Рафаэлло Джованьоли
Спартак

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6493205
«Джованьоли Р. Спартак: роман»: Центрполиграф; Москва; 2014
ISBN 978‑5‑227‑04857‑8

Аннотация 

Романтический образ Спартака, овеянный легендами, волнует не одно поколение читателей. Подлинный герой дохристианской эпохи, возглавивший восстание гладиаторов в 71 году до н. э., он продолжает вдохновлять на подвиги во славу справедливости и равноправия. В романе итальянского историка‑романиста Рафаэлло Джованьоли Спартак изображен не только как убежденный борец за свободу и талантливый военный стратег, но и как человек не обыкновенной душевной щедрости, мужества и внутреннего благородства. Деяния Спартака разворачиваются на великолепном фоне античного Рима: кровавые зрелища, щедрые пиры, языческие празднества ярко и красочно прорисованы автором. Монументальные батальные сцены сменяются лирическими описаниями свиданий гладиатора‑вольноотпущенника Спартака и патрицианки Валерии Мессалы, создавая напряженность, насыщенность и увлекательность повествования.

Рафаэлло Джованьоли
Спартак

I. Бой гладиаторов

За четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) 675 года римской эры, в правление консулов Публия Сервилия Вотия Изаврийского и Аппия Клавдия Пульхра, Рим с самого восхода солнца кишел народом, со всех концов города направлявшимся к большому цирку.
Из узких извилистых переулков плебейских кварталов Эсквилина и Субурры толпами валили люди всякого сословия и рассыпались по главным улицам – Таберноле, Фигуле и другим, которые вели к цирку.
Горожане – ремесленники, неимущие, вольноотпущенники, престарелые, покрытые рубцами гладиаторы, бледные изувеченные ветераны победоносных легионов, покорители Азии, Африки и кимвров, женщины из простонародья, фигляры, комедианты, плясуны и целые стайки скачущих детей, – все они стекались к цирку бесконечным потоком. На всех лицах было написано беззаботное веселье; у всех глаза блестели ожиданием и любопытством, показывавшими, что толпа собирается на какое‑то интересное даровое зрелище. Этот бесконечный поток людей наполнял улицы великого города таким шумным ропотом и жужжанием, какого не произвели бы тысячи пчелиных роев.
Веселость, написанную на лицах квиритов, не омрачал даже меланхолический вид неба, сулившего скорее дождливый, чем солнечный день. С окрестных холмов дул свежий утренний ветерок. Многие из горожан кутались в плащи с капюшонами; иные были с покрытой головой – в шляпах или войлочных шапках, и все, видимо, надели свое лучшее платье.
Цирк, построенный Тарквинием Старшим после покорения Апиолы в 138 году римской эры и значительно расширенный и украшенный Тарквинием Гордым, стал называться Большим с 533 года, после того как цензор Фламиний соорудил другой цирк, названный его именем.
В то время, когда начинается наш рассказ, Большой цирк, расположенный в Мурцийской долине, между Авентинским и Палатинским холмами, еще не был таким обширным и роскошным, каким он сделался при Юлии Цезаре и Октавии Августе, но уже и в ту пору это было грандиозное здание внушительных размеров. Цирк имел две тысячи сто восемьдесят римских футов длины, девятьсот девяносто восемь – ширины и мог вмещать более ста двадцати тысяч зрителей.
Западная сторона цирка, имевшего скорее овальную, чем круглую форму, представляла прямую линию, а восточная замыкалась полукругом. На прямой линии высился оппидум, здание из тридцати арок, посреди которого находился один из двух главных входов цирка, называвшийся Парадными воротами, так как в них входили на арену перед началом игрищ процессии с изображениями богов. Под остальными арками находились карцеры – помещения для колесниц и лошадей, когда арена служила ристалищем, и для гладиаторов и диких зверей, когда предстояли смертоносные бои – самые заманчивые зрелища для римского народа. С одной стороны Парадных ворот были расположены амфитеатром места для зрителей, пересекаемые лестницами, которые спускались с наружной стороны ко входам в цирк. Ступени амфитеатра завершались портиком под арками, с местами для женщин.
Против Парадных ворот находились Триумфальные ворота, служившие для победителей, а поблизости Парадных ворот отворялась «погребальная дверь», через которую вытаскивались с арены с помощью длинных крючьев окровавленные и обезображенные тела мертвых или умирающих гладиаторов. Над арками, на платформе, были устроены места для консулов, судей, сенаторов и весталок.
Посреди арены, между двумя главными воротами, тянулась низкая стена, определявшая протяжение ристалища; на обоих концах ее стояли группы небольших колонн, а на самой середине стены высился обелиск солнца, окруженный колоннами и статуями. Места для зрителей были защищены изнутри высоким парапетом, опоясанным каналом с водой и железной решеткой, из предосторожности против нападения разъяренных зверей, свирепствовавших на арене.
В этом огромном сооружении, достойном народа, победоносные орлы которого уже облетели весь мир, весь день толпился народ, и не одни плебеи, а также воины, патриции, матроны, – словом, все, кто искал интересных и приятных развлечений.
Что же предстояло в описываемый нами день?.. На какое зрелище сбегались эти толпы народа?..
Луций Корнелий Сулла Счастливый, властитель Италии и гроза Рима, желая, должно быть, отвлечься от мучившей его уже два года неизлечимой болезни, велел объявить за несколько недель перед тем, что римскому народу будут даваться три дня кряду пиры и увеселительные зрелища.
Уже накануне вся римская чернь угощалась на Марсовом поле и на набережной Тибра за столами, накрытыми для нее по повелению свирепого диктатора. Толпа шумно пировала до поздней ночи, и пир перешел под конец в самую разнузданную оргию. Народ был обязан этим пиром желанию страшного врага Кая Мария блеснуть более чем царской щедростью. В триклинии, импровизированном под открытым небом для угощения квиритов, текли в изобилии самые дорогие вина и щедро раздавались кушанья.
О безумной расточительности Суллы можно судить уже по тому, что в продолжение этих празднеств, дававшихся в честь Геркулеса, которому диктатор принес в жертву в эти дни десятую часть своего состояния, большое количество съестных припасов бросалось в реку, и разливалось вино, более сорока лет хранившееся в погребах.
Таким способом диктатор дарил римскому народу левой рукой то, что награбила у него хищная правая, и квириты принимали от него эти пиры и увеселения лишь по наружности с довольным видом, хотя весь римский народ питал глубокую, неискоренимую ненависть к Луцию Корнелию Сулле.
Было уже около полудня. Солнце, сначала выглядывавшее из‑за туч, постепенно засияло ярко и облило своими лучами вершины холмов, храмы и дворцы патрициев, сверкавшие белоснежным мрамором. Народ, согретый живительными лучами, рассыпался по ступеням цирка.
Сто с лишним тысяч зрителей расселись по этим ступеням, чтобы полюбоваться самым любимым зрелищем римского народа – кровопролитной борьбой гладиаторов и диких зверей. Среди этой стотысячной толпы выделялись на лучших местах живописные группы матрон, патрициев, всадников, сборщиков податей, менял и богатых иностранцев, съехавшихся в Вечный город изо всех частей Италии и всего мира.
Трудно себе вообразить величие и пестроту панорамы, какую представлял в такие минуты Большой цирк: пестреющие всеми красками туники, тоги, пеплумы, столы, волнующиеся головы, машущие руки, несмолкаемый рокот стотысячной толпы, похожий на гул и клокотание вулкана.
Многие вынимали принесенную с собой провизию и с аппетитом ели холодное мясо, ветчину, любимую кровяную колбасу или хлеб с медом, перекидываясь остротами, не всегда пристойными шутками и поддерживая в себе веселость частыми возлияниями. На некоторых пунктах продавались дешевые лакомства – пряники, жареный горох. Плебеи покупали их, чтобы побаловать своих жен и детей. Для утоления жажды, вызываемой жареным горохом, тут же покупалось и вино, вернее, жидкость, не по праву претендовавшая на название тускуланского вина.
На третьей ступени, близ Триумфальных ворот, сидела между двумя всадниками матрона замечательной красоты. Высокая, стройная, гибкая, с роскошными плечами, она являлась истинной дочерью Рима. Правильные черты лица, высокий лоб, тонко вылепленный нос, маленький рот, губы которого сулили страстные поцелуи, большие, черные, живые глаза, – все придавало этой женщине чарующую прелесть. Густые шелковистые волосы цвета воронова крыла, придержанные на лбу диадемой, сверкавшей драгоценными камнями, ниспадали на плечи обильными кудрями. Красавица была одета в белую тунику из тончайшей шерстяной материи, обшитую золотой бахромой и позволявшую любоваться стройными линиями ее тела. Поверх туники ниспадала изящными складками белая палла на пурпурной подкладке. Эту блиставшую красотой и роскошью женщину, которой нельзя было дать по наружности и тридцати лет, звали Валерией. Она была дочь Валерия Мессалы и единоутробная сестра знаменитого оратора Квинта Гортензия, соперника Цицерона и впоследствии консула. За несколько месяцев до того времени, с которого начинается наш рассказ, муж Валерии развелся с ней под предлогом ее бесплодия. Истинной же причиной развода, как говорили почти вслух в Риме, было неблаговидное поведение жены. Общественное мнение считало Валерию женщиной развратной, и тысячи уст шепотом передавали рассказы о ее любовных похождениях. Как бы то ни было, а предлог, под которым состоялся развод, достаточно прикрыл ее честь от подобных обвинений.
Возле Валерии сидел Эльвий Медуллий, бледное лицо которого носило кислое, скучающее выражение. В тридцать пять лет ему уже наскучила жизнь. Эльвий Медуллий принадлежал к тем изнеженным, пресыщенным наслаждениями римским патрициям, которые составляли римскую олигархию. Они предоставляли плебеям покорять народы, завоевывать страны и умирать со славой за отечество; сами же предпочитали проедать свои наследственные богатства среди роскоши и праздности, если не грабить какую‑нибудь провинцию, порученную их управлению.
По другую сторону красавицы виднелось красное, круглое и веселое лицо Марка Деция Цедикия, патриция лет пятидесяти, проводившего половину дня в отведывании тонких блюд, которые изготовлял его повар, славившийся своим искусством на весь Рим. Остальная половина дня проходила в предвкушении приятных ощущений, которые ему предстояло снова испытать за ужином в своем триклинии.
К этой же группе присоединился пришедший позже других Квинт Гортензий, славившийся на весь мир своим красноречием. Ему не было еще тридцати шести лет. От так долго упражнялся в искусстве придавать изящество своим жестам и речи, так хорошо усвоил себе умение управлять каждым своим движением и словом, что в сенате ли, в триклинии ли или в другом месте вся его фигура всегда была исполнена удивительного благородства и величия, которые казались притом же совершенно естественными.
Он одевался обыкновенно в темные цвета, но складки его тоги были расположены с таким нарочитым изяществом, что это немало содействовало производимому им привлекательному и внушительному впечатлению.
В эту пору своей жизни он уже успел пожать военные лавры в легионах, сражавшихся с союзными итальянцами в так называемой социальной войне, и в два года сделался сначала центурионом, а затем и трибуном.
Гортензий был не только ученым и красноречивым оратором, но также и замечательным артистом. Половиной своих успехов он был обязан своему мелодическому голосу и всем тонкостям декламаторского искусства, которыми он владел в совершенстве. Знаменитый в ту пору трагик Эзоп и не менее славившийся Росций приходили на форум слушать его речи, чтобы поучиться у него декламаторскому искусству.
Покуда Гортензий, Валерия и двое других ее кавалеров беседовали между собой, а один отпущенник бегал, по желанию матроны, за таблицей, на которой были написаны имена гладиаторов, долженствовавших выступить в этот день на арене, священная процессия с изображениями богов обошла вокруг срединной стены и поставила эти изображения на платформу на стене.
Неподалеку от того места, где находилась уже знакомая нам группа, сидели под надзором своего учителя два юных патриция, одетые в белые тоги на пурпуровой подкладке. Одному из них можно было дать лет четырнадцать, другому – лет двенадцать, и оба своими широкими костлявыми лицами с резко очерченными линиями представляли чисто римский тип. Это были Цепион и Катон из фамилии Порция, внуки Катона Цензора, прославившегося во времена Второй Пунической войны и настаивавшего на разрушении Карфагена.
Младший из двух братьев, Цепион, казался более разговорчивым и любезным, чем его брат, и часто обращался к Сарпедону, своему учителю, тогда как юный Марк Порций Катон оставался молчаливым и угрюмым, и брови его были насуплены совсем несоответственно его возрасту. У него уже с этого возраста замечалась необыкновенная твердость характера и стойкость убеждений. О нем рассказывали, что, когда ему было восемь лет, Марк Помпедий Силон, один из главных предводителей итальянцев в войне за право римского гражданства, взял его однажды на руки в доме его дяди Друза и выставил за окно, грозя страшным голосом сбросить его на мостовую, если он не заступится перед своим дядей за итальянских граждан. Но, несмотря на угрозы, Помпедию не удалось вырвать у ребенка ни единого слова и ни малейшего движения, которое свидетельствовало бы о страхе или о готовности уступить. Из этого четырнадцатилетнего мальчика, наделенного от природы железным характером, уже складывался благодаря изучению греческих философов, в особенности стоиков, а также под влиянием традиций, завещанных его суровыми предками, тот идеальный гражданин, который лишил себя жизни в Утике, унеся с собой в могилу знамя латинской свободы.
Над Триумфальными воротами, у самого выхода, сидел со своим учителем другой мальчик‑патриций и разговаривал с юношей лет семнадцати с еле пробивающейся растительностью на лице, но уже одетым в тогу, как взрослый. Юноша был маленького роста, слабого телосложения, с бледным лицом в рамке блестящих черных волос и с большими черными глазами, в которых светился живой ум. Это был Тит Лукреций Кар, из благородной римской фамилии, составивший себе впоследствии бессмертное имя своей поэмой De Rerum Natura («О сущности вещей»).
Другой мальчик, имевший более бравый вид, был двенадцатилетний Кай Лонгин Кассий, сын консула Кассия и также потомок патрицианской фамилии. Он был предназначен судьбой к одной из самых блестящих ролей в истории событий, предшествовавших падению Римской республики.
Двое юношей вели оживленный разговор. Будущий великий поэт, уже два или три года посещавший дом консула, открыв в юном Кассии рано развившийся ум и благороднейшее сердце, горячо привязался к нему. И Кассий не менее полюбил Лукреция, с которым его сближали сходство чувств и стремлений, одинаковое презрение к жизни, одинаковые взгляды на людей и богов.
Неподалеку от Лукреция и Кассия сидел сын Суллы, Фауст, хилый юноша с бледным лицом, испещренным следами недавних ушибов, с рыжими волосами и голубыми глазами. По тщеславному выражению его хитрого лица можно было угадать, что ему нравится, когда на него указывают как на сына счастливого диктатора.
Между тем на арену уже выступили гладиаторы‑ученики и сражались с похвальным усердием мнимогеркулесовскими палицами и деревянными мечами в ожидании прибытия консулов и Суллы, доставившего римлянам это удовольствие.
Пока шло это безобидное сражение, которым никто не интересовался, кроме разве старых легионеров и отставных гладиаторов, ветеранов, выдержавших сотни битв, в громадном амфитеатре вдруг раздались оглушительные, почти единодушные рукоплескания.
– Да здравствует Помпей!.. Да здравствует Помпей Великий! – кричали тысячи голосов.
Вошедший в цирк Помпей занял место на платформе оппидума, около весталок, уже сидевших на своих местах в ожидании кровавого зрелища, которое нравилось даже и этим девам, посвятившим себя служению целомудренной богине. Помпей поднялся с места и грациозно поклонился, посылая толпе воздушные поцелуи в знак признательности за овацию.
Кнею Помпею было в это время около двадцати восьми лет. Он был высокого роста и богатырского сложения, с густой шапкой черных волос, спускавшихся почти до бровей, из‑под которых властно глядели большие черные глаза, не отличавшиеся, однако, выразительностью и подвижностью. Строгие и резкие черты его красивого лица и могучие формы тела производили впечатление мужественной красоты. Однако при внимательном изучении этой неподвижной физиономии вряд ли кто усмотрел бы в ней признаки возвышенных идей и способности на великие дела, хотя этот человек на протяжении двадцати лет играл первую роль в Римской империи. Двадцатипятилетним юношей он одержал победы в Африке, и сам Сулла, в припадке необъяснимого благодушия, дал ему прозвище Великого.
Но как бы кто ни смотрел на Помпея и на его удачи, дела и заслуги, при появлении его в Большом цирке 10 ноября 675 года все симпатии римского народа несомненно были на его стороне. В двадцать пять лет он уже был увенчан лаврами побед и снискал себе такую популярность среди легионов, закаленных в боях и опасностях, что они провозгласили его императором.
Быть может, своей популярностью среди римского народа Помпей был обязан отчасти ненависти римского плебса к Сулле. Не смея выразить эту ненависть иначе, римляне рукоплескали молодому человеку, который хотя и считался другом диктатора, но доказал свою способность достигать великих подвигов собственными силами.
Вскоре после Помпея прибыли в цирк консулы Публий Сервилий и Аппий Клавдий, срок службы которых на этих постах оканчивался 1 января следующего года. Сервилию, очередная служба которого приходилась на этот месяц, предшествовали ликторы; за Клавдием же, исполнявшим консульские обязанности в предшествовавшем месяце, следовали люди с пучками прутьев в руках в знак его консульского звания.
Когда консулы вступили на платформу оппидума, вся публика поднялась с мест из уважения к высшей власти в республике и снова села только после того, как Сервилий и Клавдий заняли свои места. Возле них поместилось двое избранных уже комициями консулов на следующий год – Марк Эмилий Лепид и Квинт Лутаций Катулл.
На поклон Помпея консулы ответили благосклонно, даже почтительно, после чего тот подошел пожать руку Марку Лепиду, который был обязан своим избранием Помпею, поддержавшему его кандидатуру своим всесильным влиянием и действовавшему в этом случае наперекор желанию Суллы.
Лепид ответил на приветствие с почтительной любезностью и вступил в разговор с молодым полководцем, между тем как будущему коллеге Лепида Помпей поклонился холодно и сдержанно.
Во время выборов новых консулов Сулла, хотя уже отказавшийся от диктатуры, всеми силами противодействовал кандидатуре Лепида, не без причины подозревая в нем своего врага и приверженца Кая Мария. Это противодействие, даже помимо поддержки Помпея, способствовало тому, что кандидатура Лепида не только прошла в комициях, но даже получила первенство перед кандидатурой Катулла, которого поддерживала олигархическая партия. Сулла не преминул упрекнуть Помпея за поддержку Лепида.
Прибытие консулов положило конец состязанию учеников, и толпа настоящих гладиаторов ждала только сигнала, чтобы выступить на арену и, согласно обычаю, продефилировать перед правителями. Все взоры были обращены на оппидум в ожидании сигнала консулов к началу борьбы, но те обводили глазами ступени амфитеатра, словно ища кого‑то, кто должен подать ожидаемый сигнал. Они действительно ждали Суллу, который хотя и сложил с себя диктатуру, но все‑таки оставался верховным властителем Рима.
Наконец раздались рукоплескания, сначала слабые, но постепенно разраставшиеся и в конце концов загремевшие по всему цирку. Все глаза обратились к Триумфальным воротам, в которые входил в эту минуту Сулла в сопровождении многих сенаторов, друзей и клиентов. Этому необыкновенному человеку было в эту пору пятьдесят девять лет. Скорее высокого, чем среднего роста, он был хорошо и крепко сложен, и если шествовал в эту минуту медленными и нетвердыми шагами, как человек с растраченными силами, то это было только последствием необузданных оргий, которым он предавался всю жизнь, а в последнее время более чем когда‑либо. Но главной причиной его расслабленности была мучительная, неизлечимая болезнь, наложившая на его черты и на всю фигуру печать страдания и ранней старости.
Лицо Суллы было поистине ужасно, хотя правильные черты, высокий лоб, орлиный нос и полные властные губы большого рта должны были бы сделать его красивым. Эти правильные черты обрамлялись густыми рыжеватыми волосами и освещались парой серо‑голубых глаз, живых, глубоких, проницательных, ярких, как у орла, хитрых и свирепых, как у гиены. В каждом взгляде их читалась жажда власти или крови.
Читатели, конечно, найдут, что нарисованный нами портрет не оправдывает эпитета «ужасный», но дело в том, что лицо Суллы было покрыто красноватой сыпью вперемежку с белыми пятнами, что делало его похожим, по выражению одного афинского сатирика, на негра, обсыпанного мукой.
Если и в молодости Сулла был безобразен, то легко понять, как увеличилось это безобразие с годами вследствие злобы и разврата, отравлявших его кровь. Оргии сделали свое дело: не только лицо, но и все тело Суллы покрылось гнойными прыщами и болячками.
Он вошел в цирк со скучающим видом. Вместо обычной тоги на нем была надета поверх белой шерстяной туники с золотыми арабесками, обшитой такой же бахромой, ярко‑пурпурная хламида, также расшитая золотом и пристегнутая на правом плече золотым аграфом, осыпанным драгоценными камнями, сверкавшими на солнце. Как человек, презирающий человечество вообще и своих сограждан в частности, он был одним из первых, кто стал носить вместо римской тоги греческую хламиду. В руке он держал трость с золотым набалдашником, на котором был вырезан с неподражаемым искусством эпизод из сражения при Оркомено, в котором Сулла остался победителем.
Рукоплескания толпы вызвали у него сардоническую улыбку, и он пробормотал;
– Рукоплещите, рукоплещите, глупые бараны!
В эту минуту консулы дали знак начинать, и сотня гладиаторов выступила на арену.
Впереди шли Рециарий и Мирмильон, которые должны были сразиться первыми. Трудно было поверить, что эти двое людей, которые шли рядом, мирно разговаривая, через минуту должны будут стараться убить друг друга. За ними следовали девять лаквеаторов, вооруженных только трезубцами и сетями, которые они должны были стараться накинуть на девятерых секуторов, с мечами и щитами, долженствовавших преследовать бегущих по арене лаквеаторов, если тем не удастся накинуть на них сети.
За этими девятью парами следовали тридцать пар гладиаторов, которым предстояло разделиться на две партии, чтобы изобразить в малом виде настоящее сражение. Это были тридцать фракийцев и столько же самнитов, все красивые молодые люди огромного роста и богатырского сложения.
Фракийцы были вооружены короткими, загнутыми на концах мечами и держали в руках квадратные выпуклые щиты. Одеты они были во фракийский национальный костюм – короткую алую тунику и шлем без забрала с двумя черными перьями. Самниты были в национальных костюмах самнитских воинов – в голубой тунике и шлеме с крыльями и двумя белыми перьями. Вооружение их состояло из короткого прямого меча, небольшого квадратного щита, железного наручника на правой руке и набедренника на левой ноге.
Кортеж завершался десятью парами андабатов, в коротких белых туниках и вооруженных только коротким кинжалом. Шлемы их были с опущенным забралом, в котором были проделаны лишь узкие отверстия для глаз, с тем чтобы эти несчастные, выгнанные на арену, дрались, как бы играя в жмурки, на посмешище толпе. После того как она достаточно натешится, служители цирка, лорарии, должны были понуждать их раскаленным железом выстраиваться друг против друга и сражаться насмерть. Сто гладиаторов обошли вокруг цирка среди криков и рукоплесканий зрителей и, остановившись перед местом, где сидел Сулла, подняли головы и прокричали, согласно инструкции своего наставника Ациана:
– Приветствуем тебя, диктатор!
– Недурно, недурно! – сказал Сулла окружающим, обозревая опытным взглядом победоносного полководца ряды гладиаторов. – Эти молодцы обещают интересное зрелище. В противном случае горе Ациану! Ведь за эти пятьдесят пар гладиаторов этот плут стянул с меня двести двадцать тысяч сестерциев!
Гладиаторы, обойдя вокруг цирка и поклонившись консулам, вернулись в свои карцеры. На арене, блестевшей на солнце, как серебро, остались только двое, Мирмильон и Рециарий, стоявшие друг против друга.
Вся публика притихла, и все взоры были сосредоточены на двух борцах, готовых сразиться.
Мирмильон, родом галл, был двадцатидевятилетний красивый белокурый юноша, рослый и ловкий. Шлем его был украшен серебряной рыбой; одной рукой он держал небольшой щит, другой – короткий и широкий меч. Рециарий, в простой голубой тунике, вооруженный только трезубцем и сетью, стоял в двадцати шагах от противника и, казалось, обдумывал, как бы половчее напасть и накинуть на него сеть.
Мирмильон, скорчившись и согнув колени, готовый к прыжку, выжидал нападения и держал меч полуопущенным у правого бедра.
Рециарий вдруг рванулся и, пронесшись мимо противника, с быстротой молнии набросил на него сеть. Но тот быстрым движением откинулся в сторону, пригнувшись почти до земли, а потом вскочил и бросился на Рециария, который, видя, что маневр его не удался, пустился бежать.
Мирмильон преследовал его, но Рециарий был гораздо проворнее и, успев обежать вокруг арены до того места, где лежала его сеть, схватил ее. Едва он успел сделать это, как Мирмильон уже почти настиг его. Рециарий, обернувшись и увидев, что противник готов нанести ему удар, снова набросил на него сеть. Однако Мирмильон и на этот раз успел избежать ловушки, выскользнув из‑под нее на четвереньках.
В одно мгновение Мирмильон был на ногах, и удар трезубцем, направленный в него противником, встретил щит галла.
Рециарий снова пустился бежать, и в толпе послышался негодующий ропот. Публика считала себя оскорбленной тем, что неопытный гладиатор, не умеющий искусно владеть сетью, осмелился предстать в цирке.
На этот раз Мирмильон, вместо того чтобы преследовать врага, вернулся к тому месту, где упала сеть, и встал в нескольких шагах от нее. Рециарий, поняв его маневр, остановился и тихо пошел назад, прячась за стеной, разделявшей арену. Дойдя до той части цирка, где находились Парадные ворота, он выбежал из‑за стены в нескольких шагах от своей сети. Поджидавший его Мирмильон тотчас бросился к нему навстречу, между тем как тысячи голосов свирепо кричали:
– Держи его, держи!.. Убей Рециария, убей этого неуча, труса!.. Зарежь его!.. Отправь ловить лягушек на берегу Ахерона!
Мирмильон, подстрекаемый криками толпы, все сильнее и сильнее напирал на противника, который, побледнев, старался отдалить его своим трезубцем, делая в то же время всевозможные усилия, чтобы схватить свою сеть. Но Мирмильон, отклонив трезубец своим щитом, уже направил свой меч в грудь врага, как вдруг этот последний, бросив трезубец на щит противника, ловко схватил с земли свою сеть. Он не успел, однако, сделать это настолько быстро, чтобы меч Мирмильона не врезался ему в левое плечо, из которого фонтаном брызнула кровь. Это не помешало Рециарию проворно убежать со своей сетью. Отбежав шагов на тридцать, он обернулся и громко крикнул:
– Рана легкая!.. Не беда!
А потом запел:
– Приди ко мне, приди, мой прекрасный галл! Не тебя мне нужно, а твою рыбу. Приди ко мне, мой галл! Не тебя мне нужно, а твою рыбу. Приди, приди ко мне, мой галл!
Уловка Рециария, имевшая целью вернуть ему сочувствие публики, удалась вполне: песенка его вызвала в толпе взрыв хохота; многие принялись даже рукоплескать этому человеку, которому инстинкт жизни помог найти в себе столько мужества, чтобы шутить в ту минуту, когда он, обезоруженный, раненный, истекал кровью.
Мирмильон, взбешенный насмешками врага и замечая, что сочувствие публики переходит от него к противнику, яростно бросился вслед за ним. Но Рециарий, отступая прыжками и предусмотрительно избегая удара, продолжал кричать:
– Приди ко мне, мой галл! Сегодня вечером я пошлю с тобой жареной рыбы доброму Харону.
Эта новая шутка произвела громадный эффект и вызвала новое нападение Мирмильона. Но на этот раз Рециарий так ловко накинул на него сеть, что совершенно опутал его ею при оглушительных рукоплесканиях зрителей.
Мирмильон делал невероятные усилия, чтобы выпутаться, но только больше запутывался, вызывая этим общий смех публики. Тем временем Рециарий побежал за своим трезубцем. Взяв его, он вернулся к противнику, крича на бегу:
– Будет у Харона рыба! Будет у Харона рыба!
Но в ту минуту, когда он уже готов был нанести врагу удар своим трезубцем, Мирмильон сделал отчаянное усилие и, разорвав своими богатырскими руками сеть, высвободил руки, чтобы встретить удар. Ноги же его оставались опутанными и, несмотря на усилия, не могли сдвинуться с места.
Новый взрыв рукоплесканий огласил цирк, и все зрители стали следить с напряженным вниманием за каждым движением борцов. От малейшего движения их мог зависеть теперь исход борьбы. В то самое мгновение, когда Мирмильон порвал сеть, Рециарий, собрав всю свою силу, нанес ему страшный удар трезубцем. Галл успел прикрыться щитом, но от удара щит разбился на куски, и железные зубцы вонзились в обнаженную руку гладиатора, из которой потекла кровь. Мирмильон быстрым движением схватил трезубец левой рукой и, бросившись на врага всей тяжестью тела, вонзил меч до половины лезвия в его правое бедро. Раненый Рециарий, оставив трезубец в руках противника, побежал, оставляя за собой кровавый след, но, не сделав и сорока шагов, опустился на колени и затем распростерся на земле. От напряжения, с которым Мирмильон нанес удар, он и сам не устоял на ногах, но потом вскочил и, распутав руками свои ноги, бросился к упавшему врагу.
Бурные рукоплескания, сопровождавшие последний акт борьбы, продолжались и в то время, когда Рециарий, приподнявшись на локте, показал народу свое мертвенно‑бледное лицо. Готовый бесстрашно и с достоинством встретить смерть, он исполнил, однако, предписываемое обычаем правило: попросил публику оставить ему жизнь, хотя не питал никакой надежды, что просьба его будет исполнена.
Между тем Мирмильон стоял, упираясь ногой в тело противника, и, направив меч против его груди, обводил глазами публику, ожидая ее решения.
Более девяноста тысяч зрителей, мужчин, женщин и детей, опустили большой палец правой руки книзу, что означало смерть, и не более пятнадцати тысяч подняли его кверху в знак желания, чтобы побежденному гладиатору была оставлена жизнь.
Достойно внимания, что в числе требовавших смерти находились и целомудренные, благочестивые весталки, без сомнения желавшие доставить себе невинное удовольствие полюбоваться агонией злополучного борца.
Мирмильон нагнулся, чтобы поразить побежденного, но тот предупредил его и, выхватив меч из его руки, вонзил его себе в сердце по самую рукоятку. Мирмильон вынул оружие, обагренное дымящейся кровью, а Рециарий, судорожно приподнявшись, крикнул страшным, нечеловеческим голосом:
– Будьте прокляты! – и упал на спину мертвый.

