течет несущий смерть нектар». 
– Дело в том, Никхил, что сейчас уже нас не остановишь. Мы не можем долее оставаться в рамках возможного и мчимся по пути к невозможному:
О те, кто хочет вновь 
к себе меня вернуть! 
Вам счастья смысл 
понять дано ль когда‑нибудь? 
Не прям – извилист путь, 
он вдаль меня зовет. 
Добро и прямота – 
пусть прахом все пойдет! 
Мне показалось, муж хочет что‑то возразить. Но он ничего не сказал и медленно вышел из комнаты.
Вихрь, налетевший на нашу страну, заставил зазвучать какие‑то нотки и в моем сердце. Приближается колесница бога моей судьбы, и день и ночь я слышу скрип ее колес и трепещу в ожидании. Мне все кажется, что со мной вот‑вот случится что‑то необычайное, за что я не могу быть в ответе. Грех ли это? Ведь дверь оттуда, где царствует добро и зло, порицание и раскаяние, сочувствие и лицемерие, сама открылась передо мной. Я никогда не хотела этого, не ждала, но... окиньте взором всю мою жизнь, и вы убедитесь – я не виновата. Когда наступил час воздаяния, передо мной явился не тот бог, которому я так долго и самозабвенно молилась. Моя очнувшаяся от оцепенения родина восторженными кликами «Банде Матарам» приветствовала свое еще не осознанное будущее. И в моей душе все так же пело и ликовало: «Приди! О таинственный загадочный, властный незнакомец, приди!»
Голос моей родины удивительно сливался с голосом моей души.
Однажды поздно ночью я тихонько встала и вышла па крышу. За оградой нашего сада расстилались поля зреющего риса. С северной стороны сквозь просветы рощи, расположенной за деревней, виднелась река, на другом ее берегу темнела полоса леса, и мне чудилось, будто в утробе безбрежной ночи все дремлет, утратив ясные очертания, подобно зародышу какого‑то будущего творения. Я видела перед собой мою родину. Она была женщиной, подобно мне, полной ожидания, бросившей место у домашнего очага; едва заслышав зов его – таинственного незнакомца, она не раздумывала, куда он зовет ее, она даже не успела зажечь светильник, устремляясь вперед во тьму. О, я знаю, как откликается на этот зов вся душа ее, как вздымается ее грудь, какое чувство испытывает она, приближаясь к нему. Ей казалось, что она уже достигла цели! Она найдет его даже с завязанными глазами! Нет, она не мать. Она не слышит плача голодных детей, который несется ей вслед, она не думает о домашней работе и очаге, в котором ей надо развести огонь. Она возлюбленная. Она – родина наших вайшнавов. Она покинула дом и забыла о своих обязанностях. Странное непостижимое желание влечет ее вперед. Куда? Зачем? Не все ли равно!
В ту ночь столь же страстное желание охватило и меня. Я тоже покинула свой дом и сбилась с пути. Я не вижу своей цели, не знаю, как достигну ее. Мной владеют два чувства – желание и нетерпение. Несчастная заблудшая душа! Остановись! Ночь пройдет, и займется заря, а ты не найдешь пути обратно. Но зачем возвращаться? Остается ведь еще смерть. Если Духу Тьмы, чья флейта звучит в ночи, угодно погубить меня, к чему беспокоиться о будущем? Когда тьма поглотит меня, исчезнет все, ничего не будет – ни меня, ни добра и зла, ни смеха и слез. Ничего!
В те дни машина времени Бенгалии работала на полный ход. Все, что было недоступным раньше, сделалось простым. Казалось, ничто не могло предотвратить проникновение новых веяний даже в наш далекий уголок. Однако мы долго не поддавались этому настроению. Главной причиной был мой муж. Он не хотел оказывать давление на кого бы то ни было. Истинными патриотами он считал тех, кто готов принести жертву ради блага родины. Тех же, кто насильно требует жертв от других, он называл врагами родины и говорил, что, подрубая корень свободы, они надеются оживить ее орошением.
Но после того, как Шондип‑бабу поселился у нас, а его приверженцы наводнили округу и стали выступать с речами на ярмарках и базарах, волны возбуждения докатились и до нас. К Шондипу присоединилась группа местных юношей. Среди них были и такие, которые до этого, но общему мнению, только позорили свою деревню, теперь же они горели благородным энтузиазмом, и пламя его очистило их внутренне и внешне. Да это и понятно, когда над страной веет чистый ветер большой радости и надежды, он сметает прочь весь сор и отбросы. Когда в стране царят мрак и уныние, человеку трудно быть здоровым, чистым и правдивым.
И вот тогда все обратили внимание на то, что во владениях моего мужа еще не запрещены иноземные соль, сахар, ткани. Даже служащие мужа стали смущаться и стыдиться этого. А ведь совсем недавно, когда муж стал закупать для дома и деревни товары местного производства, все от мала до велика, кто явно, а кто втихомолку, посмеивались над ним. Пока свадеши не стало пашей национальной гордостью, мы относились к этому движению свысока. Правда, муж и теперь еще точит карандаш индийского производства того же производства перочинным ножиком, пишет тростниковой ручкой, пьет воду из медного кувшина и занимается вечером при светильнике. По эти его вялые никчемные уступки свадеши не встречали у пас никакого сочувствия. Наоборот, я не раз испытывала стыд за убогую обстановку гостиной мужа, в особенности когда он принимал почетных гостей, вроде судьи.
– Ну что ты расстраиваешься из‑за таких пустяков, – смеясь, говорил муж.
– Они примут нас за дикарей, – отвечала я. – Или, уж во всяком случае, за людей малоцивилизованных.
– Ну что ж, в этом случае я могу отплатить им тем же и считать, что цивилизация затронула их очень поверхностно – не дальше их белой кожи.
На его письменном столе стоят обычно цветы в простом медном кувшинчике. Сколько раз, узнав, что он ждет в гости европейца, я потихоньку убирала кувшинчик и ставила цветы в переливающуюся радугой хрустальную вазу английской работы.
– Послушай, Бимола, – запротестовал он наконец, – неужели ты не видишь, что цветы эти скромны, как и медный сосуд, в котором они стоят. Твоя же английская ваза слишком уж бросается в глаза. В ней следует держать не живые, а искусственные цветы.
Одна только меджо‑рани поощряла его. Как‑то раз она прибежала запыхавшись и сообщила:
– Братец, я слышала, у нас в лавке появилось чудесное индийское мыло. Для меня прошли уже времена, когда я пользовалась туалетным мылом, но, если в нем нет животного жира, мне очень хотелось бы купить кусочек. Я привыкла употреблять мыло с тех пор, как поселилась у вас. Теперь‑то я им почти не пользуюсь, но мне и сейчас еще кажется, будто купание без мыла совсем и не купание.
Муж приходил в восторг от таких разговоров, и дом наводнялся мылом местного изготовления. Если, конечно, можно назвать это мылом! Сплошные комья соды! И будто я не знала, что меджо‑рани по‑прежнему ежедневно моется английским мылом, как и при жизни своего мужа, а индийское мыло отдает служанкам для стирки.
Другой раз она заявила:
– Братец, говорят, появились индийские ручки! Будь так добр, достань мне несколько штук.
И братец старался изо всех сил. Комната меджо‑рани заваливалась какими‑то отвратительными палочками, которые почему‑то именовались «ручками». Впрочем, ее очень мало трогало их качество, так как не в ее характере было заниматься чтением или письмом, написать же счет прачке можно было и карандашом. К тому же в ящике для письменных принадлежностей у меджо‑рани хранилась старинная ручка из слоновой кости, и если у нее вдруг являлось желание написать что‑то, то на глаза обязательно попадалась именно эта ручка. Делалось же все это с единственной целью досадить мне, потому что я не хотела поощрять капризы мужа. Но выводить ее на чистую воду не имело никакого смысла. Лишь только я заводила разговор о ней с мужем, у него делалось неприятное, хмурое выражение лица и было ясно, что результата я добилась как раз обратного. Открывая таким людям глаза на то, что их обманывают, только сам попадаешь в неловкое положение.
Меджо‑рани любит шить. Однажды, когда она сидела за работой, я не удержалась и прямо ей заявила:
– Какая ты все‑таки притворщица! Когда ты говоришь при братце об индийских ножницах, ты чуть ли не захлебываешься от восторга, а стоит тебе взяться за шитье, ты и минутки не можешь обойтись без английских ножниц.
– Ну и что? – возразила она. – Неужели ты не видишь, как это его радует. Мы ведь с ним с детства дружны, выросли вместе. Это тебе все нипочем, а я просто видеть не могу его грустного лица. Бедненький, – мужчина, а никаких у него увлечений нет, только вот эта игра в лавку с индийскими товарами да ты – самая пагубная его страсть! Из‑за тебя он и погибнет.
– Все равно, двуличной быть нехорошо, – резко сказала я.
Меджо‑рани расхохоталась мне в лицо.
– Нет, вы только ее послушайте! Нашу бесхитростную чхото‑рани. Какая же она ровная да прямая, ну прямо указка учителя! Но ведь женщина не так устроена. Она должна быть мягкой, гибкой, и ничего плохого в том нет.
Я никогда не забуду слов меджо‑рани: «Ты – его пагубная страсть! Из‑за тебя он и погибнет».
Теперь я твердо знаю: если уж мужчина непременно должен иметь какую‑нибудь страсть, то пусть этой страстью будет не женщина.
Шукшаор, который находится на принадлежащей нам земле, – один из самых больших торговых центров в округе. Здесь по одну сторону пруда ежедневно бывает базар, по другую – каждую субботу – ярмарка. Во время дождей, когда пруд соединяется с рекой и лодки с товарами могут подходить к самому месту ярмарки, торговля оживляется – к предстоящим холодам привозят большое количество пряжи и теплых тканей.
Во времена, о которых идет речь, препятствия, чинимые англичанами индийским тканям, индийскому сахару и соли, вызывали страшный шум на всех рынках Бенгалии. Мы же с еще большим упорством стояли на своем. Однажды Шондип пришел ко мне и сказал:
– В наших руках большой торговый центр, надо его наводнить товарами местного производства. Пусть родной ветер избавит нас от иноземной напасти.
Я с готовностью ответила согласием.
– Я уже разговаривал с Никхилом по этому поводу, – продолжал Шондип. – Но ничего не добился. Он говорит, что не возражает против наших выступлений с речами, но насилия не допустит.
– Предоставьте это мне, – гордо ответила я.
Я знала, как велика любовь мужа ко мне. Не утрать я к тому времени окончательно способности рассуждать здраво, я скорее умерла бы, чем решилась сыграть на его чувствах. Но мне нужно было продемонстрировать Шондипу свою власть. Ведь в его глазах я была воплощением Шакти. Со свойственным ему красноречием он постепенно внушил мне, что не всякому дано увидеть высшую силу, управляющую миром, и не всякий человек может воплотить ее в себе. Только страстное желание познать вечноженственное начало единения с природой исторгает его из наших глубин, где звучит тихая флейта владыки мира.
Иногда он при этом пел:
Когда ты на меня не глядишь, 
о Радха, звенит моя свирель. 
Теперь ты рядом, и замолкла ее мелодия, 
Играя на свирели, я искал тебя повсюду; 
Сегодня мои слезы нашли улыбку 
на лице моей возлюбленной. 
Слушая его, я забывала, что я Бимола. Я была Шакти – воплощение радости мира. Меня ничто не связывало, для меня было все возможно. Все, к чему я прикасалась, обретало новую жизнь. Я заново создавала свой мир. Разве было столько золотых красок на осеннем небе раньше, до того как его коснулся философский камень моего сердца? А этот герой, – свято выполняющий свой долг перед родиной, преданный мне, этот блистательный ум, бурлящая энергия, светлый гений – разве он не творение моих рук? Разве не видно, что это я вливаю в него непрестанно новые, свежие силы?
Как‑то Шондип уговорил меня принять его ревностного последователя – юношу по имени Омуллочорон. Едва тот поднял на меня свои выразительные глаза, в них вспыхнуло яркое пламя. Я поняла, что и ему открылась во мне Шакти, что и его кровь зажглась от моего волшебного прикосновения.
На следующий день Шондип сказал мне:
– Вы обладаете поистине чудодейственной силой! Омулло стал совсем другим, – он преобразился в одно мгновение, он весь так и горит. Как можно хранить ваш огонь в четырех стенах! Коснуться его должен каждый, и когда все светильники будут наконец зажжены, в нашей стране наступит прекрасный праздник Дивали.
Опьяненная собственным величием, я решила оказать милость своему преданному почитателю. Я ни на секунду не допускала мысли, что кто‑то может отказать мне.
В тот день, вернувшись к себе после разговора с Шондипом, я распустила волосы и сделала прическу по‑новому. Мисс Джильби научила меня подымать волосы на затылке и делать из них шиньон. Новая прическа очень нравилась мужу.
– Как жаль, – сказал он однажды, что бог решил открыть не Калидасе, а мне, человеку, лишенному поэтического таланта, сколь красива может быть шея женщины. Поэт, возможно, назвал бы ее стебельком лотоса, мне же она кажется факелом, взметнувшим кверху черное пламя твоих волос.
С этими словами он прикоснулся к моей открытой шее... Но увы! К чему эти воспоминания!
Итак я послала за мужем. В былые дни я придумывала тысячи разнообразных предлогов, если мне хотелось увидеть его. С некоторых пор способность эту я окончательно утратила,

Рассказ Никхилеша 

Жена Пончу умерла от туберкулеза легких. Пончу должен будет совершить обряд очищения. По подсчетам общины это обойдется ему в двадцать три с половиной рупии.
– Это еще что за выдумки! – воскликнул я, возмущенный, – не соглашайся на это, Пончу. Ну, что они тебе могут сделать?
Пончу поднял на меня полные покорности глаза вконец загнанного вьючного животного и сказал:
– У меня старшая дочь уж на выданье... Да и похоронный обряд по жене без этого не справишь.
– Если на твоей душе и был какой‑нибудь грех, то ты уже давно искупил его своими страданиями.
– Так‑то оно так, – наивно согласился Пончу. – Ведь я уже продал часть участка, чтобы оплатить расходы на врача, а остальное все заложил. Но пока я не заплачу брахманам и не угощу их как следует, они от меня не отстанут.
Спорить с ним не имело никакого смысла. Когда же настанет время очистительных обрядов, думал я, для тех брахманов, которые могут требовать подобных приношений?
Пончу, который и так всегда находился на грани нищеты, после болезни и похорон жены оказался ввергнутым в самую пучину ее. В отчаянных поисках утешения он повадился слушать проповеди самоотречения одного саньяси и настолько проникся его философией, что забыл про своих голодных детей. Он внушил себе мысль, что все на свете суета сует и что счастье и несчастье одинаково иллюзорны. Кончилось тем, что однажды ночью он бросил в полуразвалившейся хижине своих детей и сам отправился странствовать.
Я ничего об этом не знал, потому что как раз в это время светлые силы и силы преисподней вели в моей душе страшную борьбу. Не знал я и того, что Чондронатх‑ бабу взял детей Пончу к себе и заботился о них, несмотря на то, что после отъезда сына в Рангун жил один, и несмотря на то, что школа отнимала у него почти все время.
Прошел месяц, и как‑то рано утром Пончу снова появился в деревне. Его аскетический пыл сильно поостыл за это время. Старшие дети – мальчик и девочка – уселись у его ног на земле и настойчиво спрашивали, куда он ходил. Младший сынишка вскарабкался к нему на колени, а вторая девочка забралась на спину и крепко обхватила его за шею. Все дружно плакали.
– О господин, – с трудом произнес наконец Пончу, обращаясь к учителю, – я не в силах кормить их два раза в день, а бросить их тоже не могу. За что мне такое наказание? Какой я совершил грех?
За это время его скромные торговые связи оборвались, и восстановить их он не смог. Он продолжал жить в доме учителя, приютившего его в первые дни, и не заикался о том, чтобы переселиться в свой дом. Наконец учитель сказал ему:
– Отправляйся‑ка ты, Пончу, к себе, иначе твоя хижина окончательно развалится. Я дам тебе немного денег в долг, ты начнешь понемногу торговать и со временем расплатишься со мной.
Пончу слегка расстроился. На свете нет милосердия, думалось ему. А когда учитель взял с него расписку в получении денег, он решил, что невелика цена благодеянию, за которое придется рассчитываться.
Но не в характере учителя было выступать в роли благодетеля и делать человека морально обязанным себе. Он утверждал:
– Если человек теряет уважение к себе, он погибает.
После того как Пончу взял деньги под расписку, в поклонах его сильно поубавилось почтительности, а брать прах от ног учителя он и вовсе перестал. Учитель в душе посмеивался – он проживет и без поклонов.
– Я признаю лишь отношения, основанные на взаимном уважении, – говорил он. – Чрезмерное поклонение только портит их.
Пончу накупил дхоти, сари, теплых тканей и стал продавать их в ближайших деревнях. Правда деньгами ему платили редко, но он мог продавать полученный рис, джут и другие сельские продукты, и это давало ему возможность существовать и даже откладывать деньги на уплату долга. Через два месяца часть долга учителю он погасил. По мере того как сокращалась сумма долга, сокращалось и число поклонов. Должно быть, Пончу решил, что ошибся, считая господина учителя своим гуру. «И этот человек не прочь нажиться», – думал он.
Так обстояло дело с Пончу, когда на него обрушился поток свадеши.
Шли каникулы, и молодежь из нашей и соседней деревни, учившаяся в школах и колледжах Калькутты, вернулась домой. Некоторые юноши в избытке усердия бросили занятия вообще и, сделав Шондипа своим вождем, увлеклись пропагандой свадеши. Многие из них закончили мою бесплатную школу, других я обеспечивал стипендией для занятий в Калькутте. И вот однажды они гурьбой явились ко мне.
– С нашего шукшаорского рынка, – заявили они, – должны быть изъяты английская пряжа, теплые ткани и другие товары.
– Я не могу этого сделать, – ответил я.
– Почему? Вы боитесь убытков? ядовито спросил кто‑то из них.
Я понимал, что этот вопрос был задан только для того, чтобы оскорбить меня.
– Убытки понесу не я, – пришлось мне ответить, – а мелкие торговцы, в большинстве своем люди бедные, и их покупатели.
Но тут в разговор вмешался учитель, присутствовавший при этом.
– Конечно, убытки понесет он, а не вы, – сказал он.
– Во имя родины... – начали было они.
– Родина – это не только земля, – снова оборвал их учитель, – но и люди, которые на ней живут. А вы видели хотя бы краем глаза, как они живут? И все же вы вдруг ни с того ни с сего хотите диктовать им, какую соль есть и в какое платье одеваться. Почему они должны это терпеть, почему мы должны заставлять их терпеть это?
– Но ведь мы сами употребляем только отечественные соль и сахар и носим отечественные ткани, – отвечали они.
– Это уж ваше дело. Вам нужно давать выход своему раздражению и поддерживать свой фанатизм. Деньги у вас есть, так чего ж вам не покупать товаров отечественного производства, уплачивая за них на две пайсы дороже. Бедняки не мешают вам развлекаться по‑своему. Вы же непременно хотите заставить их поступать по‑вашему. Вся их жизнь – непрестанная, упорная и тяжелая борьба за существование. Вы даже представить себе не можете, что значат для них эти две пайсы. Так как же вы можете сравнивать себя с ними! Вы вели совершенно иной образ жизни, чем они. И теперь хотите ответственность за это свалить на их плечи! Хотите вылить на них свою злобу? Я считаю это низостью. Сами вы можете делать что угодно, хоть умереть! Я, старик – ваш наставник, готов приветствовать вас и даже последовать за вами. Но если вы, размахивая знаменем свободы, будете попирать свободу бедняков, я восстану против вас и, если потребуется, отдам жизнь.
Почти все эти юноши были учениками Чондронатха‑бабу и не решились отвечать ему непочтительно, хотя, совершенно очевидно, они с трудом сдерживали кипевшую в них ярость.
– Вся наша страна дает сейчас великую клятву, – обратились они ко мне, – неужели вы один будете препятствовать ее желанию?
– Неужели вы думаете, что я способен на это? Я охотно отдал бы жизнь, чтобы помочь ей.
– Разрешите узнать, в чем заключается ваша помощь? – криво усмехнувшись, спросил один из студентов, готовившийся стать магистром.
– Я закупил у местных фабрик и привез на наш рынок отечественную ткань и пряжу. Больше того, такую же пряжу я послал на соседние рынки.
– Но мы видели, – возразил тот же юноша, – что вашу пряжу на рынке никто не покупает.
– Это не моя вина и не вина торговцев. Это доказывает лишь то, что еще не вся страна дала великую клятву, о которой вы говорите.
– Дело не только в этом, – вмешался учитель. – Доказывает это еще и то, что и вы сами дали клятву больше для того, чтобы доставлять неприятности всем вокруг. Вы хотите, чтобы торговцы, которые никакой клятвы не давали, покупали пряжу, чтобы ткачи, не дававшие клятвы, ткали из нее ткань, а люди, не дававшие клятвы, покупали бы такую ткань. И это – способ достижения цели? Шумиха, поднятая вами, и насилие над слугами заминдра? Иначе говоря, клятву даете вы, но поститься будут они, зато первыми разговляться после поста будете опять‑таки вы.
– А может быть, вы разрешите нам осведомиться, – продолжал другой студент, – в чем будет заключаться доля лишений, взятая вами на себя?
– Отчего же, пожалуйста, – ответил учитель. – Так знайте же, что Никхилу пришлось самому скупать всю эту пряжу отечественного производства, а для того, чтобы выткать из нее материю, ему же пришлось открыть ткацкую мастерскую. Если судить по его блестящим деловым успехам в прошлом, надо полагать, что стоимость этой ткани, когда она будет готова, достигнет стоимости парчи. А пригодится она, по всей вероятности, только на оконные занавески для его же гостиной, хотя она и будет пропускать солнечные лучи. И если к тому времени вы забудете о своей клятве, то сами же будете вовсю потешаться над этим образцом отечественного искусства. И только англичане, может быть, восхитятся когда‑нибудь мастерством наших тканей.
Я знаю своего учителя с тех пор, как помню себя, но никогда еще не видел его таким возбужденным. Я прекрасно понимал, что с некоторых пор в его сердце затаилась обида за меня. Это было причиной того, что его обычное самообладание, не раз уж подвергавшееся испытаниям, изменило ему в конце концов.
– Вы старше нас, – вмешался студент‑медик, – и нам не пристало пререкаться с вами. Но мы все же попросим вас твердо ответить мам на один вопрос: вы не запретите продажу иностранных товаров на вашем рынке?
– Нет, я не сделаю этого, – ответил я, – потому что эти товары мне не принадлежат.
– Или потому, что вы пострадаете от этого! – с усмешкой заметил будущий магистр.
– Да, – ответил за меня учитель. – И обычно тот, кто страдает, лучше разбирается во всем.
С громкими возгласами «Банде Матарам» студенты покинули нас.
Через несколько дней учитель привел ко мне Пончу. Оказывается, заминдар Хориш Кунду наложил на него штраф в сто рупий. Почему, в чем он провинился? Пончу продавал английские ткани. Он пришел к заминдару и, упав в ноги, обещал никогда больше не заниматься торговлей, лишь бы заминдар разрешил ему продать ткани, купленные на деньги, взятые в долг.
– Так дело не пойдет, – ответил заминдар, – ты должен у меня на глазах сжечь все ткани – тогда я отпущу тебя.
Пончу не сдержался.
– Мне такие забавы не по карману, – выпалил он, – у вас вон денег много, покупайте и жгите себе на здоровье!
Заминдар весь побагровел, услышав такие речи.
– Ах ты подлая тварь! – заревел он. – Ты еще будешь разговаривать! Я тебя проучу!
Последовала унизительная порка, а затем штраф в сто рупий.
И это совершают люди, которые следуют по пятам за Шондипом и кричат «Банде Матарам»! Это люди, которые служат родине!
– А что стало с материей?
– Всю сожгли.
– Кто там был еще?
– Много народу, и все кричали «Банде Матарам». Там и Шондип был. Он взял в пригоршню пепел и сказал: «Братья, это первый в нашей деревне погребальный костер, на котором возданы последние почести английской торговле. Это священный пепел! Обсыплем им тело и разорвем путы Манчестера. Нагими аскетами выполним свой обет».
– Пончу, тебе надо подать жалобу, – сказал я.
– Никто не захочет выступить свидетелем, – ответил Пончу.
– Как это не захочет? Шондип! Шондип!
Шондип вышел из своей комнаты.
– Что случилось? – спросил он.
– На твоих глазах заминдар сжег товары Пончу. Ты выступишь свидетелем?
– Конечно, выступлю, – ответил, смеясь, Шондип, – но со стороны заминдара.
– Что ты хочешь этим сказать? Разве ты не собираешься свидетельствовать истину?
– А разве истина только то, что действительно случилось? – в свою очередь, спросил Шондип.
– Какая же еще может быть истина?
– Случилось то, что должно было случиться, – сказал Шондип. – Чтобы воздвигнуть храм истины, нам придется в процессе созидания не раз прибегать ко лжи, недаром весь мир – это порождение иллюзии, лжи. Те, кто хочет чего‑то достигнуть в этом мире, должны творить свою правду, а не идти слепо за общепризнанной.
– Следовательно...
– Следовательно, я дам то, что вы называете ложным показанием. Точно так же, как дают ложные показания те, которые создают империи, строят социальные системы, основывают религиозные учения. Те, кто хочет властвовать, не боятся лжи, железные оковы правды достаются тем, кто склоняется перед этой властью. Разве ты не читал истории? Разве ты не знаешь, что в огромной кухне мира, где готовится политический соус к государствам‑жертвам, главной приправой является ложь?
– В мире сейчас готовят много разных соусов, но...
– Знаю, знаю! Зачем тебе заниматься стряпней! Ты предпочитаешь быть одним из тех, кого потом будут пичкать изготовленным. Они разделят Бенгалию на части и скажут, что делают это во имя вашего блага. Они закроют двери к образованию и будут говорить о благородном стремлении поднять вашу культуру на еще большую высоту. Вы будете продолжать хныкать по углам, а мы, грешники, воздвигнем крепость из камня лжи. Причем спасти нас может именно наша крепость, а не река ваших слез.
– Не стоит спорить, Никхил, – сказал учитель. – Разве может тот, кто не чувствует истины в своей душе, понять, что высшее назначение человека состоит в том, чтобы освободить эту истину от всех покровов и показать миру, а вовсе не в том, чтобы, прикрываясь действительностью, строить заградительную стену вокруг нее.
– Правильно! – рассмеялся Шондип.–Такая речь как раз и подобает школьному учителю. Обо всем этом я давно читал в книгах, но жизнь научила меня другому – я узнал, что главным занятием каждого является все‑таки уменье прикрыться действительностью. Люди искушенные изощряются во лжи в рекламах своих предприятий, жирно вписывают фальшивые цифры в счетоводные книги политики. Их газеты – корабли, нагруженные ложью, идущие в чужие страны, а их пропагандисты распространяют ложь, как мухи заразу. Я – только скромный ученик сих великих людей, и когда принадлежал партии Конгресса, то нисколько не стеснялся разбавлять полсера правды пятнадцатью серами лжи. И хотя я вышел из этой партии, но до сих пор хорошо помню заповедь, что цель человека – не истина, а успех.
– Истинный успех, – поправил его учитель.
– Может быть, – продолжал Шондип, – но плоды такого успеха вырастить не так‑то легко. Для этого надо возделать поле лжи, разрыхлить землю и уничтожить все комки. Правда же растет сама, как чертополох и сорняки, вот только ждать от нее плодов могут лишь гусеницы да всякие букашки.
С этими словами Шондип стремительно выбежал из комнаты. Учитель с улыбкой посмотрел на меня и сказал:
– А знаешь, Никхил, Шондип не атеист, он – последователь иной религии. Он словно лупа на ущербе. Называется луной, а на самом деле – месяц.
– Потому‑то, – ответил я, – хоть мы с ним расходимся во взглядах, но душой я тянусь к нему. И я не могу не уважать его, несмотря на то, что он принес мне много горя и, может, принесет еще больше.
– Я догадываюсь об этом, – сказал учитель, – сначала я долго удивлялся, как ты можешь терпеть Шондипа. Иногда у меня даже закрадывалось подозрение – не слабость ли это с твоей стороны? Теперь же я вижу, что хоть у вас нет единства в суждениях, но вы понимаете друг друга. Нет рифмы, но ритм один.
– Кажется, в данном случае судьба решила написать поэму «Потерянный рай» белыми стихами, – заметил я шутливо в тон ему. – И друзья с подходящими рифмами оказались бы здесь не на месте.
– Но что же нам делать с Пончу? – вернулся учитель к прежней теме.
– Вы говорите, что заминдар хочет согнать Пончу с земли, которая принадлежала еще его предкам. А что, если я куплю эту землю и оставлю на ней Пончу как своего арендатора?
– А кто уплатит штраф в сто рупий?
– С кого же он сможет требовать этот штраф? Земля‑ то будет принадлежать мне.
– А сожженный товар?
– Я достану ему новый. Став моим арендатором, он сможет продавать все, что захочет. Хотел бы я видеть, кто осмелится ему помешать.
– Господин, – вмешался Пончу, сложив в мольбе руки, – боюсь я этого, Когда господа дерутся, все хищники тут как тут, начиная с полицейского инспектора и кончая судьей. Всем есть на что поглазеть. Ну, а если надо кого пристукнуть – тут и я под рукой.
– Почему? Что они могут тебе сделать?
– Подожгут мой дом вместе с детьми и вообще...
– Хорошо, твои дети проведут несколько дней в моем доме, – сказал учитель, – ты не бойся. Иди к себе домой и торгуй всем, чем хочешь, никто не посмеет тебя тронуть. Я не допущу, чтоб ты мирился с несправедливостью. Чем больше тащишь, тем больше на тебя наваливают.
В тот же день я купил землю Пончу и вступил официально в ее владение. Тут‑то и начались неприятности.
Наследство досталось Пончу от деда со стороны матери. Все прекрасно знали, что он был его единственным наследником. И вдруг, откуда ни возьмись, явилась какая‑ то тетка и водворилась в доме Пончу со своими узлами, четками и взрослой вдовой‑племянницей, заявив, что имеет право до конца жизни пользоваться частью его имущества. Пораженный Пончу заявил, что его тетка давно умерла. «Так то была первая жена, – услышал он в ответ. – По‑твоему у него второй быть не могло, что ли?»
Однако дядя умер значительно раньше тетки и потому вряд ли имел возможность взять себе другую жену, Против этого возражений не было, однако Пончу сообщили, что никто и не утверждает, будто дядя женился после смерти жены, нет, женился он еще при ее жизни. Только вторая жена, опасаясь семейных раздоров, оставалась в доме отца. После смерти мужа она, будучи женщиной благочестивой, отправилась в Вриндаван, где предавалась посту и молитве, и сейчас вот возвращается оттуда. Все это прекрасно известно служащим заминдара Кунду, возможно, знают о том и некоторые его арендаторы, – и если заминдар как следует прикрикнет, так, наверно, найдутся и такие, что пировали на свадьбе дяди.
В тот день я до полудня был поглощен распутыванием дела Пончу. Неожиданно меня позвали в онтохпур. Я очень удивился:
– Кто зовет?
– Рани‑ма, – последовал ответ.
– Боро‑рани‑ма?
– Нет, чхото‑рани‑ма.
Чхото‑рани! Кажется, прошла вечность с тех пор, как она последний раз звала меня. Оставив всех в кабинете, я отправился в онтохпур. Удивление мое возросло еще больше, когда я увидел в спальне Бимолу, совершенно очевидно принарядившуюся для встречи со мной. Сама комната, ставшая последнее время холодной, нежилой, чем‑то напоминала сегодня нашу былую уютную спальню.
Я молча стоял и вопросительно смотрел на Бимолу. Она немного покраснела и быстро заговорила, нервно теребя браслет на левой руке:
– Во всей Бенгалии только на нашем рынке продают английские товары. Разве это правильно?
– А что ты считаешь правильным? – спросил я.
– Приказать выбросить иноземные товары.
– Но ведь они не мои.
– Зато рынок твой.
– Я бы сказал, что рынок принадлежит тем, кто па нем торгует.
– Так пусть они торгуют товарами местного производства.
– Я был бы очень этому рад. А если они не захотят?
– Что значит не захотят! Они никогда не осмелятся! Разве ты не...
– Я сегодня очень занят, и у меня нет времени спорить с тобой. Но имей в виду, пожалуйста, что я не собираюсь никого заставлять.
– Но ведь ты сделал бы это не ради своей выгоды, а во имя родины...
– Совершать насилие во имя родины – значит совершать насилие над родиной. Боюсь, однако, что тебе не понять этого.
С этими словами я ушел. И внезапно перед моими глазами по‑новому осветился мир. Я почувствовал всем своим существом, будто земля утратила весомость и со всем, что было на ней живого и двигающегося, с какой‑ то невероятной скоростью устремилась в бесконечность, г. головокружительном вращении отсчитывая, как на четках, дни и ночи. Безграничен был труд, ждавший меня впереди, и не было предела освобожденным силе и энергии. Сковать их уже не сможет никто! Никто и никогда! В глубине моего сердца возникла вдруг бурная радость и, как струя фонтана, взмыла вверх, бросая вызов небесам.
Сколько дней я спрашивал себя – что это? Что происходит со мной? Сперва я не мог найти ясного ответа на Этот вопрос. Но затем понял: оковы, которые столько дней теснили мне душу, сегодня наконец пали. Я облегченно вздохнул и отчетливо, как на фотографической пластинка, увидел Бимолу и все, что крылось за ее поступком. Совершенно очевидно, что она нарядилась специально в надежде добиться от меня нужного ей распоряжения. До сих пор я никогда не отделял Бимолу от ее нарядов. Но сегодня ее замысловатая английская прическа казалась мне каким‑то нелепым украшением. То, что прежде было таинственной оболочкой ее настоящего «я» и потому бесценным для меня, стало дешевой бутафорией.
У нас с Шондипом были разногласия по поводу нашей родины. Это были существенные разногласия. Но псе, что говорила о родине Бимола, было лишь отражением взглядов Шондипа, начисто лишенным его убежденности. Будь на месте Шондипа кто‑нибудь другой, и Бимола говорила бы другое. Все это стало для меня более чем очевидно, сомнений не оставалось.
Я вышел из спальни – этой разбитой клетки – на яркий свет зимнего дня. В саду под деревом возбужденно щебетали скворцы. Направо вдоль веранды тянулась усыпанная гравием дорожка. По обеим ее сторонам цвели бегонии, источавшие вокруг пьянящий аромат. Невдалеке, у края луга, стояла пустая тележка, зарывшаяся носом в землю и с поднятым кверху задком. Один из распряженных волов пасся на лугу, а другой, зажмурив от удовольствия глаза, грелся на солнышке, в то время как ворона, сидевшая у него на спине, старательно выклевывала насекомых. Сегодня я словно услышал близко‑близко биение пульса земли, занятой своими обычными делами – такими простыми и такими великими. Ее теплое дыхание, напоенное ароматом бегоний, проникало в глубь моего сердца, и невыразимо прекрасный гимн звучал над этим миром, где все было свободно, как был свободен я сам. И тут я вспомнил о Пончу, попавшем в хитрую западню, о его нищете, увидел мысленно, как он бредет по печальным, освещенным неярким светом зимнего солнца нолям и дорогам Бенгалии и, подобно волу, жмурит глаза, но не от удовольствия, а от усталости, недомогания и голода. Пончу – воплощенный образ бенгальского крестьянина‑бедняка. Мне вспомнился и толстый с благообразной внешностью и тилаком на лбу Хориш Кунду. Хориш Купду – таких не единицы, таких очень много, они заволакивают все вокруг, как зеленая тина, которая заводится в старых, загнивших прудах между корнями тростника. Распространяя ядовитые испарения, она застилает весь пруд от одного берега до другого.
Нужно до конца бороться с непроглядным мраком, изможденным нищетой, ослепшим от невежества и одновременно скованным беспробудной инертностью, насосавшейся крови умирающих людей. Эта темнота душит кормилицу‑землю, терзает ее. Надо бороться! Мы все время откладывали это дело. Но теперь пусть исчезнут мои иллюзии, пусть спадет окутывающее меня покрывало, пусть моя сила освободится от призрачных сетей онтохпура! Мы – мужчины, мы служим свободе, идеал которой мы видим перед собой, мы преодолеем преграды и вырвем пленницу Лакшми из рук злого духа. Нашей спутницей станет та, которая изготовит своими искусными руками победное знамя для нашего шествия. Мы скинем личину с той, что, сидя дома, плетет колдовские сети, чтобы удержать нас. Мы раз и навсегда освободимся от ее чар, мы не станем наряжать ее в волшебные одежды своих желаний и грез, чтобы она не отвлекла пас от истинной цели. Мне кажется, что сегодня я одержал победу, что я вступил на верный путь. Я смотрю на все открытыми глазами. Я получил свободу, и я дам ее другим. И в труде я найду спасение.
Возможно, когда‑нибудь сердце заноет снова. Но теперь я уже знаю эту боль и смогу не поддаться ей. Ведь больно будет только мне – значит, какая же цена этой боли? Я готов Припять на себя часть страданий вселенной, пусть они будут гирляндой на моей шее. О истина! Спаси меня, спаси! Не допусти моего возвращения в мир лживых иллюзий. Если я обречен идти один, позволь мне, по крайней мере, идти твоим путем. И пусть твои литавры играют победный марш в моем сердце.

Рассказ Шондипа 

Несколько дней назад Бимола плакала. Она вызвала меня к себе и долго не могла произнести ни слова, а глаза ее были полны слез. Я понял: она ничего не добилась от Никхила. Бимола была уверена, что настоит на своем, но я не разделял ее уверенности. Женщины очень хорошо видят, в чем слабость мужчин, но они совершенно не способны понять, в чем кроется их сила. Короче говоря, мужчина – такая же тайна для женщины, как женщина для мужчины. Будь это иначе, разделение полов означало бы напрасную трату сил со стороны природы.
О, гордость! Бимолу отнюдь не угнетает то, что она не выполнила важного дела. Она до глубины души возмущена тем, что просьба, на которую она решилась только после трудной внутренней борьбы, была отвергнута мужем. К чему только женщина не прибегает, чтобы поставить на своем. В ее арсенале – слезы и ласка, хитрость, намеки и обман. Женщины гораздо более индивидуальны, чем мужчины – в этом‑то и заключается их очарование. Создавая мужчину, творец чувствовал себя школьным учителем, у которого в сумке хранятся лишь сухие заповеди да правила. Когда же наступило время создавать женщину, он превратился в художника, а в его сумке нашлись кисть и палитра. Разрумянившаяся, с глазами, полными слез уязвленного самолюбия, стояла передо мной Бимола. В этот момент она напоминала сверкающую зарницами грозовую тучу, нависшую над горизонтом, и была так прекрасна, что я не выдержал – подошел к ней совсем близко и взял за руку. Рука задрожала, но Бимола не отдернула ее.
– Царица, – сказал я, – ведь мы товарищи, у нас одна цель. Сядем и поговорим, как нам быть.
Она не протестовала, и я усадил ее в кресло. Но удивительное дело! Страстный порыв, овладевший мной, вдруг угас, словно натолкнувшись на невидимое препятствие. Так в период дождей с ревом и грохотом несется вперед Падма, и кажется – ничто ее не остановит. Но вдруг она беспричинно меняет свое направление и сворачивает в сторону. Что за преграда встретилась на ее пути – не знает сама Ганга. Когда я дотронулся до руки Бимолы, все струны моего сердца отозвались дивным аккордом, но стоило мне сделать одно движение – и музыка внезапно оборвалась. Я понимал, что глубочайшее ложе потока жизни прокладывается не сразу, а долгие годы. Стремительный напор желании только разрушает и портит его. Что же остановило меня? Во всяком случае, не какое‑то определенное препятствие, скорее сплетение тысяч помех, возникших вдруг передо мной, необъяснимое чувство связанности. Одно мне теперь ясно: я сам себя не знаю и не могу поручиться за себя. Я – тайна для самого себя, и потому я так полон собой. Если бы я мог до конца разгадать эту тайну, я перестал бы терзаться сомнениями и обрел блаженство покоя.
Опускаясь в кресло, Бимола страшно побледнела. По всей вероятности, она тоже поняла, что опасность миновала. Комета промчалась стороной, чуть задев ее своим огненным хвостом, и от этого потрясения Бимола на несколько мгновений словно потеряла сознание. Желая рассеять ее угнетенное настроение, я сказал:
– Препятствия неизбежны, но мы должны бороться, а не падать духом. Не правда ли, Царица?
Не сразу овладев собой, Бимола промолвила:
– Да.
– Чтобы было ясно, с чего начинать, необходимо наметить план действий, – продолжал я, доставая из кармана карандаш и бумагу.
Мы принялись обсуждать, как распределить обязанности среди юношей, приехавших из Калькутты и примкнувших к нам. Вдруг Бимола прервала меня на полуслове:
– Оставим это пока что, Шондип‑бабу, я приду в пять часов, и мы поговорим об всем. – С этими словами она поспешно вышла из комнаты. Очевидно, она была не в состоянии слушать меня и что‑то решать. Ей нужно было побыть одной и, возможно, хорошенько выплакаться.
Когда Бимола ушла, меня с новой силой охватило то же пьянящее чувство. Подобно тому как после заката солнца гуще и богаче становятся краски облаков, после ухода Бимолы во мне снова вспыхнула страсть еще более пламенная. Я понял, что упустил замечательный, неповторимый случай. Какая трусость! Может быть, Бимола ушла, презирая меня за нерешительность? Она, безусловно, имела на это право.
От всех этих мыслей у меня кружилась голова. Вошел слуга и доложил, что меня хочет видеть Омулло. Я хотел было сказать, чтобы он пришел попозже, но не успел – он появился в дверях.
Омулло сообщил о столкновениях, которые уже произошли в разных местах из‑за продажи соли, сахара, платья, я скоро угар страсти, охвативший меня, окончательно рассеялся. Я словно пробудился от долгого сна и встал готовый к борьбе. Впереди поле битвы! «Банде Матарам!»
– Большинство торговцев – арендаторы заминдара Кунду, – рассказывал Омулло, – перешли на нашу сторону. Да и среди служащих Никхила многие тайно поддерживают нас и играют нам на руку. Купцы‑марвари просят разрешить им продать иноземные ткани хотя бы ценою небольшого штрафа, иначе они разорятся. И только несколько мусульман продолжают упорствовать. Один из них купил своим детям по дешевке немецкие шарфы, а здешний парень – наш, конечно, – отобрал их и сжег. С этого и пошло. Мы сказали, что купим теплые шарфы, только индийские. Но где их возьмешь, чтобы они стоили так же дешево? Цветных тканей не видно. Не можем же мы купить ему кашмирскую шаль! Крестьянин отправился к Никхилу и нажаловался, тот посоветовал ему подать в суд на парня, который сжег шарфы. Хорошо еще, служащие Никхила сумели все это замять и не допустить до суда. Ведь даже его адвокат на нашей стороне.
Я вот только что думаю – где мы будем брать деньги, чтобы покупать местные ткани взамен тех, что сожжем, да еще оплачивать потом судебные издержки. И самое забавное – то, что уничтожение иноземных товаров лишь повышает спрос на них, а следовательно, и барыши иностранцев. Это напоминает случай с торговцем люстр, дело которого оказалось очень прибыльным, так как его навабу нравился звон бьющегося хрусталя. И потом вот еще что – дешевых теплых тканей местного производства на рынке нет. Наступили холода. Как нам быть с английской фланелью и шерстью? Может быть, в отношении их сделаем исключение?
– Совершенно ни к чему дарить индийские ткани тем, у кого мы отобрали иностранный товар, – сказал я.– Наказаны должны быть они, а не мы. Л если они станут подавать на нас в суд, мы будем поджигать их амбары. Не стоит жалеть их. Ну, ну, Омулло, чему ты удивляешься? Меня тоже совсем не радует перспектива такой иллюминации. Но не забывай, что это война. Если ты боишься причинить кому‑либо горе, будь добреньким, бейся головой о стену и кричи: «Не надо!» Для нашего дела такое настроение не подходит. Что же касается иноземных теплых тканей, то, как бы трудно ни было, нельзя соглашаться снять с них запрет. Я ни за что не пойду на компромисс. Когда не было цветных английских шалей, крестьяне заворачивались с головой в домотканые и прекрасно обходились, пусть и теперь делают так. Я знаю, что это им не понравится, но сейчас не время считаться с чьими‑то желаниями.
Всякими правдами и неправдами нам удалось привлечь на свою сторону большинство лодочников, которые перевозят товары на базар. Однако самый влиятельный из них, Мирджан, никак не поддавался на уговоры. Тогда я спросил нашего агента, здешнего управляющего, не возьмется ли он потопить его лодку.
– Отчего не взяться? Возьмусь, – ответил тот. – Но не пришлось бы мне ответить за это?
– Нужно сделать все это половчее, чтобы не попасться. Ну, а если попадешься, то отвечу за все я, – сказал я.
И вот как‑то раз в базарный день Мирджан оставил свою лодку у пристани, а сам отправился на рынок. Гребцов поблизости тоже не было: управляющий заманил их на какое‑то представление. Под вечер он нагрузил лодку всяким хламом, сделал в днище пробоину и пустил ее по течению. Она затонула на середине реки.
Мирджан прекрасно все понял. Он явился ко мне и, сложив с мольбой руки, сказал:
– Господин, я был неправ, я не понял...
– Как же ты теперь все так хорошо понял? – с из. девкой спросил я.
Оставив мой вопрос без ответа, он продолжал:
Господин, лодка стоила около двух тысяч рупий. Я сознаю теперь свою ошибку. Если вы простите меня на этот раз, я никогда... – И он повалился мне в ноги.
Я предложил ему зайти ко мне дней через десять. Стоит дать Мирджану две тысячи рупий, и его можно будет прибрать к рукам. А он как раз тот человек, который может оказаться очень полезным. Нам нужно иметь в своем распоряжении солидную сумму денег, иначе мы ничего не добьемся.
Как только Бимола вошла в тот вечер в гостиную, я поднялся с кресла и сказал:
– Царица, время настало, и медлить нельзя, успех обеспечен, но нам необходимы деньги.
– Деньги? Сколько денег? – спросила Бимола.
– Не очень много, но любым путем мы должны достать их.
– Но скажите сколько, – настаивала Бимола.
– В настоящий момент всего‑навсего пятьдесят тысяч рупий.
Услыхав о такой сумме, Бимола внутренне содрогнулась, но постаралась не подать виду. Могла ли она снова признаться в своем бессилии?
– Царица, вы одна, кажется, способны сделать невозможное возможным, – сказал я. – Вы это доказали уже не раз. Вы бы поняли свою силу, если бы я мог показать вам, как много вы сделали. Но время для этого еще не пришло. Оно придет, а пока нам нужны деньги.
– Я дам их вам, – последовал ответ.
Я понял: Бимола решила продать свои драгоценности, поэтому я сказал:
– Но ваши драгоценности должны оставаться нетронутыми: неизвестно, что еще ждет нас впереди.
Бимола растерянно смотрела на меня, не понимая.
– Вам придется взять деньги из сейфа мужа.
Бимола растерялась еще больше. Через некоторое время она сказала:
– Как же я могу взять его деньги?
– Разве его деньги не ваши?
– Нет, не мои, – ответила она. Было очевидно, что мой вопрос уязвил ее гордость.
– Но если так смотреть, то они и не его. Эти деньги принадлежат родине, в трудную для нее минуту Никхил не должен их утаивать.
– Но как же мне их взять? – повторила она.
– Как угодно. Вам лучше знать, как это сделать. Вы должны взять их для той, кому они принадлежат по праву. «Банде Матарам!» «Банде Матарам!» Этой мантрой вы откроете сегодня дверцу его стального сейфа, раздвинете стены его сокровищницы. И пусть устыдятся те, чьи сердца не откликнутся на этот великий зов. Скажите «Банде Матарам», Царица!
– Банде Матарам!
Мы – мужчины, мы – владыки, нам полагается собирать дань. Явившись на землю, мы немедленно стали расхищать ее богатства. И чем больше мы требовали, тем покорнее она отдавала их. От начала времен мы собираем плоды, рубим деревья, вскапываем землю, убиваем зверей, ловим птиц и рыбу. Мы без разбора берем все и отовсюду: со дна океана, из земных недр, из самых когтей смерти. Такова мужская природа. Мы не пощадили пи одного сундука в кладовой всевышнего.
Земле доставляет величайшее наслаждение выполнять требования людей. Непрерывно отдавая им свои богатства, она сама становится плодородней, обильней, прекрасней. Если бы не это, она покрылась бы джунглями и так никогда и не познала бы себя; двери ее сердца остались бы закрытыми, ее алмазы никогда не увидели бы света дня, и жемчуга никогда не сверкали бы на солнце.
Точно так же нам, мужчинам, удалось своей настойчивой требовательностью пробудить к жизни дремавшие и женщинах возможности. Отдавая всех себя без остатка нам, они обрели истинное величие. Они приносят алмазы своего счастья и жемчуга своих печалей в наши сокровищницы и становятся по‑настоящему богаты. Мужчина, отбирая, дает; женщина же, отдавая, – приобретает.
Надо сказать, что потребовал я сейчас от Бимолы не малого. Я даже испытывал поначалу угрызения совести – таковы уж мы, мужчины, любим вступать в бесцельные споры сами с собой. Я говорил себе, что такое поручение было для нее слишком трудным. На какой‑то миг я даже почувствовал желание позвать ее обратно и сказать: «Нет, вас не должны касаться наши трудности, я не хочу осложнять вашу жизнь еще больше». Я забыл, должно быть, что назначение мужчины именно в том и состоит, чтобы своими подчас чрезмерными требованиями заставить женщину встрепенуться, сбросить с себя врожденную инертность, в том, чтобы открывать перед ней бездонные пропасти страданий, ведущие в сокровищницу ее души. Мужчина создан для того, чтобы заставлять мир содрогаться от рыданий. Иначе зачем так сильна рука мужчины, так крепка его хватка!
Бимола всем сердцем желала, чтобы я, Шондип, потребовал от нее какой‑нибудь большой жертвы, пусть даже жизни! Без этого она не мыслила себе счастья. Ведь она давно уже пресытилась своим семейным счастьем и все эти долгие скучные годы только и ждала случая выплакать свое горе на чьем‑нибудь плече. Поэтому едва лишь она заприметила меня, как горизонт ее сердца омрачили грозовые тучи. И, если я пожалею ее и постараюсь спасти от слез, будет совершенно ясно, что своего назначения я не оправдал.
Конечно, угрызения совести мучили меня, главным образом, из‑за того, что потребовать мне от нее пришлось денег. Добыча денег – мужское дело. Было похоже, что я клянчу у нее. Поэтому мне пришлось назначить большую сумму. Тысяча рупий, две тысячи – это определенно смахивает на мелкое жульничество. В цифре же пятьдесят тысяч есть что‑то романтическое – это уже грабеж. И почему только я не богат! Сколько раз мои желания оставались неосуществленными исключительно из‑за отсутствия денег! Бедность мне не к лицу. Будь судьба просто несправедлива ко мне, я еще, может быть, извинил бы ее, но проявленный ею дурной вкус совершенно непростителен. Для такого человека, как я, не только печально, но и просто смешно каждый месяц метаться в поисках денег па квартирную плату и считать пайсы, прежде чем купить билет в общий вагон.
Также очевидно и то, что людям, подобным Никхилу, богатство, доставшееся в наследство, совершенно ненужно. Ему вполне подошло бы быть бедняком. Он присоединился бы к своему дорогому учителю и бодро потащил бы с ним в ларе двойное бремя никчемности и нужды.
О, как бы я хотел хоть раз в жизни получить возможность потратить пятьдесят тысяч рупий на свои удовольствия и на служение родине. Барство у меня в натуре, моя заветная мечта: сбросить хоть на несколько дней нищенское обличье и увидеть себя в подобающем мне виде.
Однако мне не верится, что у Бимолы найдется доступ к пятидесяти тысячам. Одна‑две тысячи, это еще возможно, но больше... что ж! Если есть опасность остаться совсем без хлеба, мудрец вынужден согласиться хоть па четверть булки.
К своим запискам я еще вернусь несколько позже. Сейчас не до того. Управляющий просит, чтобы я немедленно явился к нему. Кажется, случилось что‑то неприятное.
По словам управляющего, полиция догадывается, кто потопил лодку. Этот человек – большой пройдоха, и уличить его не так‑то просто. Но разве можно быть абсолютно уверенным! Никхил взбешен, и вполне возможно, что управляющему не удастся повернуть дело по‑своему. Он так и сказал:
– Смотрите, если я попаду в беду, я и вас впутаю,
– Где же те сети, которые запутают меня? – спросил я.
– У меня есть четыре письма: одно ваше и три Омулло‑бабу, – ответил он.
Я понял, что именно поэтому он и прислал мне письмо с пометкой «срочно», на которое просил немедленного ответа. Да, многому мне еще надо учиться. Ведь если мы можем потопить лодку противника, мы с таким же успехом можем потопить и приятеля, и в этом отношении управляющий готов даже уступить мне первое место. Правда, он с еще большей готовностью сделал бы это, если бы я не посылал ему письма, а ограничился устным ответом.
Ясно одно – придется дать взятку полиции, а если дело замять не удастся, придется возместить убытки владельцу лодки. Не менее ясно, что значительная часть добычи, попавшей в расставленные сети, попадет в карман управляющего. Однако я предпочел оставить такие мысли при себе – ведь он кричит «Банде Матарам» с не меньшим воодушевлением, чем я.
В делах такого рода всегда возможны просчеты – бывает, что выигрываешь больше того, что теряешь. По‑видимому, известный запас нравственных принципов обязателен для каждого человека, поэтому сначала я страшно рассердился на управляющего и готовился уже вписать в свой дневник весьма резкие суждения о вероломстве моих соотечественников. Однако, если существует всевышний, я должен выразить ему свою признательность за то, что он вовремя вразумил меня: я прекрасно отдаю себе отчет в том, что представляю из себя я сам и окружающие меня. Я могу обманывать других, но себя – никогда. Поэтому мой гнев быстро улетучился. Истина ни хороша, ни плоха – она истина, и на ней основывается знание. Озеро – это всего лишь вода, которую не смогла впитать почва.
Наше патриотическое движение напоминает такую почву, на которой сохранилась какая‑то часть воды. Рыбачим в ней и я и управляющий. Конечно, наше занятие не из благородных, однако оно существует, и с этим приходится считаться. На дне каждого большого дела есть такой слой почвы. Он есть даже в океане. Поэтому, когда берешься за большое дело, всегда надо учитывать желающих погреть на нем руки. Таких, как управляющий и я. Без этого не обойдешься. Недаром говорится: «Мало накормить коня, надо смазать и колеса».
Как бы то ни было – нам нужны деньги. Пятьдесят тысяч сами не придут. Надо брать все, что плохо лежит. Ждать не приходится. Знаю, что, согласившись на малое, можно потерять большое. Взяв сегодня пять тысяч, я рискую не получить завтрашних пятидесяти. Не я ли говорил Никхилу: «Аскетизм предполагает алчность, алчность же предполагает аскетизм». Я отказался от пятидесяти тысяч, а учителю Никхила – Чондронатху‑бабу, отказываться от них не надо.
Есть шесть пороков. Двумя первыми и двумя последними страдают сильные люди, остальные два – удел слабых. Не знающая преград страсть – это я! Алчность и самообольщение не властвуют надо мной, иначе они ослабили бы мою страсть. Самообольщение, иллюзии–заставляют людей жить прошлым и будущим, не замечая настоящего. Те, кто постоянно напрягает слух, прислушиваясь к флейте прошлого, подобны покинутой Шакунтале, которая отдалась воспоминаниям о возлюбленном и не услышала зова гостя, стоящего рядом, за что и была проклята им. Самообольщение – смертельный яд для жреца страсти.
С того дня, когда я сжал руку Бимолы, трепетное чувство, взволновавшее наши сердца, не покидает нас. Мы должны бережно хранить его, не допускать повторений. Иначе то, что сейчас звучит как дивная мелодия, превратится в нечто будничное и обычное. Пока что вопрос «почему?» просто не приходит ей в голову. И я не должен лишать иллюзий Бимолу – одну из тех, кому иллюзии необходимы. Что касается меня, то я сейчас очень занят. Пусть любовный напиток наполняет до краев чашу страсти, не надо сейчас осушать ее до дна. Но когда настанет подходящий момент, я не замедлю сделать это. О жаждущий, подави в себе алчность и научись нежно перебирать струны вины иллюзий, пока ты не сможешь извлекать из нее тончайшие оттенки обольщения.
За это время к нам присоединились новые люди. Наши группы растут. Но хотя мы охрипли, убеждая мусульман, что они наши братья, приходится признать, что лаской с ними ничего не сделаешь. Придется прижать их, чтобы они поняли: сила в наших руках. Сегодня они не обращают внимания на наши призывы, рычат, скалят зубы, однако придет день, и мы заставим их танцевать, как ручных медведей.
– Если вы действительно проповедуете единую Индию, не забывайте, что мусульмане – неотъемлемая часть ее, – возражает Никхил.
– Безусловно, – сказал я на это, – но мы должны определить им место и держать их там, иначе неприятностей не оберешься.
– Поэтому ты, как я вижу, хочешь покончить с одними неприятностями при помощи других.
– А что ты можешь посоветовать?
– Есть только один испытанный путь – прекратить вражду, – выразительно сказал Никхил.
Известно, что споры с Никхилом всегда заканчиваются наставлением, как все нравоучительные истории. Забавнее всего, что он сам до сих пор в них верит, хотя, казалось бы, давно пора перестать. Никхил, но моему мнению, все еще остается самым настоящим школьником. Его главное достоинство – неподдельная искренность. Подобно Чанд Шодагору, он склонен прибегать к «божественным знаниям», дабы воскресить умершего от укуса обыкновенной змеи. Беда с такими людьми – они даже смерть не считают концом и совершенно уверены в существовании потусторонней жизни.
Я давно лелею один план. Если бы мне удалось осуществить его, пожар охватил бы всю страну. Народу необходимо видеть перед собой образ родины – разве он зажжется по‑настоящему без этого? Родина должна стать для него богиней. Товарищам понравилась моя мысль.
– Прекрасно, – заявили они, – давайте создадим что‑нибудь подобное.
– Нет, так просто у нас ничего не выйдет, – возразил я. – Воплощением родины мы можем сделать лишь божество, уже почитаемое в нашей стране. В этом случае поклонение народа устремится к нему легко и свободно по знакомому пути.
Незадолго до этого у нас с Никхилом состоялся крупный разговор.
– Истину, которую мы действительно почитаем, не нужно не затемнять, ни приукрашивать, – сказал он, – как бы сильно мы ни стремились к ней.
– Надо подсластить пилюлю, – ответил я ему, – если отказаться от иллюзий, за нами не пойдет простой народ, а он составляет большинство. Чтобы поддерживать в народе иллюзии, каждая страна создает свои собственные божества: без этого обойтись невозможно.
– Нет, нам нужен бог, который помог бы нам покончить с иллюзиями, – возразил Никхил. – Только темные силы могут поддерживать их.
– Что ж тут такого? Ради успеха дела можно прибегнуть к помощи и фальшивых богов. Наша беда, что мы не умеем использовать иллюзии для своих целей, хоть они и очень сильны в пароде. Посмотри па брахманов, мы называем их земными богами, берем прах от их ног, осыпаем их приношениями, а толку от них нет никакого. Если бы они действительно обладали силой, мы сделали бы невозможное возможным. На земле существует очень много людей, умеющих лишь пресмыкаться, не способных взяться ни за какую работу, если им на голову или на спину не сыплется прах от чьих‑то ног. Иллюзии – великая сила, заставляющая таких людей трудиться. Мы долго оттачивали наше оружие, и наступило время сражения. Так неужели же мы не воспользуемся им теперь?
Однако убедить во всем этом Никхила очень трудно. Слишком уж крепко засела в его мозгу эта самая истина – он прямо‑таки осязает ее как нечто реальное. Сколько раз я говорил ему:
– Доказанная ложь становится истиной. Это понимали у нас в Индии испокон веков и не боялись утверждать, что для человека невежественного ложь и есть истина. Такой человек все равно не увидит, в чем разница между ними. Тому, кто обожествляет свою родину, образ ее богини заменит истину. По своей природе, в силу установившихся традиций мы не способны ясно представить себе, что такое наша родина, представить же себе образ богини‑матери для нас очень просто. Это – непреложный факт, без признания которого нельзя рассчитывать на успех дела.
Но Никхил, слушая меня, только приходил в возбуждение.
– Просто вы разучились служить истине и предпочитаете, чтобы вам прямо в руки валились с неба чудесные дары, – в большом волнении сказал он. – Запоздав на несколько веков со своим служением родине, вы хотите теперь сотворить из нее кумира, который будет осыпать вас незаслуженными милостями.
– Мы хотим осуществить невозможное, – возразил я, – поэтому волей или неволей должны прибегнуть к помощи божества.
– Иными словами, вас не прельщает осуществление возможного, – сказал Никхил, – вы не стремитесь что‑то изменить сами, а только надеетесь на нечто сверхъестественное.
– Вот что, Никхил, – сказал я, выведенный в конце концов из себя, – все эти нравоучения необходимы к определенном возрасте, человеку же, обладающему полным комплектом зубов, они вовсе не нужны. Разве мы не видим, как пышным цветом расцветает то, что нам никогда и во сне не снилось. Почему это происходит? Это проявляет свою силу божество, олицетворяющее нашу родину. Ведь гений эпохи должен быть сосредоточен на том, чтобы дать вечный облик этому божеству. Здесь не должно быть места спорам–гений творит! А я лишь придам законченную форму тому, что создано воображением народа. Я распущу слухи, что богиня явилась мне во сне, что она требует поклонения. Мы скажем брахманам: «Вы– жрецы богини, вы пали так низко потому, что забыли о своем долге, перестали заботиться о том, чтобы ей воздавалось должное». Ты скажешь, что это будет ложь? Нет, это правда. Даже больше того, это – та правда, которую родина уже давно жаждет услышать из моих уст. Если бы только мне представился подходящий случай оповестить о своем откровении, ты бы убедился, какой удивительный получился бы результат.
– Не знаю, суждено ли мне его увидеть, – ответил Никхил. – Мой жизненный путь ограничен, а результат, о котором ты говоришь, не окончателен. Всякие последствия, о которых мы сейчас и не подозреваем, возможны.
– Мне нужны результаты только сегодняшнего дня, – сказал я.
– А мне нужны результаты, которые имели бы значение во все времена, – возразил Никхил.
Если говорить правду, Никхил не был лишен фантазии, которой щедро наделены все бенгальцы. Но, укрывшись за сухим деревом высокой морали, он почти убил в себе это качество. Посмотрите, как высоко чтут бенгальцы Дургу и Джагаддхатри. Я совершенно убежден, что поклонение этим богиням было задумано некогда как политический ход. В период мусульманского господства бенгальцы стремились к освобождению, они мечтали получить благословение от Шакти – родины, которую воплощали две богини. Мог ли создать еще какой‑нибудь из народов Индии такую удивительную форму для выражения своего идеала?
Никогда еще отсутствие истинного дара воображения у Никхила не сказывалось с такой силой, как в его тогдашнем ответе на мои слова:
– В период мусульманского владычества и маратхи и сикхи с оружием в руках стремились одержать победу. Бенгальцы же удовлетворились тем, что вложили оружие в руки своей богини, читали мантры и молили о победе. Но родина не богиня, и единственным результатом их молений были отсеченные головы жертвенных коз и буйволов. Когда наши поиски правильного пути к счастью увенчаются успехом, тот, кто выше нашей родины, ниспошлет нам истинные блага.
Вся беда в том, что, когда слова Никхила записываешь на бумагу, они звучат хорошо. Мои же речи – не для бумаги, они должны быть выжжены каленым железом на груди родины не как «Руководство по земледелию», напечатанное типографской краской на бумаге, а как воля крестьян, которую они вычерчивают лемехом плуга, глубоко врезая его в землю.
Встретившись с Бимолой в следующий раз, я сразу же взял в разговоре высокий тон.
– Разве могли бы мы всем сердцем верить в бога, для прославления которого рождаемся на свет вот уже тысячи веков, если бы своими глазами не убедились в его существовании.
– Сколько раз я говорил вам, – продолжал я, – что, не встретив вас, я никогда не смог бы увидеть свою родину как нечто целое. Не знаю, в состоянии ли вы правильно меня понять, но ведь все дело в том, что боги остаются невидимыми лишь на небесах, на земле их могут увидеть все смертные.
Бимола как‑то особенно взглянула на меня и серьезно ответила:
– Я очень хорошо вас понимаю, Шондип.
Это было первый раз, когда она назвала меня просто Шондипом.
– Арджуна всегда знал Кришну лишь как своего возницу, но Кришна мог явиться вселенной и в другом облике. В тот день, когда Арджуна увидел Кришну в этом новом образе, он познал истину.
Для меня вы являетесь законченным воплощением родины. Семь рукавов Ганги и Брахмапутры образуют ожерелье на вашей шее. Не насурмленные ресницы, обрамляющие ваши черные глаза, вижу я – мне чудится полоса леса, окаймляющая далекий берег за темной рекой, переливчатый блеск вашего яркого сари напоминает мне игру света и теней над волнующимися нивами, а жестокое сияние вашей красоты не что иное, как знойное летнее солнце, которое испепеляет все вокруг, заставляет замереть в тяжелой истоме даже небо, похожее в этот момент на льва, изнывающего от жары в пустыне. И раз уж богиня снизошла до того, что явилась мне, своему верному почитателю, в таком чудесном образе, значит, я избран призвать всю страну к поклонению ей, ибо только тогда наша родина обретет новую жизнь. «Твой образ мы воздвигнем в каждом храме!» Но всего этого народ еще не осознал. И потому я сначала объединю весь народ вашим именем, а потом покажу ему богиню, плод своих рук, от которой не сможет отвернуться в неверии никто. О, благослови меня! Дай мне сил совершить это!
Бимола слушала, опустив веки. Она застыла, словно каменное изваяние. Если бы я продолжал, она потеряла бы сознание. Через несколько мгновений она раскрыла глаза и, устремив в пространство остановившийся взгляд, начала шептать:
– О путник, несущий гибель, никто не в силах помешать тебе идти по избранному тобою пути. Разве есть силы, способные сдержать бурный поток твоих желаний? Монарх сложит свою корону к твоим ногам, богач распахнет перед тобой двери своих сокровищниц, а нищий будет молить, чтобы ты позволил ему узреть тебя. Границы добра и зла исчезнут. О мой властелин, божество мое! Не знаю, что ты увидел во мне, я же всем сердцем увидела твое величие. Что я такое, кто я рядом с тобой! О, ужас! Как страшна сила, несущая гибель. Я все равно никогда не познаю истинной жизни, пока она не поразит меня. Я не могу больше терпеть, моя грудь разрывается!
Бимола соскользнула с кресла и упала к моим ногам. Затем последовал неудержимый поток рыданий.
Вот он гипнотизм – чудесная сила, обладая которой можно покорить мир. Никаких средств, никакого оружия, одно только неотразимое внушение. Кто сказал: «Да победит истина»?! Победит ложь! Бенгальцы это поняли, потому‑то они и почитают десятирукую богиню, восседающую на льве. Теперь бенгальцы должны создать новую богиню, которая очарует и покорит весь мир. «Банде Матарам!»
Я осторожно поднял Бимолу и усадил в кресло. Прежде чем у нее после возбуждения наступила реакция, я сказал:
– Царица, я получил приказание свыше зажечь в Бенгалии огонь поклонения нашей святой Родине‑Матери. Но что я могу сделать – ведь я беден!
Все еще с пылающими щеками и затуманенными глазами Бимола сказала прерывающимся голосом:
– Вы бедны?! Вам принадлежит все, что есть у каждого из нас. Для чего полны мои шкатулки? Возьмите все мои драгоценные камни и золото, раз вам нужно! Мне ничего не надо.
Бимола и раньше хотела отдать мне свои украшения. Я редко перед чем‑нибудь останавливаюсь, но здесь я почувствовал границу, перешагнуть которую я не в состоянии. Я знаю, откуда эти колебания: мужчина должен дарить женщине украшения, отбирать их у нее – оскорбительно для его мужского самолюбия.
Однако сейчас я должен забыть об этом. Я беру не для себя. Речь идет о Матери‑Родине, это дань поклонения, которая будет принесена на ее алтарь. Торжество должно быть обставлено с невиданной в нашей стране пышностью, нужно, чтобы оно навсегда осталось в истории новой Бенгалии. Это будет мой ни с чем не сравнимый дар народу! Глупцы поклоняются богам, а создает этих богов Шондип! Но до этого еще далеко! Теперь же надо добывать средства. Нам нужно достать хотя бы три тысячи – пять тысяч устроили бы нас окончательно. Но как заговорить о деньгах после того, как мы только что парили в небесах? Однако времени терять нельзя.
Я подавил все колебания. В мгновение ока я был на ногах.
– Царица, – сказал я твердым голосом, – сокровищница наша пуста, мы не сможем продолжать начатое дело.
По лицу Бимолы скользнула тень страдания. «Она думает, что я снова буду просить пятьдесят тысяч», – мелькнуло у меня в голове. Мысль о них, наверно, камнем лежит у нее на сердце. Наверно, она не одну ночь провела без сна, ища и не находя выхода. Бимола не может открыто принести к моим ногам свое сердце, и потому ей хочется, принеся мне в дар такую огромную – для нее – сумму денег, дать выход своему затаенному чувству. Но она не находит пути для выполнения своего желания и мучится. Ее страдания заставляют больно сжиматься мое сердце, ведь теперь она целиком моя. Зачем же терзать бедняжку? Я должен беречь и хранить ее.
– Царица, – продолжал я, – у нас сейчас нет особой нужды в пятидесяти тысячах рупий. Я подсчитал и думаю, что пока хватит пяти и даже трех тысяч!
Бимола облегченно вздохнула.
– Я принесу вам пять тысяч, – словно пропела она, и в ее голосе послышался отзвук песни Радхи:
Посмотри, любимый, на цветок, 
Что приколот к волосам моим. 
На земле, на небе – в трех мирах, 
Что еще сравниться может с ним. 
Звук свирели воздух напоил, 
По не слышно в этой песне слов 
О реке любви, что разлилась, 
Выйдя навсегда из берегов. 
Та же мелодия, та же песня, те же самые слова: «Я принесу тебе пять тысяч!» – «Посмотри, любимый, на цветок, что приколот к волосам моим». У свирели очень узкие скважины, и поэтому мелодия ее так тонка и проникновенна. Сломай я, мучимый алчностью, эту свирель, и музыка умолкнет вовсе, а я услышу совсем другую песню: «Зачем тебе столько денег? Где я, женщина, достану такую сумму?» и т. д. Что очень мало напоминало бы песнь Радхи. Поэтому я утверждаю: одна иллюзия реальна, она и есть сладкозвучная свирель, тогда как истина всего лишь немая пустота внутри этой свирели.
За последнее время с этим чувством окончательной пустоты пришлось познакомиться и Никхилу – я вижу это по его лицу. Даже мне тяжело смотреть па него. Но ведь Никхил сам всегда бравировал жаждой истины. Я же упорно настаивал, что дорожу только иллюзией. Каждый получил то, что хотел. Так что жаловаться не на что.
Желая удержать Бимолу в заоблачных высотах, я прекратил разговор о пяти тысячах рупий и принялся рассуждать о торжестве, которое мы устроим в честь Дурги. Где и когда оно состоится? В Руимари, в одном из поместий Никхила, в середине декабря отмечают мусульманский праздник, и туда стекаются сотни тысяч богомольцев. Конечно, хорошо было бы устроить торжество именно там. Бимола вся так и загорелась. Это ведь не сжигание иностранных тканей, думала она, и не поджог жилищ. Никхил ничего не будет иметь против этого. В душе я смеялся: как мало они знают друг друга, несмотря на прожитые бок о бок девять лет! В рамках домашней жизни они еще кое‑как понимали друг друга, когда же речь заходит о жизни за пределами их дома, они совершенно теряются. В течение девяти лет они тешились мыслью, что полная гармония существует между их домом и внешним миром. Им приходится расплачиваться сейчас за свое заблуждение, потому что наверстать упущенное и установить гармонию теперь уже невозможно.
Ну что ж, пусть на горьком опыте познают свои ошибки те, кто делает их! Меня это очень мало трогает. Пока что мне порядком надоело заставлять Бимолу парить в небесах, подобно воздушному шару на привязи; дело нужно довести до конца.
Когда Бимола встала и направилась к двери, я как бы вскользь бросил:
– Итак, относительно денег...
– В конце месяца, когда я получу деньги на личные расходы, – обернувшись, ответила Бимола.
– Боюсь, что будет слишком поздно.
– Когда же вы хотели бы получить их?
– Завтра.
– Хорошо, я принесу их завтра.