II. Спартак на арене

Толпа неистово рукоплескала, и цирк гудел от криков и комментариев сотни тысяч голосов. Мирмильон вернулся в карцеры, а на арену вышли Плутон и Меркурий со служителями цирка, вооруженные железными крючьями, чтобы увлечь тело павшего гладиатора в погребальные ворота, удостоверившись предварительно с помощью раскаленных железных прутьев, что несчастный действительно мертв. На лужу крови было высыпано несколько мешков мелкого блестящего мраморного песка, и арена снова засияла под лучами солнца.
Рукоплещущая толпа не умолкая кричала:
– Да здравствует Сулла!
Предмет этих оваций обернулся к сидевшему возле него Кнею Корнелию Долабелле, бывшему консулу, и проговорил:
– Клянусь моим покровителем Аполлоном Дельфийским, эти плебеи – самые презренные существа в мире. Ты думаешь, что они мне рукоплещут?.. Нет, они рукоплещут моим поварам за то, что те приготовили для них вчера обильный и вкусный обед.
– Отчего ты не сел на оппидуме? – спросил Кней Долабелла.
– Не думаешь ли ты, что этим увеличилась бы моя слава? – ответил Сулла и, помолчав, прибавил: – А этот ланист Ациан продал мне недурной товар!
– Как ты щедр, как ты велик, Сулла! – сказал сенатор Тит Аквиций, сидевший возле Суллы.
– Да поразит Юпитер своими громами презренных льстецов! – с раздражением вскричал бывший диктатор, нетерпеливо почесывая правой рукой левое плечо, чтобы унять зуд, причиняемый ему отвратительными паразитами. – Я отказался от диктатуры, удалился в частную жизнь, – продолжал он, – а на меня еще смотрят как на властителя!.. О, низкие люди! Они не могут не раболепствовать!
– Не все, Сулла, таковы, – смело заметил один патриций из свиты диктатора, сидевший неподалеку от него.
Этот смельчак был Луций Сервий Катилина.
В то время, с которого начинается наш рассказ, ему было около двадцати семи лет. Это был рослый, широкоплечий мужчина С могучей грудью и мускулистыми, богатырскими руками и ногами. Большая голова его с широким лбом и смуглым мужественным лицом была покрыта шапкой густых черных вьющихся волос. Толстая, налитая кровью жила пересекала лоб от черепа до переносья; темно‑серые глаза смотрели свирепо и грозно; резкие мышцы лица беспрестанно передергивались, выдавая видные внимательному наблюдателю малейшие движения души этого человека.
В описываемую эпоху Луций Катилина уже пользовался репутацией человека страшного и внушал ужас своим вспыльчивым, сангвиническим характером. Он уже убил патриция Гратидиана, когда тот мирно прогуливался по берегу Тибра, – убил только за то, что тот отказался ссудить ему под залог его имений большую сумму денег. Катилина нуждался в ней для покрытия своих бесчисленных долгов, так как без этого он не мог получить ни одной из тех общественных должностей, на которые он имел виды. Это были времена проскрипций, когда неумолимая жестокость Суллы заливала Рим кровью. Гратидиан не был в числе опальных и даже принадлежал к партии Суллы, но он обладал огромным богатством, а имения осужденных конфисковались. Поэтому, когда Катилина притащил труп его в курию и бросил к ногам Суллы, говоря, что убил его, как врага диктатора и отечества, Сулла взглянул на это дело сквозь пальцы, предпочитая раскрыть глаза только на несметные богатства жертвы.
Вскоре после того Катилина поссорился со своим братом, и оба схватились за мечи. Но Луций, кроме своей замечательной силы, пользовался еще репутацией самого искусного борца в Риме. Брат его пал мертвым, и Луций получил в наследство все его богатство, избежав, благодаря этому преступлению, конечного разорения, до которого он был доведен своим мотовством и развратом. Сулла взглянул сквозь пальцы и на это убийство, а квесторы, судившие братоубийцу, и совсем зажмурили глаза.
При смелом замечании Катилины Сулла спокойно обернулся к нему и спросил:
– А как ты думаешь, Катилина, много ли найдется в Риме граждан с твоими чувствами и также способных выказывать величие души как в добродетели, так и в преступлении?
– Я не могу, славный Сулла, – ответил Катилина, – рассматривать людей с высоты твоего величия. Я знаю только, что я должен любить свободу, если хочешь, даже до распущенности, и ненавидеть деспотизм, сколько бы ни прикрывался он лицемерным великодушием и мнимым желанием блага отечеству. Я полагаю, что наше отечество, даже при внутренних раздорах и смутах, все же будет счастливее под управлением всех, чем при диктатуре одного. И скажу тебе чистосердечно, не входя в разбирательство твоих поступков, что я открыто порицал и порицаю твою диктатуру. Я верю, что в Риме найдется еще немало граждан, скорее готовых на все, чем на подчинение новой тирании одного, тем более если этот один не будет называться Луцием Корнелием Суллой, если чело его не будет увенчано сотней побед и диктатура его не будет, как твоя, оправдываться до известной степени насилиями, совершаемыми Марием, Карбоном и Пинной.
– Почему же в таком случае, – спросил Сулла спокойным тоном, но скривив губы в насмешливую улыбку, – почему же не призовете вы меня на суд свободного народа? Почему не обвиняете меня, не требуете отчета в моих поступках?
– Чтобы не вызвать новых междоусобиц и кровопролития, десять лет раздиравших Рим… Но не в этом дело. Я вовсе не намерен обвинять тебя: ты мог во многом ошибаться, но за тобой много и великих дел, память о которых день и ночь волнует мою душу, так как и я, о Сулла, жажду славы и могущества. Но скажи, разве это не говорит тебе, что в жилах нашего народа еще течет кровь наших великих и свободных предков? Вспомни, как в тот день, когда ты, в присутствии сената, добровольно сложил с себя в курии диктатуру и, отпустив ликторов, пошел с друзьями домой, – вспомни, как один молодой гражданин стал поносить тебя за то, что ты лишил римлян свободы, наполнил Рим резней и грабежом и сделался его тираном! Согласись, Сулла, что для такого смелого поступка надо было иметь душу твердую, как алмаз, так как по одному твоему знаку смельчак мог лишиться жизни. Но ты показал себя великодушным, – знай, что я говорю это не из лести: Катилина не знает, что такое льстить! – и ничего не сделал юноше. Но согласись, что если скромный, безвестный плебей, – к сожалению, я не знаю его имени, – оказался способным на такой подвиг, то в спасении отечества и республики нельзя отчаиваться.
– Твоя правда: это был смелый поступок, а так как я ценю и уважаю храбрость, то и не захотел мстить этому юноше за нанесенное мне оскорбление. Но знаешь ли ты, Катилина, какое последствие имели его слова?
– Какое? – спросил тот, глядя пытливым взглядом в тусклые глаза диктатора.
– А то, что теперь всякий, кому удастся захватить власть в республике, уже не выпустит ее из своих рук.
Катилина опустил голову и задумался, но потом, как бы поборов самого себя, с живостью возразил:
– Да вопрос еще, хватит ли у кого силы и умения захватить власть!
– Э, хватит! – ответил Сулла, хихикая. – Для этой подлой толпы, – он обвел жестом ступени амфитеатра, усеянные народом, – для этой подлой толпы всегда найдутся властители.
Весь этот разговор происходил среди грома несмолкаемых рукоплесканий зрителей, поглощенных зрелищем кровопролитной борьбы на арене между лаквеаторами и секуторами, – борьбы, скорей окончившейся смертью семи из первых и пяти из вторых. Остальные шесть гладиаторов, израненные, избитые, удалились в карцеры, провожаемые рукоплесканиями, криками, смехом и остротами публики.
Пока служители цирка убирали и засыпали лужи крови на арене, Валерия, глядевшая с некоторых пор на Суллу, который сидел неподалеку от нее, встала со своего места и, подойдя сзади к диктатору, выдернула шерстяную нить из его хламиды. Тот с удивлением обернулся и уставил свой страшный взгляд дикого зверя на молодую женщину, осмелившуюся прикоснуться к его одежде.
– Не толкуй моего поступка дурно, диктатор, – сказала она с очаровательной улыбкой. – Я взяла эту нить, чтобы позаимствовать у тебя твое счастье.
Она учтиво поклонилась, приложив, по обычаю, руку к губам, и вернулась на свое место. Сулла, приятно польщенный ее словами, также ответил ей ласковым поклоном и, постаравшись придать своим глазам добродушное выражение, проводил ее долгим взглядом.
– Кто эта женщина? – спросил он, снова повернувшись лицом к цирку.
– Валерия, дочь Месаллы, – ответил Корнелий Долабелла.
– А!.. Сестра Квинта Гортензия?
– Она самая.
Сулла снова обернулся в сторону Валерии, которая глядела на него влюбленными глазами.
Между тем Гортензий встал и перешел на место возле Марка Красса, богатейшего патриция, славившегося своей скупостью и своим честолюбием. Эти две противоположные страсти всю жизнь уживались в этом человеке в странной гармонии.
Красс сидел неподалеку от гречанки редкой красоты. Она будет играть важную роль в нашем рассказе, а потому остановимся, чтобы взглянуть на нее.
Эвтибидэ – так звали эту молодую девушку – была высока, стройна и гибка. Греческое происхождение ее выдавал покрой ее платья. У нее был тонкий стан, который, казалось, можно было охватить пальцами обеих рук. Прелестное лицо ее, белое, как алебастр, оживлялось нежным румянцем; золотистые вьющиеся волосы обрамляли правильный лоб; большие глаза, миндалевидной формы, были зеленовато‑голубого цвета морской волны и так фосфорически блестели, что будили страстное влечение к ней. Маленький, тонко очерченный и слегка вздернутый носик довершал общее вызывающее впечатление этого лица, красота которого завершалась полными, чувственными коралловыми губками, показывавшими два ряда жемчужных зубов, и прелестной ямочкой на подбородке. Ослепительно‑белая шея, руки и бюст были достойны резца скульптора.
Поверх короткой туники из тончайшей белой ткани, затканной серебряными звездами и обрисовывавшей античные формы красавицы, был накинут голубой плащ, также усеянный звездами. Волосы ее были собраны надо лбом под маленькую диадему; в крошечных ушах сверкали сапфировые звезды с жемчужными подвесками; от жемчужного ожерелья на шее спускалась на полуобнаженную грудь звезда из крупных сапфиров. На руках было по паре серебряных браслетов, сделанных в виде листьев и цветов; стан охватывал широкий серебряный пояс с золотыми украшениями. На маленьких розовых ножках были надеты котурны, состоявшие из одной подошвы, привязанной к ноге голубыми ремнями, а над ремнями ноги были обвиты серебряными змейками тончайшей работы.
Словом, эта женщина, которой едва минуло двадцать четыре года, могла назваться идеалом изящества, красоты и обольстительной грации; казалось, это сама Венера, сошедшая с Олимпа, чтобы опьянить смертных очарованием своей божественной красоты.
Такова была Эвтибидэ, поблизости которой сел незадолго перед тем Марк Красс, восторженный поклонник ее красоты. Он был поглощен созерцанием ее, когда к нему приблизился Гортензий. В эту минуту молодая девушка, видимо скучавшая, продолжительно зевнула, играя сапфирами, висевшими на ее груди.
Крассу было в ту пору тридцать два года. Он был выше среднего роста, сильного сложения, но уже обнаруживал наклонность к полноте. На его бычьей шее сидела большая, пропорциональная телу голова, но лицо, имевшее бронзовый оттенок, было худощаво, с резкими чертами строго римского типа, с орлиным носом и выдающимся подбородком. Желтовато‑серые глаза его то метали огненные лучи, то казались неподвижными, бесцветными, потухшими.
Знатное происхождение, замечательный дар красноречия, несметное богатство, учтивость и любезность снискали Крассу не только популярность, но и славу и влияние.
Он уже не раз храбро боролся за Суллу с враждебными ему партиями.
– Здравствуй, Марк Красс, – сказал Гортензий, выводя его из оцепенения. – Я вижу, что ты погружен в созерцание звезд.
– Клянусь Геркулесом, ты угадал! – ответил Красс. – Это звезда.
– Которая?
– Вон та красавица гречанка, что сидит двумя ступенями выше нас.
– А… вижу: Эвтибидэ.
– Эвтибидэ? Что это значит?
– Это ее имя. Она действительно гречанка… и куртизанка, – пояснил Гортензий, садясь возле Красса.
– Куртизанка!.. А я принял ее за богиню Венеру! Клянусь Геркулесом, я не могу себе представить более точного воплощения красоты божественной дочери Юпитера!
– Ты прав! – заметил Гортензий, улыбаясь. – Быть может, супруга Вулкана не так уж и недоступна? Или она также распространяла свои милости и на богов, и на полубогов, и даже на смертных, когда они имели счастье понравиться ей?
– А где живет эта красавица?
– На Священной дороге… близ храма Януса.
Видя, что Красс не обращает на него внимания, погруженный в созерцание обворожительной гречанки, Гортензий прибавил:
– И ты лишился рассудка из‑за этой женщины? Ведь на одну тысячную часть своего богатства ты можешь подарить ей дворец и сделать ее своей.
Глаза Красса блеснули тем фосфорическим блеском, который так часто появлялся в них, и затем погасли. Он обернулся к Гортензию и спросил:
– Тебе нужно поговорить со мной о чем‑нибудь?
– Да, о деле серебреника Трабулена…
– Говори, я слушаю.
Пока они говорили о деле, интересовавшем Гортензия, а почти шестидесятилетний Сулла, всего четыре месяца назад похоронивший свою четвертую жену, Цецилию Метеллу, завязывал на старости лет любовную идиллию с красивой Валерией, гром труб подал сигнал к началу сражения между тридцатью фракийцами и столькими же самнитами, уже стоявшими на арене, выстроившись друг против друга.
Разговоры и смех смолкли, и все глаза сосредоточились на гладиаторах.
Первое столкновение было ужасно; металлический звук щитов и мечей резко раздавался среди глубокой тишины, воцарившейся в цирке; вскоре полетели вокруг сражающихся перья, осколки шлемов, обломки щитов; гладиаторы, разгоряченные и запыхавшиеся, все яростнее и яростнее бросались друг на друга, нанося и отражая удары.
Не прошло и пяти минут с начала борьбы, а кровь уже рекой текла по арене, и трое из борцов умирали мучительной смертью под бешено топтавшими их ногами сражающихся.
Зрители с замиранием сердца, не отрывая глаз, следили за этой кровопролитной борьбой. Причиной столь напряженного интереса было то, что по меньшей мере восемьдесят тысяч из присутствующих держали пари на сумму от десяти сестерциев до пятидесяти талантов, смотря по своему состоянию, кто за красных фракийцев, кто за голубых самнитов.
И по мере того как ряды сражающихся редели, взрывы рукоплесканий и криков учащались, и возбуждение зрителей росло.
Так прошел час, и бойня близилась к концу. Пятьдесят разбросанных тел, мертвых и умирающих, обливали кровью арену; те, которые еще были живы, испускали дикие крики и корчились в агонии.
Державшие пари за самнитов, казалось, могли уже быть уверены в победе. Семеро самнитов окружили и теснили трех уцелевших фракийцев, которые, образовав из себя треугольник и держась спиной к спине, дрались с мужеством отчаяния, отражая превосходящих численностью победителей.
Между этими тремя фракийцами, оставшимися еще в живых, находился Спартак.
Его атлетическая фигура, необычайная сила мышц, безукоризненная гармония форм и несокрушимая храбрость, естественно, должны были сделать из него человека необыкновенного в такие времена, когда первым условием успеха была сила мышц и энергия духа.
Спартаку едва минуло тридцать лет. Кроме тех качеств, о которых мы упомянули, он и по степени умственного развития стоял выше своего положения, отличаясь при этом редким благородством чувств и величием души, которые впоследствии он доказал блестящим образом.
Красивое, мужественное лицо его с правильными чертами было обрамлено длинными, белокурыми волосами и густой бородой. Большие голубые глаза, полные жизни и чувства, светились фосфорическим блеском и в спокойном состоянии духа придавали его лицу меланхолически‑доброе выражение, совсем непохожее на то, какое оно имело в эту минуту яростной борьбы. Теперь глаза его метали молнии, лицо было страшно.
Спартак родился во Фракии в Родопских горах. Он сражался против римлян, когда они вторглись в его отечество, и, попав в плен, был зачислен за свою силу и храбрость в один из легионов. В качестве римского легионера он участвовал в войне против Митридата и его союзников и отличился такой храбростью, что его произвели в деканы, то есть в начальники отряда из десяти человек, и наградили цивическим венком. Но впоследствии, когда римляне стали воевать с фракийцами, Спартак дезертировал и стал в ряды своих соотечественников против своих бывших соратников. Будучи ранен, он снова попал в руки неприятеля, но вместо заслуженной смертной казни его обрекли служить гладиатором, и он был продан ланисту, который перепродал его другому ланисту – Ациану.
С тех пор прошло не более двух лет. С первым ланистом Спартак объехал почти все итальянские города и участвовал более чем в ста сражениях, ни разу не будучи серьезно ранен. Как бы ни были сильны и храбры другие гладиаторы, он превосходил всех к этих качествах и каждый раз выходил победителем из борьбы, разнося славу о своих подвигах по всем циркам Италии.
Ациан приобрел его за чрезвычайно высокую цену – за двенадцать тысяч сестерциев, и, хотя владел им уже шесть месяцев, еще ни разу не показывал его в римском цирке. Быть может, он дорожил им, как учителем фехтования, кулачной борьбы и гимнастики в своем заведении, и не решался подвергать его жизнь опасности в сражениях, приносящих не столько выгоды, чтобы вознаградить его за потерю такого гладиатора, если бы он был убит.