Рассказ Никxилеша 

В газетах стали появляться заметки и письма, направленные против меня. Я слышал о готовящихся на меня пасквилях и карикатурах. Забил фонтан остроумия, брызги лжи разлетаются повсюду и заставляют покатываться от смеха всю страну. Газетчики знают, что им принадлежит исключительное право окатывать грязью, ни в чем не повинному прохожему трудно рассчитывать сохранить в чистоте свое платье.
В моих владениях, пишут они, люди всех слоев и положений готовы поддержать свадеши, но из страха передо мной предпочитают держаться в стороне. Нескольких смельчаков, которые хотели ввести в обиход товары местного производства, я на правах заминдара будто бы жестоко наказал. У меня будто бы тайная связь с полицией; я близко знаком с судьей, и, кроме того, из «достоверных источников» известно, что мои отчаянные усилия присоединить к наследственному титулу новый, иноземный, по всей вероятности, увенчаются успехом. Имя – богатство человека, – сообщают они, – однако, по имеющимся у них сведениям, человека обрекают на безродство.
Мое имя прямо не упоминалось, но намеки были весьма прозрачны. В то же время в газете появляются одна за другой статьи, восхваляющие преданного родине Хориша Кунду. «Если бы таких преданных родине патриотов в стране было больше, – распространялся автор одной из статей, – то даже трубы Манчестера скоро затрубили бы гимн «Банде Матарам».
Пришло на мой адрес письмо, написанное красными чернилами, со списками заминдаров‑предателей, чьи владения были сожжены. «Священный огонь, – говорилось в письме, – призван выполнять свою очистительную миссию. Есть силы, которые следят за тем, чтобы недостойные сыны отчизны не обременяли ее лона». Подпись: «Смиренный обитатель материнского лона Шриомбикачорон Гупто».
Я догадывался, что все это сочинения местных студентов. Нескольких из них я вызвал и показал письмо. Бакалавр многозначительно сказал мне:
– Мы тоже слышали, что организовалась группа отчаянных, для которых ничего не стоит устранить любое препятствие, мешающее успеху свадеши.
– Если хоть один человек пострадает от их бессмысленной жестокости – это будет страшным поражением для всей страны, – ответил я.
– Я вас не понимаю, – возразил магистр исторических наук.
– Страх привел нашу страну на край пропасти – сначала страх перед богами, затем перед полицией. А теперь вы хотите во имя свободы заменить устаревшее пугало новым. Если вы думаете прийти к победе, угнетая и запугивая слабых, помните, что вам никогда не удастся согнуть тех, кто действительно любит родину, – сказал я.
– А скажите, есть ли такие страны, где подчинение власти не основывалось бы на страхе? – не унимался магистр.
– В любой стране степень свободы, – сказал я, – находится в прямой зависимости от того, как далеко простирается страх, на котором основывается власть. Там, где она вселяет страх только в бандитов, воров и проходимцев, правительство имеет право сказать, что оно стремится к освобождению человека от насилия со стороны другого. Там же, где под угрозой наказания предписывается, что человек должен надевать, где покупать товары, что есть и с кем садиться за один стол, – попирается свобода воли и в самом корне убивается чувство человеческого достоинства.
– Но разве в других странах не существует насилия над личностью? – настаивал магистр.
– Отрицать этого не станет никто, – сказал я. – Степень уничижения человека как личности в той или иной стране определяется именно степенью его закабаления.
– Значит, кабала – естественное состояние человека, его неотъемлемая природа, – вмешался магистр.
– Шонднп‑бабу очень хорошо объяснил нам все это на примере, – вступил в разговор бакалавр. – У ваших соседей‑заминдаров, Хориша Кунду и Чоккроборти, все владения выметены под метелку, там теперь невозможно достать и горсти иноземной соли. А почему? Да потому, что они правят железной рукой. Самое страшное несчастье для тех, кто по природе своей раб, остаться без хозяина.
– Я знаю один такой случай, – вмешался провалившийся на экзамене претендент на бакалавра. – У Чоккроборти был арендатор из касты писцов. Человек он был упрямый и ни за что не хотел подчиниться Чоккроборти. Против него возбудили судебное дело. И в конце концов он совсем разорился. После того как его семья просидела несколько дней без еды, он решил продать серебряные украшения жены – последнее, что у него осталось. Но из страха перед заминдаром никто не осмелился купить их. Управляющий Чоккроборти предложил бедняку пять рупий за драгоценности, хотя они стоили по меньшей мере тридцать. Чтобы не умереть с голоду, ему пришлось согласиться на эти пять рупий. Как только ценности оказались в руках управляющего, тот заявил, что зачтет эти пять рупий при очередном взносе арендной платы. Узнав об этом, мы сказали Шондипу‑бабу, что объявим бойкот Чоккроборти и его управляющему. Шондип‑бабу ответил, что если мы будем так отталкивать всех живых людей, то продолжать работу нам придется с мертвецами, ожидающими сожжения на берегу реки. Люди живые знают, чего хотят, и умеют настаивать на своих желаниях, говорил он. Они рождены повелевать. Те же, кто не умеет добиваться своего, должны либо подчиняться им, либо умереть по их повелению. Шондип‑бабу сравнил с вами Чоккроборти и Хориша Кунду и сказал: «Сейчас во владениях Чоккроборти нет ни одного человека, который посмел бы хоть слово сказать против свадеши, а вот Никхилеш, сколько бы он ни старался, насадить у себя свадеши не сможет».
– Я хочу насадить у себя нечто более значительное и прекрасное, чем свадеши, – ответил я, – поэтому и не могу поддерживать свадеши. Я не хочу иметь дело с сухими бревнами, мне нужны живые деревья; вырастить их потребуется время.
– Боюсь, что вы останетесь и без сухих бревен, и без живых деревьев, – ехидно заметил историк. – Я согласен с Шондипом‑бабу – получать значит отбирать. Нам потребуется немало времени, чтобы усвоить это. Ведь в школе нас учили совсем другому. Я сам был свидетелем того, как собирал налог сборщик заминдара Кунду, Гуручорон Бхадури. Одному арендатору‑мусульманину нечем было заплатить, и в доме ничего не осталось для продажи. Была лишь молодая жена. «Продай жену и погаси долг», – посоветовал Бхадури. Нашелся подходящий покупатель, и долг был выплачен. Верите ли, после того как я видел слезы несчастного мужа, я несколько ночей не мог сомкнуть глаз. Но как бы мне ни было тяжело, я уяснил себе одно: человек, который может заставить своего должника продать жену в уплату долга, стоит гораздо выше меня самого. Признаюсь, что сам я был бы не способен на это – я слабый человек, мне ничего не стоит расчувствоваться! Спасти нашу родину могут только такие вот Кунду и Чоккроборти со своими подручными.
Я был потрясен.
– Если то, что вы говорите, правда, – воскликнул я наконец, – то отныне я посвящу всю свою жизнь спасению родины от таких вот Кунду и Чоккроборти. Рабские инстинкты, прочно засевшие в нас, при благоприятных обстоятельствах очень легко перерождаются в страшный деспотизм. Выйдя замуж, женщина терпит побои, но, став свекровью, она десятикратно вымещает их на своей невестке. Если всеми презираемый человек вдруг становится шафером на свадьбе, то почтенные отцы семейств будут немало страдать от его заносчивости. Вы сами так привыкли повиноваться из страха, что считаете теперь своим священным правом заставлять повиноваться других. Вы считаете признание насилия – законом. А я буду бороться и с признанием его, идущим от слабости, и с насилием, идущим от жестокости.
Все, что я говорю, очень просто, обыкновенные смертные поймут меня без труда. Однако наши будущие историки, кажется, помешаны на идее сокрушения истины.
Мне не дает покоя мысль о мнимой тетке Пончу. Представить доказательства против нее будет трудно, найти свидетелей подлинных событий всегда бывает нелегко, а иногда и вовсе невозможно. Зато можно заранее сказать, что недостатка в очевидцах событий, которые не имели места, но на которых можно подзаработать, не будет никогда. Все эти махинации были, очевидно, затеяны с целью возвратить обратно наследственный участок Пончу, который я купил. Не видя иного выхода, я решил предоставить Пончу участок в одном из своих поместий и построить ему домик. Однако учитель не пожелал сложить оружие перед такой несправедливостью и сказал, что хочет попытаться что‑нибудь сделать.
– Вы хотите попытаться?
– Да, хочу, – ответил он.
Я не мог представить себе, как сможет мой учитель вести судебную волокиту. В этот вечер он не пришел ко мне в обычный час. Оказалось, что он куда‑то отправился, захватив с собой кое‑что из одежды и постельные принадлежности. Слуги могли мне сказать только, что Чондронатх‑бабу вернется не ранее, чем через три‑четыре дня. «Учитель отправился в деревню, где жил дядя Пончу, в надежде найти там свидетелей», – решил я. Однако я не сомневался, что его усилия будут напрасны.
В школе учителя не ждали. Он располагал несколькими свободными днями, потому что впереди было воскресенье и Дурга‑Пуджа.
В зимние сумерки, когда тускнеют дневные краски, мрак начинает окутывать и мою душу. На свете много людей, сердца которых заключены в каменную крепость. Что им до того, что творится вокруг! Но мое сердце живет под сенью деревьев, с ним ведут беседы вольные ветры, оно отзывается и на радостные и на мрачные мелодии, которые долетают издалека. Днем, когда светят яркие лучи солнца и все вокруг суетятся и хлопочут, мне кажется, что жизнь моя заполнена до предела, что мне ничего больше не надо. Стоит, однако, поблекнуть ярким краскам на небе и темной шторе из окна небес спуститься на землю, как сердце начинает убеждать меня, что этот заветный час наступает лишь для того, чтобы оставить человека в одиночестве. Земля, небо, вода, словно сговорившись, внушают мне ту же мысль. Днем душа на виду у всех, ночью же она замыкается в себе, и в этом заключается смысл смены дня и ночи. Я не могу притворяться, будто не понимаю этого. И поэтому, когда ночь, не мигая, глядит на мир звездами черных очей любимой, внутренний голос все настойчивее твердит мне, что правда жизни – не в одной работе, что не в ней сошлись все надежды и чаяния человека, что человек не может быть рабом, даже если владыкой его будут истина или вера.
Как, Никхилеш, неужели ты навсегда утратил свое второе «я», которое с наступлением темноты, словно обретало свободу от дневных забот, погружаясь в живительную благость ночи? Как страшно одинок тот, кто одинок в мирской суете!
Как‑то на днях, в такой вот сумеречный час, я обнаружил, что мне нечего делать, да и работа не шла на ум. Не было и учителя, с кем я мог бы поговорить. Мятущееся, опустошенное сердце жаждало ухватиться за что‑нибудь. Я вышел в сад. Я люблю хризантемы. В моем саду их множество, самых разнообразных сортов, цветов и оттенков, и, когда они цветут, кажется, будто это катятся зеленые волны океана, покрытые сверкающей радужной пеной. Я давно не видел своих цветов и теперь, внутренне подсмеиваясь над собой, думал: «О моя Хризантема, я лечу навстречу тебе!»
Пока я шел по саду, из‑за ограды выглянула луна и осветила западную часть сада, оставив во тьме лишь полосу у подножья ограды. Казалось, будто она подкралась сзади и шаловливо прикрыла ладонями глаза мраку. Я направился в ту сторону, где от стен террасами спускались вниз к аллее ряды пышных хризантем. Вдруг я увидел женскую фигуру, распростертую на траве возле цветов. Сердце мое учащенно забилось. Услышав мои шаги, женщина вздрогнула и поспешно поднялась. Что было делать? Может быть, лучше удалиться, думал я. И остаться и уйти было одинаково неловко. Несомненно, та же мысль мучила и Бимолу. Однако прежде чем я пришел к какому‑нибудь решению, она набросила на голову край сари и направилась к дому. В одно это мгновение я отчетливо понял всю безмерную тяжесть горя Бимолы. И сразу же собственные печали и горести отодвинулись куда‑то вдаль.
– Бимола! – воскликнул я.
Она вздрогнула, остановилась, но не обернулась ко мне. Я подошел. Свет луны падал мне на лицо. Бимола стояла в тени с закрытыми глазами, стиснув руки.
– Бимола, – сказал я, – я вовсе не хочу запирать тебя в клетку. Разве я не знаю, что ты только зачахнешь в неволе.
Она по‑прежнему стояла, не подымая глаз, не говоря пи слова.
– Ведь и моя жизнь превратится в оковы, если я буду стараться насильно удерживать тебя. Какая мне от этого может быть радость?
Бимола продолжала молчать.
– Я честно говорю тебе: ты свободна! Если я не стал для тебя никем другим, то и тюремщиком твоим я не стану никогда.
С этими словами я повернул к дому. О нет, это было не великодушие и не самопожертвование! Просто я понял, что никогда сам не получу свободы, пока не дарую свободу другому. Если я сохраню Бимолу как ожерелье вокруг своей шеи, тяжкий груз навсегда останется лежать на моей совести. Разве не молил я всевышнего: «Если я недостоин счастья, хорошо, я согласен перенести горе, только не лишай меня свободы. Называть ложь истиной и хвататься за нее во имя спасения – все равно, что наступить себе на горло. Спаси меня от такого самоуничижения».
Я вернулся к себе в кабинет и застал там Чондронатха‑бабу. Мое волнение еще не улеглось, и, прежде чем о чем‑нибудь спросить его, я воскликнул:
– Учитель, самое главное для человека – свобода. Ничто не может с нею сравниться, ничто!
Удивленный моим возбужденным состоянием, он вопросительно взглянул на меня.
– Разве книжные истины открывают нам что‑нибудь? – продолжал я. – В шастрах я вычитал, что желания – цепи, которые связывают и тебя и других. Но такие слова сами по себе пустой звук. Только когда выпустишь птицу из клетки, понимаешь, что, улетая, птица освободила и тебя. Запирая кого‑нибудь, мы и на себя надеваем оковы желаний, крепостью своей равные железным цепям. Но никто на свете не понимает этого. Все считают, что совершенствовать и изменять нужно что‑то в окружающем нас мире. А на деле мы сами должны совершенствоваться, должны научиться отказываться от собственных желаний. Только это имеет значение. Больше ничто!
– Мы часто думаем, – ответил учитель, – что, получив желаемое, мы обретаем свободу. Тогда как действительно обрести свободу можно, лишь научившись отказываться от своих желаний.
– Все это звучит как стариковская мораль, – продолжал я, – но стоит применить эти слова к себе, и начинаешь понимать, что они и есть тот божественный нектар, который делал бессмертными богов. Мы не замечаем прекрасного до тех пор, пока не лишаемся его. Мир завоевал Будда, а не Александр. Выраженное в сухой прозе, это звучит фальшиво. Когда же мы сможем воспеть все это в стихах? Когда же, наконец, сокровенные истины вселенной хлынут на страницы книг и разольются священным потоком, подобно Ганге, несущейся с вершин Ганготри.
Внезапно я вспомнил, что учитель несколько дней отсутствовал и что я не знаю, где он был все это время. Смутившись, я спросил его:
– А где вы были?
– Я жил у Пончу, – последовал ответ.
– Жили у Пончу? Все четыре дня!
– Да, я хотел прийти к какому‑нибудь соглашению с женщиной, которая выдает себя за его тетку. Сперва она немного удивилась, увидев меня. Ей даже в голову не приходило, что образованный человек может пожелать поселиться у них в доме. Когда же она убедилась, что я не собираюсь никуда уходить, она смутилась. «Мать, – сказал я ей, – вы не отделаетесь от меня, даже если станете меня оскорблять. Это относится и к Пончу тоже. Ведь вы же понимаете, я не могу допустить, чтобы его маленькие дети, потерявшие мать, очутились на улице». Первые два дня она молча слушала меня и не говорила ни да, ни нет. Наконец, сегодня, вижу, стала связывать узлы. «Мы направляемся в Вриндаван, – сказала она, – дай нам денег на дорогу». Я знаю, она не поедет в Вриндаван, но оплатить расходы – и не маленькие – придется. За этим я и пришел к тебе.
– Конечно, нужно заплатить все, что она ни потребует.
– Старуха – неплохая женщина, – задумчиво продолжал учитель. – Пончу не разрешал ей прикасаться ни к кувшинам с водой, ни к другим вещам. Поэтому между ними постоянно происходили стычки. Когда же старуха увидела, что я без возражения принимаю пищу из ее рук, она стала очень внимательна ко мне. Она превосходно стряпает. Но зато я потерял и тот остаток уважения, который Пончу еще питал ко мне. Прежде он считал меня хотя бы честным человеком. Теперь же он пришел к выводу, что я принимаю пищу из рук старухи с затаенной мыслью подчинить ее себе. В мире, действительно, не обойдешься без хитрости, но ведь тут существовала опасность осквернить касту. Вот если бы я попытался как‑то перехитрить ее и добиться, чтобы она свидетельствовала против себя на суде, тогда дело другое! Как бы то ни было, мне нужно будет остаться в доме Пончу на несколько дней даже после отъезда тетки, а то Хориш Кунду устроит еще какую‑нибудь гадость. Сказал же он своим приспешникам: «Я достал Пончу фиктивную тетку, но он перещеголял меня, раздобыв где‑то фиктивного отца. Посмотрим, однако, как этот отец спасет его».
– Спасем мы его или нет, не знаю, – ответил я, – но если нам суждено погибнуть, спасая страну от бесчисленных западней, которые стерегут народ повсюду – и в религии, и в обычаях, и в деловой жизни, то мы, по крайней мере, умрем спокойно.