Но щедрость Суллы заставила Ациана выпустить Спартака на кровавую бойню в цирке. За сто гладиаторов, участвовавших в этот день в борьбе, Сулла уплатил ему двести двадцать тысяч сестерциев. Такая сумма могла с лихвой вознаградить даже и за смерть Спартака.
Тем не менее, в виду того, что неубитые гладиаторы оставались собственностью ланиста, исключая тех случаев, когда жизнь даровалась им народом, Ациан стоял бледный и озабоченный, прислонившись к дверям карцера, весь поглощенный последними эпизодами борьбы, и не трудно было заметить, с каким напряженным вниманием следил он за каждым ударом, за каждым движением Спартака.
– Смелее, смелее, самниты! – кричали тысячи голосов из тех, кто держал пари за эту сторону.
– Бейте, колите этих трех варваров, – поощряли другие.
– Не щади его, Небульян! Коли, Крикс! Напирай, напирай, Порфирий! – кричали те, у кого были в руках таблички с именами гладиаторов.
Но против этих голосов слышались не менее громкие голоса противной партии, хотя уже обескураженной, но продолжавшей еще держаться за последнюю нить надежды: за Спартака, который был еще в шлеме и сохранил свой щит. Как раз в эту минуту он проколол насквозь одного из семи окружавших его самнитов.
Гром рукоплесканий огласил цирк при этом ударе, и тысячи голосов закричали:
– Браво, Спартак! Браво! Да здравствует Спартак!
Двое фракийцев, поддерживавших бывшего легионера в этой отчаянной борьбе, были тяжело ранены и, обессиленные, вяло наносили удары.
– Охраняйте мою спину! – крикнул им Спартак громовым голосом, отражая с быстротой молнии своим коротким мечом натиск самнитов, все удары которых были теперь направлены против него.
– Охраняйте мою спину! Еще минута… и мы победим!
Голос его прервался – у него захватывало дух. По бледному лицу его струились крупные капли пота, глаза сверкали, в них была написана отчаянная, твердая решимость победить.
Вскоре под мечом его упал с распоротым животом еще один самнит, обливая арену кровью и волоча по ней выпавшие внутренности; он дико ревел, изрыгая проклятия среди ужасной агонии. Но в то же время упал мертвым, с рассеченным черепом, и один из фракийцев, оберегавших спину Спартака.
Цирк гудел от криков, рукоплесканий, поощрений; глаза всех зрителей были прикованы к кучке сражающихся и следили за их малейшими движениями. Луций Катилина, сидевший возле Суллы, вскочил на ноги и, сдерживая дыхание, казалось, не видел ничего, кроме этой кровавой борьбы. Глаза его были прикованы к мечу Спартака, словно от движений этого меча зависела его жизнь. Он держал пари за фракийцев.
Третий самнит повалился возле своего товарища с перерезанной сонной артерией. Но в то же время и третий фракиец, последняя опора Спартака, упал, даже не вскрикнув, сраженный несколькими ударами.
Все зрители содрогнулись, и по рядам пробежал ропот, похожий на рев, но вслед за тем воцарилась глубокая, торжественная тишина, позволявшая слышать хрипящее дыхание борцов. Напряженное состояние нервов толпы не могло бы быть сильнее, даже если бы от результата этой борьбы зависела судьба Рима.
В продолжение этой полуторачасовой бойни Спартак благодаря своей необычайной ловкости и искусству в фехтовании получил всего три легкие раны, вернее, царапины. Но теперь он очутился один против четырех сильных противников, хотя и истекавших кровью от ран, но все же страшных своим численным превосходством.
Как ни был силен и храбр Спартак, однако при виде падения своего последнего товарища он счел себя погибшим.
Но вдруг глаза его заблестели: его посетила счастливая мысль повторить известный маневр Горация в борьбе с Куриациями. Он пустился бежать; самниты преследовали его. В толпе зрителей послышался грозный ропот.
Но Спартак, не пробежав и полсотни шагов, вдруг обернулся и всадил свой нож в грудь ближайшего из преследовавших его врагов. Раненый зашатался, вытянул руки, как бы ища, за что ухватиться, и упал, а Спартак кинулся на второго противника, уже занесшего над ним меч, и, отразив щитом удар, положил на месте этого самнита среди восторженного рева публики, которая почти вся была теперь за фракийца.
Когда упал второй самнит, к Спартаку приблизился третий, который был уже весь изранен. Фракиец, считая излишним употреблять против него меч и, видимо, не желая убивать его, только ударил его по голове своим щитом. Самнит, оглушенный ударом, завертелся на месте и упал, в то время как последний из его товарищей подоспел к нему на помощь. Но этот уже совсем изнемог от потери крови. Спартак набросился на него и, не желая убивать, только вышиб у него из руки меч, потом охватил его своими сильными руками и повалил на землю, шепча ему на ухо:
– Не страшись, Крикс! Быть может, мне удастся спасти тебя.
Говоря это, он поставил одну ногу на грудь Крикса, уперся коленом другой ноги на грудь того самнита, которого он оглушил ударом щита, и ждал народного решения.
Долгие единодушные оглушительные рукоплескания прокатились по всему цирку, словно подземный грохот, и почти все зрители подняли вверх указательный и средний пальцы в знак того, что двум самнитам даруется жизнь.
– Какой храбрец! – обратился Сулла к Катилине, с лица которого ручьями тек пот. – Такому храбрецу надлежало бы родиться римлянином.
А тем временем сотни голосов кричали в цирке:
– Свободу храброму Спартаку!
Глаза гладиатора засверкали огнем, и бледное лицо его еще более побледнело. Он прижал руку к сердцу, словно силясь унять его необузданное биение, вызванное этим словом, этой мелькнувшей надеждой.
– Свободу! Свободу! – вторили тысячи голосов.
– Свобода! – прошептал гладиатор задыхающимся голосом. – О, боги Олимпа, сделайте, чтобы это не был сон! – И глаза его увлажнились слезами, сердце бешено колотилось в могучей груди.
– Он дезертировал из наших легионов! – закричал кто‑то громовым голосом. – Изменник не достоин свободы!
К этому голосу присоединилось много других, принадлежавших тем из зрителей, которые проиграли пари из‑за Спартака.
– Нет, нет! – кричали они с раздражением. – Нельзя давать свободу перебежчику!
Лицо фракийца судорожно передернулось. Он поднял голову и обратил глаза в ту сторону цирка, откуда раздался первый крик обвинения против него, ища своего врага полным ненависти взглядом. Но десятки тысяч голосов кричали:
– Свободу Спартаку! Свободу, свободу!
Невозможно изобразить, какое страшное томление переживал бедный гладиатор в эти минуты, когда решался вопрос более чем о его жизни. Страшная бледность лица и неестественный блеск глаз ясно говорили, какая борьба между страхом и надеждой идет в его душе. Человек, полтора часа боровшийся со смертью, не поддаваясь ни малейшей слабости, продолжавший драться один против четырех, не теряя надежды на спасение, убивший недрогнувшей рукой двенадцать или пятнадцать своих товарищей по несчастью, – этот человек чувствовал теперь, что у него подкашиваются колени, и, чтобы не упасть в обморок среди цирка, оперся на плечо одного из служителей, пришедших убирать трупы.
– Свободу! Свободу! – ревела толпа.
– Он вполне достоин ее, – шепнул Катилина на ухо Сулле.
– И он удостоится ее! – вскричала Валерия, на которую любовно глядел в эту минуту Сулла.
– Ну что же, – промолвил диктатор, глядя Валерии в глаза, с нежностью и состраданием молившие его о пощаде, – что же, даруем ему свободу!
Он кивнул в знак согласия, и Спартак, среди грома рукоплесканий, получил свободу.
– Сулла дарует тебе свободу, – сказал ему служитель цирка.
Спартак не отвечал и не шевелился. Он закрыл глаза и не решался открыть их, чтобы не рассеялась сладкая иллюзия: он еще не верил, что это действительность.
– Ты разорил меня своей храбростью, плут! – шепнул ему на ухо чей‑то голос.
При этих словах Спартак пришел в себя и, открыв глаза, увидел перед собой ланиста Ациана. Тот сошел на арену, чтобы поздравить Спартака, пока еще рассчитывал, что он останется его собственностью, а теперь проклинал его храбрость. Глупая, по его мнению, жалость народа и великодушничанье за чужой счет Суллы обошлись ему, Ациану, по его вычислению, в двенадцать тысяч сестерциев.
Замечание ланиста убедило фракийца, что он не бредит. Он выпрямился во весь свой огромный рост, величественно поклонился Сулле и народу и ушел с арены среди нового взрыва рукоплесканий.
– Не богами, не богами все создано, – говорил в этот момент Тит Лукреций Кар, продолжая рассуждать со своими молодыми друзьями, Кассием и Каем Меммом Гемеллом, которые пришли в цирк во время игрищ и сели возле него.
Последний был страстным любителем литературы, искусств и философии, и Лукреций посвятил ему впоследствии свою поэму «О сущности вещей», уже задуманную им в пору нашего рассказа.
– Так кто же создал мир? – спросил Кассий.
– Мир создан вечным движением материи, которым руководит невидимая нам сила. Ты видишь на земле и в небе много созданий и, не понимая, откуда они происходят, думаешь, что все создается нашими богами? Ничто никогда не создается из ничего.
– А Юпитер, Юнона, Сатурн? – с удивлением спросил Кассий, очень любивший вступать в рассуждения с Лукрецием.
– Это создания людского невежества и страха. Я посвящу тебя, милый мальчик, в единственное истинное учение великого Эпикура, который не страшился ни громов небесных, ни землетрясений, распространяющих ужас на земле, ни могущества богов, ни молний, которые они будто бы держат в своих руках. Побеждая все препятствия, создаваемые закоренелыми людскими предрассудками, он смело проник в заповедные тайны природы и допытался до происхождения и причины вещей.
Но тут учитель Кассия стал звать его домой, напомнив, что отец его приказал ему вернуться из цирка до сумерек. Юноша встал, не возражая, и одновременно с ним поднялись со своих мест и Лукреций с Меммом. Они все вместе направились к ближайшему выходу.
Им пришлось пройти мимо того места, где сидел сын Суллы, Фауст, перед которым стоял, беседуя с ним ласково, Помпей, покинувший оппидум, чтобы побеседовать со знакомыми матронами и друзьями, находившимися в цирке.
Проходя мимо него, Кассий остановился и сказал, обращаясь к Фаусту:
– Посмотрим, Фауст, повторишь ли ты в присутствии великого Помпея те безумные слова, которые ты сказал третьего дня в школе. Ты утверждал, что отец твой хорошо поступил, лишив римлян свободы и сделавшись владыкой своего отечества. Я избил тебя за эти слова, так что знаки и теперь еще остаются на твоем лице, и готов еще раз проучить тебя таким же образом в присутствии Помпея.
Но Кассий тщетно ждал от Фауста ответа. Тот опустил голову и молчал перед этим двенадцатилетним отроком, которому горячая любовь к отечеству придала смелость поколотить и пристыдить сына владыки Рима.
Не получив ответа, Кассий почтительно поклонился Помпею и ушел из цирка вместе с Меммом, Лукрецием и своим учителем.
Тем временем с одной из ступеней над погребальной дверью поднялся молодой человек лет двадцати шести, одетый в тогу длиннее обыкновенного, прикрывавшую его тонкие ноги. Худощавый и слабо сложенный, он был, однако, высок ростом и имел величавую осанку. Он сидел возле дамы, окруженной молодыми патрициями.
– Прощай, Галерия, – сказал он, целуя руку этой молодой и красивой дамы.
– Прощай, Марк Туллий, – ответила она. – Помни, что я буду ждать тебя послезавтра в театре Аполлона на представлении «Электры» Софокла.
– Буду помнить, не беспокойся.
– Прощай, Цицерон, – сказал красивый мужчина лет пятидесяти пяти, нарядный и надушенный, и пластичным жестом протянул руку молодому человеку.
– Храни тебя Талия, достопочтенный Эзоп, – ответил Туллий, отвечая рукопожатием великому актеру.
Группа, от которой отошел Цицерон, состояла из служителей муз: знаменитой трагической актрисы Галерии Эмболарии, красавице было в ту пору не более двадцати трех лет, великого трагика Эзопа, служившего образцом бессмертному артисту Квинту Росцию, заставлявшему плакать, смеяться и трепетать весь римский народ. Последний, которому было под сорок лет, находился в полном расцвете своего таланта и славы. Римляне обожали его, и самые знаменитые из граждан искали его дружбы и гордились ею, тем более что Росций был не только гениальный артист, но и человек безупречных нравов и высокого ума.
Вокруг этих трех первоклассных артистов группировались звезды меньшей величины из артистической плеяды, которая привлекала и ту пору в театры толпы римской публики, сбегавшейся смотреть на трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида и на комедии Аристофана Плавта.
К той же группе влекло и светских франтов, и шалопаев, желавших выставиться перед толпой и изведать новые ощущения. О том, как поклонялись в ту пору римляне актерам, можно судить по их богатству. Росций, например, получал по тысяче динариев за выход, и ежегодный доход его достигал ста сорока тысяч динариев.
Цицерон, пройдя несколько скамеек, подошел к сидевшим рядом Катону и Цепиону и, подсев к ним, вступил в разговор с юным Катоном, которого он очень любил.
– Скажи, ради великих богов, правда ли то, что о тебе говорят? – спросил он мальчика.
– Правда, – ответил тот мрачно.
– Ты был прав, мой смелый мальчик, – сказал вполголоса Цицерон, целуя Катона в лоб. – К сожалению, не всегда можно поднимать голос за правду: часто, почти всегда, сила оказывается сильнее справедливости.
После этих слов оба помолчали.
– Но как это произошло? – выдержав паузу, спросил Цицерон, обращаясь к ментору отрока Сарпедону.
– Ввиду ежедневных убийств, которые совершаются по приказанию Суллы, – ответил тот, – я взял за правило водить в месяц раз этих двух мальчиков в гости к Сулле для того, чтобы этот кровожадный человек считал их своими друзьями и чтобы ему не могла прийти в голову мысль распространить на них проскрипцию. И он действительно всегда принимал их благосклонно и отпускал с ласковыми словами. Но однажды, когда, выйдя от него, мы переходили форум, до нашего слуха донеслись из Мамертинской тюрьмы душераздирающие вопли…
– Я спросил Сарпедона, – перебил Катон, – кто так кричит, и он ответил: «Граждане, которых убивают по повелению Суллы». – «За что же их убивают?» – спросил я. «За то, что они стоят за свободу».
– И тогда этот сорванец, – перебил в свою очередь ментор, – закричал громким голосом, который, к несчастью, был услышан близстоящими: «О, зачем ты не даешь мне меча, чтобы я мог убить этого жестокого тирана отечества?!»
– А как ты узнал об этом случае? – спросил Сарпедон, помолчав.
– О нем уже многие говорят, и все восторгаются гражданским мужеством этого мальчика, – ответил Цицерон.
– Значит, того и гляди об этом узнает и сам Сулла, – с отчаянием произнес ментор.
– Пускай узнает! – презрительно сказал Катон, насупив брови. – Я повторю мои слова и в присутствии этого человека, перед которым вы все трепещете. Я хотя и отрок, а не боюсь его, клянусь всеми богами Олимпа!
Цицерон и ментор с удивлением переглянулись поверх его головы, а мальчик горячо прибавил:
– Ах, если бы я уже носил тогу.
– Да что бы ты сделал тогда, сумасброд? – спросил Цицерон и тотчас прибавил: – Помолчи‑ка лучше!
– Я привлек бы к суду Суллу, обвинил бы его перед народом…
– Замолчи, замолчи, говорят тебе! – прервал Цицерон. – Ты всех нас погубишь. Я и без того навряд ли пользуюсь благоволением бывшего диктатора: ведь я имел неосторожность воспеть подвиги Мария и защищал в суде два дела, в которых Сулла был противником моих клиентов. Или ты хочешь твоими безрассудными словами дать ему предлог отправить и нас к бесчисленным жертвам своей безумной свирепости? Разве Рим избавится от его роковой власти, если и нас убьют? Страх застудил в жилах римского народа кровь его предков, а Сулла к тому же счастлив и всемогущ.
– Лучше было бы, если бы он, вместо прозвища Счастливый, заслужил прозвище Справедливый, – проворчал Катон.
Однако он последовал совету Цицерона и, поворчав, умолк.
Тем временем народ потешался фарсом, представляемым на арене двадцатью полуслепыми андабатами, – фарсом кровавым и жестоким, в котором все двадцать злополучных гладиаторов должны были расстаться с жизнью.
Сулла, которому уже прискучило это зрелище и который был поглощен одной мыслью, засевшей в его мозгу в последние часы, встал и направился к тому месту, где сидела Валерия. Он ласково поклонился ей, не сводя с нее долгого взгляда, и спросил, стараясь сделать свой голос возможно мягче и нежнее:
– Ты свободна, Валерия?
– Мой муж разошелся со мной несколько месяцев назад, хотя без всякой позорной вины с моей стороны, если только…
– Да, я знаю, – перебил Сулла, с которого Валерия не сводила нежного взгляда своих черных глаз.
После минутного молчания диктатор спросил, понизив голос:
– Будешь ты любить меня?
– Всеми силами моей души, – ответила молодая женщина, потупив глаза, с обворожительной улыбкой.
– И я люблю тебя, Валерия, как никогда еще, мне кажется, не любил, – проговорил Сулла дрожащим голосом.
Он с минуту молча на нее глядел, потом взял ее руку, страстно прижал ее к своим губам и прибавил:
– Через месяц ты будешь моей женой.
Сказав это, он удалился из цирка в сопровождении своих друзей.