Рассказ Бимолы 

Кто бы мог подумать, что в одной жизни может произойти столько событий. Мне кажется, будто я пережила семь рождений, что за последние месяцы мною были прожиты тысячелетия. Время мчалось с такой стремительностью, что я даже не замечала его движения до тех пор, пока несколько дней тому назад неожиданный толчок не привел меня в чувство.
Я знала, что не так просто будет уговорить мужа запретить продавать на нашем рынке иностранные товары. Но я твердо верила, что в конце концов заставлю его сделать по‑своему – заставлю не доводами, нет... Мне казалось, что от меня исходит волшебная сила. Ведь упал же к моим ногам такой могущественный человек, как Шондип. Словно морская волна, разбившаяся о берег, лежит он у моих ног. Разве я звала его? Нет, но он не мог не подчиниться влекущему зову этой волшебной силы. А Омулло, юноша чистый и нежный, как новая флейта? Он увидел меня, и вся жизнь его расцветилась новыми красками, как река на утренней заре. При виде Омулло я чувствовала себя, как богиня, когда она глядит в вдохновенное, сияющее лицо своего почитателя. Так я убеждалась в могуществе волшебной палочки своих чар.
Я отправилась к мужу с такой уверенностью в успехе, с какой блеск молнии предвещает гром. Но что случилось? Ни разу за девять лет не видела я в его глазах такого равнодушия. Они были похожи на небо пустыни – ни капли живительной влаги, тусклая, бесцветная пелена застилала взор. Рассердись он на меня, и то, пожалуй, было бы лучше, но я не могла нащупать живого места, прикосновение к которому вывело бы его из себя. Я была как во сне, тяжелом сне, который оставляет надолго гнетущее, безысходное чувство.
Я долго завидовала красоте моих золовок. Я знала, что всевышний не дал мне собственной силы и что вся моя сила заключается в любви ко мне мужа. Я привыкла пить пьянящий напиток власти, я поняла, что не могу обходиться без него. И вдруг сегодня я обнаружила, что чаша, из которой я пила, разбита. Я не знаю, чем я буду жить дальше!
Сколько внимания уделила я прическе в тот день. Какой позор! О, какой позор! Когда я проходила мимо комнаты меджо‑рани, она воскликнула:
– Чхото‑рани, твой шиньон вот‑вот взовьется и улетит! Смотри, как бы он не утащил за собой и твою голову!
А с какой легкостью сказал мне муж тогда в саду: «Я готов дать тебе свободу». Разве можно так легко ее взять или отдать? Ведь свобода – не вещь. Она – словно воздух. Долгое время я чувствовала себя рыбой, плавающей в море любви. И когда ее вынули из воды и сказали: «Вот твоя свобода», – она поняла, что ни двигаться, ни жить она не может.
Когда я вошла сегодня в спальню, я увидела только вещи, стоящие там: вешалку, зеркало, постель. Души комнаты не было – она улетела куда‑то. Взамен мне осталась свобода – пустота! Поток пересох, обнажились скалы и галька; отсюда ушла любовь, одни только бездушные предметы окружали меня.
Я была растерянна и подавлена в тот день, когда встретилась в последний раз с Шондипом. Меня мучали сомнения, есть ли вообще правда на этом свете? Но стоило нашим жизням соприкоснуться – и искры снова брызнули во все стороны. Это и была истина – бьющая через край, преодолевающая все преграды, все сметающая на своем пути. Я отлично сознавала, что в этом чувстве было несравненно больше истины, чем в разговорах и смехе людей, окружающих меня, чем в причитаниях боро‑рани, в шутках и двусмысленных песенках меджо‑рани и се служанки Тхако.
Шондип потребовал пятьдесят тысяч. Мое сердце, полное хмельной радости, говорило: пятьдесят тысяч – ничто! Я добуду их. Где и каким образом – неважно. Ведь и я, ничего не представляя собой, вдруг поднялась выше всех. Значит, стоит мне пожелать, и мое желание сбудется. Я достану эти деньги, достану, достану! У меня нет ни малейшего сомнения.
Но, вернувшись к себе и подумав, я поняла, что деньги достать будет не так‑то просто. Где же кальпатару? О, почему мир так больно ранит мое сердце? Но все равно я достану их. Я пойду на все. Преступление пятном позора ложится только на слабых. Оно не может загрязнить одежды Шакти. Воруют простые смертные, раджа же берет свою добычу по праву победителя. Надо узнать все: где хранятся деньги, кто их принимает, кто их стережет.
Часть ночи я провела на веранде, я стояла, впившись глазами в дверь конторы. Как я вырву из‑за железных решеток пятьдесят тысяч рупий? Сердце мое ожесточилось. Если бы я могла одним заклинанием убить стражников, я сделала бы это немедленно! Небо было непроницаемо. Охрана менялась каждые три часа, колокол отбивал время, и весь огромный дом был погружен в безмятежный сон, а в мыслях хозяйки этого дома шайка разбойников с саблями в руках отплясывала дикий танец и просила свою богиню благословить их на грабеж.
Я пригласила к себе Омулло.
– Родине нужны деньги, – сказала я, – не смог бы ты достать их у нашего казначея?
– Почему бы пет? с готовностью ответил Омулло,
Увы! Я совершенно так же ответила Шондипу: «Почему бы нет?»
Самонадеянность Омулло не окрылила меня надеждой,
– Расскажи мне, как ты это сделаешь, – попросила я.
Омулло стал предлагать фантастический план, годный разве что для рассказов, которые печатаются на страницах месячных журналов.
– Нет, Омулло, – остановила его я, – это ребячество.
– Хорошо, в таком случае я подкуплю стражу.
– Где же ты возьмешь деньги?
– Ограблю какого‑нибудь торговца на рынке, – ответил он, не задумываясь.
– В этом нет никакой необходимости. У меня есть драгоценности, можно взять их.
– Только сдается мне, что хранителя казны подкупить будет трудно, – заметил Омулло. – Но ничего, есть еще один способ, проще.
– Какой?
– Ну, зачем вам знать. Очень простой!
– Нет, я хочу знать.
Из кармана куртки Омулло выложил на стол сначала маленькое издание «Гиты», а затем небольшой пистолет и, ничего не говоря, показал его мне.
Какой ужас! Ни минуты не задумываясь, он решил убить нашего старого казначея. Глядя на его честное, открытое лицо, можно было подумать, что он и мухи не обидит. И как противоречили этому его слова. Было ясно, что, говоря о хранителе казны, он не представлял себе живого человека, думающего и страдающего. Все исчерпывала одна строфа из «Гиты»: «Кто убивает тело – тот ничего не убивает».
– Что ты говоришь, Омулло, – воскликнула я, – ведь у господина Рая жена, дети...
– Где же взять у нас в стране человека, у которого не было бы жены и детей? – возразил он. – Ведь наша жалость к другим – это не что иное, как жалость к самим себе. Мы боимся задеть чувствительные струны своего сердца и потому предпочитаем не наносить ударов вообще. Это не жалость! Самая настоящая трусость, и больше ничего!
Слова Шондипа в устах этого юноши заставили меня содрогнуться. Ведь он так молод, ему впору еще верить в добро, в людей. В его возрасте надо наслаждаться жизнью, учиться познавать ее. Во мне проснулись материнские чувства. Для меня самой больше не существовало ни добра, ни зла. Впереди была лишь смерть, желанная и манящая. Но мысль, что восемнадцатилетний мальчик мог так легко решиться убить ни в чем не повинного старого человека, потрясла меня. Сердце Омулло было еще совсем чисто, и от этого его слова казались мне еще страшней, еще ужаснее. Это было так же чудовищно, как взыскивать с ребенка за грехи матери и отца. Взгляд его огромных, ясных, полных веры и энтузиазма глаз тронул меня до глубины души. Юноша был на краю пропасти. Кто спасет его? О, если бы наша родина хоть на один миг превратилась в настоящую мать и, прижав Омулло к груди, сказала: «Сын мой, к чему спасать меня, раз я не могу спасти тебя!»
Я знаю, знаю: настоящая власть на земле дается только в союзе с дьяволом. Мать – одна мать может обезвредить козни дьявола. Ей не нужны успехи и богатство – она стремится дать жизнь, сохранить жизнь. Страстное желание уберечь юношу от гибели охватило меня, оно заставляло меня действовать.
Но ведь я только что сама просила Омулло совершить грабеж. Если сейчас я начну отговаривать его, он отнесется к этому как к внезапному проявлению женской слабости. Слабость в нас мужчины ценят лишь тогда, когда мы можем своими чарами сделать мир игрушкой в их руках.
– Иди, Омулло, тебе ничего не нужно делать. Я сама добуду деньги, – решительно сказала я.
Он уже подошел к двери, но я вернула его.
– Омулло, я твоя диди. Сегодня по календарю не день для совершения торжественной церемонии благословения брата, но ведь такая церемония возможна в любой день года. Благословляю тебя, пусть хранит тебя всевышний!
Услышав эти слова, Омулло от неожиданности замер на месте. Затем, опомнившись, он склонился до земли и взял прах от моих ног, в знак того, что принимает наше родство. В глазах его блестели слезы. О брат мой, быстрыми шагами иду я к своей смерти – позволь же мне унести с собой все до единого твои грехи! И пусть не коснется тебя скверна, наполняющая мою душу.
– Пусть твоим братским даром мне будет этот пистолет, – сказала я ему.
– Что вы будете с ним делать, диди?
– Я хочу научиться убивать.
– Это верно, сестра, наши женщины тоже должны уметь умирать и убивать. – И Омулло протянул мне пистолет.
Отблеск сияния, озаряющего его юное лицо, упал и на мою жизнь и осветил ее, как первый нежный луч утренней зари.
Я спрятала пистолет на груди под сари. В минуту отчаяния этот братский дар поможет мне найти выход...
Я думала, в моем сердце распахнулась дверь, ведущая в покой, где хранятся материнские чувства. Но на смену матери явилась возлюбленная, она захлопнула дверь и преградила мне путь к высшему счастью. На следующий день я встретилась с Шондипом. И безумие снова закружило мое сердце в неистовой пляске.
Что это? Разве это я? Нет, никогда! Я никогда не подозревала в себе столько бесстыдства, столько коварства. Заклинатель змей уверяет, что эту змею он извлек из складок моей одежды. Это неправда, змеи у меня никогда не было. Она все время принадлежала ему. Мною владеет какой‑то злой дух, это он направляет мои поступки – я не ответственна за них.
Этот злой дух предстал передо мной в образе бога с пылающим факелом в руке и сказал: «Я твоя родина, я твой Шондип, я для тебя – все. Банде Матарам!» И, сложив с мольбою руки, я ответила: «Ты моя вера, ты мой рай! Все остальное сметет моя любовь к тебе, Банде Матарам!»
Нужны пять тысяч? Хорошо, принесу пять тысяч. Они нужны завтра? Прекрасно, завтра вы их получите! В безумной оргии, которая происходит сейчас, этот пятитысячный дар растает, как легкая пена на вине: безумный разгул только начинается. Неподвижный мир заколеблется под ногами, глаза опалит пламя, мы услышим страшные раскаты грома, и завеса тумана скроет от нас все, что впереди. Неверными шагами приблизимся мы к краю бездны, где ждет нас смерть... мгновение–и пламя потухнет, пепел разлетится по ветру. Исчезнет все!
Я долго думала над тем, где бы мне достать деньги. И вот позавчера, когда нервы мои были, казалось, взвинчены до предела, я вдруг отчетливо поняла, что мне нужно делать. Каждый год к празднику Дурги мой муж дарит обеим невесткам в знак уважения по три тысячи рупий. И каждый год подаренные деньги вносятся на их имя в банк. И на этот раз, как обычно, подарок был сделан, однако я знала, что деньги еще не отправлены в банк. Я знала также, где они хранятся: в стальном сейфе, стоявшем в углу маленькой гардеробной рядом с нашей спальней.
Обыкновенно мой муж сам отвозил эти деньги в калькуттский банк; на этот раз у него пока что не было случая это сделать. Я увидела в этом руку судьбы. Деньги задержаны потому, что они нужны родине. Кто посмеет отнять их у нее и отправить в банк? И разве я посмею отказаться взять их?! Богиня‑разрушительница протягивает мне свою жертвенную чашу и говорит: «Я алчу. Дай мне, дай!» Вместе с этими пятью тысячами рупий я отдаю ей кровь своего сердца. О мать! Ведь те, кому эти деньги принадлежат, и не почувствуют их потери – а для меня это вопрос жизни или смерти.
Сколько раз называла я прежде в душе боро‑рани и меджо‑рани воровками, обвиняя их в том, что они выманивают деньги у моего доверчивого мужа. Я говорила ему:
– После смерти своих мужей они скрыли многое из того, что не принадлежало им.
Он отмалчивался и ничего не отвечал. Тогда я начинала злиться и говорила:
– Если тебе так уж хочется доказать свою щедрость, делай им подарки, я не понимаю, зачем ты разрешаешь надувать и обирать себя.
Как, наверно, смеялась судьба, слушая мои упреки. Теперь я сама собираюсь похитить деньги из сейфа мужа, – деньги, принадлежащие моим невесткам.
Вечером муж разделся в маленькой гардеробной и, по обыкновению, оставил ключи в кармане. Я вытащила ключ от сейфа и открыла его. Замок чуть звякнул при этом, но мне показалось, что этот звук должен был разбудить весь мир. Руки и ноги у меня похолодели, я задрожала.
Внутри сейфа был ящичек. Выдвинув его, я не нашла банкнот, а лишь аккуратно завернутые столбиками гинеи. У меня не было времени отсчитать себе деньги – я забрала все двадцать пакетов и завязала их в угол своего сари.
Ноша была нелегкая. Под тяжестью похищенного я чувствовала себя совсем раздавленной. Может быть, если бы это были банкноты, мой поступок не так походил бы на кражу, но ведь я несла золото.
Крадучись, я вошла в свою комнату. Она стала мне чужой. Совершив кражу, я утратила все свои права на нее – права, столь дорогие моему сердцу.
Я шептала: «Банде Матарам! Банде Матарам! Родина, моя родина! Моя золотая родина! Все золото принадлежит тебе и никому другому».
В темноте ночи дух человека слабеет. Закрыв глаза, прошла я мимо постели спящего мужа, прижимая к груди завязанный в край сари сверток с похищенным золотом, вышла на крышу онтохпура и распростерлась па полу. Каждая гинея впивалась мне в грудь и давила меня. А безмолвная ночь стояла рядом и грозила мне пальцем. Я не могла отделить свой дом от родины. Сегодня я ограбила дом, следовательно, ограбила и родину. Совершенный мною грех лишал меня дома, а вместе с ним и родины. Если бы я умерла, не закончив собирать пожертвования для своей родины, даже то немногое, что положила бы я к ее ногам, было бы даром почитания, угодным богам. Но разве воровство – почитание? Как же я могу принести в дар это золото? Горе мне! Я знаю, что впереди меня ждет смерть. Так зачем же я хочу своим нечестивым прикосновением осквернить родину!
Путь к возвращению денег для меня отрезан. У меня не хватит сил вернуться в комнату, взять ключ и снова открыть сейф. Я, наверно, упала бы без сознания на пороге комнаты мужа. Остается только идти по пути, на который я вступила.
Нет у меня сил и для того, чтобы сосчитать взятые деньги. Сколько их там, в этих свертках? Раскрывать их и пересчитывать краденое я не буду.
На темном холодном небе не было ни облачка, мерцали звезды. Лежа на крыше, я думала: «Случись мне во имя родины похитить, подобно золотым монетам, эти звезды, что бережно хранит у себя на груди ночная тьма, ночь навсегда осиротела бы и ночное небо ослепло – я ограбила бы весь мир». А разве я не сделала этого сейчас? Разве не ограбила я весь мир, похитив не деньги, а вечный свет неба – доверие и честь?
Ночь я провела на крыше. Только утром, когда я могла быть уверена, что муж встал и ушел, я закуталась с головой в шаль и потихоньку отправилась к себе.
Меджо‑рани поливала из медного кувшина цветы на веранде.
– Чхото‑рани, ты слышала новость? – воскликнула она.
Я молча остановилась, нервная дрожь охватила меня. Мне казалось, что свертки гиней выпирают из‑под шали. «А вдруг они прорвут сари и со звоном рассыплются по веранде, – мелькнула у меня мысль, – и слуги увидят воровку, обокравшую самое себя!»
Меджо‑рани продолжала:
– Шайка вашей Деби Чоудхурани прислала анонимное письмо, угрожая ограбить нашего братца.
Я стояла молча, как вор, застигнутый врасплох.
– Я ему посоветовала искать защиты у тебя, – продолжала она поддразнивающим тоном. – Смилуйся, богиня, уйми свою шайку. Уж мы, так и быть, пожертвуем что‑нибудь на ваше «Банде Матарам». И что только не делается вокруг! Но ты уж бога ради, нас хоть пощади – не допусти в доме грабежа.
Ничего не ответив, я поспешно прошла к себе в спальню.
Я попала в трясину, и выбраться из нее у меня нет сил – стараясь освободиться, я лишь глубже погружаюсь.
Хоть бы скорее молено было передать деньги Шондипу! Больше я не в состоянии нести свою ношу, моя спина надламывается.
Несколько позже мне сообщили, что Шондип ждет меня. Тут было не до нарядов. Завернув шаль, я торопливо вышла к нему в гостиную.
Вместе с Шондипом был Омулло. Мне показалось, будто последние остатки гордости, чести покидают меня. Неужели я должна буду обнажить свой позор перед этим мальчиком? Неужели они обсуждали мой поступок с другими своими единомышленниками, ничего не оставив в тайне?
Мы, женщины, никогда не поймем мужчин. Прокладывая дорогу для колесницы своих желаний, они не остановятся даже перед тем, чтобы вымостить путь мелкими осколками разбитого сердца вселенной. Охваченные творческим экстазом, они с радостью уничтожают все созданное творцом. Что им до жгучего стыда, который пришлось пережить мне? Их очень мало интересует чья‑то жизнь – все силы души они отдают достижению цели. Увы! Что я для них? Полевой цветок на пути бурного потока.
Какая польза Шондипу от того, что он погубит меня? Пять тысяч рупий? Неужели я не стою большего? Конечно, стою. Ведь Шондип сам внушил мне это, ведь, только поверив ему, я и стала свысока смотреть на окружающий мир. Я поверила, что несу в себе свет, жизнь, силу, бессмертие; возликовав, я порвала все путы и вышла на широкие просторы жизни. О, если бы кто‑то убедил меня сейчас, что я имела на это право, сама смерть не была бы страшна мне – утратив все, я не потеряла бы ничего!
Неужели они хотят сказать мне, что все это была ложь? Что богиня, которая жила во мне, потеряла свою божественную силу и больше не заслуживает почитания? Усердно воспевая хвалу мне, они заставили меня покинуть райские чертоги и спуститься на землю. Но они вовсе не хотели, чтобы я помогла им устроить рай на земле. Нет, им нужно было, чтобы земная пыль замела и райскую обитель.
Пристально взглянув на меня, Шондип сказал:
– Так как же деньги, Царица?
Омулло тоже не сводил с меня взгляда. Он не был сыном моей матери, но все же он мне брат; мы дети одной матери – единой для всех людей. Как невинно и бесхитростно его юное лицо, как ласковы глаза, устремленные на меня. А я – женщина, такая же женщина, как и его мать, неужели я протяну ему отравленный кубок только потому, что он попросил меня об этом?
– Так как же деньги, Царица?
От стыда и гнева я готова была швырнуть золото Шондипу в лицо. Я никак не могла развязать узелок сари, пальцы мои дрожали. Наконец на стол посыпались свертки денег. Лицо Шондипа потемнело. Он, наверно, решил, что это серебро. Сколько гнева, сколько пренебрежения было в его взгляде. Казалось, он хочет меня ударить! По всей вероятности, он решил, что я буду уговаривать его довольствоваться двумя‑тремя сотнями рупий, вместо пяти тысяч. Было мгновение, когда я думала, что он выбросит все свертки за окно. Разве он нищий? Он властелин, требующий дани.
– А больше нет, Царица‑диди? – спросил Омулло.
Его голос был преисполнен жалости, я с трудом удержалась, чтобы не разрыдаться, и только пожала плечами.
Не касаясь свертков, Шондип продолжал молчать.
Мне хотелось уйти, по ноги не двигались. Если бы земля разверзлась подо мной, я, как каменная глыба, рухнула бы в пропасть.
Мое унижение тронуло Омулло. Он вдруг воскликнул с деланной радостью:
Неужели этого мало? Вполне достаточно! Вы нас спасли, Царица‑диди!
С этими словами он разорвал бумагу одного из свертков, и золотые монеты со звоном посыпались на стол. С лица Шондипа в одно мгновение слетела темная пелена, его глаза засверкали радостью. Не сумев скрыть внезапную перемену в своих чувствах, он вскочил с кресла и бросился ко мне. Не знаю, что он собирался делать. Взглянув на Омулло, который вдруг изменился в. лице, словно его ударили хлыстом, я изо всех сил оттолкнула от себя Шондипа. Он стукнулся головой о мраморный столик, упал па пол и несколько секунд лежал без движения. Я почувствовала, что силы окончательно оставили меня, и опустилась в кресло. Лицо Омулло сияло. Даже не взглянув на Шондипа, он подошел ко мне, взял прах от моих ног и уселся на полу подле меня. О мой брат! О сын мой! Твоя преданность – последняя капля нектара в опустевшем сосуде вселенной! Я не могла больше сдерживаться, и слезы полились у меня из глаз. Прижимая обеими руками к лицу край сари, я продолжала всхлипывать. И каждый раз, как я чувствовала на своих ногах ласковое, подбадривающее прикосновение Омулло, слезы мои начинали литься с новой силой.
Немного погодя я успокоилась и открыла глаза. Шондип как ни в чем не бывало сидел у стола и завязывал в свой платок гинеи. Омулло с влажными глазами поднялся с пола.
Невозмутимо глядя на меня, Шондип сказал:
– Шесть тысяч рупий.
– Но нам ведь не надо столько денег, Шондип‑бабу, – возразил Омулло. – Я подсчитал и убедился, что для начала дела нам вполне достаточно будет трех с половиной тысяч рупий.
– Деньги нужны нам не только для работы здесь, – ответил Шондип. – Можно ли точно подсчитать, сколько нам потребуется?
– Пусть так, – сказал Омулло, – однако в будущем все деньги, нужные нам, берусь доставать я. Так что две с половиной тысячи верните, пожалуйста, Царице‑диди.
Шондип вопросительно посмотрел на меня.
– Нет, нет! Я не хочу даже касаться этих денег! Что хотите, то и делайте с ними, – воскликнула я.
Глядя на Омулло, Шондип сказал:
– Смог ли бы какой‑нибудь мужчина дарить так, как это делают женщины?
– Они – божества! – восторженно подтвердил Омулло.
– Мы, мужчины, – продолжал Шондип, – в лучшем случае можем поделиться избытком своих сил, женщины же отдают самих себя. Они дают жизнь ребенку, они питают его своими жизненными соками. Только такой дар – истинный дар. Царица, – продолжал он, обращаясь ко мне, – если бы ваше сегодняшнее приношение состояло из одних денег, я не прикоснулся бы к нему. Но вы отдали нам то, что для вас дороже жизни.
В каждом из нас, наверно, живут два разных человека. Я отлично понимала, что Шондип меня обманывает, и в то же время охотно соглашалась быть обманутой. Шондип обладает большой внутренней силой, но благородство отсутствует в его характере. Он одновременно пробуждает к жизни и поражает на смерть. Его стрелы, подобно стрелам богов, бьют без промаха, но в колчан их вложил дьявол.
Все гинеи не уместились в платок Шондипа.
– Не можете ли вы дать мне свой платок, Царица? – обратился он ко мне.
Взяв мой платок, он сначала приложил его ко лбу, а затем неожиданно склонился к моим ногам.
– Богиня, я хотел взять прах от ваших ног, потому и направился к вам, вы же оттолкнули меня. Я пришито. Это, как знак милости ко мне – знак, который вы запечатлели па моем челе. – И, обнажив голову, он показал ушибленное место.
Неужели я ошиблась в тот момент? Возможно ли, что он простирал ко мне руки, действительно желая в почтительном поклоне коснуться моих ног? Но ведь и Омулло заметил, какою страстью пылали его глаза, видел его лицо. Как бы то ни было, Шондип умеет подбирать удивительные мелодии для своих хвалебных песен, и я не в состоянии спорить с ним. Словно дым опиума застилает мне глаза, и я перестаю видеть правду. Шондип отплатил вдвойне за удар, нанесенный мною: рапа на его голове стала раной моего сердца.
После того как Шондип благоговейно простерся у моих ног, ореол святости окружил вдруг кражу – рассыпанное на столе золото будто рассмеялось упрекам людей и укорам совести. Не мог сопротивляться обаянию Шондипа и Омулло. Его обожание, поколебавшееся было, вспыхнуло с новой силой. Чаша сердца Омулло вновь оказалась до краев заполненной преданностью Шондипу и мне. Глаза юноши, как утренние звезды, светились чистой верой и нежностью. Теперь, когда я воздала и приняла знаки поклонения, я почувствовала, что очистилась от своего греха. Мне казалось, что от меня исходит сияние. Взглянув на меня, Омулло молитвенно сложил руки и воскликнул: «Банде Матарам!»
Я сознаю, что такое обожание не может окружать меня всю жизнь, но сейчас только оно поддерживает мои силы и помогает сохранить уважение к себе самой. Мне тяжело входить в собственную спальню. Стальной сейф смотрит на меня, мрачно нахмурившись, постель негодующе грозит мне. Мне хочется бежать от самой себя, бежать к Шондипу и вновь слышать из его уст хвалебные песни. Над страшной бездной моего позора возвышается один лишь этот жертвенник, и я отчаянно цепляюсь за него, зная, что стоит мне сделать шаг в сторону, и меня поглотит пучина. Мне необходима хвала неустанная, несмолкаемая хвала, ибо я перестану жить, лишь только опустеет чаша вина, пьянящего меня. Вот почему моя душа так рвется к Шондипу. Рядом с ним моя жизнь обретает какой‑то смысл.
Мне очень тяжело сидеть напротив мужа во время обеда. Но избегать под каким‑нибудь предлогом этих дневных встреч мне не позволяет чувство собственного достоинства. Поэтому я стараюсь сесть так, чтобы не встречаться с ним взглядом. Так я сидела в тот момент, когда вошла меджо‑рани.
– Братец, ты, конечно, можешь смеяться над всеми этими письмами с угрозами грабежа, а я их боюсь. Ты еще не отправил в банк деньги, которые подарил нам?
– Да нет, времени не было, – ответил муж.
– Ты так беспечен, братец дорогой... Поостерегся бы ты лучше...
– Но ведь деньги лежат в стальном сейфе, в соседней с моей спальней гардеробной, – смеясь, перебил ее муж.
– Ты думаешь, туда забраться невозможно?
– Если грабители смогут забраться в мою комнату, то они с таким же успехом могут похитить и тебя.
– Ну, на этот счет можно не волноваться, – кому я нужна! Настоящий магнит находится в твоей комнате... Но шутки шутками, а держать деньги дома нечего.
– Через несколько дней в Калькутту повезут налоговые сборы, с тем же конвоем я отправлю в банк и ваши деньги.
– Смотри не забудь! Ведь ты такой рассеянный!
– Но если даже эти деньги украдут из моего сейфа, ты от этого не пострадаешь.
– Ну, ну, братец, не смей так говорить, а то я по‑ настоящему рассержусь. Разве я когда‑нибудь делала разницу между вашим и моим. Ты, что думаешь, мне будет все равно, если вас ограбят. Судьба отняла у меня все, но она оставила мне способность чувствовать и понимать, какой замечательный у меня деверь – настоящий Лакшмана! Я, братец, не могу день и ночь думать только о своем боге, как ваша боро‑рани. Тот, кого послал мне всевышний, дороже мне всего на свете. Ну, а ты, чхото‑рани – почему ты молчишь, как истукан? Знаешь, в чем дело, братец? Чхото‑рани думает, что я льщу тебе. А что тут плохого? Можно и польстить, когда нужно. Но ты ведь не падок на лесть? Будь ты похож на Мадхоба Чоккроборти, нашей боро‑рани пришлось бы поменьше молиться богам и побольше кланяться тебе, чтобы вымолить хоть полпайсы. Впрочем, может, это было бы к лучшему. У нее не оставалось бы времени упрекать тебя и строить всякие козни.
Меджо‑рани продолжала непринужденно болтать, не Забывая при этом время от времени обращать внимание деверя на тушеные овощи, рыбу, лангусты и другие блюда.
Я с трудом владела собой – развязка быстро приближалась, медлить было нельзя, необходимо было сейчас же что‑то придумать. Я тщетно искала выхода, и мне с каждой минутой становилось все тяжелев слушать веселую болтовню невестки. Кроме того, я хорошо знала: от зорких глаз меджо‑рани не укроется ничего. Она то и дело искоса посматривала на меня. Не знаю, что прочла она на моем лице, мне казалось, что на нем ясно написано все.
Безрассудству нет предела! Небрежно усмехнувшись, я шутливо воскликнула:
– Понимаю, меджо‑рани боится, как бы деньги не стащила я, – все эти разговоры о ворах и грабителях ведутся просто так, для отвода глаз.
– Вот это ты сказала верно, нет ничего страшнее женщины, решившейся украсть, – от нее не убережешься, – ответила она, ехидно улыбнувшись. – Но ведь и я не мужчина – обвести меня вокруг пальца тоже не так‑то легко.
– Ну раз уж я внушаю тебе такие опасения, – возразила я, – давай я принесу тебе на хранение все мои драгоценности. Если, по моей вине, ты что‑нибудь потеряешь, они останутся тебе.
– Нет, вы только послушайте, что она говорит! – смеялась моя невестка. – А как насчет тех потерь, которые не возместишь ни в этом мире, ни в будущем?
Пока шла эта перепалка, муж не произнес ни одного слова. Закончив обед, он ушел, так как теперь не отдыхал в нашей спальне.
Самые ценные мои украшения находятся на сохранении у нашего казначея. Но даже те драгоценности, что лежат у меня в шкатулке, стоили не меньше тридцати– тридцати пяти тысяч рупий. Я принесла шкатулку невестке и открыла ее.
– Меджо‑рани, я оставляю тебе свои украшения. Теперь ты можешь быть спокойна.
– О ма, – воскликнула меджо‑paни, с притворным негодованием, – ты положительно удивляешь меня. Неужели ты действительно думаешь, что я не сплю по ночам от страха, что ты украдешь мои деньги?
– А почему бы тебе и не бояться меня? Разве узнаешь помыслы другого человека?
– Ага, ты, значит, решила проучить меня, доверив мне свои драгоценности? Я не знаю, куда девать свои украшения, а тут еще твои надо стеречь! Нет, милая моя, забирай‑ка ты их отсюда, да поскорее, кругом столько любопытных носов!
От меджо‑рани я прямо прошла в гостиную и послала за Омулло. Вместе с ним пришел и Шондип.
Времени терять было нельзя. Обратившись к Шондипу, я сказала:
– У меня дело к Омулло, может быть, вы нас извините...
Сухо усмехнувшись, Шондип воскликнул:
– Итак, в ваших глазах Омулло и я больше не одно и то же? Если вы решили завладеть им, то придется сразу признаться, что сил удержать его у меня нет.
Я стояла молча, выжидательно глядя на него.
– Ну что ж, – продолжал Шондип, – ведите свой таинственный разговор с Омулло. Но вслед за этим вам придется иметь не менее таинственный разговор и со мной. В противном случае, я потерплю поражение, а я могу стерпеть все, кроме поражения. Мне должна принадлежать всегда львиная доля. Всю жизнь из‑за этого я воюю с судьбою и побеждаю ее.
И, сверкнув на Омулло глазами, Шондип вышел из комнаты.
– Брат мой милый, – обратилась я к Омулло, – я хочу попросить тебя выполнить одно поручение.
– Я готов отдать жизнь, лишь бы исполнить ваше желание, диди, – ответил он.
Вытащив из‑под шали шкатулку с драгоценностями, я поставила ее перед ним и сказала:
– Можешь заложить мои украшения, можешь продать их, но мне нужно как можно скорее шесть тысяч рупий.
– Нет, диди, нет! –воскликнул взволнованный Омулло. – Не надо продавать или закладывать драгоценности, я достану вам шесть тысяч.
– Не говори глупостей, – нетерпеливо прервала его я. – Я не могу ждать ни минуты. Бери мою шкатулку и отправляйся ночным поездом в Калькутту, а послезавтра утром во что бы то ни стало привези мне шесть тысяч.
Омулло вынул из шкатулки бриллиантовое ожерелье, поднял его к свету и снова с расстроенным видом положил обратно.
– Я знаю, что тебе нелегко будет продать эти бриллианты за настоящую цену, поэтому я и даю тебе драгоценностей больше чем на тридцать тысяч. Можешь продать все эти вещи до единой – лишь бы у меня обязательно были шесть тысяч.
– Диди, – сказал Омулло, – я поссорился с Шондипом‑бабу из‑за тех шести тысяч, что он взял у вас. Мне было невероятно стыдно! Шондип‑бабу утверждает, что даже стыд мы должны приносить в жертву родине. Возможно, он прав. Но это же другое дело! Я обрел особую силу – я могу без страха умереть за родину и без колебаний убить ради нее. Однако я никак не могу примириться с тем, что мы взяли у вас деньги. В этом отношении Шондип‑бабу намного сильнее меня, у него нет и капли раскаяния. Он говорит: «Нужно отрешиться от мысли, что деньги принадлежат тому, в чьем ящике они случайно оказались, иначе где же волшебная сила «Банде Мата рам»?
Омулло говорил все с большим жаром и воодушевлением. Так всегда бывает, когда слушаю его я.
– В «Гите», – продолжал он, – всемогущий Кришна говорит, что убить душу не может никто. Что такое убийство? Пустое слово. Тоже можно сказать и про кражу денег. Кому принадлежат они? Их никто не создает, никто не берет с собой, уходя из жизни; они не составляют частицы ничьей души. Сегодня они мои, завтра моих детей, а еще через некоторое время ростовщика. А раз деньги в действительности никому не принадлежат, можно ли порицать патриотов за то, что они берут их себе и используют для служения родине, вместо того чтобы оставлять в руках какого‑нибудь ничтожества?
Ужас охватывает меня, когда я слышу слова Шондипа из уст этого юноши. Пусть заклинатели змей играют на флейтах, – если змея ужалит их, то ведь они шли на это с открытыми глазами. Но эти мальчики – они так юны, так невинны, что каждому невольно хочется уберечь их. Не подозревая об опасности, они беззаботно протягивают руки к смертоносному жалу змеи, и, только видя это, начинаешь понимать, какую страшную угрозу представляет собой эта змея. Шондип прав в своих догадках – он понял, что хоть я сама и готова погибнуть от его руки, Омулло я хочу отнять у него и спасти.
– Итак, деньги нужны вашим патриотам для служения родине? – спросила я с улыбкой.
– Конечно, – ответил Омулло, гордо подняв голову. – Они ведь наши властелины, а бедность умаляет царственную силу. Знаете, мы разрешаем Шондипу‑бабу ездить только в первом классе. И он никогда не отказывается от почестей, которые ему воздаются, он знает, что это нужно не для него самого, а для прославления всех нас. Шондип‑ бабу говорит: «Блеск и роскошь, окружающие тех, кто правит миром, гипнотизируют людей и дают в руки правителей очень сильное оружие. Принять обет нищеты означает для них не только согласие на лишения – это равносильно самоубийству».
В это время в комнату неслышно вошел Шондип. Я торопливо прикрыла шалью шкатулку с драгоценностями.
– Таинственный разговор с Омулло еще не кончен? – спросил Шондип ядовито.
– Мы кончили, – пробормотал смущенный Омулло. – Да ничего особенного и не было.
– Нет, Омулло, – возразила я, – наш разговор еще не кончен.
– Это означает, что Шондипу снова нужно удалиться? – спросил Шондип.
– Пожалуйста, – подтвердила я.
– Но впоследствии Шондипу разрешат вернуться?
– Не сегодня, у меня не будет больше времени.
Глаза Шондипа засверкали.
– Понимаю, – воскликнул он, – у вас есть время только на деловые разговоры, ни на что больше!
Ревность! Может ли слабая женщина не торжествовать победу, когда проявляет слабость сильный мужчина? Я твердо повторила:
– У меня правда нет времени.
Шондип помрачнел, нахмурился и вышел. Расстроенный Омулло заметил:
– Царица‑диди, Шондип‑бабу очень рассердился.
– У него нет ни права, ни основания сердиться, – ответила я с сердцем. – Я хочу сказать тебе еще одну только вещь, Омулло. Ни за что на свете ты не должен говорить Шондипу‑бабу о продаже моих украшений.
– Хорошо, я не скажу.
– В таком случае не задерживайся больше, поезжай сегодня ночным поездом.
Я вышла вместе с Омулло из комнаты. На веранде стоял Шондип. Я поняла: он подстерегает Омулло. Нужно было отвлечь его.
– Шондип‑бабу, что вы хотели мне сказать? – спросила я.
– О, так, ничего особенного – пустяки... Раз вы заняты...
– Несколько минут у меня найдется.
Тем временем Омулло ушел. Войдя в комнату, Шондип сразу же спросил меня:
– Что это за шкатулку нес Омулло?
Ага, значит ничто не укрылось от его зорких глаз!
– Если бы я могла сказать вам, что это за шкатулка, то передала бы ее Омулло при вас, – ответила я сухо.
– А вы думаете, Омулло мне не скажет?
– Нет, не скажет.
Шондип больше не мог скрывать своего гнева.
– Вы рассчитываете взять надо мною верх? Не получится! – крикнул он. – Омулло! Да он сочтет за счастье умереть у меня под ногами! А вы собираетесь подчинить его себе. Не бывать тому, пока я жив!
О слабость, слабость! Шондип наконец понял, что он слабее меня. Этим‑то и объясняется яростная вспышка его гнева. Он понял: его сила ничто перед моей волей, достаточно одного моего взгляда, чтобы рухнули стены самых прочных его бастионов. Этим объясняется его бахвальство и пустые угрозы.
Я ничего не ответила и презрительно улыбнулась. Наконец‑то я оказалась выше его. Во что бы то ни стало я должна сохранить за собой эту выгодную позицию и но спускаться больше вниз Пусть хотя бы эта капля собственного достоинства сохранится в потоке унижения, захлестнувшем меня.
– Я знаю, – помолчав, сказал Шондип, – это была шкатулка с вашими драгоценностями.
– Вы можете думать что хотите, я ничего не скажу.
– Значит, вы доверяете Омулло больше, чем мне? А знаете ли вы, что этот мальчишка всего лишь тень моей тени, эхо моего эха? Что без меня – он ничто, пустое место?
– Когда он перестает быть вашим эхом – он становится просто Омулло, и тогда я доверяю ему больше, чем вашему эху.
– Не забывайте, что вы обещали отдать все свои украшения мне, чтобы положить их к ногам пашей Матери‑Родины! В сущности, вы уже принесли их в дар.
– Те украшения, которые богам будет угодно оставить мне, я принесу им в дар. Но я не могу отдать им похищенные у меня драгоценности.
– Не думайте, что вам удастся отвертеться. Сейчас нам не до смеха. Вот когда мы выполним то, что должны, можете обратиться к своим женским уловкам и капризам – тогда и я с удовольствием присоединюсь к вашей игре.
С тех пор как я похитила деньги мужа и передала их Шондипу, мелодия, звучавшая в наших сердцах, оборвалась. Я перестала быть тем интересным объектом, на котором можно отлично продемонстрировать свое могущество. Глупо целиться в мишень, которая находится у вас в руках. Сегодня Шондип перестал быть героем в моих глазах, и я стала явственно различать сварливые, грубые нотки в его голосе.
Шондип поднял на меня горящие глаза, и, по мере того как он смотрел, они разгорались все ярче и ярче, словно жар полуденного неба. Он ерзал на стуле. Казалось, что вот‑вот он вскочит с места и бросится ко мне. Я почувствовала, что силы оставляют меня, сердце бешено стучало, в ушах звенело. Я поняла, что если не уйду сейчас же, то уж не смогу подняться и покинуть комнату. Я заставила себя встать и быстрыми шагами направилась к двери. Почти задыхаясь, Шондип прохрипел:
– Куда вы, Царица?
В один миг он очутился рядом, готовый схватить меня.
Но за дверью послышались шаги, и Шондип так же быстро отскочил и опять сел в кресло. Я остановилась возле полки с книгами, невидящими глазами всматриваясь в их названия.
Не успел муж войти в комнату, как Шондип заговорил:
– У тебя нет Броунинга, Никхил? Я как раз рассказывал Царице Пчеле о пашем университетском клубе. Ты помнишь спор между четырьмя нашими товарищами о переводе Броунинга? Неужели забыл? Вот, послушай:
She should never have looked at me, 
If she meant I should not love her! 
There are plenty... men you call such, 
I suppose... she may discover 
All her soul to, if she pleases, 
And jet leave much as she found them; 
But I’m not so, and she knew it 
When she fixed me, glancing round them. 
Кое‑как, – продолжал Шондип, – я перевел стихи на бенгали, но нельзя сказать, чтобы, ознакомившись с моим переводом, «Гоура народ в радости приник к источнику нектара». Одно время – правда, недолго – я предполагал стать поэтом. Судьба сжалилась надо мной и спасла меня от такого несчастья. А вот наш Докхиначорон, не пойди он в соляные инспекторы, несомненно стал бы поэтом. Он делал отличные переводы, мы их читали, и они казались нам бенгальскими стихами. Страна, которая не числится в учебниках географии, ведь не имеет и своего языка –
О, если повяла она, что ей не полюбить меня.
Зачем ей было так смотреть глазами, полными огня?
Немало в мире есть мужчин (мужчин ли вправду,
милый друг?)
Таких, что если б им она свою открыла душу вдруг,
То равнодушно на нее взглянули б, чуждые мечты,
И в их тупых глазах ничто не заменило б пустоты,
А я ведь не из их числа – понятно это было ей,
Когда меня пронзил насквозь скользнувший взор ее очей.
Царица Пчела, вы ищете напрасно: после свадьбы Никхил бросил читать стихи; возможно, у пего и нет в том потребности. Меня же от поэзии заставили отказаться дела. Похоже на то, однако, что мне снова грозит приступ поэтической лихорадки.
– Я пришел предупредить тебя, Шондип, – сказал муж.
– Насчет поэтической лихорадки?
– За последние дни, – продолжал мой муж, игнорируя его шутку, – из Дакки приехало несколько магометанских проповедников, которые всячески стараются взбудоражить местных мусульман. Они настроены очень воинственно и могут напасть на тебя в любой момент.
– И что же ты советуешь мне – бежать?
– Я пришел только сказать тебе об этом и не собираюсь давать никаких советов.
– Если бы эти поместья принадлежали мне, такого рода предостережение было бы высказано магометанским проповедникам, а не мне. Вместо того чтобы пугать меня, попробовал бы ты припугнуть их, это куда больше пристало бы и мне и тебе. Знаешь ли ты, что твоя слабость распространяется и на соседних заминдаров?
– Вот что, Шондип, я не даю тебе советов, но и ты уволь меня от своих наставлений. Они бесполезны. И вот еще что: ты и твои друзья стали с некоторых пор причинять исподтишка неприятности моим арендаторам и всячески тиранить их. Так продолжаться дальше не может, и потому я прошу тебя покинуть мои владения.
– Кто же мне угрожает – мусульмане или еще кто‑нибудь?
– Бывают случаи, когда не боятся только трусы. Поэтому я и предлагаю тебе, Шондип, уехать. Через несколько дней я собираюсь в Калькутту, я хочу, чтобы ты поехал вместе со мной. Там ты, конечно, можешь остановиться в нашем доме, никто возражать не станет.
– Ну что ж, значит, у меня есть пять дней на размышления. Позвольте, Царица Пчела, спеть вам прощальную песню пчелиного роя. О поэт новой Бенгалии, открой мне свои двери, я хочу похитить твою вину. Собственно говоря, это ты обокрал меня, выдав мою песню за свою. Пусть под песней стоит твое имя, все равно она моя!
И Шондип запел низким, сиплым и фальшивым голосом песню на мотив бхойроби:

На родине твоей весна цветет отрадно круглый год, 
Там радостен разлук и встреч, слез и улыбок хоровод; 
Тот, кто уходит, недалек; не осыпается цветок, – 
Он вновь способен расцвести, коль ненадолго опадет. 
Когда я рядом был с тобой, то песнь моя пронзала тишь... 
Я должен уходить – ужель ничем меня не одаришь? 
Я под деревьями стою, надежду пылкую таю, 
Что ты слезами знойный март в благую осень превратишь. 

Дерзость Шондипа переходила все границы. Это была ничем не прикрытая, откровенная дерзость. Его невозможно было остановить. Разве можно запретить греметь грому; ослепительный смех молнии снимет любой запрет.
Я вышла из комнаты и направилась во внутренние покои. На веранде передо мной неожиданно вырос Омулло.
– Царица‑диди, – сказал он, – ни о чем не беспокойтесь: я уезжаю и ни за что не вернусь, не добившись успеха.
– Я беспокоюсь не о себе, – сказала я, глядя прямо в его серьезное юное лицо, – я думаю о тебе.
Омулло повернулся, чтобы идти, но я окликнула его и спросила:
– У тебя есть мать?
– Есть.
– А сестра?
– Нет, я единственный сын у матери. Отец умер, когда я был совсем маленьким.
– Тогда вернись к своей матери, Омулло.
– Но, диди, ведь здесь я обрел и мать и сестру.
– В таком случае сегодня перед отъездом зайди ко мне, я угощу тебя.
– У меня будет мало времени, Царица‑диди, лучше дайте мне что‑нибудь на дорогу – что‑нибудь, освященное вашим прикосновением.
– Что ты любишь больше всего?
– Если бы я жил с матерью, она дала бы мне много сдобных лепешек, вроде тех, что пекут у нас зимой. Когда я вернусь, испеките мне таких лепешек своими руками, Царица‑диди.