III. Таверна Венеры Либитины

В одном из самых отдаленных, узких и грязных переулков Эсквилина, близ древней стены Сервия Туллия и у самых Кверкветуланских ворот, находилась таверна, открытая днем и ночью, преимущественно ночью. Она носила название таверны Венеры Либитины, или Венеры Погребальной, покровительницы кладбищ и могил. Такое название объяснялось тем, что за Эсквилинскими воротами по одну сторону лежало кладбище для плебеев, а по другую тянулось до самой Сессорийской базилики широкое поле, на которое выбрасывали трупы рабов и преступников, предназначавшиеся на съедение волкам и хищным птицам. На этом поле, заражавшем своим зловонием всю окрестность, богач Меценат развел спустя полвека свои знаменитые огороды, доставлявшие своему владельцу превосходные овощи и фрукты благодаря обильному удобрению плебейскими костями.
Над входом в таверну находилось изображение Венеры, но более похожее на безобразную мегеру, чем на богиню красоты. Болтавшийся по воле ветра фонарь освещал эту бедную Венеру, которая не выиграла бы, впрочем, и от лучшего освещения. Но и этого скудного освещения было достаточно для привлечения внимания прохожих к иссохшей буковой ветке, торчащей над дверью, и для нарушения мрака, царившего в этом грязном переулке.
Посетитель, войдя в низкую дверь и спустясь по камням, положенным один на другой и заменявшим ступени, проникал в сырую и почерневшую от копоти комнату. Направо от входа помещался камин, в котором пылал огонь и варились в котлах различные кушанья; но лучше было не вникать, из чего их составляла хозяйка таверны, Лутация Монокола. Возле камина четыре терракотовые статуэтки изображали ларов, богов, покровительствующих дому, перед которыми лежали венки и букеты высохших цветов. Перед камином, на потертой позолоченной скамье, обтянутой красной материей, восседала хозяйка таверны в минуты, свободные от обслуживания посетителей. Вокруг стен тянулись скамьи, перед которыми стояли старые столы, а посреди потолка висела оловянная лампа с четырьмя рожками, еле освещавшими большую комнату.
Против входной двери находилась дверь во вторую комнату, немного поменьше и почище первой; стены второй комнаты были расписаны самыми непристойными изображениями. Очевидно, писавший был не из стыдливых. В углу этой комнаты горела лучерна с одним рожком, оставлявшая часть комнаты в полной темноте и бросая слабый полусвет на две кровати.
Около часа ночи после описанного нами дня, 10 ноября 675 года, таверна Венеры Либитины была переполнена посетителями, оглашавшими шумными разговорами не только стены, но и весь переулок.
Лутация Монокола со своей негритянкой‑рабыней, черной как смола, разрывались, чтобы удовлетворить всех своих шумных и проголодавшихся клиентов. Лутация, рослая, жирная и краснощекая женщина, могла бы еще назваться красивой, несмотря на свои сорок пять лет и седеющие каштановые волосы, если бы лицо ее не было обезображено большим шрамом. Он начинался на лбу, пересекал правый глаз, веко которого было опущено над вытекшим глазным яблоком, и спускался на нос, лишенный одной ноздри. За это увечье Лутация и получила прозвище Моноколы, то есть одноглазой.
История этого шрама относилась к давним временам. Лутация была женой легионера Руфина, храбро сражавшегося в свое время в Африке против Югурты. Когда после победы над этим царем Кай Марий вернулся триумфатором в Рим, Руфин возвратился вместе с ним. Лутация была в ту пору еще красавицей и не очень строго подчинялась закону о супружеской верности, заключавшемуся в двенадцати таблицах римского кодекса. Однажды муж ее, приревновав к соседнему мяснику, выхватил свой меч и убил его, а затем, чтобы навсегда запечатлеть в памяти своей жены правило упомянутого закона, нанес и ей рану, изуродовавшую ее навеки. Полагая, что он убил ее, и опасаясь ответственности за убийство, – не жены, а мясника, – он счел за лучшее бежать и сложить свою голову под командой боготворимого им полководца, Кая Мария, когда этот славный арпинский крестьянин разбил наголову тевтонские орды при Сестийских Водах и спас Рим от грозившей ему страшной опасности.
Лутация, оправившись от долгой болезни вследствие тяжкой раны, дополнила собранной милостыней кое‑какие бывшие у нее сбережения и арендовала таверну, которую благодаря великодушию Метелла Нумидийского она получила потом в дар.
При всем своем безобразии бойкая, веселая и услужливая Лутация еще внушила не одну сильную страсть, и между поклонниками ее не раз доходило дело до драки. Следует, впрочем, прибавить, что таверна Венеры Либитины посещалась только подонками римской черни: могильщиками, гладиаторами и комедиантами самого низкого пошиба, нищими, мнимыми калеками и проститутками.
Но Лутация Монокола не отличалась строгостью нравов. Она знала, что богатые люди, патриции и всадники, не пойдут в ее таверну, и притом опыт убедил ее, что сестерции бедняка и мошенника ничем не отличаются от сестерциев честного гражданина и гордого патриция.
– Скоро ли, черт возьми, нам подадут эти проклятые битки? – крикнул громовым голосом старый гладиатор, лицо и грудь которого были покрыты шрамами.
– Бьюсь об заклад на сто сестерциев, что Лувений принес хозяйке с Эсквилинского поля мертвечину, оставшуюся от воронов, вот из чего она стряпает свои битки! – воскликнул в свою очередь сидевший возле гладиатора нищий, притворявшийся калекой.
Гнусная шутка его вызвала громкий хохот окружающих, но не пришлась по вкусу Лувению. Это был толстый, приземистый, бородатый могильщик, с красным, грубым лицом, усеянным прыщами и не выражавшим ничего, кроме тупого равнодушия.
– Как честный могильщик, прошу тебя, Лутация, состряпай битки для Веления (так звали нищего) из того бычачьего мяса, что он привязывает к своей груди, чтобы разжалобить добросердечных граждан своими мнимыми язвами.
Вызвала хохот и эта шутка.
– Если бы Юпитер не был трусом и не предпочитал дрыхнуть, то он должен был бы испепелить своими громами эту бездонную пропасть грязи, носящую имя Лувения.
– Клянусь черным скипетром Плутона, я так изобью кулаками твою безобразную морду, что ты у меня запросишь пощады! – в бешенстве закричал могильщик, вскочив с места.
То же самое сделал и Велений, сжимая кулаки и крича:
– Попробуй, хвастун! Ну‑ка, подойди! Я тебя отправлю к Харону! Не пожалею и монеты, чтобы всадить тебе ее в волчьи зубы для платы за переправу.
– Замолчите, старые одры! – заорал Кай Тавривий, колоссальный атлет из цирка, собиравшийся играть в кости. – Замолчите, или, клянусь богами, я схвачу вас обоих и так стукну головами, что размозжу вам черепа.
К счастью, Лутация и негритянка Азур поставили в эту минуту на столы два огромных блюда с дымящимися битками, на которые с жадностью набросились две многочисленные группы присутствующих. Между этими счастливцами тотчас же воцарилось молчание, так как все пожирали битки, находя их превосходными. Тем временем в других группах, среди стука бросаемых костей и площадных ругательств, велись разговоры о главном событии дня – о борьбе гладиаторов в цирке. Люди свободные, которым удалось быть на этом зрелище, рассказывали о нем чудеса тем, которые, находясь в рабском состоянии, не имели права присутствовать в цирке. И все превозносили до небес храбрость и силу Спартака.
Между тем проворная Лутация принесла кровяную колбасу остальным посетителям, и на некоторое время всякие разговоры прекратились. Первым прервал молчание старый гладиатор.
– Я двадцать два года сражался на аренах, – вскричал он, – и вынес свою шкуру хотя заштопанной и перештопанной, что уже одно должно дать вам понятие о моем искусстве и храбрости, но такого искусного фехтовальщика и такого силача, как этот непобедимый Спартак, я еще не видывал.
– Будь он римлянин, – добавил с покровительственным видом атлет Тавривий, – природный римлянин, он был бы вполне героем.
– Жаль, что он варвар! – с пренебрежением заметил Эмилий Варин, красивый двадцатилетний юноша, лицо которого носило уже явные следы разврата и преждевременной старости.
– А все‑таки, скажу я вам, он счастливчик, этот Спартак! – вмешался старый африканский легионер с широким шрамом на лбу и хромой от раны в ногу. – Дезертир, а получил свободу! Видано ли это? Надо полагать, что Сулла находился в наилучшем расположении духа, если оказал такую милость.
– Можно себе представить, как обозлился ланист Ациан! – заметил старый гладиатор.
– Хе!.. Он кричит теперь, что его ограбили, зарезали.
– А ведь ему щедро заплатили за его товар.
– Но и товар, надо признаться, хороший!
– Не спорю, но ведь и двести двадцать тысяч сестерциев – деньги хорошие!
– Еще бы, черт возьми!
– Клянусь Геркулесом! – вскричал атлет. – Достанься они мне, я доставил бы себе все наслаждения, какие можно добыть за деньги.
– Ты!.. А мы, думаешь, не сумели бы пристроить их как следует?
– Все умеют тратить деньги, не все только умеют наживать их.
– Уж не хочешь ли ты сказать, что Сулле достались трудом его богатства?
– Первые‑то он добыл от женщины, от Никополии.
– Да, она была уже немолода, когда влюбилась в него, а он был еще молод и хотя не красавец, но все же не такой безобразный, как теперь.
– Умирая, она завещала ему все свои богатства.
– Во времена своей первой молодости он был далеко не богат, – прибавил атлет. – Я знаю гражданина, в доме которого он жил много лет нахлебником, платя за это по три тысячи сестерциев в год.
– А потом, во время войны с Митридатом и после взятия Афин, он захватил себе львиную часть добычи.
– А проскрипции?.. Кто же поверит, что богатства семнадцати консулов, сотни преторов, шестидесяти эдилов и квесторов, трехсот сенаторов, тысячи шестисот всадников и семидесяти тысяч граждан, зарезанных по его повелению, – что все эти богатства поступили полностью в казну, а на его личную долю не перепало ничего?
– Хотелось бы мне иметь хоть частичку того, что досталось на его долю от проскрипций!
– И все же, – заметил Эмилий Варин, получивший в юности образование и расположенный в этот вечер философствовать, – все же этот человек, сделавшийся из бедняка богачом и из ничтожества – владыкой Рима, которому римский народ воздвиг золотую статую с надписью: «Корнелию Сулле, счастливому императору», – страдает болезнью, против которой бессильны все лекарства и все его золото!
Размышление это произвело впечатление на всех присутствующих, и все грустно воскликнули:
– Правда! Правда!
– Поделом ему, этому лютому зверю в человеческом образе! – вскричал хромой легионер, который в качестве ветерана африканских войн поклонялся памяти Кая Мария. – Это ему отплата за кровь шести тысяч самнитов, которые сдались ему под условием сохранения жизни и которых он велел потом всех перебить из луков в цирке. Когда от раздирающих криков этих несчастных все сенаторы, собравшиеся в курии Гостилии, в ужасе вскочили с мест, этот зверь Сулла имел жестокость хладнокровно сказать: «Не обращайте внимания на эти крики, почтенные отцы, это наказывают преступников по моему приказанию. Продолжайте ваши прения».
– А бойня в Принесте, где он велел перебить все население в двенадцать тысяч человек, не разбирая пола и возраста?
– А Сульмона, Сполето, Терни, Флоренция – все эти богатые итальянские города, которые он велел сровнять с землей за то, что жители их держали сторону Мария?
– Эй, вы, молодцы! – крикнула Лутация со своего места, где она укладывала на сковороду заячье мясо, собираясь его жарить. – Никак вы браните диктатора Суллу Счастливого? Предупреждаю вас, чтобы вы держали язык за зубами. Я не хочу, чтобы в моей таверне поносили величайшего из римских граждан!
– Ишь, проклятая кривуля! Тоже суллианка, – заметил старый легионер.
– Слушай, Меций, – крикнул ему могильщик, – прошу отзываться почтительнее о нашей милой Лутации!
– О, клянусь щитом Беллоны, еще не видано, чтобы могильщик учил африканского ветерана.
Дело грозило перейти в новую ссору, если бы в эту минуту с улицы не донесся визг хора женских голосов, имевший претензию называться пением.
– Это Эвения! – заметили некоторые из присутствующих.
– И Луцилия!
– И Диана!
Все глаза обратились к двери, в которую вошли немного погодя, визжа и подплясывая, пять женщин в подоткнутых платьях, с раскрашенными лицами и голыми плечами. Их встретили шумными приветствиями и криками, на которые они со смехом отвечали грязными шутками. Мы не станем описывать сцен, вызванных появлением этих несчастных, заметим только, что Лутация и черная рабыня ее принялись усердно накрывать стол в другой комнате и готовить ужин, который, судя по приготовлениям, обещал быть великолепным.
– Кого ты ждешь сегодня? Кто будет есть твоих жареных кошек под видом зайцев? – спросил Велений.
– Не ждешь ли ты к ужину Марка Красса?
– Или Помпея Великого?
Среди хохота и шуток на пороге появилась колоссальная и мощная фигура мужчины, которого, несмотря на его седые волосы, можно было еще назвать красавцем.
– А! Требоний!
– Привет тебе, Требоний!
– Добро пожаловать, Требоний! – хором воскликнуло много голосов.
Требоний был когда‑то ланистом, но закрыл несколько лет назад свою школу гладиаторов и существовал теперь на сбережения от этой выгодной профессии. По привычке и по наклонности и теперь его влекло в среду гладиаторов, и он был постоянным посетителем таверн Эсквилина и Субурры, где во множестве собирались эти несчастные.
В народе ходил слух, что он пользуется своими связями с ними и своей популярностью среди них, употребляя их как орудие во время междоусобиц, в пользу тех из патрициев, которые давали ему деньги на завербование известного числа гладиаторов. Поговаривали, что он всегда располагает целыми полчищами подобных людей, которых он подсылает, когда нужно, занять форум или комиции, если там обсуждается какой‑нибудь важный вопрос, чтобы застращать судей, произвести смуту, а если требуют обстоятельства, то и пустить в ход кулаки. Так бывало, например, во время выбора правительственных лиц. Словом, все были уверены, что Требоний извлекает большие выгоды своими связями с гладиаторами.
Как бы то ни было, а он был их другом и покровителем, и в день описанных зрелищ в цирке, встретив Спартака у выхода, обнял его, расцеловал и пригласил в таверну Венеры Либитины. Поэтому он вошел в сопровождении Спартака и десятка других гладиаторов.
На Спартаке была еще та самая пурпурная туника, в которой он сражался в цирке, а на плечи был накинут короткий солдатский плащ, который ссудил ему один центурион, приятель Требония.
Прибывшие были встречены шумными приветствиями, и те из присутствующих, кто был в этот день в цирке, с гордостью указывали небывшим на героя дня, счастливого Спартака.
– Представляю тебе, храбрый Спартак, прекрасную Эвению, красивейшую из женщин, посещающих эту таверну, – сказал старый гладиатор.
– Которая с удовольствием готова поцеловать тебя, – добавила Эвения, стройная, высокая девушка, недурная собой. И, не дожидаясь ответа, она обняла и поцеловала Спартака.
Фракиец улыбнулся, чтобы скрыть отвращение, которое она внушала ему, и сказал, мягко отведя ее руки и отдаляя ее от себя:
– Благодарю тебя, красавица, но… в эту минуту для меня нужнее всего подкрепиться пищей.
– Иди, иди сюда, прекрасный гладиатор, – сказала Лутация, вводя новых гостей во вторую комнату, где был накрыт ужин. – Твоя Лутация, Требоний, приготовила тебе на ужин такого зайца, каких не бывает за столом и у Марка Красса.
– Отведаем, отведаем твоего искусства, плутовка, – ответил Требоний, хлопая ее по спине. – А ты принеси‑ка нам пока амфору фалернского. Старое оно у тебя?
– Боги праведные! – вскричала Лутация, оправляя приборы на столе, за который сели посетители. – Старое ли у меня фалернское! Да ему пятнадцать лет!.. Оно разлито при консулах Кае Целии и Луции Энобарбе!
Пока она говорила, негритянка принесла амфору с вином, которую гости внимательно осмотрели, передавая из рук в руки, потом налили вино в большие кубки, наполовину наполненные водой, а затем наполнили маленькие кубки чистым вином.
Оно оказалось хорошим, ужин – также недурным, и комната вскоре наполнилась шумом разговоров и смеха. Один только Спартак, которого все превозносили и угощали, был невесел и ел неохотно. Но это можно было объяснить сильными впечатлениями этого дня или глубоким чувством счастья от полученной свободы. Как бы то ни было, а на лице его лежала тень грусти, которую не могли рассеять ни похвалы, ни дружеские слова, ни веселость окружающих.
– Клянусь Геркулесом, я не понимаю тебя, друг Спартак, – сказал наконец Требоний, который хотел долить его кубок и, к удивлению своему, увидел, что он еще полон. – Что с тобой?.. Ты не пьешь!
– Отчего ты печален? – спросил, в свою очередь, один из гостей.
– Клянусь Юноной, матерью богов, – вскричал другой гладиатор, в котором по акценту можно было узнать самнита, – можно подумать, что ты на похоронах, а не в обществе друзей, и не освобождение свое празднуешь, а оплакиваешь смерть своей матери.
– Моей матери! – повторил Спартак с глубоким вздохом и сделался еще мрачнее.
Тогда бывший ланист Требоний поднялся с места и провозгласил:
– Выпьем за свободу!
– Да здравствует свобода! – закричали бедняки гладиаторы, вскочив с мест и подняв кубки. У всех заблестели глаза жаждой свободы.
– Счастливец ты, Спартак, что получил свободу при жизни, – грустно сказал молодой гладиатор со светлыми, как лен, волосами. – Вот нас так освободит только смерть.
При первом крике «свобода!» лицо Спартака прояснилось: глаза его загорелись, на губах появилась улыбка; он встал и, высоко подняв кубок, прокричал звучным, сильным голосом:
– Да здравствует свобода!
Но при грустных словах молодого гладиатора рука Спартака опустилась; он нехотя поднес кубок к губам и не допил его содержимого. Голова его свесилась на грудь; он сел и замолчал, погрузившись в размышления. В комнате на минуту воцарилась тишина. Глаза всех гладиаторов были устремлены на счастливого товарища с выражением сочувствия и зависти, сожаления и радости.
Молчание было нарушено голосом Спартака, который, как бы забыв, что он не один, устремил глаза в потолок и запел тихим голосом песенку гладиаторов, которая часто пелась в часы отдыха в школе Ациана:

Он родился свободным,
Свободным и мощным,
Но попал в неволю
К жестоким врагам.
Чужеземцы сковали могучие руки,
Заставили драться толпе на потеху
И кровь проливать –
Не за лар домашних,
И жизнь отдать –
Не за милых сердцу.

– Наша песня… – весело пробормотали некоторые из гладиаторов.
Глаза Спартака радостно заблестели. Но, желая скрыть свою радость от Требония, который не знал, чем объяснить ее, Спартак принял равнодушный вид и небрежно спросил своих товарищей по несчастью:
– Из какой вы школы?
– Из школы ланиста Юлия Рабеция.
Спартак взял со стола свой кубок, выпил остатки вина и, обернувшись к двери, равнодушно проговорил, как бы обращаясь к вошедшей в ту минуту рабыне:
– Света!
Гладиаторы быстро переглянулись, и белокурый юноша рассеянно сказал, словно продолжая начатый разговор:
– И свободы… Ты заслужил ее, храбрый Спартак. Теперь сам Спартак бросил выразительный взгляд на белокурого гладиатора, сидевшего напротив него. Но едва тот произнес эти слова, как со стороны двери раздался могучий голос вошедшего нового гостя:
– Да, заслужил свободу, непобедимый Спартак!
Все обернулись и увидали неподвижно стоящую на пороге мужественную фигуру, закутанную в широкий темный плащ. Это был Луций Сервий Катилина.
Особенное ударение, сделанное им на слове «свобода», заставило Спартака и других гладиаторов, за исключением Требония, вопросительно посмотреть на него.
– Катилина! – вскричал Требоний, который сидел спиной к двери и последний увидел вошедшего.
Он встал и пошел к нему навстречу, почтительно кланяясь и приложив, по римскому обычаю, руку к губам в знак приветствия.
– Приветствую тебя, славный Катилина! Какой доброй богине обязаны мы честью видеть тебя среди нас в этот час и в этом месте?
– Я хотел видеть тебя, Требоний, – ответил Катилина и, обратившись к Спартаку, прибавил: – Да отчасти и тебя.
При имени Катилины, известного всему Риму своей жестокостью, силой и храбростью, гладиаторы с изумлением переглянулись, и некоторые из них даже побледнели. Сам неустрашимый Спартак невольно вздрогнул при этом страшном имени и, сдвинув брови, глядел в глаза патрицию.
– Меня?! – повторил он с удивлением.
– Да, именно тебя, – спокойно ответил Катилина, садясь на предложенную ему скамью и знаком приглашая сесть и других. – Я не знал и даже не воображал, что найду тебя здесь, но был уверен, что найду тебя, Требоний, и намеревался узнать от тебя, где я могу встретить храброго Спартака.
Спартак, все более и более удивленный, не сводил с Катилины пытливого взгляда.
– Повторяю, ты вполне достоин дарованной тебе свободы, – продолжал тот. – Но тебе не дали денег, чтобы обеспечить твое существование, пока ты не найдешь себе какого‑нибудь занятия. Так как благодаря твоей храбрости я выиграл сегодня у Кнея Долабеллы десять тысяч сестерциев, то я и хотел видеть тебя, чтобы отдать тебе часть моего выигрыша. Она по праву принадлежит тебе. Ведь если я рисковал моими деньгами, то ты в продолжение двух часов ежесекундно рисковал жизнью.
В комнате послышался ропот одобрения и сочувствия. Этот великодушный патриций не только унижается до беседы с презираемыми гладиаторами, но ценит их подвиги и протягивает им руку помощи.
Сам Спартак, хотя и не совсем успокоенный, все же был тронут участием такого знатного лица, тем более что ему давно не случалось встречать со стороны людей такого внимания к себе.
– Благодарю тебя, славный Катилина, за твое великодушное предложение, – ответил он, – но я не могу и не вправе принять его. Я буду учить борьбе, гимнастике, фехтованию в школе моего бывшего ланиста, и это даст мне возможность существовать своим трудом.
Катилина, воспользовавшись минутой, когда внимание Требония было отвлечено, наклонился к самому уху Спартака и чуть слышно прошептал:
– И я томлюсь под гнетом олигархии, и я – раб этого римского общества, и я – гладиатор среди патрициев и хочу свободы… и… знаю все…
Спартак вздрогнул и откинулся назад, вопросительно глядя на Катилину, а тот повторил:
– Знаю все! Я – ваш и останусь с вами.
Потом, встав с места и протягивая Спартаку маленький кошелек с новыми ауреями, он прибавил:
– Возьми же этот кошелек с двумя тысячами сестерциев. Повторяю тебе, что они – твои, как часть добычи, приобретенной с твоей помощью.
Пока все присутствующие громко восхваляли щедрость Катилины, он взял правую руку Спартака и так крепко сжал ее, что тот вздрогнул.
– Веришь ли ты теперь, что я все знаю? – спросил он вполголоса.
Ошеломленный, Спартак не мог понять, каким образом Катилине стали известны некоторые таинственные знаки и слова, но в том, что они известны ему, не оставалось более сомнения. Спартак ответил на его рукопожатие и, кладя кошелек себе за пазуху, проговорил:
– Я так взволнован в настоящую минуту твоим великодушным поступком, благородный Катилина, что не в силах достойно поблагодарить тебя. Но, если ты согласен, я приду к тебе завтра под вечер, чтобы выразить тебе всю мою признательность.
Спартак подчеркнул последнее слово и досказал взглядом то, чего нельзя было сказать словами. Патриций кивнул в знак согласия и ответил:
– Двери моего дома всегда открыты тебе, Спартак. А теперь, – прибавил он, обращаясь к Требонию и другим гладиаторам, – выпьем по кубку фалернского, если в такой норе, как эта, можно найти доброе вино.
– Если моя жалкая хижина удостоилась видеть в своих стенах такого славного патриция, – любезно сказала хозяйка, стоявшая позади Луция, – то как же не найтись в ней амфоре доброго фалернского? Найдется оно, и такое, которое достойно стола самого Юпитера!
Она поклонилась Катилине и ушла за вином.
– Выслушай меня теперь, Требоний, – сказал тот бывшему ланисту.
– Слушаю обоими ушами.
И пока гладиаторы втихомолку любовались богатырским телосложением патриция, изредка обмениваясь вполголоса замечаниями насчет необычайной силы его рук с выдающимися, узловатыми мышцами, Катилина о чем‑то тихо беседовал с Требонием.
– Знаю, знаю, – сказал последний. – Это серебреник Эзофор. Его лавка находится на углу Священной и Новой улиц, близ курии Гостилии.
– Он самый. Так ты сходи к нему, как будто от себя, из желания предостеречь его, и дай ему понять, что ему не пройдет даром, если он не откажется от своего намерения требовать от меня через судебную власть немедленной уплаты долга в пятьсот тысяч сестерциев.
– Понимаю, понимаю.
– Скажи ему, что ты, вращаясь среди гладиаторов, слышал, что несколько молодых патрициев, преданных мне за мои благодеяния, набрали – конечно, без моего ведома – толпу гладиаторов, чтобы сыграть с ним злую шутку.
– Понимаю, Катилина, и будь уверен, что исполню все как следует.
Тем временем вернулась Лутация с фалернским вином и разлила его по кубкам. Гости тотчас принялись за него и нашли его достаточно хорошим, хотя и не настолько старым, как было бы желательно.
– Как ты находишь вино, славный Катилина? – спросила хозяйка.
– Недурно.
– Оно разлито в консульство Луция Марция Филиппа и Секстия Юлия Цезаря.
– Значит, ему только двенадцать лет! – вскричал Катилина и погрузился в думы, очевидно навеянные этими именами. Вперив глаза в стол и машинально играя вилкой, он долго оставался безмолвным и неподвижным среди воцарившейся в комнате тишины.
В душе Катилины, видимо, происходила какая‑то борьба, и ум волновали страшные мысли. Это можно было угадать по молниям, сверкавшим по временам в его глазах, по трепету его рук, по нервному сокращению всех мышц и по налившейся кровью толстой жиле, которая пересекала его лоб.
От природы необычайно искренний, он не мог, даже когда хотел, скрывать бушевавшие в нем страсти: они, как в зеркале, отражались на его резком, суровом, мускулистом лице.
– О чем ты задумался, Катилина, что так омрачился? – спросил Требоний, услышав вздох, похожий на рычание.
– Я думаю, – ответил патриций, не сводя глаз с одной точки и продолжая нервно играть вилкой, – я думаю о том, что в тот самый год, когда в эту амфору было налито вино, трибун Ливии Друз был предательски убит под порталом собственного дома так же, как за несколько лет до того был убит трибун Луций Сатурнин или как еще ранее были убиты Тиверий и Кай Гракхи, эти благороднейшие из людей, прославивших наше отечество. И все они отдали жизнь за одно и то же дело – за дело обездоленных и угнетенных; и все погибли от той же руки – от тиранической руки презренных властолюбцев.
Он помолчал и после минутного размышления воскликнул:
– Неужто решено декретами богов, что угнетенным никогда не будет покоя, что обездоленные вечно будут голодать и человечество вечно будет делиться на волков и овец, на пожирающих и пожираемых?
– Нет, клянусь всеми богами Олимпа! – вскричал Спартак громовым голосом и сильно ударил кулаком по столу. Лицо его приняло страшное выражение гнева и ненависти. Но, заметив, что Катилина вздрогнул и пристально поглядел на него, он тотчас сдержался и прибавил с наружным спокойствием: – Нет, не может быть, чтобы такая великая несправедливость была установлена волей богов!
После новой паузы Катилина проговорил с глубоким состраданием в голосе:
– Бедный Друз!.. Я знал его: он был молод, добродетелен и одарен сильным и возвышенным умом. Он пал жертвой измены.
– И я также помню это, – вмешался Требоний. – Я помню, как он закричал сенаторам в комиссии при обсуждении земельного закона: «Какие же уступки возможно сделать народу при вашей алчности, если вы не хотите предоставить ему даже воздуха и грязи?»
– И злейшим врагом его был, – добавил Катилина, – тот самый консул Луций Филипп, которому он спас жизнь, отведя его в тюрьму, когда восставший народ хотел его убить!
– А все же Филиппа успели поколотить так, что кровь хлынула у него носом.
– И, как говорят, Друз вскричал при этом: «Это не кровь, а сок куропаток!» – намекая на обжорство, которому предавался Филипп каждый вечер.
В продолжение этого разговора в задней комнате, в большой зале, раздавались буйные и непристойные крики, которые усиливались соразмерно количеству выпиваемого вина. Вдруг доносившиеся из залы голоса почти хором закричали:
– Родопея! Родопея!
При этом имени Спартак вздрогнул всем телом. Оно напомнило ему родную Фракию, родные горы, семью, отчий дом. Сколько разрушенного счастья, сколько сладостных и горьких воспоминаний!
– Добро пожаловать, добро пожаловать, прекрасная Родопея! – хором кричали мужские и женские голоса.
– Наливайте ей вина! Ведь она за этим и пришла, – сказал могильщик, и все окружили девушку.
Родопея действительно была очень красивая девушка, лет двадцати двух, высокая и стройная, с правильными чертами лица, с длинными белокурыми волосами и живыми, веселыми голубыми глазами. На ней была надета голубая туника, обшитая серебряной бахромой; на руках были серебряные браслеты, а на голове голубое покрывало, спускавшееся на лоб. Вся ее наружность показывала, что она – не римлянка, а рабыня худшего сорта, так как нетрудно было угадать, каким ремеслом она занимается, хотя, быть может, и против своей воли.
И однако, судя по ласковому и сравнительно почтительному обращению с нею грубых и развратных посетителей таверны Венеры Либитины, можно было заключить, что эта девушка выше своего ужасного положения и должна чувствовать себя несчастной, несмотря на свою кажущуюся веселость.
Ее милое лицо и мягкие, учтивые манеры, в которых не было и тени наглости, видимо, действовали на этих грубых людей обуздывающим образом. Она прибежала однажды в таверну Лутации вся в слезах, в кровь избитая своим хозяином, сводником, и попросила глоток вина для подкрепления сил. Это было месяца за два до начала нашего рассказа. С тех пор она заходила в таверну через каждые два‑три дня, чтобы отдохнуть четверть часа от той адской жизни, какую заставлял ее вести изо дня в день ее хозяин. В сравнении с этой жизнью минуты, проводимые в таверне, казались ей истинным счастьем.
Родопея сидела возле Лутации, прихлебывая предложенное ей вино, и шум, вызванный ее появлением, уже стихал, когда в противоположном конце залы начали раздаваться новые крики.
Могильщик Лувений, его товарищ по имени Арезий и присоединившийся к ним нищий Велений, разгоряченные чрезмерными возлияниями, принялись ругать патрициев, в том числе и Катилину, хотя все знали, что он находится в смежной комнате. Остальные посетители тщетно старались образумить и унять их.
– Нет, нет, – орал могильщик Арезий, не уступавший в богатырском телосложении атлету Каю Тавривию, – нет, клянусь Геркулесом, нельзя дозволять этим гнусным пиявкам, питающимся нашими слезами и кровью, являться в места нашего отдыха, оскорблять нас своим ненавистным присутствием!
– Знать я не хочу этого кровожадного клеврета Суллы – Катилину, пришедшего сюда издеваться над нашей нищетой, которой мы и обязаны‑то прежде всего ему и его друзьям, патрициям! – кричал с пеной у рта Лувений, силясь освободиться из рук атлета, который держал его, боясь, что он ворвется в смежную комнату.
– Замолчишь ли ты, проклятый пьяница? Зачем ты оскорбляешь тех, кто тебя не трогает? Или ты не видишь, что с ним десяток гладиаторов, которые изобьют тебя в тесто, старую клячу?
– Что нам гладиаторы! – бесновался, в свою очередь, бесстыжий Эмилий Варин. – Вы, свободные граждане, боитесь этих жалких рабов, предназначенных на то, чтобы резать друг друга нам на потеху! Клянусь красотой Афродиты, я проучу этого подлеца в пышной тоге, у которого под великолепием патриция скрывается самая низкая душонка! Я отобью у него охоту приходить в другой раз любоваться на нищету плебеев!
– Пусть убирается на Палатин! – кричал Велений.
– Хоть в ад, только вон отсюда! – добавлял Арезий.
– Пускай эти подлые оптиматы оставят нас в покое в наших жалких трущобах Целия, Эсквилина и Субурры и идут околевать среди своей грязной роскоши на форум, Кливий, Капитолий и Палатин!
– Вон патрициев! Вон Катилину! – крикнули разом десять голосов.
Услыхав эти крики, Катилина грозно сдвинул брови и вскочил к места. Требоний и один из гладиаторов пытались удержать его, предлагая собственноручно проучить эту сволочь, но он оттолкнул их и отворил дверь. Загородив ее своей величавой фигурой, он остановился на пороге, скрестил на груди руки и, окинув комнату огненным взглядом, вскричал громовым голосом:
– Эй, вы, глупые лягушки, что расквакались?! Как вы смеете осквернять своими рабскими губами почтенное имя Катилины? Что вам нужно от меня, презренные черви?
Этот грозный голос, казалось, смутил на минуту буйную компанию, но вскоре кто‑то крикнул:
– Нам нужно, чтобы ты убрался вон отсюда!
– На Палатин! На Палатин! – крикнуло несколько голосов.
– Иди в гемонию! Там тебе место! – взвизгнул своим женственным голосом Эмилий Варин.
– Хорошо! Попробуйте изгнать меня отсюда! Ну, смелее! Подходи, низкая сволочь! – крикнул Катилина, расправляя руки для борьбы.
Плебеи с минуту стояли в нерешительности.
– Клянусь богами ада, ты не убьешь меня сзади, как бедного Гратидиана, будь ты хоть сам Геркулес! – вскричал, наконец, Арезий, бросаясь вперед.
Но он получил такой увесистый удар в грудь, что пошатнулся и упал на руки стоявших позади. Тем временем и могильщик Лувений бросился на Катилину, но и он тотчас повалился на ближний стол под ударами двух сильных кулаков, застучавших по его лысому черепу.
Испуганные женщины с криком и визгом прижались в угол за скамьей Лутации, между тем как в комнате раздавались удары, топот ног, грохот опрокидываемых столов и скамеек, крики, стоны, проклятия, а из двери смежной комнаты слышались голоса Требония, Спартака и других гладиаторов, убеждавших Катилину пропустить их, чтобы унять буянов.
Между тем Катилина поверг на землю страшным ударом в живот мнимого нищего Веления, который бросился было на него с ножом, и после этого пьяная толпа, сгрудившаяся у дверей в заднюю комнату, отступила. Катилина, схватив свой короткий меч, принялся наносить им плашмя удары по спинам и головам, крича страшным голосом, более похожим на рычание зверя:
– Низкая сволочь! Подлые твари! Вы всегда готовы лизать ноги, которые топчут вас в грязь, и оскорблять того, кто нисходит до вас и желает протянуть вам руку помощи.
Едва Катилина отодвинулся от двери, как из нее, один за другим, выбежали Требоний, Спартак и другие гладиаторы. Пьяная толпа, уже отступавшая перед ударами Катилины, бросилась теперь со всех ног к выходу из таверны, и зала в минуту опустела. В ней оставались только Лувений и Велений, все еще лежавшие на земле, оглушенные и стонущие, да атлет Тавривий, не принимавший никакого участия в борьбе и стоявший у очага, сложив на груди руки с видом беспристрастного зрителя.
– Подлые твари! – рычал Катилина, преследуя убегающих до самой двери. Вернувшись в комнату, он обратился к перепуганным женщинам, продолжавшим вопить: – Замолчите ли вы, проклятые плакальщицы?.. А тебе, глупая сорока, Катилина заплатит за всю эту сволочь. На!
Он бросил пять золотых монет на скамью Лутации, оплакивавшей понесенные ею убытки от погрома и от неоплаченного ужина и вина.
В эту минуту Родопея, всматривавшаяся в лица гладиаторов, вдруг широко раскрыла глаза и побледнела.
– Я не ошибаюсь… нет, не ошибаюсь: это Спартак! Это мой милый Спартак! – вскричала она, приближаясь к фракийцу.
– Кто ты? – спросил тот, быстро обернувшись на звуки ее голоса. – Мирдза!.. Сестра! – вскричал он с волнением, всмотревшись в лицо молодой девушки.
И среди воцарившегося безмолвия удивленных зрителей брат с сестрой бросились в объятия друг друга.
Но после первой бури поцелуев и слез Спартак высвободился из объятий сестры и, отстранив ее не много от себя, осмотрел с ног до головы. Лицо его мертвенно побледнело и голос задрожал.
– Но ты… ты… чем ты стала? – вскричал он с отчаянием, презрительно отталкивая от себя сестру.
– Я – рабыня, – ответила несчастная сквозь слезы, – рабыня негодяя… О, выслушай меня, Спартак! Ведь под розгами… под пытками раскаленным железом…
– Несчастная! – вскричал гладиатор, дрожа от волнения, и крепко прижал сестру к своей груди.
Он долго ласкал и целовал ее, а потом, подняв к потолку полные слез глаза и потрясая своим мощным кулаком, громко вскричал:
– И Юпитер допустил это, имея громы в своих руках!.. Нет, он – не бог! Он – обманщик, презренный шарлатан!
Мирдза рыдала, припав на широкую грудь своего брата.
– Да будет проклята, – закричал он диким голосом после минутной паузы, – да будет проклята память первого человека на земле, от семени которого произошли два столь различных рода: свободные люди и рабы!