Рассказ Никхилеша 

Как‑то раз я проснулся среди ночи, и вдруг мне почудилось, что мир, в котором я жил до сих нор, со всеми окружавшими меня предметами, постелью, комнатой, домом, стал каким‑то нереальным, призрачным. Я внезапно понял, почему человек так боится призраков умерших близких. Очень страшно, когда хорошо знакомое, близкое, родное вдруг становится непонятным, чужим. Жизнь привычную, удобную, надо втискивать в другое русло, которого, но существу, еще и нет. Трудно оставаться самим собой в таких условиях – посмотришь на себя, а ты уже и впрямь не тот, что был.
С некоторых пор мне стало ясно, что Шондип со своими последователями пытаются создать беспорядки в нашем районе. Будь я уверен в себе, как прежде, я немедленно предложил бы Шондипу убраться отсюда. Но то, что произошло со мной, выбило почву у меня из‑под ног. И потерял уверенность в себе. Мне неловко сказать Шондипу, чтобы он уехал, я перевожу разговор на другую тему и чувствую себя ничтожеством.
Брак для меня не просто прибежище взрослого человека и не один из этапов его жизненного пути. Он – часть меня самого. И я не могу изменять его по своей воле. Насилие над ним равноценно насилию над моим богом. Я никому не могу рассказать об этом. Возможно, я – чудак. Возможно, меня обманывают. Но если кто‑то и может обмануть меня, я себя обмануть не могу.
Я служу истине, которая лежит в основе мира. Мне придется теперь разорвать его пагубные сети. Мой бог освободит меня от рабства. Я получу свободу ценой собственной крови, и она утвердит царство покоя в моей, душе.
Я уже сейчас ощущаю радость своего освобождения. Время от времени из мрака доносится песня утренней птицы моей души. Мужающий голос се твердит мне, что если и исчезнет Бимола – порождение иллюзии, – то жизнь для меня еще не кончится!
Я узнал от учителя, что Шондип вместе с Хоришем Кунду готовят большие торжества в честь богини Дурги. Необходимые расходы Хориш Кунду покрывает из кармана своих арендаторов. Силами пандитов Кобиротно и Биддабагиша был сочинен хвалебный гимн, который звучит весьма двусмысленно. По этому поводу между учителем и Шондипом произошла стычка. Шондип сказал:
– Эволюция затрагивает и богов. Если потомки не будут приспосабливать к своим вкусам богов, созданных их предками, они кончат атеизмом. Моя миссия состоит в том, чтобы вдохнуть новую жизнь в наших древних богов. Я рожден их спасителем, они будут обязаны мне своим освобождением от пут прошлого.
С детских лет я наблюдаю, как жонглирует идеями Шондип. Поиски истины не интересуют его нисколько, зато ему доставляет немалое удовольствие потешаться над ней. Появись он на свет в дебрях Центральной Африки, он с пеной у рта доказывал бы, выдвигая в защиту своего мнения множество всяких доводов, что людоедство – идеальный способ общения между людьми. Но те, которые любят вводить в заблуждение других, в конце концов сами становятся жертвами заблуждения. Я совершенно убежден, что, проповедуя очередную ложь, он каждый раз искренне верит, что открыл истину, даже если она откровенно противоречит его прежним измышлениям. Но я не собираюсь помогать ему строить в нашей стране винокурню, где варилось бы зелье, именуемое иллюзией. Молодые люди, готовые посвятить себя служению родине, не должны приучаться к пьянящим напиткам. Люди, которые считают необходимым прибегать к возбуждающим средствам, чтобы заставить других работать в полную меру своих сил, обычно гораздо больше ценят самое работу, чем тех, кого они заставляют глотать Эти средства. Если я не смогу спасти страну от этого безумия, то фимиам, который курят Матери‑Родине, превратится в ядовитый угар, а патриотическое служение родине станет тем смертоносным оружием, которое вонзится в ее грудь.
Я вынужден был сказать Шондипу в присутствии Бимолы, что он должен покинуть наш дом. Возможно, и Бимола и Шондип неправильно истолкуют мой поступок, но страх быть неверно понятым больше не мучит меня. И если даже Бимола не поймет меня – пусть будет так!
Проповедники‑мусульмане из Дакки все прибывают, В моих владениях мусульмане питали почти такое же отвращение к закланию коров, как индусы. Теперь же донесения об убийствах этих животных поступают со всех сторон. Первыми – и с явным неодобрением – сообщили мне об этом мои арендаторы‑мусульмане. Я сразу же понял, что впереди нас ждет немало трудностей. Дело в том, что в основе всего этого лежит искусственно разжигаемый фанатизм, однако, пытаясь пресечь такого рода выходки, можно вызвать взрыв уже настоящего фанатизма, со стороны наших противников это довольно тонкий ход,
Я призвал к себе нескольких наиболее влиятельных арендаторов‑индусов и попытался объяснить им положение.
– Мы можем быть непоколебимы в своей вере, – сказал я, – но это отнюдь не означает, что мы имеем право вмешиваться в религиозные убеждения других. Ведь, несмотря на то, что большинство нас вишнуиты, мы не мешаем шактистам приносить в жертву животных. Тут ничего не поделаешь. Пусть и мусульмане поступают так, как им нравится. Поэтому постарайтесь, пожалуйста, избегать всяких осложнений и беспорядков.
– Но ведь сколько времени уже, махарадж, – возразили они, – не знали мы подобных бедствий.
– Мусульмане сдерживались, и все было спокойно. Нам надо вести себя так, чтобы отношения опять могли наладиться. Это будет невозможно, если между вами произойдут столкновения.
– Нет, махарадж, – настаивали они, – прежнего так легко не вернешь. Они не успокоятся, пока вы не употребите власть.
– Если применить силу, – ответил я, – то очень скоро от заклания коров они перейдут к убийствам людей.
Среди моих арендаторов был один, знающий английский язык. Он умел щегольнуть модным выражением.
– Дело тут не только в предрассудках, – сказал он. – Наша страна земледельческая, корова здесь...
– Буйволицы тоже дают нам молоко, и на них же пашут, – прервал я его. – Поэтому пока мы сами, вымазанные кровью буйвола, с его отсеченной головой па плечах, пляшем в экстазе на папертях своих храмов, нам незачем ссориться с мусульманами из‑за религиозных убеждений. Это только посмешит богов и приведет к еще большей нетерпимости. Раз нельзя убивать коров, а буйволов можно, то тут дело не в религии, а в слепых предрассудках.
Знающий английский язык продолжал:
– Но разве вы не видите, что кроется за всем этим? Ведь, нарушая закон, мусульмане убеждены, что им не грозит наказание. Разве вы не слышали, что произошло в Панчуре?
– Отчего оказалось возможным, – сказал я, – с такой легкостью натравить мусульман на нас? Не сами ли мы своей нетерпимостью подготовили для этого почву? А теперь всевышний решил наказать нас за это и обрушить на наши же головы содеянные нами грехи.
– Хорошо же, раз так, пусть они обрушиваются на нас, – ответил мой собеседник. – Но это им даром не пройдет, нам удалось поколебать основу их былого могущества – твердую веру в непогрешимость собственных законов. Некогда они творили правый суд, а теперь сами ведут себя, как разбойники. Может быть, история и не отметит этого, но мы это запомним навеки.
Мое имя приобретает известность, благодаря пасквилям, которые перепечатываются всеми газетами. Говорят, что в поместье Чоккроборти на погребальном костре у реки на днях было торжественно сожжено мое чучело. Готовятся и другие выпады.
Дело в том, что мои противники решили сообща открыть текстильную фабрику и пришли ко мне с предложением принять участие в этом деле.
– Если бы убыток терпел я один, в том не было бы беды, – отвечал я. – Но я не хочу даже косвенно быть причиной убытков, которые, несомненно, понесут люди, на последние гроши купившие ваши акции, поэтому я не войду в это дело.
– Правы ли мы будем, заключив, что вопрос процветания родины вас нимало не интересует? – осведомились мои посетители.
– Развитие промышленности, безусловно, может привести к расцвету страны, – ответил я, – но одного желания мало, чтобы расцвет этот действительно наступил. Наша промышленность чахла даже в более спокойные времена, так неужели же она расцветет пышным цветом теперь, когда мы окончательно потеряли голову?
– Почему вы не хотите сказать прямо, что боитесь потерять деньги?
– Я вложу свои деньги только тогда, когда увижу, что вас интересуют действительно успехи промышленности. Но из того, что вы развели огонь, еще не следует, что вы обязательно приготовите обед.
Они считают меня человеком очень расчетливым, скупым и хотят во что бы то ни стало заглянуть в книгу моих расходов, связанных со свадеши. Они, конечно, не знают, что когда‑то я пытался поднять урожайность на наших землях. Сколько лет подряд я ввозил сахарный тростник с Явы и, следуя рекомендациям департамента сельского хозяйства, пытался привить его у нас. А чего я добился? Крестьяне до сих пор подсмеиваются надо мной. Сейчас они смеются втихомолку. А когда я, начитавшись сельскохозяйственных газет, советовал им сеять японскую фасоль или разводить хлопок, то они смеялись в открытую. А ведь тогда ни о каких патриотах еще и речи не было и никто не кричал: «Банде Матарам». А история с пароходством? Стоит ли вспоминать об этом?
Если бы мое горящее чучело хоть немного утолило их патриотический ныл, я был бы очень этим доволен.
Что же это такое! Нашу контору в Чокуйе ограбили. Накануне вечером там собрали очередной взнос в семь с половиной тысяч рупий для главного казначейства. Деньги было решено отвезти в Калькутту сегодня утром по реке. Для удобства кассир обменял деньги на кредитки в десять и двадцать рупий и связал их в пачки. Глубокой ночью бандиты, вооруженные пистолетами и ружьями, ограбили кассу. Стражник Кассм был ранен из пистолета.
Удивительней всего то, что грабители забрали только шесть тысяч рупий, остальные кредитки, на полторы тысячи рупий, были разбросаны по комнате, хотя бандиты без труда могли забрать все депьги. Как бы то ни было, налет совершен, и теперь примется за дело полиция. Пропали деньги, пропал и покой!
Когда я вошел на женскую половину дома, оказалось, что все уже знают о случившемся.
– Какой ужас, братец! – воскликнула меджо‑рани. – Что же нам делать?!
Желая подбодрить ее, я сказал шутливо:
– Ну как‑нибудь проживем. Кое‑что у нас еще осталось.
– Не шути, братец, – продолжала она. – И что они на тебя так взъелись? Я об одном прошу: не обостряй ты с ними отношений. Уступи им в чем‑нибудь. Неужели во всей стране не найдется человека...
– В угоду этому человеку я не стану выставлять свою родину на посмешище.
– Это возмутительно, что они устроили на берегу реки с твоим чучелом. Стыд им и позор! Наша чхото‑рани ничего не боится, недаром она училась у гувернантки. А я себе просто места не находила, пока не позвала жреца Кенарама, чтобы он молитвами оградил нас от несчастий. Ради меня, братец милый, уезжай в Калькутту. Я думать боюсь, что они могут еще выкинуть, нока ты здесь.
Меня до глубины души тронула искренняя тревога меджо‑рани. О Аннапурна, наши мольбы у порога твоего сердца никогда не окажутся тщетными!
– И разве я не предупреждала тебя, что нельзя хранить столько денег рядом со своей спальней, – продолжала она. – Ведь они все могут пронюхать. Я беспокоюсь не о деньгах. Просто мало ли что может случиться!
– Хорошо, я сейчас же отнесу деньги в контору, – пообещал я, чтобы успокоить женщину, – а послезавтра мы отправим их в калькуттский банк.
Мы вместе пошли в спальню, но оказалось, что дверь в гардеробную закрыта.
– Я переодеваюсь, – ответила Бимола на мой стук.
– Так рано, а чхото‑рани уже наряжается, – не преминула заметить меджо‑рани. – Удивительно! Наверно, опять собрание у этих «Банде Матарам». О Деби Чоудхурани, уж не припрятываешь ли ты там награбленное?
– Я заберу деньги немного погодя, – сказал я и пошел к себе; в кабинете уже сидел полицейский инспектор.
– Напали вы на след бандитов? – спросил я.
– Кое‑кого мы подозреваем.
– Кого же именно?
– Стражника Касема.
– Какой вздор! Ведь он же ранен.
– Это не рана. Небольшая царапина на ноге. Вполне возможно, что она дело его же рук.
– Я просто не допускаю этого. Касем – очень преданный человек.
– Верю, однако это не мешает ему быть вором. Сколько раз я был свидетелем того, как человек двадцать пять лет служит верой и правдой, и вдруг...
– Все равно я не позволю, чтобы его отправили в тюрьму.
– Как это не позволите? Отправят его те, кто обязан это сделать.
– Почему же Касем взял только шесть тысяч, а остальные бросил?
– Чтобы сбить нас с толку. Что бы вы ни говорили в его защиту, он, конечно, воробей стреляный. Службу свою он, правда, нес честно, но я уверен, что он имел касательство ко всем кражам в нашей округе.
Тут инспектор привел массу примеров того, как мошенники совершают грабеж за двадцать пять – тридцать миль от дома и успевают вернуться вовремя к исполнению своих обязанностей.
– Вы привели Касема? – спросил я.
– Нет, он остался в полицейском участке. Сейчас приедет судья, и начнется допрос.
– Я хочу его видеть.
Как только я вошел в камеру, Касем бросился мне в ноги и, рыдая, проговорил:
– Клянусь богом, махарадж, я не совершал кражи!
– Я в этом уверен. Не бойся, я не дам тебя в обиду, раз ты ни в чем не виноват.
Точность в рассказе Касема отсутствовала. В его изложении все принимало грандиозные размеры – участвовали в ограблении четыреста или пятьсот человек с огромными ружьями и мечами и т. д. Все это, конечно, был вздор. Он или сильно перетрусил, или его мучил стыд от того, что он не выполнил свой долг и не защитил казну хозяина. Он настаивал, что все это дело рук Хориша Кунду, и утверждал даже, что ясно слышал голос его главного арендатора, Экрама.
– Вот что, Касем, – сказал я, – поменьше болтай и не старайся кого‑нибудь запутать в это дело. Тебе никто не поручал возбуждать подозрение против Хориша Кунду.
Вернувшись домой, я попросил учителя зайти ко мне. Выслушав меня, он покачал задумчиво головой и сказал:
– Если люди заменяют совесть понятием «родина», ни к чему хорошему привести это не может. В таких случаях бесстыдно обнажаются пороки страны во всем их безобразии.
– Как вы думаете, дело чьих рук...
– Не спрашивай меня. Помни, однако, что порок заразителен. Немедленно удали их всех из своих владений.
– Я дал Шондипу еще один день. Послезавтра они все уедут.
– Да, вот еще что. Забери с собой в Калькутту Бимолу. Здесь кругозор ее слишком ограничен – она не способна видеть людей и их поступки в истинном свете. Покажи ей мир, людей, занятых трудом. Пусть она научится смотреть на вещи широко.
– Я уже думал об этом.
– И не медли. Помни, Никхил, история человечества создается соединенными усилиями всех народов мира. Поэтому нельзя продавать совесть из соображений политики и делать фетиш из родины. Я знаю, что Европа придерживается другого мнения, но разве имеет она право претендовать на роль нашего духовного руководителя? Отдавая жизнь во имя истины, человек становится бессмертным. Обессмертил бы себя на страницах истории человечества и целый парод, погибший за правду. Так пусть же Индия будет первой страной, которая осознала истину в мире, содрогающемся от хохота дьявола. Какая страшная эпидемия порока проникла в нашу родину из чужеземных стран!
Весь день прошел в суматохе допросов и расследования. К вечеру я устал и решил, что отнесу деньги невесток в конторский сейф завтра утром.
Ночью я вдруг проснулся. Было темно. Мне показалось, что я слышу стопы. По‑видимому, кто‑то плакал. Отчаянные, прерывистые всхлипывания были похожи па порывы ветра дождливой ночью. Мне почудилось, что это рыдает душа нашей комнаты.
В спальне не было никого: ведь с некоторых пор Бимола спит в соседней комнате. Я встал и вышел на веранду. Там на полу ничком лежала Бимола.
Есть вещи, которые не поддаются описанию. Они открываются лишь тому, кто видит все страдания мира и всем сердцем разделяет их. Безмолвное небо, тихие звезды, немая ночь, и на этом фоне безудержные, неутешные слезы!
Мы даем определения человеческим чувствам. Шастры учат нас делить их на дурные и хорошие и для каждого находить свое название. Но как назвать эту муку, хлынувшую из разбитого сердца в ночную тьму? Глубокая ночь, покой которой сторожили миллионы безмолвных звезд, обступила меня со всех сторон. Я смотрел на лежащую у моих ног женщину и с трепетом благоговения думал: «Кто дал мне право осуждать Бимолу? О жизнь, о смерть! О владыка мира, которому пет ни начала, ни конца. Я склоняюсь в низком поклоне перед тайной, которую храните вы!»
Надо уйти, – мелькнуло у меня в голове. Но уйти я не мог. Опустившись на пол рядом с Бимолой, я положил руку ей на голову. В первую минуту она словно окаменела, а затем разразилась бурным потоком слез.
Трудно представить себе, сколько слез хранится в человеческом сердце.
Я ласково провел рукой по ее волосам. Неожиданно она обхватила мои ноги и прижала к своей груди с такой силой, что, казалось, хотела раздавить ее.