IV. О том, как Спартак пользовался свободой

Прошло два месяца со времени событий, описанных в предшествовавшей главе. Утром, накануне январских ид (12 января) следующего года по улицам Рима дул сильный ветер и гнал серые облака, заволакивавшие небо, придавая ему мрачный однообразный тон. В воздухе носились хлопья снега, медленно падавшие на землю, покрывая грязью мостовую.
Граждане, собравшиеся по своим делам на форуме, лишь изредка показывались на площади, но зато тысячами толпились под арками форума, курии Гостилии, Грекостазии (дворца посланников), храма Согласия, построенного диктатором Фурием Камиллом в память достигнутого им мирного соглашения между плебеями и патрициями, храма Весты, базилики Эмилия и других зданий, окружавших форум.
Базилика Эмилия была построена одним из предков Марка Эмилия Лепида, который был консулом в этом году, вступив в эту должность в начале января, одновременно с другим консулом, Квинтом Лутацием Катуллом.
В величественном здании базилики толпилось в это утро особенно много народу, и галереи его были полны. В одной из галерей, опершись на мраморные перила, стоял Спартак и рассеянно глядел на сновавшую внизу толпу.
На нем была голубая туника, поверх которой был накинут темно‑красный греческий паллий, пристегнутый серебряной пряжкой.
Неподалеку от него стояли трое граждан и с живостью о чем‑то рассуждали. Двое из них уже знакомы читателям: это были атлет Кай Тавривий и мим Эмилий Варин. Третий принадлежал к многочисленному классу тех римских граждан, которые жили изо дня в день подачками патрициев, называли себя их клиентами, сопровождали их на форум и в комиции, подавали голоса за тех, за кого им прикажут, рукоплескали, льстили своим патронам и постоянно выклянчивали у них подачки.
Это были времена, когда победы в Азии и Африке привили римлянам страсть к роскоши и к восточной неге, времена, когда огромное и постоянно растущее число рабов, исполнявших все работы и дела, которые в прежние времена исполнялись трудолюбивыми гражданами, что искоренило в римлянах любовь к труду, первое и необходимое условие силы, нравственности и процветания нации. Под наружным блеском и могуществом в Риме уже созревали семена близкого упадка.
Каждый патриций, консул или просто честолюбивый богач вел за собой свиту в пятьсот – шестьсот клиентов, а были и такие, которые имели в своем распоряжении до тысячи подобных людей, и звание клиента стало своего рода профессией, как профессия кузнеца, токаря.
К этой категории людей принадлежал и человек, беседовавший в галерее базилики Эмилия с Тавривием и Варином. Его именовали Апулеем Тудертином, потому что предки его были родом из Тоди, он был клиентом Марка Красса.
Разговор шел в этой группе об общественных делах, но Спартак, хотя и стоявший поблизости, ничего не слышал, погруженный в свои печальные думы. С тех пор как он встретил свою сестру и узнал, в каком ужасном положении она находится, единственной думой его, единственной целью стало освобождение ее из рук негодяя, подвергавшего Мирдзу такому унижению. Катилина, со свойственной ему щедростью, на этот раз, впрочем, не совсем бескорыстно, тотчас предоставил в распоряжение Спартака и остальные восемь тысяч сестерциев, выигранных у Долабеллы, с целью помочь фракийцу выкупить его сестру у ее патрона.
Спартак принял деньги с благодарностью, обещая возвратить их при первой возможности, о чем Катилина и слышать не хотел, и немедленно отправился к патрону Мирдзы, чтобы предложить ему выкуп за нее. Но тот, заметив, как горячо желает бывший гладиатор освобождения этой невольницы, заломил за нее неслыханную цену. Он стал уверять, что заплатил за нее двадцать пять тысяч сестерциев, причем солгал ровно наполовину, что ввиду ее молодости, красоты и скромности она представляет для него капитал в пятьдесят тысяч сестерциев, и клялся Меркурием и Венерой, что дешевле этой суммы он не может отдать ее.
Невозможно описать, что почувствовал Спартак при таком заявлении. Он просил, умолял, но все было напрасно: торговец человеческим телом знал, что закон на его стороне, и оставался неумолимым.
Наконец, Спартак в бешенстве схватил его за горло и задушил бы в несколько секунд, если бы, к счастью негодяя, его не остановила одна мысль. Он вспомнил о сестре, о своем отечестве, о тайном предприятии, главою которого он был и которое разрушилось бы без него.
Эта мысль заставила его выпустить из рук хозяина Мирдзы, который с выкатившимися из орбит глазами, с посиневшим лицом, почти полуживой, долго не мог прийти в себя. Немного погодя Спартак спросил его спокойным тоном, хотя лицо его было еще бледно и он весь дрожал от волнения и бешенства:
– Так ты хочешь… пятьдесят тысяч сестерциев?
– Ничего я не хочу… убирайся… убирайся в ад, или я позову моих рабов!
– Прости меня… я погорячился… Пойми: бедность… братская любовь… Выслушай меня: быть может, мы сойдемся…
– Сойдемся… с таким головорезом, который душит людей с первого же слова! – проговорил хозяин, несколько успокоившись и потирая свою шею. – Нет, убирайся вон! Вон!
Однако мало‑помалу фракийцу удалось успокоить его и сговориться с ним. Они порешили, что Спартак немедленно вручит ему две тысячи сестерциев при условии, что он поселит Мирдзу в отдельном помещении, в своем доме, где поселится также и Спартак. Но если последний не внесет через месяц остальной суммы, то владелец ее снова вступит во все свои права. Ауреи блестели соблазнительно, и сделка была самая выгодная для патрона, который выигрывал по меньшей мере тысячу сестерциев, ничем не рискуя. Он согласился.
Спартак, повидавшись с сестрой и поместив ее в маленькой комнатке во флигеле дома ее хозяина, отправился прямо в Субурру, где жил Требоний. Он рассказал ему о своем горе, прося помощи и совета. Требоний старался успокоить его, советовал не падать духом и обещал употребить все усилия, чтобы помочь ему если не освободить свою сестру, то, по крайней мере, предохранить ее от унижений.
Успокоившись немного с этой стороны, Спартак отправился к Катилине и с благодарностью возвратил ему взятые в кредит восемь тысяч сестерциев, в которых он теперь не нуждался. Патриций долго беседовал с ним в своей библиотеке, и, судя по предосторожностям, принятым Катилиной, чтобы никто не мог помешать, надо полагать, что разговор шел между ними о предметах важных и серьезных. С этого дня Спартак довольно часто приходил к патрицию, и все показывало, что между ними есть связь, основанная на взаимном уважении и дружбе.
Между тем с того дня, как Спартак стал свободным, бывший хозяин его, ланист Ациан, не переставал приставать к нему с советами и предложениями. Сначала он доказывал ему необеспеченность его настоящего положения и наконец предложил ему или взять на себя управление его школой, или же, что, по его мнению, было бы еще лучше для фракийца, добровольно продаться ему в гладиаторы. За это он предлагал ему такую цену, какой не получал еще ни один доброволец этого рода.
Само собой разумеется, что Спартак наотрез отверг его предложения и дал ему ясно понять свое желание, чтобы он не надоедал ему своим присутствием; однако тот не переставал преследовать его, словно злой дух. Требоний, который любил Спартака и, быть может, основывал на нем какие‑нибудь надежды, принял живое участие в положении Мирдзы. Будучи другом Гортензия и горячим поклонником его красноречия, он предложил через него его сестре Валерии купить Мирдзу себе в служанки, рекомендовал ее как красивую и образованную девушку, умеющую говорить по‑гречески и довольно опытную в приготовлении благовонных масл и духов.
Валерия была не прочь купить Мирдзу, но предварительно пожелала видеть ее. Она поговорила с ней; девушка понравилась ей, и сделка быстро состоялась. Валерия заплатила за Мирдзу сорок тысяч сестерциев и увела ее, как и других своих рабынь, в дом Суллы, своего мужа, с 15 декабря.
Хотя такой исход и не вполне удовлетворял Спартака, который предпочел бы взять сестру к себе, однако все же это было лучшее, на что он мог рассчитывать при данных обстоятельствах; он питал надежду, что теперь сестра его навсегда избавлена от позора.
Успокоенный с этой стороны, он весь отдался какому‑то таинственному и, видимо, очень важному делу. Он часто навещал Катилину и вел с ним долгие беседы наедине. Каждый день можно было встретить его в одной из гладиаторских школ Рима, а по вечерам – в тавернах Субурры или Эсквилина, – вообще в тех местах, которые посещались гладиаторами и рабами.
Что же он замышлял? К какому делу готовился?
Это объяснится впоследствии, а пока вернемся в галерею базилики, где он стоял, до такой степени погруженный в свои думы, что не слышал ни слова из того, что говорилось близ него, и ни разу не повернул головы в ту сторону, где Тавривий, Варин и Апулей Тудертин громко беседовали и смеялись.
– И хорошо сделал, хорошо сделал! – кричал Тавривий.
– А‑а!.. Этот добрый Сулла воображал, что он может уничтожить памятники славы Мария! Ха! Счастливый диктатор полагал, что для этого достаточно снять его статую и триумфальную арку и часть его побед над кимврами и тевтонами! Жалкий самообман!.. Нет! Он может при своем могуществе и жестокости опустошить целый город, перебить всех его жителей, превратить Италию в груду развалин, но изгладить из памяти людей победу над Югуртой и битву при Сестийских Водах – это не в его силах!
– Бедный глупец! – вскричал своим визгливым голосом Эмилий Варин. – Наперекор всем его стараниям консул Лепид взял да и украсил эту базилику великолепными бронзовыми барельефами, изображающими победы Мария.
– Этот Лепид – заноза в глазу у нашего счастливого диктатора!
– Э, полно вам! Что такое Лепид? – презрительно сказал толстый клиент Красса. – Что он значит перед Суллой? То же, что комар перед слоном.
– Но разве ты не знаешь, что он не только консул, но и богач – богаче твоего Красса?
– Знаю, что он богат, но вряд ли богаче Красса. Да хотя бы и так, что же он может сделать Сулле со всем своим богатством?
– А то, что он привлечет на свою сторону народ.
– Как бы не так! Народ осуждает его непомерную роскошь.
– Не народ осуждает его, а патриции, которым завидно, что они не могут жить так, как он.
– А знаете ли, в этом году случится что‑нибудь необычайное.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что в деревне Аримино произошло небывалое чудо: на вилле Валерия петух заговорил человеческим голосом.
– Да?.. Ну, если это правда, так действительно должно случиться что‑нибудь необычайное…
– Если правда!.. Да весь Рим говорит об этом. Сам Валерий, вернувшись сюда из Аримино, рассказывал это; и вся его семья, и друзья, и слуги говорят то же самое.
– Чудеса! – пробормотал Апулей. Он был чрезвычайно суеверен и религиозен, поэтому слух этот произвел на него сильное впечатление: он крепко задумался о значении этого чуда, считая его за предостережение свыше.
– Авгуры уже собрались, чтобы разгадать тайный смысл этого удивительного явления, – громко заявил Варин и, подмигнув атлету, прибавил: – Что касается меня, то хотя я и не авгур, значение этого чуда ясно мне как день.
– О! – вскричал Апулей с удивлением.
– Нечему тут и удивляться.
– Ого! – воскликнул на этот раз насмешливо клиент Марка Красса. – Так разъясни же его и нам, если ты понимаешь его смысл лучше самих авгуров.
– И разъясню. Это богиня Веста, разгневанная поведением одной из своих жриц, посылает предостережение.
– Ха! ха! Понимаю! Отлично сказано! Наверное, так оно и есть, – со смехом сказал Кай Тавривий.
– Завидую вам, что вы так хорошо понимаете, а вот я так признаюсь, ничего не понимаю в этом случае.
– Полно морочить‑то нас!
– Клянусь богами, не понимаю.
– Ладно! Варин подразумевает преступную связь весталки Лицинии с твоим патроном Крассом.
– Ложь и клевета! – с негодованием вскричал верный клиент.
– Это такая гнусная ложь, о которой и думать‑то не следовало бы, а не только говорить.
– И я то же говорю, – иронически заметил Варин. – Но поди разуверь этих добрейших квиритов! Они хором кричат о святотатственной любви твоего патрона к красивой весталке.
– Повторяю вам, что это клевета.
– Слушай, любезный Апулей, с твоей стороны понятно и похвально отрицать это, но нас ты не проведешь, клянусь Меркурием! Любви не спрячешь; она просится наружу. Если бы Красс не любил Лицинию, то не сидел бы возле нее на всех публичных собраниях, не осаждал бы ее своим ухаживанием и своими нежными взглядами. Ведь мы понимаем, что это значит, и сколько ты ни тверди «нет», а мы все‑таки будем говорить «есть». Моли‑ка лучше Венеру Мурцийскую со всем жаром, какой придают тебе щедроты Красса, чтобы не сегодня завтра в это дело не вмешался цензор.
В эту минуту какой‑то человек среднего роста, но геркулесова телосложения, с черными глазами и черной бородой и с энергическими чертами смуглого лица, подошел к Спартаку и слегка ударил его рукой по плечу.
– Ты так погрузился в свои думы, что глядишь и не видишь ничего перед собой, – сказал он ему.
– А! Крикс! – вскричал Спартак, проведя рукой по лбу как бы с тем, чтобы разогнать свои мысли. – Я не заметил тебя.
– А ведь глядел на меня, когда я проходил внизу мимо тебя с нашим ланистом Ацианом.
– Черт бы его побрал!.. Ну, что скажешь?
– Я виделся с Арториксом. Он вернулся из своего странствования.
– Был в Капуе?
– Был.
– Сговорился с кем‑нибудь?
– С одним германцем, неким Эномаем, самым энергичным и смелым в школе. Он считается силачом.
– Ну и что же? – нетерпеливо спросил Спартак, глаза которого радостно заблестели.
– У этого Эномая такие же планы и надежды, как и у нас. Он сейчас же ухватился за нашу мысль и дал клятву Арториксу, что будет пропагандировать наше священное и справедливое дело, – прости, что я говорю «наше», когда должен был бы сказать «твое»! – среди наиболее энергичных гладиаторов школы Лентула Батиата.
– Ах! – воскликнул Спартак в неописуемом волнении. – Если бы боги олимпийские оказали поддержку несчастным угнетенным, то, я уверен, через несколько лет рабство исчезло бы с лица земли.
– Только Арторикс передавал мне, – продолжал Крикс, – что этот Эномай хотя и очень храбр, но опрометчив, неосторожен и непредусмотрителен.
– А! Это нехорошо… это плохо!
– И я подумал то же самое.
Оба гладиатора помолчали, и потом Крикс спросил Спартака:
– А Катилина что говорит?
– Я начинаю убеждаться, что он никогда не присоединится к нашему делу, – ответил Спартак.
– Значит, его прославленное величие души – пустая сказка?
– Нет, у него великая душа и великий ум, но его чисто римское воспитание привило ему неискоренимые предрассудки. Я подозреваю, что он хочет только ниспровергнуть с помощью наших мечей существующий порядок, а не изменить варварские законы, которым Рим подчиняет остальной мир.
Спартак помолчал и потом прибавил:
– Сегодня вечером у него соберутся его друзья, и я также буду там, чтобы договориться насчет общего плана действий. Боюсь, однако, что из этого ничего не выйдет.
– Так наша тайна известна ему и его друзьям?..
– Не беспокойся, они не выдадут ее, даже если мы не сговоримся с ними. Римляне так презирают рабов и гладиаторов, что никогда не поверят, чтобы мы были способны угрожать их власти.
– Это правда: они даже не смотрят на нас как на людей. Ах, Спартак, Спартак… – прошептал Крикс, и глаза его загорелись ненавистью, – если ты устоишь в своем предприятии, несмотря на все препятствия, я буду благодарен тебе за это больше, чем за спасение моей жизни в цирке. Дай нам возможность помериться силами в открытом поле, под твоей командой, с этими гордыми притеснителями и доказать им, что мы такие же люди, как и они, а не низшая раса!
– О, я не отступлюсь от своего дела до конца жизни! Я вложу в него всю свою энергию, всю свою душу и доведу его до конца или погибну!
Спартак произнес эти слова твердым и убежденным тоном, пожимая руку Крикса, и тот прижал его руку к своему сердцу, в волнении говоря:
– Спартак, спаситель мой, ты рожден для великих дел! Из людей твоей силы воли выходят герои.
– Или мученики! – грустно пробормотал Спартак, опустив голову.
В это время резкий голос Эмилия Варина прокричал:
– Идем, Кай! Идем, Апулей! Заглянем в храм Раздора, чтобы послушать совещания сената!
– А сенат совещается сегодня в храме Согласия? – спросил Тудертин.
– Да.
– В старом или в новом?
– Глуп ты, брат! Если тебе говорят: идем в храм Раздора, значит, подразумевается храм Лудия Опилия, построенный на крови притесненного народа и в память гнусного убийства Гракхов.
Все трое направились к лестнице, которая вела к порталу базилики, а немного погодя последовали за ними и оба гладиатора.
Под портиком к фракийцу подошел Ациан и спросил:
– Когда же ты решишься, Спартак, вернуться в мою школу?
– Провались ты в Стикс со своей школой! – гневно вскричал гладиатор, обернувшись к своему бывшему патрону. – Когда ты оставишь меня в покое и перестанешь мозолить мне глаза своим видом?
– Но ведь я желаю тебе добра, Спартак, – вкрадчиво проговорил Ациан. – Ведь я забочусь о твоей будущности.
– Слушай, Ациан, и намотай себе на ус мои слова. Я не мальчик и не нуждаюсь в опекунах, а если бы и нуждался, то не к тебе пришел бы за этим. Постарайся не попадаться мне более на глаза, а если опять попадешься, то, клянусь Юпитером, я так хвачу тебя кулаком по твоей лысой голове, что отправлю тебя прямо в ад, чего бы мне это ни стоило!
Ланист рассыпался в извинениях, продолжая уверять в своей дружбе, и Спартак прибавил:
– Убирайся же в свою нору и не попадайся мне более на глаза.
Оставив смущенного ланиста под портиком базилики, оба гладиатора направились через форум к Палатину. Там находился портик Катулла, где Катилина назначил встречу Спартаку.
Дом Катулла, бывшего консулом в одно время с Марием за двадцать четыре года до описываемых событий, принадлежал к числу роскошнейших зданий в Риме. Великолепный портик его, украшенный трофеями, отбитыми у кимвров, в том числе бронзовым быком, перед которым кимвры приносили присягу, служил сборным местом римских женщин, упражнявшихся здесь в гимнастических играх. Это привлекало сюда и римскую молодежь, патрициев и всадников, не упускавших случая полюбоваться на красивых дочерей Рима.
Когда гладиаторы подошли к дому Катулла, вокруг портика стояла уже плотная толпа мужчин, глазевшая на женщин, которых в этот день было особенно много по случаю дождя и снега на улице.
Действительно, тут было чем залюбоваться: сотни рук, словно выточенных из мрамора, белоснежные груди, едва прикрытые легкой тканью, олимпийские плечи, – и все это осыпано золотом, жемчугом, камеями, драгоценными камнями и увито живописными складками пеплумов и палл из тончайших шерстяных тканей.
Здесь блистали красотой: Аврелия Орестилла – любовница Катилины Семпрония, молодая, но величаво‑прекрасная, прозванная Великой за свой ум, ей суждено погибнуть в битве при Арецо, сражаясь с мужской храбростью рядом с Катилиной, Аврелия, мать Цезаря, Валерия, жена Суллы, весталка Лициния, мать юного Катона Ливия и сотни других матрон и девушек, принадлежавших к знатнейшим римским фамилиям.
Под обширным портиком некоторые из этих молодых патрицианок занимались гимнастикой; другие играли в «паллу», любимую игру римлян; большая же часть просто прохаживалась парами или группами, чтобы согреться в этот зимний день.
Спартак и Крикс приблизились к портику Катулла, стараясь держаться, как подобает людям низкого звания, позади патрициев и всадников, и стали искать глазами Катилину. Он разговаривал у одной из колонн с Квинтом Курием, известным пьяницей и развратником, благодаря которому был впоследствии открыт заговор Катилины, и с Луцием Бестием, который был консулом плебейской партии в год этого заговора. Гладиаторы подошли к патрицию в ту минуту, когда он говорил своим друзьям, саркастически улыбаясь:
– Я расскажу когда‑нибудь весталке Лицинии, за которой увивается этот толстяк Красс, об его любовной интрижке с Эвтибидэ.
– Да, да, – подхватил Луций Бестий, – скажи ей, что он подарил Эвтибидэ двести тысяч сестерциев.
– Марк Красс подарил женщине двести тысяч сестерциев! – вскричал Катилина. – Да ведь это чудо поудивительнее того, что петух заговорил в Аримино человеческим голосом.
– Это удивительно только ввиду его скупости, а в сущности, что значит для Красса двести тысяч сестерциев?
– То же, что песчинка в песках Тибра, – заметил Квинт Курий.
– Твоя правда, – сказал Луций Бестий, глаза которого загорелись алчностью. – Ведь у него больше семи тысяч талантов.
– А ведь это больше полутора биллионов сестерциев!
– Страшная сумма! Невероятная! А ведь это доподлинно так.
– Вот что делается в нашей благоустроенной республике! – с горечью заметил Катилина. – Человеку ограниченного ума с ничтожной душонкой открыты все пути к власти и славе! Я, например, чувствующий в себе силу и способность быть полководцем, одерживать победы, не могу добиться никакого видного поста, потому что беден и запутан в долгах; а если бы Крассу пришла завтра в голову тщеславная мысль сделаться правителем какой‑нибудь провинции или командовать армией в каком‑нибудь походе, он сейчас же получил бы все, чего хочет, потому что он в состоянии подкупить не только голодную чернь, но и богатый и жадный сенат.
– И как подумаешь, какими безнравственными средствами добыл он несметное богатство! – добавил Квинт Курий.
– Да, – сказал Бестий, – он скупал за бесценок конфискованное имущество жертв проскрипций Суллы, помещал деньги в рост за огромные проценты, накупил до полутораста архитекторов и каменщиков, находящихся в рабстве, и с их помощью настроил бесчисленное множество домов. Землю под них он приобретал почти даром, благодаря частым пожарам, выжигающим плебейские кварталы.
– Так что теперь, – добавил Катилина, – половина всех домов в Риме принадлежит ему.
– Справедливо ли это? Честно ли? – воскликнул Бестий.
– Зато удобно, – ответил Катилина с горькой усмешкой.
– И долго ли так будет продолжаться? – спросил Квинт Курий.
– Вряд ли долго, – пробормотал Катилина. – А впрочем, кто знает, что написано в адамантовой книге судеб!
– Желать – значит мочь, – усмехнулся Бестий. – Если бы из четырехсот шестидесяти трех тысяч римских граждан четыреста тридцать три тысячи, не имеющих денег на то, чтобы купить клочок земли, где мог бы упокоиться их прах, нашли себе смелого вождя, который объяснил бы им, как наживают богатства остальные тридцать тысяч, тогда, Катилина, мы увидели бы виды… Бедняки показали бы тогда свою силу этим полипам, питающимся потом и кровью голодной черни.
– Не в публичных спорах и криках следовало бы нам изливать свое негодование, молодой человек, – серьезно заметил ему Катилина, – а в зрелом обсуждении нашего обширного плана в стенах наших домов, чтобы в свое время приступить к его осуществлению с твердой рукой и мужественным духом. Молчи, Луций Бестий, и выжидай! Наступит день, когда мы одним сильным толчком разрушим это пышное, но ветхое и подгнившее здание, в подвалах которого мы томимся.
– Посмотрите, посмотрите, как весел наш оратор, Квинт Гортензий! – сказал Курий, как бы желая дать другое направление разговору. – Должно быть, он радуется отъезду Цицерона, так как теперь у него нет соперников на трибунах форума.
– Какая робкая душа у этого Цицерона! – сказал Катилина. – Едва он заметил, что Сулла косится на него за юношеский пыл, с которым он восхваляет Мария, как поспешил удрать в Грецию.
– Вот уже почти два месяца, как он скрылся из Рима.
– Будь я одарен его красноречием, – сказал Катилина, сжав свой могучий кулак, – вы увидели бы меня года через два властителем Рима.
– Если тебе недостает его красноречия, то ему недостает твоей энергии.
– Как бы то ни было, – в раздумье продолжал Катилина, – а если нам не удастся привлечь его на нашу сторону, что довольно трудно с таким человеком, душа которого размягчена платоническими добродетелями и перипатетической философией, если нам не удастся это, то рано или поздно он может сделаться опасным для нас орудием в руках наших врагов.
Трое патрициев замолчали.
В эту минуту живая стена перед портиком немного раздвинулась, и под колоннадой показалась Валерия, жена Суллы. Она шла в сопровождении Гортензия и многих других патрициев к своим богатого разукрашенным золотом и пурпуром носилкам, которые были принесены четырьмя сильными каппадокийскими рабами к самым ступеням портика.
Валерия была вся закутана в широкую и тяжелую паллу из голубой восточной материи, скрывавшую от жадных глаз ее посланников прелести, которыми так щедро одарила ее природа; до этой минуты она выставляла их под портиком напоказ перед всеми, насколько это позволялось приличием.
Лицо ее было бледно, и большие черные глаза смотрели неподвижно, со скучающим выражением, что казалось странным в женщине, всего месяц как вышедшей замуж.
Отвечая на поклоны столпившихся вокруг носилок патрициев грациозным наклонением головы и очаровательными улыбками, она, скрывая под улыбкой зевоту, пожала руку двум своим записным поклонникам, Эльвию Медуллию и Децию Цедикию, которые никому не хотели уступить честь подсадить ее в носилки, и, задернув занавеску дверец, знаком приказала носильщикам идти.
Носилки тронулись, предшествуемые скороходом, расчищавшим путь, и сопровождаемые конвоем из шести других рабов.
Скрывшись от глаз своих поклонников, Валерия с облегчением вздохнула и, откинув с лица покрывало, смотрела со скучающим и меланхолическим видом на мокрую улицу и на серое дождливое небо.
Спартак, стоявший с Криксом позади патрициев, видел, как Валерия садилась в носилки, и тотчас узнал в ней госпожу своей сестры. Он почувствовал легкое волнение и, толкнув локтем товарища, шепнул ему на ухо:
– Это Валерия, жена Суллы.
– Клянусь священным лесом, она прекрасна, как сама Венера!
Между тем носилки приближались к ним, и взгляд Валерии, рассеянно глядевшей в дверцу, упал на Спартака. Молодая женщина вздрогнула, словно от неожиданного толчка, и слегка покраснела. Черные глаза ее приковались к Спартаку, и, когда носилки прошли мимо, она высунула голову в дверцу, продолжая глядеть на него.
– Эге! – вскричал Крикс, от которого не укрылись эти явные признаки благосклонности знатной матроны к его товарищу. – Я вижу, любезный Спартак, что богиня Фортуна, эта капризная дама, схватила тебя за волосы, или, вернее, ты, милейший наш Спартак, схватил за косу эту своенравную богиню!.. Держи же ее крепче, дружище, чтобы не остаться с пустыми руками, когда она вздумает ускользнуть!
Последние слова были внушены ему видом Спартака, который казался потрясенным и заметно побледнел. Но он тотчас овладел собой и ответил, стараясь принять шутливый тон:
– Замолчи, глупая башка! Что ты брешешь о Фортуне? Клянусь палицей Геркулеса, ты слепее всякого андабата.
Чтобы прекратить этот разговор, бывший гладиатор подошел к Катилине и почтительно спросил:
– Прикажешь мне прийти к тебе сегодня вечером?
Тот обернулся и ответил:
– Разумеется, только не вечером, – теперь уже вечереет, – а позже.
Спартак поклонился и, отходя, сказал:
– Приду… позже.
Он вернулся к Криксу и стал с жаром говорить ему что‑то вполголоса, на что тот одобрительно кивал. Потом оба молча направились через форум к Священной улице.
– Клянусь Плутоном, я теряю нить в лабиринте твоей души, – сказал Бестий, с удивлением смотревший на фамильярный разговор Катилины с гладиатором.
– А что? – спросил тот наивно.
– Римский патриций унижается до дружеской беседы с презренным гладиатором!
– Подумайте, какой скандал! – ответил Катилина, иронически усмехнувшись, а потом, переменив тон, прибавил: – Сегодня, когда стемнеет, я жду вас к себе. Поужинаем, повеселимся и поговорим о серьезном деле.
Тем временем Спартак с Криксом шли по Священной улице, направляясь к Палатину. Вдруг они увидели идущую к ним навстречу в сопровождении рабыни и слуги молодую, богато одетую женщину поразительной красоты. Белоснежная кожа ее, рыжие волосы, большие зеленовато‑голубые глаза и удивительная прелесть всего облика заставили Крикса в изумлении остановиться и вскричать:
– Клянусь Эссусом, это – чудо красоты!
Спартак, шедший рядом с ним, задумчиво опустив голову, поднял глаза и взглянул на девушку.
Та, не обращая внимания на восторг Крикса, пристально глядела на фракийца, как будто стараясь различить в его лице знакомые черты. Подойдя ближе, она остановилась и сказала ему по‑гречески:
– Да хранят тебя боги, Спартак!
– Благодарю, красавица, – ответил он с удивлением. – Да хранит тебя Венера Нидийская.
Девушка подошла еще ближе и прошептала:
– Света и свободы, доблестный Спартак!
Фракиец вздрогнул и, насупив брови, недоверчиво поглядел на незнакомку.
– Не понимаю твоих шуток, красавица!
– Не шучу я, и ты напрасно притворяешься: это крик всех угнетенных, а к ним принадлежу и я, греческая рабыня, куртизанка Эвтибидэ.
Она взяла большую руку Спартака и с восхитительной улыбкой пожала ее в маленьких ручках.
Фракиец снова вздрогнул и с удивлением прошептал:
– Она говорит серьезно! И ей известен наш тайный лозунг! – Он с минуту молча глядел на молодую женщину, которая также смотрела на него с торжествующей улыбкой, и наконец промолвил: – Ну… так да помогут нам боги!
– Я живу на Священной улице, близ храма Януса. Приходи ко мне. Быть может, я смогу оказать тебе немалую помощь в твоем великом деле.
Но, видя, что Спартак стоит в нерешимости и раздумьях, она прибавила мягким, умоляющим голосом:
– Приходи!
– Увидим, – ответил Спартак.
– Salve! – произнесла по‑латыни куртизанка и сделала рукой прощальный жест обоим гладиаторам.
– Salve! – ответили оба, причем Крикс, присутствовавший в некотором отдалении при их разговоре и не сводивший глаз с красавицы, прибавил:
– Salve, дивная богиня красоты!
Он продолжал стоять неподвижно, провожая ее глазами, пока Спартак не толкнул его, говоря:
– Долго ли ты намерен стоять здесь?
Галл повернулся и пошел рядом с товарищем, продолжая, однако, оборачиваться время от времени. Пройдя шагов тридцать, он вскричал:
– Ну как не называть тебя баловнем Фортуны?.. О, неблагодарный! Ты должен бы воздвигнуть храм этой капризной богине, взявшей тебя под свое крыло.
– Не знаю, что нужно от меня этой несчастной женщине.
– Я не знаю и знать не хочу, кто она. Быть может, сама Венера. Ведь и Венера, если она существует, не может быть прекраснее этой женщины.
Разговор был прерван одним из скороходов, сопровождавших Валерию, который, подойдя к двум гладиаторам, спросил:
– Который из вас Спартак?
– Я, – ответил фракиец.
– Твоя сестра Мирдза будет ждать тебя сегодня около полуночи в доме Валерии. Ей нужно поговорить с тобой об одном деле, не терпящем отлагательства.
– Хорошо, я буду у нее в назначенный час.
Скороход удалился, и двое друзей продолжали свой путь. Вскоре они скрылись за углом дворца Кливия.

V. Триклиний Катилины и будуар Валерии

Дом Катилины, стоявший на южном склоне Палатинского холма, не принадлежал ни к самым большим, ни к самым роскошным из римских домов того времени, но по богатству внутреннего убранства он не уступал самым пышным жилищам римских патрициев.
Продолговатый, обширный триклиний, в котором сидел Катилина со своими друзьями, был разделен на две половины шестью колоннами из тиволийского мрамора, обвитыми розами, хмелем и лаврами, распространявшими в комнате свежесть и аромат. Вдоль стен стояли мраморные изваяния, не совсем пристойные, но зато поразительные по красоте и художественности исполнения.
На мозаичном полу были изображены танцы нимф и сатиров. В верхней части залы, около круглого стола, стояли три широких обеденных ложа с пуховыми подушками и пурпурными покрывалами. С потолка спускались золотые и серебряные лампады художественной работы, ярко освещавшие залу и в то же время распространявшие благовонные ароматы, навевавшие приятное опьянение и дремоту.
Вдоль стен, между мраморными группами, двенадцать бронзовых статуй эфиопов, в золотых ожерельях и браслетах, поддерживали двенадцать серебряных канделябров с лампами, довершавшими освещение залы.
Развалившись на мягких ложах, возлежали молодые римские патриции, гости Катилины. На всех были платья из белой тончайшей шерстяной ткани, и у всех головы были увиты венками из роз, лавра и хмеля.
Роскошный ужин, предложенный Катилиной своим друзьям, уже приближался к концу. Шутки, смех, остроты, громкие разговоры, наполнявшие залу веселым шумом, свидетельствовали об искусстве повара Катилины и еще более – об услужливости его кравчих.
Всевозможные прислужники, одетые в голубые туники, стояли позади гостей, предупреждая их малейшие желания.
В углу залы помещались музыканты с флейтами и танцовщики обоего пола в более чем коротких костюмах, с венками на головах. Время от времени их музыка и сладострастные танцы довершали шумное веселье банкета.
– Налей мне фалернского! – крикнул охрипшим от хмеля голосом сенатор Курион, протягивая свою серебряную чашу к близстоящему кравчему. – Я выпью в честь щедрого Катилины и пожелаю лопнуть от жадности противному богачу Крассу!
– Никак этот пьяница собирается надоедать нам стихами Пиндара, – тихо сказал Катилине сидевший возле него Луций Бестий.
– Вряд ли у него хватит на это памяти; он давно потопил ее в своей чаше, – ответил тот.
– Красс! Красс!.. Это мой кошмар… Это предмет всех моих мыслей. Я сплю и вижу его, – со вздохом сказал Кай Вер, честолюбивый и алчный патриций, который впоследствии, в качестве проконсула Галлии и претора Сицилии, прославился своими вымогательствами и грабительством.
– Бедный Вер! Несметные богатства Красса мешают тебе спать! – насмешливо заметил, бросив на него пытливый взгляд, его сосед, Авл Габиний, проводя белой рукой по своим надушенным волосам. Это был ближайший друг Катилины, женственно‑красивый юноша, занимающий почетное место на пиру. Впоследствии он сделался консулом и способствовал изгнанию Цицерона.
– Настанет ли когда‑нибудь день равного распределения богатства? – вздыхал Вер.
– Эти болваны Гракхи и этот глупый Друз взбунтовали весь город из‑за раздела полей между плебеями, а о бедных патрициях и не подумали! – сказал Кай Антоний, человек ленивый и запутавшийся в долгах, который был сначала сообщником Катилины, а потом содействовал его гибели. – Кто беднее нас, обреченных глядеть, как доходы с наших имений поглощаются ненасытной алчностью ростовщиков, которые секвеструют их еще до истечения срока уплаты долга под предлогом, что деньги их должны приносить плоды.
– Да кто беднее нас, обреченных скупостью бесчувственных отцов и всесильными законами проводить в нищете лучшую пору жизни, подавляя в себе неудовлетворенные желания? – добавил Луций Бестий, скрежеща зубами и конвульсивно сжимая свою опорожненную чашу.
– Мы, словно по иронии судьбы, родились патрициями, и чернь только в насмешку преклоняется перед нами, – с горечью заметил Лентул Сура.
– Мы – нищие в сенаторских мантиях! Податные в пурпуровых тогах!
– Угнетенные и униженные, которым нет места на пиру римских богачей.
– Смерть ростовщикам!
– К черту Законы двенадцати таблиц!
– Долой отцовскую власть!
– Да испепелит Юпитер‑громовержец своими молниями наш сенат!
– Пусть только предупредит меня, чтобы я не приходил в этот день! – пробормотал пьяный Курион.
Это неожиданное разумное замечание пьяницы вызвало взрыв хохота и положило конец проклятиям и брани.
В эту минуту в триклиний вошел один из рабов Катилины и, подойдя к своему господину, что‑то шепнул ему.
– А! Наконец‑то! – вскричал тот громким и радостным голосом. – Веди его сюда вместе с его тенью!
Раб поклонился и хотел удалиться, но Катилина остановил его и прибавил:
– Будьте с ними почтительны. Омойте им ноги и натрите их благовониями. Облачите в пиршественные одежды и украсьте головы венками.
Раб снова поклонился и направился к выходу, но Катилина окликнул его:
– Эпафор, вели подать еще два прибора для новых гостей и переведи отсюда музыкантов и всех рабов в залу для бесед, куда мы перейдем потом на веселую оргию, которая продлится за полночь.
Пока Эпафор исполнял приказание, гости молча прихлебывали из серебряных чаш старое фалернское и с любопытством ждали появления новых гостей. Немного погодя они вошли, одетые в белые туники, в венках из роз на голове. Это были Спартак и Крикс.
– Да хранят боги этот дом и его благородных гостей! – сказал, входя, Спартак.
– Привет всем вам! – добавил Крикс.
– Честь и слава тебе и твоему другу, храбрый Спартак! – ответил Катилина, идя навстречу рудиариюи гладиатору.
Он взял Спартака за руку и повел его к тому ложу, которое сам перед тем занимал, а Крикса усадил на скамью напротив консульского места и сам сел возле него.
– Ты не пожелал, Спартак, разделить сегодня мой ужин с этими благородными и достойными людьми, – сказал Катилина.
– Не пожелал? Я не мог, Катилина, и предупредил тебя об этом, если только твой привратник передал тебе мое поручение.
– Да, он передал мне, что ты не можешь явиться к ужину.
– Ты, вероятно, угадываешь причину, помешавшую мне прийти… Я не мог доверить ее привратнику… Мне понадобилось быть в одной таверне, которую посещают гладиаторы и где я должен был встретиться с людьми, пользующимися большим влиянием среди этих несчастных.
– Так гладиаторы в самом деле вздумали освободиться, рассуждают о своих правах и собираются защищать их с оружием в руках? – не без иронии спросил Луций Бестий.
Лицо Спартака вспыхнуло; он ударил по столу своим сильным кулаком и горячо вскричал:
– Да! Клянусь всеми громами Юпитера, что… – Но, сдержавшись, продолжил смягченным тоном: – Что мы возьмемся за оружие, чтобы добиться свободы угнетенным, если это будет угодно богам и вам, благородные и могущественные патриции.
– Он ревет, как бык, этот гладиатор, – прошептал Курион, который уже дремал, кивая лысым черепом из стороны в сторону.
– Такая наглость приличествовала бы только диктатору Сулле Счастливому, – добавил Кай Антоний.
Катилина, предвидя, до чего могут довести насмешки Бестия, приказал рабу подать новоприбывшим гостям фалернского. Когда тот вышел, хозяин сказал, поднявшись с места:
– Представляю вам, благородные патриции, вам, несправедливо лишенным власти и богатства, на которое вам дают право величие вашей души и ваши всем известные мужественные добродетели, представляю вам, моим верным друзьям, этого храброго рудиария, Спартака, которому по его телесной силе и твердости духа следовало бы родиться не фракийцем, а римским гражданином и патрицием. Он доказал свою храбрость, сражаясь в рядах наших легионов, и был удостоен награды гражданским венком и чином декана…
– Что не помешало ему дезертировать при первом удобном случае, – перебил Луций Бестий.
– Как! – горячо вскричал Катилина. – Вы поставите ему в вину, что он не захотел сражаться против своего отечества и предпочел защищать свою родную землю, свою семью и свои лары?.. Но кто из вас, если бы вы попали в плен к Митридату и были зачислены в его войска, кто из вас при первом же появлении римских орлов не счел бы долгом чести покинуть ненавистное знамя варвара и перейти под знамена своей родины?
Слова эти были встречены одобрительным ропотом, и Катилина, пользуясь произведенным им благоприятным впечатлением, продолжал:
– Все мы и весь Рим видели этого сильного человека на арене цирка и удивлялись его неустрашимости и непобедимому мужеству, достойным не гладиатора, а славного полководца. Этот человек, стоящий выше своего положения и своей несчастной судьбы, порабощенный и угнетенный, как и мы, уже несколько лет, как задумал одно предприятие, трудное и опасное, но великодушное. Он составил заговор среди гладиаторов, обязав их священной клятвой восстать в условленный день против тирании, посылающей их умирать в амфитеатре на потеху толпе, и добиться своего освобождения и возвращения на родину.
Катилина на минуту умолк и потом продолжал:
– Не то же ли самое издавна замышляем и мы? Что нужно гладиаторам? Свобода – так же, как и нам. Против кого мы намерены восстать, как не против тех же олигархов? Не в их ли руках находится республика? Не им ли одним платят дань цари и тетрархи, племена и народы, тогда как все остальные граждане, патриции и плебеи, погибают в нищете, обобранные, униженные и презираемые?
Словно электрический ток пробежал по молодым патрициям, и глаза их засверкали ненавистью и местью.
– В домах наших царит бедность, – продолжал Катилина, – вне дома – долги; настоящее наше печально, будущее представляется еще худшим. Зачем же влачить такую жалкую жизнь? Не пора ли нам проснуться?
– Да, пора проснуться! – проговорил хриплым голосом Курион; он слышал сквозь дремоту слова Катилины, но не уловил его мысли и протирал теперь заспанные глаза.
При всем внимании заговорщиков к речи Катилины никто не мог удержаться от смеха, услыхав глупое восклицание Куриона.
– Минос бы тебя побрал и наградил по заслугам, проклятый болван! – крикнул Катилина, грозя кулаком своему пьяному гостю.
– Молчи и спи, окаянный! – закричал на него, в свою очередь, Бестий и дал Куриону подзатыльник, от которого тот растянулся на ложе.
Катилина помолчал, медленно прихлебывая фалернское, и потом продолжал свою речь:
– Итак, молодые друзья мои, я созвал вас сегодня с тем, чтобы обсудить сообща, не следует ли нам привлечь к нашему делу Спартака с его гладиаторами. Если мы одни восстанем против олигархов и сената, которые держат в своих руках и власть, и государственную казну, и наши грозные легионы, то мы ничего не достигнем. Нам необходимо призвать на помощь всех, кто хочет отстоять свои права, отомстить за перенесенные обиды, – так почему бы нам не привлечь к своему делу и гладиаторов, чтобы руководить и предводительствовать ими и выработать из них достойных противников римских легионов? Если я ошибаюсь, то разубедите меня, и тогда мы отложим наше предприятие до лучших времен.
Ропот, вызванный в зале словами Катилины, и вырвавшиеся у слушателей жесты и возгласы ясно показывали, что предложение хозяина далеко не всеми одобряется. Пока он говорил, Спартак внимательно слушал и наблюдал за выражением лиц молодых патрициев, а когда Катилина кончил, рудиарий сказал спокойным тоном, хотя лицо его заметно побледнело:
– Я пришел сюда, Катилина, по твоему приглашению, чтобы исполнить твое желание, так как я высоко ценю и уважаю тебя, доблестный муж. Но я вовсе не питал надежды, что эти благородные патриции могут быть убеждены твоими словами, в которых и сам ты не убежден, хотя говоришь от чистого сердца. Позвольте же мне теперь, ты и твои благородные друзья, высказаться перед вами чистосердечно и открыть вам свою душу. Вы, свободные потомки знаменитых предков, недовольны тем, что каста олигархов, враждебная плебеям, людям независимым и новаторам, отстраняет вас от власти и богатства – каста, уже второе столетие сеющая в Риме раздоры и мятежи и в настоящее время сделавшаяся сильнее чем когда‑либо, свирепствует в этом городе и расправляется с нами, как ей вздумается. Стало быть, вам восстание нужно лишь для того, чтобы ниспровергнуть сенат и существующие законы и заменить их другими, которые равномернее распределили бы между народом права и обязанности и открыли бы вам и вашим друзьям доступ на сенаторские места. Но для вас, как и для нынешних властителей Рима, чужестранные народы продолжали бы оставаться варварами, подчиненными и данниками римской знати; и дома ваши, как и дома нынешних патрициев, были бы полны рабами, и в амфитеатрах продолжались бы кровавые бойни гладиаторов в видах доставления вам приятного отдыха от важных государственных занятий. Словом, для вас весь вопрос сводится только к тому, чтобы вытеснить настоящих властителей Рима и самим занять их места. Для нас же, бедных гладиаторов, вопрос заключается совсем в другом. Мы, приниженные и презираемые, мы, лишенные свободы, оторванные от отчизны, вынужденные убивать друг друга на потеху другим, мы хотим свободы, полной свободы; хотим вернуть себе родину и отчий дом. Поэтому мы должны восстать не только против настоящих властителей, но и против их преемников, будь это Сулла или Катилина, Цетег или Помпей, Лентул или Красс. Но, с другой стороны, можем ли мы, гладиаторы, рассчитывать, что нам удастся одними собственными силами одолеть непобедимое римское могущество? Нет, это невозможно; невозможно, стало быть, и задуманное нами дело. Вот почему, пока я надеялся, что ты, Катилина, и твои друзья искренне желаете стать нашими вождями и завоевать себе славу и власть, предводительствуя легионами гладиаторов, я старался поддерживать надежду в сердцах моих товарищей по несчастью, делясь с ними моей горячей верой в успех нашего дела. Но теперь я убедился в том, что уже и раньше выяснил из долгих разговоров с тобой, Катилина, когда я утвердился в том, что предрассудки, вкорененные в вас воспитанием, никогда не позволят вам, патрициям, стать во главе гладиаторов, – я понял всю невозможность предприятия, мечту о котором я лелеял в тайниках моей души. Поэтому, хотя и с глубокою скорбью, я отказываюсь от него теперь, отказываюсь окончательно, как от безумной и неосуществимой мечты. Как можно было бы назвать иначе восстание гладиаторов, хотя бы их набралось и до десяти тысяч? Какой властью, каким значением мог бы пользоваться среди них я или другой, хотя бы и более сильный, чем я? Два римских легиона раздавили бы нас в четырнадцать дней, как раздавили в Капуе, лет двадцать назад, когорты претора Лукулла тысячу восставших гладиаторов, несмотря на то что ими предводительствовал храбрый молодой вождь знатного рода, римский всадник Минуций, или Веций, как он себя называл.
Трудно изобразить, какое впечатление произвела речь Спартака, этого варвара и низкого раба, каким его считало большинство гостей Катилины. Одни удивлялись его красноречию, другие – возвышенности его ума, третьи – глубине политических идей, и все вообще остались очень довольны его высоким понятием о римском могуществе. Польщенные в своем национальном самолюбии патриции стали изливаться в похвалах храброму рудиарию, и все, начиная с Луция Бестия, изъявили готовность быть его покровителями и друзьями.
Долго еще шли рассуждения о том же предмете; было высказано много различных мнений, но в конце концов решили отложить опасное предприятие до более благоприятного времени и выжидать случая.
Спартак объявил, что Катилина и его друзья всегда могут рассчитывать на него и на тех немногих гладиаторов, – он подчеркнул слово «немногие», – на которых он имеет влияние. После этого он и Крикс отпили вина из круговой чаши, так называемой «чаши дружбы», в которую каждый из гостей бросил лепестки своих роз, и распростились с хозяином и его друзьями. Тщетно все уговаривали Спартака остаться на оргию, которая готовилась в экседре (гостиной): он отказался и ушел вместе с Криксом.
Выйдя из дома Катилины, он направился в сопровождении Крикса к дому Суллы. Немного погодя Крикс прервал молчание, спросив:
– Объяснишь ты мне, надеюсь?..
– Молчи, ради Геркулеса! – перебил вполголоса Спартак. – Потом все узнаешь…
Они молча прошли еще шагов тридцать; тогда рудиарий осторожно огляделся и тихо сказал галлу:
– Там было слишком много людей, и не все они расположены в нашу пользу; да и головы у этой молодежи не настолько солидны, чтобы можно было довериться им. Ты слышал: для них заговор наш кончился, рассеялся, как несбыточная мечта. Отправляйся теперь в школу Ациана и скажи гладиаторам, что наш пароль и условный знак переменились. Вместо «света и свободы» паролем будет «постоянство и победа», а знаком – не тройное пожатие руки, а три легких удара указательным пальцем правой руки в правую руку другого.
Спартак взял руку Крикса и показал ему, как должен подаваться знак.
– Понял?
– Понял, – ответил тот.
– Ступай же, не теряя времени, и скажи каждому машелулу, чтобы он сказал своей пятерке гладиаторов, что заговору нашему грозит опасность быть открытым, а поэтому всякому, кто скажет прежний пароль или подаст прежний знак, надлежит отвечать, что мы потеряли всякую надежду на успех и совершенно отказались от нашего безумного предприятия. Завтра рано утром мы отправимся в школу Юлия Рабеция.
Сказав это, Спартак пожал руку Крикса и, расставшись с ним, направился быстрыми шагами к дому Суллы. На стук его привратник отворил дверь и провел его в маленькую комнатку его сестры на половине Валерии.
Мирдза, успевшая снискать расположение своей хозяйки и уже занявшая при ней важный пост смотрительницы за туалетом, нетерпеливо ждала своего брата. Когда он вошел в ее комнату, она бросилась к нему на шею и покрыла его лицо поцелуями.
После этих первых излияний она весело рассказала Спартаку, что она пригласила его в такой час по приказанию своей госпожи, которая часто беседует с ней о нем, расспрашивает ее об обстоятельствах его жизни с таким участием, которое совсем непонятно со стороны такой знатной дамы по отношению к гладиатору. Зная, что у Спартака нет теперь никакого занятия, она велела позвать его в этот вечер, чтобы предложить ему управление школой гладиаторов, которую Сулла завел незадолго перед тем на своей вилле в Кумах.
Трудно передать, какие чувства изобразились в эту минуту на лице Спартака: оно то краснело, то бледнело, и он энергично встряхивал головой, как бы силясь отогнать обуревавшие его мысли.
– Не полагают ли они, что я снова продамся в рабство, если возьмусь управлять их школой? Или они оставят нам свободу? – спросил он, наконец, сестру.
– Этого она мне не объяснила, – ответила Мирдза. – Но, судя по ее доброму расположению к тебе, она, наверное, оставит тебе свободу.
– Так она – добрая женщина, эта Валерия?
– Она так же добра, как и красива.
– О, в таком случае доброта ее должна быть беспредельной.
– Кажется, и ты к ней очень расположен?
– Я?.. Безразличен! Но мое чувство к ней полно преданности и уважения, как и подобает со стороны человека в моем жалком положении по отношению к такой знатной матроне.
– Ну, так знай же… только ради богов не проговорись при ней об этом, так как она строго запретила мне передавать то, что она мне сказала, – знай, что твои нежные чувства к ней внушены тебе богами, как долг признательности, потому что она‑то, Валерия, и заставила в цирке Суллу даровать тебе свободу.
– Как?.. Правду ли ты говоришь?.. – вскричал Спартак, вскочив с места и побледнев как полотно.
– Правду, истинную правду! Только не показывай ей, что ты знаешь об этом.
Спартак склонил голову на грудь и задумался, а Мирдза прибавила:
– Ну, теперь я пойду предупредить Валерию о твоем приходе и, если она позволит, введу тебя к ней.
Спартак, погруженный в свои размышления, не слыхал ее слов и не заметил, как она выпорхнула из комнаты.
Он увидел в первый раз Валерию с месяц назад, когда входил в дом Суллы, чтобы навестить свою сестру. Жену диктатора выносили на носилках, и она, вероятно, не заметила рудиария, стоявшего под портиком ее дома.
Бледное лицо ее с черными огненными глазами произвело на него мгновенное, молниеносное впечатление и вызвало в нем странное, неотразимое влечение к этой женщине; ему вдруг показалось, что конечной целью всех его желаний было бы поцеловать край туники этой красавицы, прекрасной, как Минерва, величественной, как Юнона, и обольстительной, как Венера.
Какая‑то непонятная сила притяжения влекла их друг к другу, так как и Валерия, несмотря на свое знатное происхождение, создававшее такую бездну между ними, почувствовала, как мы видели, с первой же встречи влечение к бедному гладиатору.
Вначале обездоленный фракиец силился вырвать из своего сердца это новое чувство; рассудок говорил ему, что эта любовь – безумие, которому нет равного, бред сумасшедшего, ибо осуществлению ее мешают непреодолимые препятствия. Тем не менее воспоминание об этой женщине преследовало его неотступно, примешивалось ко всем его заботам и мыслям, мучило его ум и овладело всеми его мыслями.
Не раз он, почти бессознательно, приходил к дому Суллы, прятался за колонну и ждал, когда выйдет Валерия. Таким образом, невидимый ею, он видел ее несколько раз, и с каждым разом она казалась ему прекраснее; с каждым днем росло в его душе чувство восторга, обожания, безграничной преданности к этой женщине – чувство, которого он не мог объяснить даже самому себе.
Валерия только раз заметила его, и бедному рудиарию показалось, будто она взглянула на него благосклонно, ласково, даже любовно. Но он тотчас отогнал эту мысль, приняв ее за галлюцинацию, за бред своих страстных желаний; он понимал, что она сведет его с ума, если он даст себе волю останавливаться на ней. Понятно, какое впечатление должны были произвести на него слова Мирдзы при таком состоянии его души. Он – в доме Суллы, в нескольких шагах от этой женщины, – нет, от этой богини, которой он готов был принести в жертву свою кровь, честь, самую жизнь! Он увидит ее вскоре перед собой, быть может, останется с ней наедине, услышит ее голос, будет смотреть на ее черты, глаза, улыбку… никогда еще невиданную им улыбку, которая должна быть прекрасна, как весеннее небо!.. Всего несколько минут отделяют его от неизъяснимого счастья, о котором он не смел даже мечтать!.. Но как же это случилось!.. Не сон ли это?.. Не бред ли его разгоряченного воображения?.. Или не сходит ли он с ума? Не сошел ли уже, несчастный?..
При этой мысли Спартак вздрогнул и осмотрелся, ища свою сестру. Но ее не было в комнате. Он схватился за голову, думая унять кровь, молотом стучавшую в его виски, и рассеять туман, заволакивающий его рассудок.
– О боги, – прошептал он, – не дайте мне сойти с ума!..
Он снова огляделся вокруг и, узнав место, где он находится, пришел мало‑помалу в себя.
Да, это комната его сестры: вот ее маленькая кровать в углу, две табуретки с вызолоченными ножками – у стены, далее – небольшой деревянный комод с бронзовыми украшениями и на нем – терракотовая луцерна, окрашенная в зеленый цвет, в виде ящерицы, изо рта которой выходит пламя, освещающее комнату…
Спартак, все еще находившийся под влиянием мысли, что он сошел с ума, подошел нетвердыми шагами к комоду и поднес палец к огню. Он отвернул его только тогда, когда жгучая боль убедила его, что он не спит и не бредит. Тогда он напряг всю силу воли, чтобы победить в себе волнение и овладеть своими чувствами.
Это настолько удалось ему, что, когда вернувшаяся вскоре Мирдза позвала его к Валерии, он казался спокойным, хотя сердце его страшно стучало и лицо покрылось мертвенной бледностью.
Мирдза заметила это и с испугом спросила:
– Что с тобой, Спартак? Ты болен?
– Нет, вовсе нет… Я никогда не чувствовал себя лучше, – ответил рудиарий и спустился вслед за сестрой с лестницы (в Древнем Риме рабы жили в верхнем этаже). Мирдза ввела его в конклав Валерии.
Конклавом называлась комната, соответствующая нынешнему будуару, в которой римская матрона занималась чтением, принимала близких друзей, вела интимные разговоры. Обыкновенно комната эта находилась возле ее спальни.
Конклав Валерии в ее зимних покоях (в домах римских патрициев для каждого времени года были особые покои) представлял маленькую уютную комнату, задрапированную дорогой восточной материей, скрывавшей железные нагревательные трубы, поддерживавшие в комнате приятную теплоту даже в самую холодную погоду.
Складки голубых драпировок, подобранных в прихотливые фестоны, спускались от потолка до пола, повитые, словно белым облаком, тончайшим газом, подколотым букетами свежих роз, которые распространяли в комнате дивное благоухание.
С потолка спускалась роскошная золотая лампа с тремя рожками в виде розы среди листьев, искусная работа греческого мастера. Лампа слабо освещала комнату голубоватым матовым светом и в то же время распространяла в ней тонкий аромат арабских духов, примешанных к маслу.
В этой кокетливой комнатке в восточном вкусе не было никакой мебели, кроме мягкого ложа, покрытого белой шерстяной материей с голубыми узорами, нескольких табуреток, обитых такой же материей, и маленького серебряного комода с четырьмя ящиками, на которых были рельефно изображены мастерским резцом четыре победы Суллы.
На комоде стоял графин из горного хрусталя с красными рельефными цветами и арабесками – драгоценное произведение арентинских мастеров. Графин был наполнен прохладительным напитком из фруктового сока, часть которого была отлита в стоявшую возле него чашу из мурринского фарфора – брачный подарок Суллы, настоящее сокровище, стоившее не менее тридцати или сорока миллионов сестерциев, – так высоко ценились в ту пору эти редкие чаши.
В этом мирном, уединенном, благоухающем уголке полулежала ни софе красавица Валерия, одетая в белоснежную тунику с голубой бахромой. Ее божественные плечи, руки, словно выточенные из слоновой кости, белоснежная, полуобнаженная грудь были прикрыты темными волнами рассыпавшихся по ним кудрей. Опершись локтем на широкую подушку, она поддерживала свою голову изящной рукой.
Лицо ее было неподвижно, глаза полузакрыты: казалось, она спала или, по крайней мере, была так погружена в свои, по‑видимому, приятные мечты, что ничего не замечала вокруг себя. Она не шевельнулась, когда скрипнула отворяемая дверь, и Мирдза ввела Спартака, не шевельнулась и тогда, когда рабыня, удаляясь, притворила дверь за собой.
Спартак, бледный, как паросский мрамор, стоял несколько минут неподвижно и глядел на красивую матрону в немом благоговении. В груди его клокотала буря чувств, каких он еще никогда не испытывал, и Валерия могла слышать его бурное дыхание; но, казалось, она ничего не слышала. Только через несколько минут она вдруг очнулась, словно ей кто‑то прокричал, что перед ней стоит Спартак. Она быстро приподнялась, повернула к нему свое залившееся румянцем лицо и, с наслаждением вздохнув, томно проговорила:
– А!.. это ты!
При звуке ее голоса вся кровь бросилась в лицо Спартака; он сделал шаг вперед, хотел что‑то сказать, но не мог выговорить ни слова.
– Да хранят тебя боги, храбрый Спартак! – с улыбкой проговорила Валерия, также с трудом подавлявшая свое волнение. – Садись, – прибавила она, указав на табурет.
Спартак, успевший овладеть собой, ответил дрожащим голосом:
– Боги покровительствуют мне более, чем я заслуживаю, божественная Валерия, так как они дали мне величайшее счастье, какое может выпасть на долю смертного, – счастье пользоваться твоим покровительством.
– Ты не только храбр, но и любезен, – заметила Валерия, в глазах которой блеснула радость.
Помолчав, она спросила по‑гречески:
– Ты, наверное, был одним из вождей своего народа, прежде чем попал в плен, не так ли?
– Я был князем одного из самых могущественных фракийских племен в Родопских горах, – ответил Спартак на том же языке, на котором он говорил если и не с аттической, то, по крайней мере, с александрийской изысканностью. – У меня был свой дом, многочисленные стада овец и быков, плодоносные пашни. Я был богат, могуществен, счастлив и – поверь мне, божественная Валерия, – был человеколюбив, справедлив, уважал богов.
Голос его на минуту прервался, а потом он со вздохом прибавил:
– Я не был варваром, не был рожден, чтобы сделаться презренным рабом, жалким гладиатором.
Валерия устремила на него ласковый, полный сострадания взгляд.
– Мне много рассказывала о тебе твоя добрая сестра Мирдза. Твоя необычайная храбрость всем известна, а теперь, разговаривая с тобой, я убеждаюсь, что ты и по уму, и по воспитанию, и по одежде более похож на грека, чем на варвара.
Трудно изобразить, как подействовали на Спартака эти слова. Глаза его наполнились слезами, и он ответил прерывающимся голосом:
– О, да благословят тебя боги за твои добрые слова, великодушная женщина, и да сделают они тебя счастливейшей из людей!
Валерия была, видимо, взволнованна; ее чувства выдавал блеск ее прекрасных глаз и учащенное дыхание. Что касается Спартака, то он был вне себя; ему казалось, что он бредит, что все, происходящее с ним, есть только фантасмагория его разгоряченного воображения, но тем не менее он отдавался ей, погружался всей душой в этот чудный сон, в эту блаженную иллюзию. Он глядел на Валерию с восторженным обожанием; голос ее казался ему сладчайшей мелодией, издаваемой арфой Аполлона. Огненные глаза ее сулили неисчерпаемое блаженство любви, но он не смел верить этому обещанию и приписывал его галлюцинациям разгоряченного воображения. Взгляд его тонул в этих глазах, черпал в них неизреченное блаженство, изливал в них все свои чувства, мысли, всю свою душу.
За последними словами Спартака последовало продолжительное молчание, нарушаемое только горячим дыханием фракийца и матроны. Почти бессознательно между их сердцами установился какой‑то ток сочувствия, общности мысли, заставлявший обоих в смущении молчать.
Валерия первая нарушила это опасное молчание, сказав:
– Не возьмешь ли ты на себя – теперь, когда ты свободен, – управление школой из шестидесяти рабов, которых Сулла хочет обучить гладиаторскому искусству на своей вилле в Кумах?
– Я готов сделать все, что ты прикажешь: я – твой раб, твоя вещь, – ответил Спартак чуть слышно, не сводя с матроны своего взгляда, в котором была написана восторженная преданность.
Валерия поднялась с софы, прошлась по комнате, словно чем‑то смущенная, и, остановившись перед Спартаком, с минуту молча глядела ему в глаза, а потом мягко спросила:
– Скажи мне откровенно, Спартак, что ты делал несколько дней назад, прячась за колоннами портика моего дома?
Бледное лицо гладиатора залилось краской; он опустил голову, ничего не отвечая и не смея взглянуть в глаза матроны. Он попытался ответить, но слова не шли с языка: его подавлял стыд при одной мысли, что тайна его сердца угадана Валерией, что она смеется в душе над глупой заносчивостью презренного гладиатора, осмелившегося поднять глаза на прекраснейшую и знатнейшую из римских дам. Никогда еще не сознавал он так горько незаслуженной приниженности своего положения и никогда не проклинал так войны и римского могущества, как в эту минуту. Он весь дрожал, скрежетал зубами и плакал тайными слезами от унижения, бешенства и сердечной боли.
Валерия, не зная, чем объяснить его молчание, приблизилась к нему на шаг и спросила еще мягче и милостивее:
– Ну что же, Спартак?.. Отвечай мне.
Рудиарий, не поднимая головы, упал к ее ногам и пробормотал:
– Прости!.. прости меня!.. Ты вправе приказать своим рабам высечь меня плетьми… в праве распять меня на Сессорийском поле… Я все это заслужил.
– Что это значит? – спросила Валерия, взяв его за руку и поднимая.
– Клянусь, я обожал тебя, как обожают Венеру или Юнону.
– А! вот что! – вскричала матрона довольным тоном. – Так ты приходил, чтобы увидеть меня?
– Прости… прости… я приходил, чтобы поклоняться тебе.
– Встань, Спартак! У тебя благородная душа, – вскричала Валерия дрожащим от волнения голосом, крепко сжимая его руку.
– Нет, нет, мое место здесь, у твоих ног, божественная Валерия!
Говоря это, он схватил край ее туники и стал пылко целовать его.
– Встань, встань! Это не место для тебя, – шептала молодая женщина, вся трепеща.
Спартак покрыл ее руки страстными поцелуями и, глядя ей в глаза, в безумном восторге шептал:
– О, божественная… божественная Валерия!..
VI. Угрозы, козни и опасности