Рассказ Бимолы 

Сегодня утром Омулл о должен вернуться из Калькутты. Слуге приказано немедленно сообщить о его приходе. Не находя себе места в ожидании его, я отправилась в гостиную.
Посылая Омулло в Калькутту продавать свои драгоценности, я думала только о себе. Мне и в голову но приходило, что юноша, который продает такие ценные украшения, неминуемо вызовет подозрение. Мы, женщины, настолько беспомощны, что норовим переложить на плечи другого бремя опасности, угрожающей нам, а вступая на путь гибели, обязательно тащим за собой близких.
Я с гордостью заявила, что спасу Омулло. Но может ли спасти другого тот, кто сам идет ко дну? Увы!.. Вместо того чтобы спасти, я послала его навстречу гибели. Нечего сказать, хорошей сестрой оказалась я для тебя, братик мой дорогой. Как, наверно, смеялся бог смерти в тот день, когда тебе дала благословение я – несчастная женщина!
Сейчас мне представляется, что зло нападает на человека, как чума. Неизвестно откуда занесенный микроб начинает действовать, и в одну ночь – смерть оказывается у порога. Почему же больного не отделяют от всех остальных? Я‑то знаю, как опасна эта зараза. Такой человек подобен пылающему факелу, который может поджечь весь мир.
Пробило девять часов. Мысль о том, что Омулло попал в беду, что его схватила полиция, не переставала мучить меня. Можно себе представить, какой переполох поднялся в полицейском участке из‑за моих драгоценностей: чья это шкатулка, откуда она у него? На все эти вопросы ответ в конце концов придется дать мне – дать публично. О меджо‑рани, сколько времени я презирала тебя! Сегодня пришел и твой черед. Ты будешь отомщена за все. О боже, спаси меня на этот раз, и я сложу свою гордыню к ее ногам.
Не в силах долее оставаться одна, я отправилась во внутренние покои, к меджо‑рани. Она сидела в тени на веранде и приготовляла бетель. Увидев рядом с ней Тхако, я на мгновение смутилась, но потом овладела собой, склонилась перед невесткой и взяла прах от се ног.
– Вот те па! Чхото‑рани, что это на тебя нашло? – воскликнула она. – Откуда вдруг такая почтительность?
– Диди, сегодня день моего рождения, – сказала я.– Я часто причиняла тебе зло. Благослови меня, диди, чтобы это больше никогда не повторялось. Я очень глупа.
Я распростерлась у ее ног, поспешно встала и пошла к двери, но она окликнула меня:
Чхуту, ты никогда не говорила мне, когда день твоего рождения. Приглашаю тебя на обед. Смотри но забудь, дорогая моя, приходи обязательно.
О всевышний, сделай сегодняшний день действительно днем моего рождения! Неужели я не могу снова появиться на свет? О владыка, очисти меня от скверны, испытай меня еще раз!
Я вошла в гостиную почти одновременно с Шондипом, при виде его волна отвращения поднялась в моей душе. Сейчас, в лучах утреннего солнца, лицо его, казалось, потеряло свое волшебное обаяние.
– Уходите отсюда, – не сдержавшись, сказала я.
– Раз уж Омулло нет, – улыбнувшись, возразил Шондип, – полагаю, что вы можете уделить время и мне для таинственного разговора.
О несчастная! Вот где подстерегала меня гибель! Как отнять у него право, которое я сама же ему дала?
– Я хочу побыть одна...
– Царица, – ответил он, – мое присутствие не может нарушить вашего одиночества. Не смешивайте меня с толпой. Я, Шондип, всегда одинок, даже когда меня окружают тысячи людей.
– Прошу вас, приходите в другое время, сегодня утром я...
– Ждете Омулло?
Едва владея собой, я повернулась, чтобы выйти из комнаты, но в эту минуту Шондип вынул из‑под шарфа мою шкатулку с драгоценностями и с шумом поставил ее на мраморный столик.
Я вздрогнула.
– Значит, Омулло не поехал?
– Куда?
– В Калькутту.
– Нет, – ответил Шондип, рассмеявшись.
Спасена! Несмотря ни на что, мое благословение сделало свое дело! Я воровка –пусть я и понесу наказание, какое всевышнему будет угодно послать мне. Лишь бы он пощадил Омулло!
Облегчение, отразившееся на моем лице, не понравилось Шондипу.
– Вы так довольны, Царица? – с ехидной усмешкой заметил он. – Эти украшения так дороги вам? Как же вы хотели принести их в дар богине? Собственно говоря, вы уже сделали это. Неужели вы хотите отнять их теперь?
Гордость не покидает человека даже в самые критические минуты. Я понимала – нужно показать Шондипу, что я ни во что не ставлю эти драгоценности.
– Если они возбуждают вашу жадность – берите их, – сказала я.
– Да, я жаден: я хочу владеть всеми богатствами Бенгалии, – ответил Шондип. – Есть ли на свете сила более мощная, чем алчность? Алчность сильных мира сего так же движет миром, как Айравата – Индрой. Значит, эти драгоценности мои?
Но не успел Шондип завернуть шкатулку в шарф, как в комнату ворвался Омулло. Под глазами у него были синяки, губы пересохли, волосы взлохмачены. Казалось, в один день он утратил все очарование и свежесть юности. У меня сжалось сердце.
Даже не взглянув на меня, Омулло кинулся к Шондипу.
– Так это вы вынули из чемодана мою шкатулку с драгоценностями? – воскликнул он.
– Разве она твоя?
– Нет, но чемодан мой.
Шондип разразился смехом.
– Дорогой Омулло, ты слишком четко разграничиваешь понятия – твое и мое. Сомнений быть не может – ты умрешь религиозным проповедником.
Бросившись в кресло, Омулло закрыл лицо руками.
Я подошла и, положив руку ему на голову, спросила:
– В чем дело, Омулло?
– Диди, мне так хотелось самому вручить вам вашу шкатулку! – сказал он, вставая.–Шондип‑бабу знал о моем намерении и потому поспешил...
– Не нужны мне эти драгоценности! Пусть пропадают, какая в том беда?
– То есть как пропадают? – спросил пораженный Омулло. – Почему?
– Драгоценности мои, – вмешался Шондип. – Они – дар, полученный мною от моей Царицы.
– Нет, нет, – как безумный воскликнул Омулло. – Никогда, диди! Я возвращаю их вам, и вы не должны отдавать их никому другому.
– Я принимаю твой дар, брат мой, – сказала я, – а теперь пусть заберет их тот, чья жадность ненасытна.
Омулло взглянул на Шондипа так, словно хотел растерзать его.
– Вы знаете, Шондип‑бабу, – едва сдерживаясь, произнес он, – что виселицы я не боюсь. Если вы возьмете шкатулку...
– И тебе, Омулло, пора бы знать, что я не из тех, кого можно запугать, – с деланным смешком сказал Шондип. – Царица Пчела, я пришел сегодня не для того, чтобы взять эти драгоценности, а для того, чтобы вернуть их вам. Я не хотел, чтобы вещь, принадлежащую мне, вы получили из рук Омулло. Чтобы не допустить этого, я решил сперва удостовериться в том, что они действительно мои. Теперь я дарю их вам. Улаживайте свои отношения с этим юношей, а я ухожу. Последние дни у вас все время происходят какие‑то чрезвычайно важные совещания, участия в которых я не принимаю, так и не пеняйте же на меня, если на вас обрушатся события чрезвычайной важности. Омулло, – продолжал он, – чемодан, книги и другие вещи, которые были у меня, я отправил к тебе домой. В будущем прошу тебя не оставлять ничего у меня в комнате.
И с этими словами Шондип торопливо вышел из комнаты.
– Я не знала покоя, Омулло, – сказала я, – с тех нор как поручила тебе продать драгоценности.
– Почему, диди?
– Я боялась, чтобы ты из‑за них не попал в беду, чтобы тебя не заподозрили в краже. Я обойдусь и без шести тысяч. Ты же, Омулло, должен сделать для меня еще одну вещь: отправляйся сейчас же домой, к своей матери.
Омулло вынул из‑под чадора сверток и протянул его мне.
– Диди, но ведь я принес шесть тысяч рупий.
– Где ты их взял?
– Я старался достать гинеи, – продолжал он, не отвечая на мой вопрос, – но мне не удалось, я принес банкноты.
– Омулло, поклянись моей жизнью, что скажешь правду – говори, где ты взял деньги?
– Нет, я не скажу вам.
У меня потемнело в глазах.
– Что ты сделал, Омулло? Эти деньги...
– Я знаю, вы скажете, что я добыл эти деньги нехорошим путем. Да, это так. Однако чем страшнее преступление, тем дороже плата за него. Я полной мерой заплатил за свой поступок, и теперь деньги мои.
У меня пропало желание слышать дальнейшие подробности. Кровь застыла в моих жилах, и я вся похолодела.
– Возьми эти деньги, Омулло, – молила я, – и отнеси их туда, откуда взял.
– Это слишком трудно.
– Нет, нетрудно, братик ты мой милый. В недобрый час привела тебя судьба ко мне! Даже Шондип не смог причинить тебе столько зла, сколько причинила я.
Слово «Шондип» словно укололо его.
– Шондип! – воскликнул он. – Только вы показали мне, что он в действительности представляет собой. Знаете, диди, получив тогда от вас шесть тысяч рупий, он не истратил из них ни пайсы. Он вернулся в свою комнату, заперся, высыпал все гинеи из платка на пол, сложил в кучки и стал любоваться ими. «Это не деньги, – говорил он, – это листья божественного древа богатства, застывшие обрывки мелодий, которые несутся из флейты, ноющей в столице Куберы. У меня не хватает духу обменять их на банкноты. Они должны ожерельем лежать вокруг шеи вечной Красоты, они мечтают об этом. Дорогой Омулло, не смотри на них с вожделением, ведь в этих золотых светится улыбка Лакшми, вся прелесть и очарование супруги Индры. Нет, нет, они не созданы для того, чтобы попасть в руки тупого и грубого управителя, я уверен, Омулло, что он все наврал и что полиции не удалось проследить, кто потопил лодку. Просто он сам хочет на этом поживиться. Надо отобрать у него наши письма». – «Каким образом?» – спросил я. «Силою или угрозой», – посоветовал Шондип. «Согласен, – отвечал я, – я сделаю это, но только при условии, что мы возвратим гинеи Царице». – «Там видно будет», – сказал Шондип. Долго рассказывать о том, как мне удалось запугать управителя, отобрать у него письма и сжечь их. В ту же ночь я отправился к Шондипу и сказал: «Теперь мы в безопасности, отдайте гинеи мне, завтра поутру я верну их диди». – «Что за фантазия пришла тебе в голову? – закричал он, – кажется, сари твоей драгоценной диди затмило тебе всю страну! Прочти «Банде Матарам!» – это изгонит злого духа из твоего сердца». Вы ведь знаете, диди, какой силой внушения владеет Шондип. Гинеи остались у него, а я провел ночь на берегу пруда, повторяя «Банде Матарам».
После того как вы поручили мне продать драгоценности, я снова зашел к нему. Я видел, что Шондип злится на меня, хотя он и старался не показать виду. «Если ты обнаружишь в каком‑нибудь из ящиков золото – можешь забрать его», – сказал он и бросил мне прямо в лицо связку ключей. Нигде ничего не было. «Скажите, где вы спрятали их?» – спросил я. «Это я тебе скажу, когда увижу, что ты справился со своей дурацкой влюбленностью, не раньше».
Я убедился, что его ничем не поколеблешь и что надо искать другого выхода. Потом я пытался обменять у него на гинеи свои банкноты. Он обманул меня, сказав, что идет за золотом, а сам сломал замок моего чемодана, вынул оттуда шкатулку с драгоценностями и через другую дверь отправился прямо к вам. Он помешал мне самому отнести их вам и еще смеет утверждать, что драгоценности – его дар! Если бы вы знали, какой радости он меня лишил. Этого я ему никогда не прощу. Но зато, диди, теперь он потерял всякую власть надо мной. И этим я обязан вам.
– Если это правда, братик, значит, моя жизнь уж не совсем бессмысленна. Но это далеко еще не все. Мало того, что рассеяны чары, надо смыть позор, запятнавший нас. Не медли, Омулло, сейчас же отправляйся и возврати деньги туда, откуда ты взял их. Неужели ты не сможешь выполнить мою просьбу, дорогой брат?
– Если вы благословите меня, диди, я все смогу сделать.
– Помни, что, возвратив деньги, ты искупишь не только свою вину, но и мою. Я – женщина, и мне не полагается покидать свой дом, иначе я не пустила бы тебя, а пошла сама. Самое тяжкое наказание для меня – это то, что я должна взвалить на твои плечи бремя своего греха.
– Не говорите так, диди. Я по собственной воле вступил на путь, которым шел до сих пор, – меня он привлек своими опасностями и трудностями. Теперь, диди, вы зовете меня встать на ваш путь, и, хоть, может, он будет для меня во сто крат тяжелее, я избираю его. Взяв прах от ваших ног, я бесстрашно пойду вперед и достигну цели. Итак, вы приказываете мне вернуть деньги?
– Это не мой приказ, дорогой, а воля всевышнего.
– О! С меня достаточно, что я узнал об этой воле из ваших уст. Только вот что, диди, ведь вы, кажется, приглашали меня к себе. Я не хочу упускать такой случай. Вы должны дать мне прошад, прежде чем я отправлюсь туда. А я сделаю все, что в моих силах, чтобы сегодня же вечером исполнить свой долг.
На глазах у меня выступили слезы, но я все же попыталась улыбнуться и сказала:
– Да будет так!
Однако не успел Омулло уйти, как я пала духом. На какую опасность послала я его? Ведь он единственный сын у матери! Боже, зачем ты делаешь таким тяжким искупление моего греха! Неужели недостаточно, чтобы страдала одна я? Зачем ты заставляешь стольких нести мой грех? Не допусти, чтобы жертвой твоего гнева пал этот невинный юноша.
– Омулло, – крикнула я, желая возвратить его.
Мой голос прозвучал очень слабо, и Омулло не услышал его. Подбежав к двери, я снова позвала:
– Омулло!
Омулло не было.
– Слуга, слуга!
– Что угодно, рани‑ма?
– Позови Омулло‑бабу.
Я так и не поняла, что, собственно, случилось – возможно, слуга не знал Омулло – во всяком случае, он вернулся почти сразу, с ним шел Шондип.
– Когда вы меня прогоняли, я знал, что вы снова позовете меня обратно, – сказал он, входя в комнату. – Одна и та же луна вызывает прилив и отлив. Я был настолько убежден, что вы позовете меня, что остался ждать на веранде. Как только из вашей комнаты появился слуга, я поспешно вскочил и, прежде чем он вымолвил слово, воскликнул: «Хорошо, хорошо, я иду, я сейчас же иду!» Этот чудак совершенно оторопел, решив, очевидно, что тут не обошлось без колдовства. О Царица Пчела, всякая борьба в этом мире – это, в сущности, столкновение сильных личностей. Чары против чар – и оружием при этом можно пользоваться явным и скрытым. Наконец‑то я нашел себе достойного противника. В вашем колчане много стрел, о искусная воительница! Во всем мире вы одна могли решиться по своему усмотрению то высылать Шондипа из комнаты, то снова призывать его. Ну что ж, жертва лежит у ваших ног, скажите, что вы с ней намерены делать? Лишить жизни или посадить в клетку? Но разрешите мне предостеречь вас, Царица: дикого зверя одинаково трудно и убить, и запереть в клетку. Во всяком случае, советую вам не медлить и пустить в ход свое волшебное оружие.
Шондип, без сомнения, чувствовал, что надвигается момент, когда он должен будет признать окончательное поражение, и, стараясь выиграть время, говорил без умолку. Он, конечно, слышал, что посланный мною слуга назвал имя Омулло, и тем не менее счел возможным разыграть эту комедию. Потоком слов он стремился помешать мне сказать, что я звала не его, а Омулло. Но все его хитрости были напрасны. Я отчетливо видела его слабость и решила не отступать ни на шаг от завоеванных мною позиций.
– Шондип‑бабу, меня просто поражает, как вы можете столько времени говорить без всякой передышки. Вы что, выучиваете свои речи наизусть заранее?
Лицо Шондипа мгновенно покраснело от злости.
– Я слышала, что профессиональные ораторы всегда имеют при себе тетрадки с речами на все случаи жизни. У вас тоже есть такая тетрадка?
– Всевышний щедро наделил вас, женщин, кокетством, – процедил сквозь зубы Шондип. – Кроме того, в вашем распоряжении имеются портные, ювелиры и так далее. Однако не думайте, что и мы, мужчины, так уж беспомощны...
– Загляните‑ка лучше в свою тетрадку, Шондип‑бабу. По‑моему, вы забыли слова и все перепутали. Это случается... когда вызубриваешь что‑нибудь наизусть.
Шондип не выдержал:
– Вы, вы смеете меня оскорблять! – загремел он. – Да ведь я вижу вас насквозь! Вы...
Больше он ничего не мог вымолвить.
Шондип подобен чародею, который лишается сил в тот момент, когда перестают действовать его чары. Властелин превратился в неотесанного мужлана. О, сколь радостно быть свидетельницей его пораженья! Чем грубее и резче становились его слова, тем сильнее заливала меня волна радости. Удав разжал свои кольца, и я получила свободу! Спасена! Будьте грубы, оскорбляйте меня, – в этом проявляется ваша подлинная натура, только прошу вас, не пойте мне хвалебных песнопений – в них ложь.
В эту минуту в комнату вошел муж. Шондип не сумел, как обычно, мгновенно овладеть собой, и несколько секунд муж в изумлении смотрел па него. Случись это несколько дней тому назад, я сгорела бы со стыда, сегодня же я радовалась. Мне было все равно, что может подумать муж, – я хотела раз и навсегда покончить со своим ослабевшим противником.
Видя, что мы оба натянуто молчим, муж помедлил немного и сел в кресло.
– Я искал тебя, Шондип, – начал он, – и мне сказали, что ты здесь.
– Да, я здесь. Царица Пчела еще утром вызвала меня, – сказал Шондип, отчеканивая каждое слово. – И я, скромный труженик улья, по ее приказу бросил все и явился сюда.
– Завтра я еду в Калькутту. Ты поедешь со мной.
– Почему? – возразил Шондип. – Разве я вхожу в твою свиту?
– Ладно, будем считать, что в Калькутту едешь ты, а я сопровождаю тебя, – ответил муж.
– Мне нечего делать в Калькутте.
– Поэтому‑то тебе и нужно ехать туда. Здесь у тебя слишком много дел.
– Я не двинусь с места.
– Тогда тебя сдвинут.
– Насильно?
– Да, насильно.
– Ладно, в таком случае придется ехать. Но ведь мир не исчерпывается Калькуттой и твоими поместьями. На карте есть и другие места.
– Судя по твоему поведению, трудно было поверить, что на свете есть иные места, кроме моих владений.
Шондип встал.
– Человек порой оказывается в таком положении, когда весь мир заключается для него в маленьком клочке земли, – сказал он. – Я, например, познал вселенную, не выходя из твоей гостиной, вот почему я так засиделся здесь. – Зятем он повернулся ко мне: – Царица Пчела, никто, кроме вас, не поймет меня, возможно, не поймете и вы. Низко кланяюсь вам. Я ухожу, унося в сердце преклонение перед вами. С тех пор как я увидел вас, мой лозунг изменился. Теперь уж я не говорю: «Привет матери», а «Привет возлюбленной» и «Привет волшебнице»! Мать охраняет нас от гибели, возлюбленная же толкает к ней, но и гибель от ее руки прекрасна. Это вы заставили меня услышать звон запястий танцующей смерти. Это вы заставили меня, своего преданного слугу, новыми глазами взглянуть на нашу родину Бенгалию, «многоводную, плодородную, овеваемую прохладным ветерком». О, у вас нет жалости! Идите, волшебница, принесите чашу с ядом, и я осушу ее, для того ли, чтобы умереть мучительной смертью, для того ли, чтобы победить смерть и жить в веках.
– Да, – продолжал он, – времена царствования Матери миновали. Любимая! Истина, справедливость, само небо – ничто перед вами! Долг, обязанности превратились в пустой звук, оковы законов и правил упали с меня. Любимая! Я мог бы предать огню весь мир, кроме того клочка земли, на которой ступала ваша изящная ножка, и исполнить неистовый танец на пепле пожарища. Благородные люди, хорошие люди! Они хотят всем делать добро, словно это и есть истина. Нет, нет! Истиной владею лишь я один, эта истина в вас. Я склоняюсь перед вами. Страсть к вам сделала меня жестоким, а преклонение перед вами зажгло во мне огонь разрушения. Я не праведник! Я не верю ни во что! Для меня на земле нет ничего святого. Я почитаю лишь ее одну – ту, что стала для меня выше всего на свете!
Поразительно! Совсем недавно я ненавидела его всем сердцем. Но то, что казалось мне кучкой холодной золы, вспыхнуло вдруг ярким пламенем. Без всякого сомнения, огонь, пылающий в его душе, был истинным. О, зачем бог создал человека таким сложным? Разве лишь затем, чтобы показать свое сверхъестественное мастерство? Всего лишь несколько минут тому назад я считала, что Шондип, бывший когда‑то в моих глазах властелином, годится теперь разве что в герои бродячей труппы. Но это не так, нет, не так! И под пышным театральным костюмом может биться сердце истинного владыки. Оно скрыто под бесчисленными покровами грубости, алчности, фальши. Но все же, все же... Мы не поняли его до конца, как, впрочем, не можем понять и самих себя. Человек – удивительное создание! Только Шива знает, для какой таинственной цели живет человек. Мы же сгораем от внутреннего огня. Разрушение! Шива – бог разрушения! Он– воплощение радости! Он и освободит нас от наших оков!
Снова и снова думаю я, что во мне живут два разных человека. Один из них в ужасе отшатывается от Шон‑ дина, который представляется ему воплощением страшного бога разрушения, другой же в упоении тянется к нему. Тонущий корабль увлекает за собой на дно всех, кто находится поблизости от него. Шондип обладает той же губительной силой. Он – как водоворот, его притяжение неодолимо, он овладевает вами прежде, чем вы почувствуете спасительный страх, и в мгновение ока заставляет отбросить прочь повседневные заботы, твердо сложившиеся привычки, властно отрывает от неба, добра и света, от всего, что дорого и необходимо, и увлекает за собой на дно – туда, откуда нет спасения! Он прислан к нам из царства бедствий, он проходит по дорогам нашей страны, бормоча кощунственные мантры, и девушки и юноши со всех сторон стекаются к нему. Мать, обитающая в лотосе сердца Бенгалии, рыдает: они взломали двери кладовой, где хранился нектар, и пируют, наполняя чаши пьянящим напитком. Они льют на землю драгоценные вина, приготовленные ею для богов, и вдребезги разбивают древние сосуды. Я всей душой сочувствую ей, но у меня нет сил противостоять общему возбуждению – оно захватывает и меня.
Сама истина послала нам столь суровое испытание, чтобы проверить, по‑прежнему ли мы преданы ее заветам. Драпируясь в божественные одежды, пляшет перед паломниками хмельная радость и говорит: «Безумцы, зачем вы вступили на бесплодный путь аскетизма! Этот путь длинен и долог. Меня послала к вам сама повелительница бога Индры. Я готова принять вас! Я прекрасна, я страстна, в моих мгновенных объятиях вы познаете радость исполнения желаний!»
Немного помолчав, Шондип снова обратился ко мне.
– Настало время мне покинуть вас, богиня. Так надо! Я выполнил свое назначение. Если задержусь здесь еще, все, чего мне удалось достичь, постепенно погибнет. Движимые алчностью, мы перестаем по‑настоящему ценить то, что прекраснее и выше всего на свете, и в результате теряем все. Вечное может в один миг стать незначительным и пустым, если растянуть мгновение. Мы едва не погубили наше мгновение, в котором заключена вечность. Лишь сверкнувшая по вашей воле молния спасла нас от этого. Вы решили вступиться, чтобы сохранить чистоту и непорочность служения вам, – своим поступком вы спасли и того, кто преданно служил вам. Сейчас, в момент прощанья, я отчетливо вижу, что преклонение перед вами – самое святое, что есть у меня в жизни. Отныне и я возвращаю вам свободу, богиня! Мой скромный храм не может дольше вмещать мои чувства – он каждую секунду грозит развалиться. Теперь я помещу ваше изображение в просторном, прекрасном храме и там буду прославлять вас. Только когда между нами ляжет расстояние, я почувствую, что вы действительно принадлежите мне. Здесь я знал только вашу доброту, там я стану вашим избранником.
На столе стояла шкатулка с моими драгоценностями. Я подняла ее кверху и, протягивая Шондипу, сказала:
– Я вверяю свои драгоценности вам. Положите их к ногам той, кому я поклоняюсь, той, кому я обещала их в дар.
Муж молчал. Шондип вышел из комнаты.
Только я собралась делать пирожки для Омулло, как в комнату вошла меджо‑рани.
– Что это, чхуту, – воскликнула она, – да ты, никак, решила сама себе угощенье готовить в день своего рождения?
– Будто уж мне совсем некого угостить?
– Ну, сегодня тебе не полагается заботиться об угощении для других. Это наша обязанность. Я как раз собиралась взяться за стряпню, а тут вдруг эти потрясающие новости! Я просто в панике – шайка в пятьсот или шестьсот разбойников напала на одну из наших контор и похитила шесть тысяч рупий. Все уверены, что теперь разбойники явятся грабить наш дом.
Я почувствовала большое облегчение. Так, значит, это были наши деньги. Надо сейчас же позвать Омулло, я скажу, чтобы он немедленно вернул шесть тысяч рупий мужу, предоставив мне давать необходимые объяснения.
– Не пойму я тебя, – удивленно сказала меджо‑рани, заметив радостное выражение моего лица. – Ты что, правда, ничего не боишься?
– Я просто не верю этому, – ответила я. – Ну, зачем им понадобилось бы нападать на наш дом.
– Не веришь? А кто бы мог поверить, что ограбят нашу контору?
Не отвечая, я занялась начинкой пирожков. Меджо‑рани долго смотрела на меня, потом сказала:
– Ну, я пошла. Разыщу братца и попрошу его вынуть наши шесть тысяч из сейфа и отправить их в Калькутту, пока не поздно.
Не успела меджо‑рани удалиться, как я бросила свои пирожки на произвол судьбы и стремглав помчалась в комнату, где хранились деньги. Куртка мужа, в кармане которой лежали ключи, все еще висела там – он стал так рассеян. Я сдернула с кольца ключ от сейфа и спрятала его в складках своего сари.
Снаружи постучали.
– Я переодеваюсь, – крикнула я в ответ.
Меджо‑рани рассуждала за дверью:
– Только что готовила пирожки, а сейчас уже переодевается! Что она еще готовится выкинуть, интересно знать! Опять, что ли, собрание этих «Банде Матарам» у них сегодня? Эй, Деби Чоудхурани! –закричала она мне через дверь, – ты что там – выручку от налета подсчитываешь, а?
Когда они ушли, я, сама не знаю зачем, осторожно открыла сейф. Возможно, в глубине души теплилась надежда, что все случившееся – сон и что, выдвинув внутренний ящичек, я найду там аккуратно сложенные столбики золотых. Увы! Ящик так же пуст, как истина в устах лжеца.
Мне пришлось завершить комедию переодевания и даже причесаться по‑новому без всякой надобности. При виде меня меджо‑рани фыркнула:
– Сколько раз ты еще намерена сегодня переодеваться?
– Но ведь сегодня день моего рождения, – ответила я.
– Ты это рада сделать по всякому поводу, – заметила невестка, рассмеявшись. – Видела я кокеток, но ты им всем сто очков вперед дашь!
Пока я собиралась послать слугу за Омулло, мне подали написанную карандашом записку от него.
«Диди, – писал он, – вы приглашали меня к себе, но я решил сперва выполнить ваш приказ, а затем уж принять угощение из ваших рук. Вернусь я, возможно, поздно».
Кому собирается он вернуть деньги? В какую еще ловушку может угодить этот бедный мальчик? О, несчастная, выпустить Омулло, как стрелу из лука, ты могла. Ну, а что, если стрела не попадет в цель, как ты вернешь ее обратно?
Я должна была сразу же признаться, что сама виновата во всем. Но ведь вся жизнь женщины основана на доверии к ней окружающих, на этом покоится ее мир. И если окажется, что она злоупотребила доверием, сохранить свое место в этом мире для нее уже невозможно. Прежнее приволье разлетается вдребезги, и пол устилают осколки, по которым ей придется ходить отныне до конца дней своих. Грешить легко, но искупить грех невероятно трудно, особенно женщине.
Последнее время мне вообще стало трудно разговаривать о чем‑либо с мужем. Как же я могла вдруг явиться к нему со своим потрясающим сообщением. Сегодня он пришел обедать с большим опозданием, около двух часов дня, и был настолько озабочен, что почти ничего не ел. А я утратила даже право уговаривать его есть побольше. Отвернувшись, я молча утирала глаза краем сари.
Мне так хотелось сказать ему: «Ты выглядишь очень усталым – пойди и отдохни в спальне». Но только я набралась духу заговорить с ним, как вошел слуга.
– Инспектор полиции привел стражника Касема, – доложил он.
Муж с расстроенным видом поспешно встал и вышел, так и не кончив обедать. Через несколько минут появилась меджо‑рани.
– Почему ты не дала мне знать, когда пришел братец? Я решила искупаться, раз он задержался. Когда же он...
– А зачем он тебе?
– До меня дошли слухи, что вы оба завтра уезжаете в Калькутту. Так я тебе прямо скажу – я здесь не останусь. Боро‑рани и не собирается расставаться со своим Радхаваллабха Тхакуром. Ну, а я не намерена сидеть взаперти в пустом доме и прислушиваться к каждому шороху. Это окончательно решено, что вы уедете завтра?
– Окончательно, – ответила я.
Как знать, какой оборот примут события еще до наступления завтрашнего дня, – промелькнуло у меня в голове, – может быть, нам будет безразлично – ехать ли в Калькутту или оставаться. Я не могла себе представить, что станется с нашей семьей, жизнью, – будущее было зыбким и неясным, как сновидение. Через несколько часов решится моя судьба. Неужели никто не в состоянии остановить бег времени и дать мне возможность исправить все, что в моих силах, или хотя бы подготовить себя и близких к надвигающемуся удару.
Подобно семенам, лежащим глубоко в земле, таятся невидимые предвестники грядущих катастроф. Они никак не обнаруживают себя и ни у кого не вызывают страха. Но приходит день, и крошечный росток подымается над землей и начинает быстро тянуться вверх. И тогда его уже не закроешь ни краем сари, ни грудью, не заслонишь самой жизнью.
Я решила ни о чем больше не думать и молча ждать своей участи. Через два дня все будет позади: огласка, насмешки, слезы, вопросы и объяснения – все!
Но я не могу забыть прекрасного, светящегося преданностью лица Омулло. Уж он‑то не ждал с покорным отчаянием своей судьбы, а с головой бросился в пучину опасности. Я – ничтожная женщина, склоняюсь к его ногам. О, юный бог, он решил спасти меня: шутя и смеясь, он взвалил на свои плечи тяжесть моего греха и уготованную мне кару. Но найду ли я в себе силы перенести столь суровое милосердие всевышнего?
Я благоговейно склоняюсь перед тобой, мой сын, мой брат! Ты чист, прекрасен и смел! Я благоговейно склоняюсь перед тобой и молю небеса, чтобы в следующем рождении я могла бы прижать тебя к груди, как свое родное дитя.
Слухи разрастаются с каждой минутой. В доме толчется полиция; слуги и служанки взбудоражены.
Ко мне пришла моя служанка Кхема и попросила спрятать в сейф ее золотые кольца и браслеты. И ни кому не скажешь, что сеть всех этих волнений и тревог сплетена руками чхото‑рани, которая сама же в нее и попалась. Пришлось играть в добрую покровительницу и прятать украшения Кхемы и сбережения Тхако. Наша молочница тоже принесла коробку, в которой лежали бенаресское сари и другие ценные вещи.
– Это сари, рани‑ма, я получила в подарок на вашей свадьбе, – сказала она.
Когда завтра откроют сейф в нашей комнате, Кхема, Тхако, молочница... Ох, лучше не думать... Лучше представить себе, что будет в этот же день – в середине января – через год. Затянутся ли, заживут ли к тому времени раны моей семейной жизни?
Омулло обещал прийти ко мне вечером. Я не находила себе места от нетерпения и снова занялась пирожками. Я нажарила уже целую гору, но остановиться не могла. Кто будет их есть? Вечером я угощу ими всю прислугу. Сегодня еще мой день, мой последний день. Завтра уже не в моей власти.
Без устали жарила я один пирожок за другим. Иногда мне казалось, что сверху, из моей комнаты, доносится какой‑то шум. Быть может, муж хочет открыть сейф и ищет ключ и меджо‑рани созвала всех слуг помогать ему в поисках. Не надо обращать внимания. Лучше поплотнее закрыть дверь.
Вдруг в комнату влетела Тхако. Задыхаясь, она воскликнула:
– Чхото‑рани‑ма!
– Иди, иди, – сердито вскричала я, – не мешай мне!
– Меджо‑рани послала за вами, – продолжала Тхако. – Какую машину привез из Калькутты ее племянник Нондо‑бабу! Ну прямо как человек говорит. Вы только послушайте!
Плакать мне или смеяться? Не хватало еще тут гнусавящего граммофона! Как ужасно, когда машина начинает подражать человеку!
Сумерки опустились на землю. Я не сомневалась, что Омулло непременно даст мне знать, как только вернется, и все же сгорала от нетерпения. Вызвав слугу, я приказала ему сходить за Омулло. Слуга скоро вернулся и сообщил: «Омулло‑бабу нет!»
В ответе слуги не было ничего особенного, но он резанул меня по сердцу. Омулло‑бабу нет! В сгущающемся вечернем полумраке слова эти прозвучали как сдавленное рыдание. Нет! Его нет! Словно золотой луч заходящего солнца, он появился и исчез! Сколько всяких несчастий представлялось мне. Это я послала его на смерть. Ну и что ж из того, что он смело отправился исполнять мое приказание, – это лишь доказывает его благородство. Но как же я буду жить после того, что случилось! Как?
У меня не осталось ничего, что напоминало бы мне об Омулло, разве что пистолет – его братский дар. В этом даре, возможно, был перст всевышнего. Мой бог, принявший облик мальчика, вручил мне, прежде чем исчезнуть навсегда, оружие, чтобы я могла покончить с преступлением, так исковеркавшим всю мою жизнь. О, дар любви! В нем заключались милость и спасение!
Открыв ящичек, я достала пистолет и благоговейно поднесла его к виску. В этот самый момент в нашем домашнем храме зазвучал гонг, и я распростерлась на полу, повторяя слова молитвы.
Вечером я угощала пирожками всех домашних.
– Пир ты устроила нам просто замечательный, – сказала меджо‑рани, – и все сама, все сама! Но ничего – сейчас и мы тебе доставим удовольствие.
И она завела граммофон, из которого раздался пронзительный, дребезжащий голос певицы. Ее пение походило на радостное ржание, доносящееся из конюшен гандхарвов.
Пир продолжался далеко за полночь. Сильное желание взять прах от ног мужа овладело мною. Я вошла в спальню. Муж крепко спал после волнений и беспокойств минувшего дня. Тихонечко приподняв край полога, я опустила голову к его ногам. По всей вероятности, мои волосы коснулись и защекотали его, он шевельнулся во сне и слегка задел меня ногой.
Я вышла и села на веранде с западной стороны дома. Поодаль росло тутовое дерево. Все его листья опали, и сейчас, в темноте, оно напоминало скелет. Позади него медленно плыл по направлению к горизонту молодой месяц. И вдруг мне показалось, что даже звезды страшатся меня, что весь огромный ночной мир недоверчиво, с опаской смотрит на меня. Почему? Да потому, что я одна во всем мире. Одинокий человек – что может быть более противоестественного на свете? Одинок не тот, у кого один за другим умирают все родные, – его связь с ними остается, несмотря на преграду, воздвигнутую смертью. По‑настоящему одинок тот, кто живет под одной крышей со своими родными, но далек от них, кто стал чужим в своей семье; на него из темноты даже звезды смотрят с содроганием. Я здесь – и меня нет здесь. Я бесконечно далека от всех, кто окружал меня, – нас разделяет пропасть, и над этой пропастью живу я, как капля росы на листе лотоса.
Почему, меняясь, человек не изменяется до конца? Заглянув в свое сердце, я нахожу там все прежние чувства и привязанности, только все они смешались и перепутались. Все, что было аккуратно разложено, сейчас перевернуто, и драгоценные камни моего ожерелья рассыпались в пыли. Мне очень тяжело.
Мне хочется умереть, а в сердце бьется жизнь. Кроме того, я не верю, что смерть принесет конец всему. Скорее всего, она принесет еще более тяжкие мучения. Нет, то, с чем суждено покончить, должно быть кончено при жизни – иного пути нет.
Боже, молила я, прости меня! Прости только на этот раз! Ты дал мне счастье, я же приняла его как жизненное бремя. Я больше не в состоянии его нести, но и сбросить не могу. Боже, сделай так, чтобы я еще раз услышала дивные звуки флейты – той, что пела мне в далекие дни, когда только начинали розоветь облака на заре моей юности. Сделай так, чтобы все трудное, сложное стало простым и ясным! Ничто, кроме звуков твоей флейты, не может скрепить разбитое, сделать чистым запятнанное. Так создай же сызнова мой очаг своей волшебной мелодией! Иного выхода я не знаю.
Я ничком упала на землю и горько зарыдала. Я молила бога о милосердии, о капле милосердия. Я молила о защите, о знаке прощения, о скромном луче надежды – надежды, что все еще в моей жизни может исправиться. «О создатель, – в исступлении шептала я, – день и ночь д буду лежать здесь, не принимая ни воды, ни пищи, и ждать, пока ты не дашь мне своего благословения».
Вдруг я услышала шаги. Сердце забилось сильнее. Кто сказал, что бога нельзя увидеть? Я не решалась поднять глаза, чтобы не спугнуть его. Приди, о приди же ко мне! Коснись своей стопой моей головы, моего трепещущего сердца, владыка, и дай мне умереть в это мгновение!
Он подошел и опустился на землю рядом со мной. Мой муж! Мое «я» в его сердце, вероятно, содрогалось от слез. Мне показалось, что я теряю сознание. Затем страдание, скопившееся в душе, прорвалось и бурным потоком слез хлынуло наружу. Я прижала ноги мужа к своей груди, – как бы я хотела, чтобы их отпечаток сохранился навеки!
Настала минута открыться во всем. Но как? Слова застревали у меня в горле.
Муж ласково погладил меня по голове. Я приняла его благословение. Теперь у меня хватит сил вынести публичный позор, который ждет меня завтра, я смиренно приму заслуженную кару и с чистым сердцем сложу ее к стопам своего владыки.
Но одна мысль не перестает мучить меня – неужели никогда больше в этой жизни не зазвучит для меня мелодия флейты, сопровождавшая меня девять лет тому назад, когда я готовилась переступить порог дома мужа. Существует ли наказание достаточно суровое, чтобы искупить мою вину и дать мне возможность снова занять священное место невесты! Сколько потребуется дней, столетий, эпох, чтобы снова повторился день, который я пережила девять лет назад!
Всевышний создает новое, по в состоянии ли он восстановить разрушенное?

Рассказ Никхилеша 

Сегодня мы уезжаем в Калькутту. Жизнь становится тяжким бременем, если ее тревоги поглощают вас целиком. Не надо сидеть на одном месте, не надо накапливать тревоги в сердце. Впрочем, я ведь и не хозяин дома, а всего лишь случайный прохожий на дороге жизни. Не мне сносить удары судьбы и ждать, пока не грянет последний – смерть. Нет, наш союз с тобой, Бимола, – всего лишь союз двух путников. Пока у нас был один путь, все было хорошо, но, если мы будем стараться сохранять наш союз и впредь, он только стеснит нас. Сегодня мы сбрасываем его оковы и снова в путь. Вполне достаточно, если иногда мы сможем мимоходом обменяться взглядом или коснуться рукой руки другого. А дальше? Дальше нам откроется бесконечно широкая дорога, и вечный поток жизни подхватит и понесет нас. Разве ты можешь лишить меня многого, любимая? Стоит мне прислушаться, и до моего слуха откуда‑то издалека доносится сладостная песня флейты. Божественный нектар Лакшми неиссякаем, – иногда она нарочно разбивает чаши жизней и с улыбкой смотрит на наши слезы. Но я не стану собирать осколки, а пойду вперед с неутоленной жаждой в сердце.
– Братец, – обратилась ко мне меджо‑рани, – твои книги упакованы в ящики и готовы к отправке. Скажи, что это значит?
– Это значит, что я очень к ним привязан и не могу с ними расстаться.
– Я бы хотела, чтобы ты был привязан и к кое‑чему другому. Неужели ты больше не вернешься сюда?
– Я буду приезжать, но оставаться здесь надолго больше не хочу.
– Правда? Знаешь что, пойдем ко мне, и я покажу тебе, к скольким вещам я привязана.
С этими словами меджо‑рани повела меня к себе.
Ее комната была заставлена всевозможными сундуками, узлами и ящиками. Приоткрыв один из них, она показала мне все необходимое для приготовления бетеля.
– Вот бутылочка с ароматическим порошком, а здесь, в металлических коробочках, разные пряности. Вот карты. Я не забыла и шахматной доски: я найду себе партнеров, если вы оба будете там слишком заняты. Вот гребешок, ты помнишь его? Это один из гребней свадеши, который ты подарил мне, а это...
– Но в чем дело, меджо‑рани? Зачем ты собрала эти вещи?
– Я еду в Калькутту вместе с вами,
– Как?
– Не бойся, братец, не бойся. Я не собираюсь ни соблазнять тебя, ни ссориться с чхото‑рани. Рано или поздно всем приходится умирать, поэтому, пока есть время, лучше устроиться на берегу Ганги. При мысли о том, что меня могут сжечь под нашим старым баньяном, я испытываю настоящий ужас. Поэтому я и не хотела умирать до сих пор и раздражала вас своим присутствием.
Наконец‑то я услышал настоящий голос своего домашнего очага. Меджо‑рани вошла в наш дом невестой, когда ей было всего девять лет, а мне только что исполнилось шесть. В жаркий полдень, прячась в тени под высокой стеной, мы играли с ней в разные игры. В саду я взбирался на манговое дерево и срывал незрелые плоды, а она сидела на земле, крошила манго, приправляла их перцем, солью и душистыми травами, приготовляя совершенно несъедобное блюдо. Все обязанности по добыванию из кладовой продуктов, необходимых для празднования кукольной свадьбы, лежали на мне, так как бабушкин свод наказаний не предусматривал для меня никаких кар. Я же бегал с ее поручениями к старшему брату, когда меджо‑рани нужно было выпросить у мужа что‑нибудь из ряда вон выходящее, – я умел так пристать к нему, что в конце концов он соглашался на все. Как‑то я заболел лихорадкой, и в течение трех дней врач разрешал мне только подогретую воду и засахаренные зерна кардамона. Меджо‑рани не могла видеть моих лишений и несколько дней тайно доставляла мне всякие вкусные вещи. И досталось же ей, когда ее поймали как‑то на месте преступления! А затем, когда мы подросли, наша дружба перешла в привязанность более нежную, более интимную, у нас бывали и ссоры – и какие! Случалось, что интересы наши сталкивались, вызывая подозрительность, ревность, порой даже вражду. С появлением в доме Бимолы разрыв, казалось, должен был стать неизбежным. Но целительные силы, дремавшие на дне души, легко затягивали трещинки, образовавшиеся на поверхности. Отношения, сложившиеся с детства, окрепли и выросли, обвивая, словно плющ, весь дом, стены двора, крытые веранды, сад. И сейчас, когда я увидел, что меджо‑рани собрала и уложила все свои пожитки и готовится покинуть наш дом, сердце мое больно заныло, словно кто‑то до предела натянул нити, связывающие нас, желая оборвать их. Я хорошо понимал, почему решила устремиться навстречу неведомому меджо‑ рани, которая переступила порог нашего дома девятилетней девочкой и с тех пор ни разу не покидала его, свыклась с его укладом, сроднилась с ним и вряд ли представляет себе жизнь за его стенами. Но она, конечно, никогда не скажет мне истинной причины своего желания уехать и будет приводить всякие пустые доводы.
Во всем мире, кроме меня, у нее не осталось никого близкого. И эта обиженная судьбой, рано овдовевшая, бездетная женщина вкладывала в свое чувство ко мне всю нежность, накопившуюся в ее сердце. Только стоя в ее комнате, среди разбросанных ящиков и узлов, я по‑настоящему понял всю глубину горя, которое причиняла ей самая мысль о возможности разлуки. Я отлично сознавал, что в основе ее мелочных ссор с Бимолой и столкновений из‑за денег лежало вовсе не корыстолюбие – просто ей было трудно примириться с тем, что попираются ее права на единственного близкого ей человека, что слабеют узы их дружбы, и все это потому, что между ними встала неизвестно откуда взявшаяся женщина. Ее самолюбие страдало на каждом шагу, но она не могла и не должна была жаловаться.
Бимола тоже понимала, что права, которые предъявляет на меня меджо‑рани, основываются не только на наших родственных отношениях, что корни их уходят гораздо глубже. Потому‑то она так ревниво относилась к нашей дружбе, возникшей еще в детские годы.
На душе у меня было тяжело. Я опустился на сундук и сказал:
– Диди, как бы мне хотелось вернуть дни, когда мы впервые встретились здесь.
– Нет, брат, я не хотела бы снова пережить свою жизнь, – сказала она, глубоко вздохнув. – В облике женщины – ни за что! Пусть уж те страдания, которые мне пришлось перенести, окончатся в этой жизни. Начать все снова у меня просто не хватило бы сил.
– Свобода, к которой приходят путем страданий, искупает их, – заметил я.
– Возможно, братец. Вы – мужчины, для вас и существует свобода. А мы, женщины, любим связывать других – для этого мы и сами можем надеть оковы. О, вам нелегко освободиться из наших сетей. Если вам непременно нужно расправить крылья и улететь, приходится брать с собой и нас – мы отказываемся сидеть на месте. Поэтому‑то я и упаковала столько сундуков. Разве можно отпускать тебя в путь совсем налегке?
– Твою ношу легко унести, – улыбнулся я. – И если уж мужчины не жалуются на свое бремя, то, по всей вероятности, женщины, которые заставляют их нести тяжелую ношу, щедро вознаграждают их за это.
– Вы не жалуетесь на тяжесть, потому что наш груз слагается из всяких мелочей. Но если вы хотите отбросить хоть какую‑нибудь из них, женщина начинает убеждать вас, что именно эта мелочь ничего не весит. Вот при помощи этих пустячков мы и угнетаем вас. Так когда же мы едем, братец?
– В половине двенадцатого ночи. У нас еще много времени.
– Вот что, братец, дорогой, послушай хоть раз в жизни моего совета: ляг отдохнуть сегодня после обеда и выспись хорошенько. Ведь ночью в поезде ты не поспишь как следует. Ты так скверно выглядишь, кажется – еще немного, и совсем свалишься. Пойдем, сначала тебе надо искупаться.
Мы пошли на мою половину, но по дороге нам встретилась Кхема. Она плотно укуталась в свое покрывало и умоляющим шепотом сообщила мне:
– Господин полицейский инспектор кого‑то привез, он хочет видеть махараджа.
– Разве махарадж вор или разбойник, что инспектор от него не отстает? – вспылила меджо‑рани. – Пойди скажи инспектору, что махарадж пошел купаться.
– Дай только схожу и узнаю, в чем там дело, – сказал я, – может быть, что‑нибудь срочное.
– Не к чему! – решительно возразила она. – Вчера чхото‑рани напекла целую гору пирожков, сейчас пошлю несколько инспектору, это поможет ему скоротать время, пока ты купаешься.
С этими словами она втолкнула меня в ванную комнату и закрыла за мной дверь.
– Мое чистое платье! – взмолился я изнутри.
– Сейчас достану, ты пока купайся.
Я не нашел в себе сил противиться такому деспотизму, это не слишком частое явление на свете. Пусть так, пусть полицейский инспектор лакомится пирожками, с делом можно и повременить. Последние дни полиция усердствовала вовсю – не проходило и дня, чтобы ко мне не приводили какого‑нибудь человека, подозреваемого в краже, который, к величайшему удовольствию окружающих, тут же доказывал свою непричастность к этому делу. По всей вероятности, приволокли еще одного несчастного. Но почему же угощаться пирожками будет один инспектор? Какая несправедливость!
Я начал колотить в дверь.
– Если у тебя начался приступ безумия, облей голову холодной водой, – крикнула мне с веранды меджо‑ рани, – это тебе поможет.
– Пошлите пирожков на двоих, – прокричал я через дверь, – наверно, тот, кого инспектор привел сюда как вора, больше их заслуживает. Скажите слуге, чтобы ему положили побольше.
Я поспешно вымылся и вышел из комнаты. У двери на полу сидела Бимола. Неужели это была моя Бимола – гордая, самолюбивая Бимола?! Что привело ее к моим дверям? Я резко остановился. Она встала и, не поднимая глаз, сказала:
– Я хотела с тобой поговорить.
– Так входи, – сказал я.
– Но ты же идешь по какому‑то делу?
– Дело подождет, сперва я хочу выслушать...
– Нет, сначала кончай свои дела. Мы поговорим после обеда.
Инспектора я застал уже перед пустым блюдом. Тот же, кого он привел, еще был занят поглощением пирожков.
– Боже мой, – в удивлении воскликнул я, – да ведь это Омулло!
– Совершенно верно, – ответил он с набитым ртом. – Ну, я славно поел! Остальные пирожки, если вы позволите, я возьму с собой.
И он принялся складывать недоеденные пирожки в свой платок.
– В чем дело? – спросил я, глядя на инспектора.
– Махарадж, – ответил он, улыбаясь. – Мы нисколько не приблизились к разгадке тайны этой кражи, напротив, мы еще больше запутались.
С этими словами он развязал грязную рваную тряпицу и протянул мне пачку банкнот.
– Вот, махарадж, ваши шесть тысяч рупий.
– Где вы их нашли?
– У Омулло‑бабу. Вчера вечером он пришел к управляющему вашей конторы в Чокуйе и сказал: «Похищенные деньги найдены». Когда была совершена кража, управляющий испугался меньше, чем теперь, когда похищенное возвратили. Он боялся, как бы его не заподозрили в том, что он сам стащил деньги, а теперь решил пойти на попятную и выдумывает всякие небылицы, чтобы отвести от себя подозрение. Поэтому он предложил Омулло‑ бабу покушать, а сам дал знать в полицию. Я отправился туда верхом и вот с раннего утра вожусь с Омулло, который упорно отказывается говорить, откуда у него эти деньги. – «Не скажете – не отпустим вас», – сказал я. – «В таком случае, я придумаю что‑нибудь». – «Ну что ж, придумывайте», – согласился я. – «Деньги эти я нашел под кустом». – «Лгать тоже не так‑то просто, – сказал я. – Надо все сказать: где тот куст, почему вы оказались около него». – «Не беспокойтесь, – ответил он, – у меня будет достаточно времени все придумать».
– Хоричорон‑бабу, – обратился я к инспектору, – а что, если вы зря задержали сына почтенного человека?
– Нибарон Гхошал – отец Омулло – не только весьма почтенный человек. Он мой школьный товарищ, махарадж. Позвольте, я расскажу вам, что, по моему мнению, произошло. Омулло знает, кто украл, знает, что деньги предназначались для крикунов «Банде Матарам». Он хочет взять вину на себя и спасти другого человека. Это как раз в его духе.
– Вот что, сын мой, – обратился он к Омулло, – и мне было когда‑то восемнадцать лет. Я учился в Рипон‑колледже. Однажды я чуть не угодил в тюрьму, желая спасти извозчика от лап полицейского. Только случай помог мне избежать тюрьмы. Махарадж, – продолжал он, – настоящему вору, по‑видимому, удастся скрыться, но, мне кажется, я знаю инициаторов всей этой истории.
– Кто же они?
– Ваш управляющий Тинкори Дотто и стражник Касем.
Высказав все доводы в пользу своей догадки, инспектор наконец ушел.
– Если ты скажешь мне, кто украл деньги, не пострадает никто, – обратился я к Омулло. – Обещаю тебе это.
– Украл я, – ответил он.
– Как же так? А шайка бандитов?
– Я был один.
Омулло рассказал мне поистине удивительные вещи. После ужина управляющий полоскал во дворе рот. Было темно. Омулло имел при себе два пистолета – один с холостым зарядом, а другой с пулями. Лицо его наполовину прикрывала черная маска. Направив свет фонаря прямо в лицо управляющему, Омулло выстрелил в воздух. Управляющий вскрикнул и упал без чувств. Прибежало несколько стражников, но стоило раздаться второму холостому выстрелу, как все они рассыпались в разные стороны и исчезли в доме, заперев за собою двери. Тут прибежал главный стражник Касем с дубинкой в руках, и Омулло пришлось ранить его в ногу. Затем он заставил дрожащего управляющего, который тем временем пришел в себя, открыть сейф и достал оттуда шесть тысяч рупий. Вскочив на коня, он проскакал несколько миль. Потом отпустил коня на волю и к утру преспокойно добрался сюда.
– Зачем тебе понадобилось делать это? – спросил я.
– На это у меня была очень важная причина, – ответил он.
– Почему же ты потом возвратил деньги?
– Позовите ту, которая приказала мне вернуть деньги. При ней я все расскажу.
– Кто это?
– Чхото‑рани‑диди.
Я послал за Бимолой. Она медленно вошла в комнату, вся закутанная в белую шаль. Ноги ее были босы. Мне показалось, что я никогда не видел мою Бимолу такой. Как луна на заре, она словно вся была окутана прозрачной светлой дымкой.
Омулло повалился в ноги Бимоле и взял прах от ее ног.
– Я пришел, выполнив твое приказание, диди, – сказал он, поднявшись. – Деньги возвращены.
– Ты спас меня, братик, – ответила Бимола.
– Перед моим мысленным взором неотступно стоял твой образ, диди, поэтому я не произнес ни слова лжи,– продолжал Омулло. – Свой бывший девиз «Банде Ма‑ тарам» я оставил у твоих ног – он мне больше не понадобится. И я даже получил, вернувшись, свою награду – твой прошад.
Бимола смотрела на него в недоумении, не понимая, что он хочет сказать. Омулло вытащил из кармана узелок и, развязав его, показал ей припрятанные пирожки.
– Я съел не все, часть пирожков я оставил, чтобы ты своими руками угостила меня.
Я понял, что я здесь лишний, и вышел из комнаты. Все, па что я способен, – это заниматься разглагольствованием, думал я, а в награду на мое соломенное чучело наденут изодранную гирлянду и сожгут его на берегу реки. Я никого еще не смог уберечь от гибели. Те же, кому дана такая сила, мановением руки достигают этого. В моих словах нет священного огня. Угли у меня в душе не пылают, они подернуты пеплом. Я не способен возжечь пламя светильника. Жизнь моя тому доказательство: мой светильник остался незажженным.
Медленно вернулся я в онтохпур. Возможно, меня тянуло к меджо‑рани. Я обязательно должен был убедить себя в том, что и моя жизнь может еще будить ответный звук в струнах чьей‑нибудь вины. Замкнувшись в себе, трудно осознать, что ты действительно живешь. Это сознание приходит только от соприкосновения с другой жизнью.
Не успел я подойти к комнате меджо‑рани, как она вышла мне навстречу со словами:
– Ну, братец, я ведь говорила, что ты и сегодня задержишься. Не медли более, обед готов, и сейчас его подадут.
– Я пока достану твои деньги.
По дороге в спальню меджо‑рани спросила, не сообщил ли инспектор чего‑либо нового о краже. Мне почему‑то не хотелось рассказывать ей о том, как были возвращены мне шесть тысяч рупий.
– Все вокруг да около, – сказал я довольно уклончиво.
Войдя в гардеробную, я вынул из кармана связку ключей – ключа от сейфа среди них не оказалось. Я стал удивительно рассеян! Сколько ящиков и шкафов отпирал я сегодня и ни разу не заметил отсутствия ключа от сейфа.
– Где же ключ? – спросила меджо‑рани.
Не отвечая на вопрос, я тщетно шарил в карманах, по десять раз перетряхивал все вещи. Мы догадывались: ключ не потерян, а кем‑то снят с кольца. Но кто мог взять его? В нашей комнате ведь, кроме нас...
– Не волнуйся ты так, – сказала меджо‑рани, – пойди сперва поешь. Наверно, чхото‑рани, заметив твою рассеянность, спрятала его в свою шкатулку.
Я страшно расстроился. Снять с кольца ключ и ничего не сказать мне было не похоже на Бимолу. Сегодня она не присутствовала при моем обеде. Она сама принесла из кухни рис и сейчас у себя в комнате угощала Омулло. Меджо‑рани хотела ее вызвать, но я запротестовал.
Не успел я встать из‑за стола, как в комнату вошла Бимола. Мне не хотелось начинать разговор о пропавшем ключе при меджо‑рани, но... не успела Бимола появиться, как невестка воскликнула:
– Ты не знаешь, где ключ от сейфа братца?
– У меня, – ответила Бимола.
– А я что говорила, – торжествующе воскликнула меджо‑рани. – Чхото‑рани делает вид, что не боится никаких грабителей, а сама потихоньку принимает кое‑какие меры предосторожности!
Я взглянул Бимоле в лицо и сразу понял, что тут что‑ то неладно.
– Хорошо, пусть ключ останется у тебя, деньги я выну вечером, – заметил я как в ни чем не бывало.
– Зачем же откладывать, – вмешалась меджо‑рани. – Вынь их сейчас да отправь в конторский сейф, пока не забыл опять.
– Деньги я уже вынула, – сказала Бимола.
Я остолбенел.
– Где же ты их прячешь? – спросила меджо‑рани.
– Я их истратила.
– О, ма, вы только ее послушайте! – воскликнула невестка. – Как же ты могла истратить столько денег?
Бимола ничего не ответила. Я стоял, прислонившись к двери, и молчал. Меджо‑рани хотела как будто что‑то еще сказать, но, взглянув на Бимолу, удержалась.
– Ну что ж, истратила так истратила, – сказала она наконец. – Когда мне попадались под руку деньги мужа, я делала то же самое – какой смысл был оставлять их ему, все равно они перекочевали бы в карманы прихлебателей, которые вечно толклись вокруг него. А думаешь, ты, братец, лучше? Каких только способов вы не изобретаете для того, чтобы побыстрей расправиться с деньгами! У нас нет других возможностей уберечь от вас ваши же деньги, как только украсть их у вас. Ну, а теперь пошли. Сейчас же ложись и отдыхай!
Меджо‑рани повела меня в спальню, я шел как во сне.
Когда я лег, она села рядом и весело сказала Бимоле:
– Чхуту, угости меня, пожалуйста, бетелем. Что, у тебя нет бетеля? Ты что это – совсем англичанкой заделалась? В таком случае прикажи принести пакетик из моей комнаты.
– Меджо‑рани, – вмешался я, – ты же до сих пор ничего не ела.
– Давно уже поела, – солгала она и глазом не моргнув.
Сидя возле меня, она болтала о всяких пустяках. Служанка из‑за двери сообщила Бимоле, что обед ее стынет. Бимола не двинулась с места.
– Как, – воскликнула меджо‑рани, – ты еще не ела? Это что еще за новости! Пошли, пошли, ведь уже очень поздно!
И она силой увела Бимолу за собой.
Я догадывался, что между похищенными шестью тысячами рупий и деньгами, вынутыми из сейфа, существует какая‑то связь. Но меня вовсе не интересовало, что это за связь. И я не собирался об этом допытываться.
Творец лишь намечает контуры нашей жизни, предоставляя нам самим, по своему вкусу, подправлять его наброски и, положив последние мазки, придавать ей тот или иной облик. В своей жизни, очерченной всевышним, я все же мечтал воплотить какую‑нибудь великую идею.
Я потратил много усилий. И лишь тот, кто умеет читать человеческие сердца, знает, как обуздывал я свои страсти, как сурово подавлял собственное «я».
Беда, однако, в том, что жизнь человека не принадлежит ему одному. Пытаясь создать ее по‑своему желанию, человек обязан считаться со своими близкими, иначе его ждет неудача. Поэтому я всегда лелеял мечту привлечь Бимолу к этому сложному созидательному процессу. Я любил ее всей душой и ни на минуту не сомневался в том, что мне удастся зажечь ее своей мечтой и заручиться ее поддержкой. Однако скоро мне пришлось убедиться, что люди, которые умеют легко и естественно привлечь к процессу «самосозидания» окружающих, принадлежат совсем к иной категории, чем я. В моей душе дремлют таинственные силы, но я никому не могу передать их. Те, кому я предлагал себя и все мне принадлежащее, брали лишь все мне принадлежащее, но не то, что покоится в глубине моей души. Испытание, посланное мне, тяжело! В тот момент, когда мне особенно нужна была помощь и поддержка, я оказывался предоставленным самому себе. Но я верен своему обету – из этого испытания я выйду победителем. Значит, мне суждено идти одному тернистой тропой, до самого конца своего жизненного пути...
Сегодня в душе моей зародилось сомнение: не сидит ли во мне тиран? Слишком уж настойчиво стремился я вылить наши отношения с Бимолой в какую‑то совершенно определенную идеальную форму. Но жизнь человека нельзя отливать по шаблону. Стараясь придать определенную форму добру, как чему‑то материальному, мы добиваемся лишь того, что оно гибнет, жестоко мстя нам за наши попытки.
До сих пор я не отдавал себе ясного отчета в том, что именно из‑за этой бессознательной тирании мы все дальше и дальше отходили друг от друга. Под моим давлением Бимола не смогла проявить своего истинного «я» и вынуждена была искать потайной выход своим естественным стремлениям. Ей пришлось украсть шесть тысяч, потому что она не могла быть откровенна со мной, потому что знала мою непреклонность в тех вопросах, в которых я расходился с пей.
Люди, подобные мне, одержимые одной идеей, уживаются лишь с теми, кто с ними заодно. Тем же, кто с нами не согласен, волей‑неволей приходится нас обманывать. Своим упрямством мы толкаем на извилистые пути жизни даже честных людей и калечим жену, стремясь сделать из нее единомышленника.
Если бы можно было начать все сначала! На этот раз я пошел бы прямой дорогой. Я не старался бы стеснять движения подруги моей жизни путами своих идей, я лишь наигрывал бы ей радостные мелодии на свирели любви и говорил ей: «Ты любишь меня? Так цвети же, верная себе, озаренная светом своей любви. Пусть смолкнут мои настояния, пусть восторжествует в тебе замысел творца, и пусть отступят в беспорядке мои фантазии».
Но в состоянии ли даже природа залечить зияющую рану, которая образовалась из‑за наших несогласий, накапливавшихся так долго? Сорвана навсегда завеса, под покровом которой целительные силы природы незаметно делают свое дело. Раны перевязывают. Может быть, и мы сумеем наложить повязку любви на нашу рану, и со временем окажется, что она зарубцевалась и даже шрам исчез навсегда? Но не поздно ли? Сколько времени потеряно в размолвках и недоразумениях – ведь только теперь мы наконец поняли друг друга. И сколько времени еще потребуется, чтобы окончательно изгладить все следы прошлого? А потом? Допустим, что рана затянется, но сможем ли мы восстановить все то, что было разрушено и исковеркано?
Послышался шорох. Я обернулся и увидел сквозь приоткрытую дверь удалявшуюся фигуру Бимолы. По всей вероятности, она долго молча стояла у двери, не решаясь войти в комнату.
– Бимола, – позвал я, поспешно вскочив.
Она вздрогнула и остановилась спиной ко мне. Я подошел, взял ее за руку и ввел в комнату.
Она кинулась лицом в подушку и зарыдала. Не выпуская ее руки из своей, я сидел рядом и молчал.
Когда бурный поток слез иссяк, она поднялась, и я попытался привлечь ее к себе. Но она слегка оттолкнула мою руку и, опустившись на колени, несколько раз склонилась к моим ногам в глубоком поклоне. Я попытался отодвинуться, но напрасно – крепко обхватив мои ноги руками, она прерывающимся голосом сказала:
– Нет, нет, не отодвигайся, дай совершить поклонение тебе.
Я не двинулся с места. Кто я такой, чтобы мешать ей? Там, где истинно поклонение, там истинно и божество, которому поклоняются. Но разве я тот бог, поклонение которому она совершает?

Рассказ Бимолы 

Пора! Настало время поднять все паруса и плыть туда, где река любви вливается в океан преклонения. В его прозрачных синих водах утонет и растворится без следа весь ил и вся грязь.
Я ничего больше не боюсь, я не боюсь ни себя, пи других. Я вышла из огня. Пеплом стало то, что должно было сгореть, то, что уцелело, бессмертно. В святом порыве сложила я к его ногам всю свою жизнь, и он принял и растворил мой грех в пучине своей собственной скорби.
Сегодня ночью мы уезжаем в Калькутту. Душевные; тревоги мешали мне до сих пор заняться укладкой вещей. Теперь я взялась за дело. Немного погодя ко мне присоединился муж.
– Нет, нет, – запротестовала я, – ты ведь обещал немного поспать.
– Я‑то обещал, да вот сон слова не давал и даже не; появился, – ответил он.
– Нет, нет, – повторила я, – так не годится. Приляг хоть ненадолго.
– Ты же не справишься одна!
– Прекрасно справлюсь.
– Ты, кажется, очень гордишься тем, что можешь обойтись без меня, а я говорю открыто, что не могу без тебя, даже уснуть не мог, пока был один в той комнате.
И он снова принялся за работу. Но тут вошел слуга и сказал: «Шондип‑бабу просил доложить о себе». У меня не хватило духу спросить, кому он просил доложить. Свет небес мгновенно померк для меня, как мгновенно свертываются лепестки стыдливой мимозы.
– Пойдем, Бимола, – обратился ко мне муж. – Пойдем, узнаем, что угодно Шондипу‑бабу. Наверно, он хочет сказать что‑то важное, раз уж решил вернуться, после того как попрощался со всеми.
Я пошла с мужем. Остаться мне было бы еще труднее.
Шондип стоял, уставившись на картину, висевшую на стене.
– Вас, наверно, очень удивляет, что я вернулся? – сказал он, когда мы вошли. – Видите ли, дух не находит себе покоя, пока не закончены все церемонии погребального обряда.
С этими словами он вынул из‑под чадора узелок, положил на стол и развязал. В нем были гинеи.
– Прошу тебя, не заблуждайся на мой счет, Никхил. Не воображай, что честностью я заразился от тебя. Шондип не из тех, кто, пуская слезу раскаяния и хныкая, возвращает деньги, добытые нечестным путем, но...
Он не докончил фразы. Немного погодя он продолжал, обращаясь ко мне:
– Царица Пчела, наконец‑то и безмятежную совесть Шондипа посетил призрак раскаяния. Поскольку мне приходится бороться с ним каждую ночь, очевидно, это не плод моего воображения. По‑видимому, я смогу избавиться от него, только выплатив ему свои долги сполна. Разрешите мне поэтому вернуть похищенное в руки этого призрака. Богиня! На всем свете только у вас одной я не смогу ничего взять. Вы не освободите меня от своих чар, пока не ввергнете в нищету.
Он поставил шкатулку с моими драгоценностями на стол и торопливо направился к выходу.
– Послушай, Шондип, – окликнул его муж.
– У меня нет времени, Никхил, – ответил он, останавливаясь в дверях. – По слухам, мусульмане видят во мне бесценную жемчужину, они решили похитить меня и запрятать на своем кладбище. Я же считаю, что мне необходимо жить. Через двадцать пять минут уходит поезд на Север. Поэтому приходится спешить. Когда‑нибудь мы закончим наш разговор при более благоприятных обстоятельствах. Послушай меня и тоже не задерживайся. Царица Пчела, я приветствую вас, владычицу кровоточащих сердец, прекрасную Царицу гибели...
Шондип почти бегом направился к выходу. Я стояла неподвижно. Никогда прежде не сознавала я так ясно, насколько никчемны и презренны были все эти гинеи и драгоценности. Несколько минут назад я была озабочена тем, что взять с собой, куда все уложить, теперь я чувствовала, что не нужно брать вообще ничего, – самым важным было уехать отсюда, и как можно скорее!
Муж поднялся с кресла и, взяв меня за руку, сказал:
– Уже поздно, у нас осталось совсем немного времени, чтобы собраться.
В эту минуту в комнату неожиданно вошел Чондронатх‑бабу. Увидев меня, он в замешательстве помедлил немного, но затем обратился ко мне:
– Прости меня, ма, что я вошел без предупреждения... Никхил, мусульмане взбунтовались, грабят контору Хориша Кунду. Это бы еще полбеды, но они издеваются над женщинами, насилуют их.
– Я поеду туда, – сказал муж.
– Что ты сможешь сделать один? – воскликнула я, схватив его за руку. – Учитель, не позволяйте ему, скажите, чтобы он не ездил...
– Ма, – ответил он, – сейчас не время его останавливать.
– Не беспокойся обо мне, Бимола, – сказал муж, выходя из комнаты.
В окно я увидела, как он вскочил на лошадь и поскакал, в руках у него не было никакого оружия.
Минуту спустя в комнату вбежала меджо‑рани.
– Что ты наделала, чхуту! Какое несчастье! Зачем ты его отпустила? Скорей зови управляющего, – крикнула она слуге.
Меджо‑рани никогда не показывалась управляющему, но сегодня ей было не до правил приличия.
– Скорей пошлите гонца, чтобы вернуть махараджа, – сказала она управляющему, как только он появился в дверях.
– Мы все уговаривали его не ездить, – сказал управляющий, – но он не захотел нас слушать.
– Пусть ему скажут, что меджо‑рани заболела холерой, что она при смерти, – исступленно кричала она.
Как только управляющий ушел, меджо‑рани в бешенстве накинулась на меня:
– Ведьма, чудовище! Не могла сама умереть, нет, ей понадобилось его послать на гибель!
День догорал. За пышными ветвями цветущего дерева шаджана, что росло возле хлева, садилось солнце. Я, как сейчас, помню все оттенки того багрового закатного неба. По обе стороны раскаленного шара, словно распростертые крылья огромной птицы, раскинулись ярким пламенем горящие облака. И мне казалось, что это готовится подняться в воздух и пересечь океан тьмы минувший роковой день.
Сгустились сумерки. Подобно взлетающим к небу языкам пламени горящей деревни, время от времени из потревоженной тьмы до нас докатывался отдаленный гул и снова замирал.
Из домашнего храма доносились звуки гонга, призывающего к вечерней молитве. Я знала, что меджо‑рани находится там, что, сложив молитвенно руки, она безмолвно просит всевышнего о милосердии. Я же не могла оторваться от окна, выходившего па дорогу. Постепенно дорога, деревья, скошенные поля, разбросанные повсюду деревни исчезали во мгле. Как глаз слепца, глядел в небо огромный тусклый пруд. Башня с левой стороны дома, казалось, вытягивала шею, высматривая кого‑то.
Ночные звуки так обманчивы! Хрустет ветка – и чудится чей‑то стремительный бег. Хлопнет дверь – и кажется, будто это глухой удар сердца потрясенного мира.
Иногда у края дороги вспыхнет огонек и сразу исчезнет.
Бремя от времени раздастся стук копыт, но каждый раз оказывается, что это всадники выезжают из ворот усадьбы.
А меня неотступно преследовала мысль, что только моя смерть может положить конец совершающейся трагедии. Пока я живу, проклятие моих грехов будет поражать все вокруг, нести гибель и разрушение всем. Я вспомнила о пистолете, но я не могла оторваться от окна и пойти за ним: ноги не слушались меня. Ведь я ждала свою судьбу!
Часы в вестибюле торжественно пробили десять. Вскоре вдалеке показалось множество огней, и я увидела толпу, которая, извиваясь, как огромная черная змея, медленно ползла к воротам.
Услыхав шум, управляющий бросился к воротам и взволнованным голосом спросил подскакавшего всадника:
– Какие новости, Джотадхор?
– Плохие, – последовал ответ.
Эти слова Джотадхора я хорошо слышала сверху. Затем он еще что‑то прошептал – что именно, я не расслышала. В ворота внесли паланкин, за мим носилки. Рядом с паланкином шел доктор Moтxyp.
– Каково ваше мнение? – спросил управляющий.
– Ничего пока не известно, – ответил доктор. – Серьезное ранение в голову.
– А Омулло‑бабу?
– Пуля попала ему в сердце и убила наповал.