– Скажи мне, наконец, – говорила прекрасная греческая куртизанка Эвтибидэ, лежа на мягких пурпуровых подушках в своей экседре, в доме на Священной улице, близ храма Януса, – скажи, знаешь ты что‑нибудь или нет? Есть у тебя в руках какая‑нибудь нить или нет никакой?
Эти слова были обращены к мужчине лет под пятьдесят, с безбородым, бабьим лицом, изрытым морщинами под плохо смытым слоем белил и румян, одежда которого обличала комедианта. Не ожидая его ответа, Эвтибидэ прибавила:
– Хочешь ты знать мое мнение о тебе, Метробий?.. Оно никогда не было высоким, но до сих пор я не считала тебя глупцом.
– Клянусь маской моего патрона Момуса, – ответил комедиант визгливым голосом, – не будь ты Эвтибидэ, то есть прекраснее самой Дианы и обольстительнее Киприды, Метробий, старый друг Корнелия Суллы, серьезно рассердился бы на тебя. Если бы другая женщина сказала мне такие слова, клянусь победоносным Геркулесом, я развернулся бы и ушел, пожелав ей счастливого пути к Стиксу!
– Но что же ты делал все это время? Какие сведения собрал относительно их планов?
– Погоди, расскажу. Узнал я много и ничего…
– Это что же значит?
– Потерпи, я объясню. Надеюсь, что ты не сомневаешься в том, что я, Метробий, старый комедиант, тридцать лет исполняющий женские роли, умею очаровывать людей, тем более если эти люди – грубые и невежественные рабы или еще более невежественные гладиаторы и если в моих руках имеется такая неотразимая приманка, как золото…
– Потому‑то я и возложила на тебя это дело, что полагалась на твою ловкость, но…
– Но пойми же, обольстительная Эвтибидэ, что коль скоро мне предстояло выказать свою ловкость в открытии заговора гладиаторов, то надо, чтобы заговор этот существовал, а так как его не существует, то тебе остается только испытать мою ловкость на чем‑нибудь другом.
– Как не существует? Не может быть.
– Несомненно, прелестная моя девица.
– Но ведь не далее как два месяца назад заговор существовал: я имела о нем сведения. Гладиаторы составили тайный союз; у них были свои лозунги, свои символические знаки; они замышляли восстание, нечто вроде возмущения рабов в Сицилии.
– И ты серьезно веришь в возможность восстания гладиаторов?
– А почему же нет? Разве не умеют они сражаться? Разве не умеют умирать?
– На арене цирка…
– А если они умеют сражаться и умирать на потеху толпы, то тем более сумели бы сделать это ради возвращения себе свободы.
– Э! Во всяком случае, если и правда, что между ними составлялся заговор, то могу тебя положительно уверить, что он расстроился.
– Ах, – вздохнула красивая гречанка, – я знаю почему, по крайней мере, боюсь, что я угадываю, – прибавила она в раздумье.
– Тем лучше! А я так ничего не знаю и не имею ни малейшей охоты знать.
– Гладиаторы соединились бы и восстали, если бы римские патриции, враги законов и сената, взялись предводительствовать ими.
– Но если бы между римскими патрициями, как бы презренны они ни были, не нашлось таких негодяев, которые согласились бы стать во главе гладиаторов?..
– Однако была минута… Впрочем, довольно об этом! Теперь нужно заняться другим. Скажи, Метробий…
– Сперва ты удовлетвори мое любопытство, – перебил комедиант, – скажи, как удалось тебе узнать об этом заговоре гладиаторов?
– От одного грека… моего соотечественника, также гладиатора…
– Ты, Эвтибидэ, пользуешься на земле большей властью, чем Юпитер – на небе. Ты стоишь одной ногой на Олимпе олигархов, а другой – в грязи плебса…
– Тем лучше. Если хочешь достичь…
– Достичь чего?
– Власти! – громко крикнула Эвтибидэ, вскочив с места. Глаза ее загорелись зловещим огнем, и лицо приняло выражение такой ненависти, смелости и неукротимой воли, каких невозможно было предположить в этой гибкой, грациозной девушке. – Да, власти, богатства, могущества и… – прибавила она, понизив голос, но еще внушительнее, – и мести.
Как ни привык Метробий к сценическим эффектам, однако и он был поражен и глядел на Эвтибидэ разинув рот. Заметив его изумление, она громко расхохоталась.
– Не правда ли, я могла бы сыграть роль Медеи, если и не так хорошо, как Галерия Эмболария, то все же недурно? Ты словно окаменел, бедный мой Метробий! Старый ты, опытный комедиант, а все‑таки остаешься бабой и ребенком!
Эвтибидэ продолжала хохотать, видя, что Метробий все более и более дивится, глядя на нее.
– Так для чего же мне нужна власть, как ты думаешь, старый колпак? – спросила его куртизанка, хохоча, и, щелкнув его по носу, продолжала: – Для того, чтобы разбогатеть, как любовница Суллы Никополия или как старая куртизанка Флора, влюбленная в Кнея Помпея и серьезно заболевшая от того, что он бросил ее. Вот чего со мной, божусь Венерой, никогда еще не случалось. Да, старая маска: чтобы разбогатеть, страшно разбогатеть и упиться всеми сладостями жизни, так как после нее, по учению божественного Эпикура, нет ничего. Понял ты теперь, для чего я пользуюсь всеми средствами обольщения, какими наделила меня природа, и с какой целью стою одной ногой на Олимпе, а другой – в грязи?
– Но грязь пачкает.
– Можно отмыться. Разве мало в Риме терм, фофан ты этакий! Разве нет ванны в моем доме? Но… боги! Кто вздумал читать мне мораль!.. Человек, проживший всю жизнь в самых гнусных пороках, в самом грязном разврате!
– Ну, полно, полно! Не рисуй моего портрета слишком живыми красками, не то он выйдет так похож, что все разбегутся при виде такого урода. Ведь я пошутил. Какое мне дело до морали?
Говоря это, Метробий приблизился к куртизанке и, взяв ее руку, принялся целовать ее.
– Когда же ты наградишь меня в благодарность за мою преданность? – спросил он.
– Наградить?.. В благодарность?.. За что же я должна быть тебе благодарной, старый сатир? – сказала Эвтибидэ, отдернув руку и оттолкнув его. – Разве ты открыл заговор гладиаторов?
– Но как же мог бы я открыть, прелестная Эвтибидэ, то, чего не существует? – жалобно возразил старик, смиренно следуя за гречанкой, ходившей по комнате. – Как? Скажи, любовь моя.
– Ну хорошо, – сказала девушка, обернувшись и глядя на него с обворожительной улыбкой, – если ты хочешь заслужить доказательство моей благодарности…
– Приказывай, очаровательная дева!
– Продолжай следить за гладиаторами, так как мне не верится, чтобы они совсем отказались от своего предприятия.
– Буду следить: отправлюсь в Кумы, в Капую…
– Главное – выслеживай Спартака, если хочешь что‑нибудь открыть.
Лицо Эвтибидэ покрылось яркой краской, когда она произносила это имя.
– О, что касается Спартака, то я и без того уже слежу за ним целый месяц, и не по твоему делу, а по своему собственному… вернее, по делу Суллы.
– Как?.. Что ты хочешь сказать? – с живостью спросила куртизанка, приближаясь к Метробию.
Тот осмотрелся, как бы боясь, что кто‑нибудь услышит его, и, приложив палец к губам, тихо проговорил:
– Это моя тайна… мое подозрение… А так как я, быть может, ошибаюсь и дело касается Суллы, то я не стану говорить о нем ни с кем в мире, пока не буду убежден, что я не ошибся.
Пока он говорил, на лице Эвтибидэ изобразилась тревога, которая должна была показаться комедианту непонятной. Потому ли, что тайна Метробия интересовала ее или просто по женскому любопытству и желанию испытать силу своих чар над сластолюбивым стариком, но только она твердо решила во что бы то ни стало выведать его тайну.
– Не покушается ли Спартак на жизнь Суллы? – спросила Эвтибидэ.
– Нет. С чего это тебе пришло в голову?
– Так в чем же дело?
– Не могу сказать. Впоследствии я открою тебе…
– Нет, ты должен открыть сейчас! Ведь ты скажешь мне, милый Метробий, – прибавила она, взяв его руку и нежно поглаживая его другой рукой по лицу. – Разве ты не доверяешь мне? Разве не знаешь по опыту, как серьезна и непохожа я на других женщин? Не ты ли говорил, что я могла бы считаться восьмым греческим мудрецом?.. Клянусь тебе Аполлоном Дельфийским, моим патроном, что ни одна душа в мире не узнает того, что ты мне откроешь. Скажи же, скажи своей Эвтибидэ, добрый Метробий! Моей благодарности не будет пределов.
Пустив в ход ласки, нежные взгляды и обольстительные улыбки, куртизанка очень скоро достигла своей цели.
– Ну, я вижу, что от тебя не отделаешься, пока не исполнишь твоей воли, – сказал наконец Метробий. – Знай же, что я подозреваю, и не без причины, что Спартак влюблен в Валерию, и она отвечает на его страсть.
– О, фурии ада! – вскричала Эвтибидэ, потрясая кулаками и мертвенно побледнев. – Возможно ли это?
– Я имею много причин подозревать это, хотя положительных доказательств еще не имею. Помни, однако: никому ни слова.
– А… вот что!.. – в раздумье промолвила Эвтибидэ, как бы рассуждая сама с собой. – Да… иначе и быть не могло… Так другая!.. другая!.. – вскричала она в диком исступлении. – Так есть женщина, победившая тебя в красоте, безумная! Есть!..
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Нетрудно угадать, что почувствовал Метробий при виде этого взрыва отчаяния, причина которого была слишком ясна.
Эвтибидэ, обожаемая Эвтибидэ, по которой вздыхало столько богатых и знатных патрициев, Эвтибидэ, никогда никого не любившая, в свою очередь воспылала безумной страстью к непобедимому гладиатору! Куртизанка, пренебрегавшая любовью стольких знатных поклонников, отвергнута презренным гладиатором!
К чести Метробия следует сказать, что он выказал в этом случае глубокое сострадание к несчастной женщине и старался утешить ее ласками и убеждением.
– Но может быть, это неправда… Ведь я мог ошибиться… может быть, это просто моя фантазия…
– Нет, ты не ошибаешься… это не фантазия… это правда, правда! Я знаю, чувствую это! – возразила девушка, утирая слезы краем своей пурпурной паллы.
Немного погодя она прибавила мрачным, но твердым голосом:
– Хорошо, что ты сказал мне… хорошо, что я знаю.
– Только, умоляю тебя, не выдай меня!
– Не бойся, Метробий, я не выдам; и если еще ты поможешь мне в моих планах, то увидишь, как умеет быть благодарна Эвтибидэ.
Она помолчала и потом мрачно прибавила:
– Поезжай немедленно в Кумы… сегодня же, и следи за каждым их шагом, за каждым словом, каждым взглядом. Доставь мне какое‑нибудь доказательство, и я отомщу за честь Суллы и за свою женскую гордость.
Вся дрожа от волнения, она вышла из комнаты, сказав ошеломленному Метробию:
– Подожди здесь, я сейчас вернусь.
Она действительно вернулась через минуту и подала комедианту тяжелый кожаный кошелек, говоря:
– Возьми этот кошелек: в нем тысяча аурей. Подкупай рабов, рабынь, но добудь доказательства, слышишь?.. А если тебе понадобятся еще деньги…
– У меня довольно их.
– Тем лучше, трать, не скупясь, – я за все вознагражу. Но поезжай сейчас же и нигде не останавливайся дорогой. Возвращайся как можно скорее… и с доказательствами.
Она выпроводила бедняка из комнаты, провела его по коридору мимо алтаря, посвященного домашним ларам, мимо цистерны для хранения дождевой воды и, доведя до наружной двери, сказала рабу, служившему привратником:
– Ты видишь, Гермоген, этого человека, – помни: в какой бы час он ни пришел, тотчас же впусти его и проводи в мои покои.
Простившись с Метробием, она быстрыми шагами вернулась в свой будуар и заперлась в нем. Она стала ходить по комнате, то ускоряя, то замедляя шаг; все бушевавшие в ней чувства и желания отражались на ее пылающем лице, освещенном зловещим блеском глаз, в выражении которых не было теперь ничего человеческого. Потом она бросилась на софу и снова залилась слезами, ломая и кусая свои белые руки.
– О, Эвмениды, – шептала она, – помогите мне отомстить, и я сооружу вам пышный алтарь! Мести жажду я, мести!
Чтобы объяснить эти пароксизмы бешенства, мы передадим кратко, что произошло месяца за два до этого разговора, когда Валерия, воспылавшая страстью к Спартаку, отдалась ему.
Гладиатор, соединявший с мужественной, редкой красотой необыкновенную привлекательность черт лица, – когда оно не искажалось гневом, – освещенного прекрасными голубыми глазами, полными чувства и доброты, зажег в сердце жены Суллы такую же сильную страсть, какую она внушила ему самому. И по мере того, как она узнавала его ближе, она открывала в нем все новые и новые достоинства и душевные качества, которые совершенно подчинили ее этому человеку. Она не только безумно любила его, но и уважала и поклонялась ему, как за несколько месяцев перед тем считала возможным уважать, если не любить, Луция Корнелия Суллу.
Насколько велико было счастье Спартака в это время, – легче понять, чем описать. В опьянении любви, в чаду блаженства он, как и все счастливцы, сделался эгоистом и даже забыл о своих товарищах по несчастью, о предосторожностях, которые следовало принимать, о священном деле свободы, которое он поклялся себе во что бы то ни стало довести до конца.
В эти дни, когда Спартак считал себя счастливейшим из смертных, он неоднократно получал приглашения к Эвтибидэ под предлогом совещаний о заговоре гладиаторов и, наконец, решился ответить на эти приглашения.
Эвтибидэ, которой не было еще двадцати четырех лет, была привезена в Рим четырнадцатилетней девочкой в числе других пленниц после взятия Суллой Афин в 668 году и продана в рабство развратному патрицию Публию Стацию Апропиану. По натуре завистливая, гордая и мстительная, Эвтибидэ утратила в доме этого развратного старика и под его руководством всякую тень нравственного чувства и, получив свободу, добровольно окунулась в грязный разврат, доставивший ей влияние, могущество и богатство. Между тем природа наделила ее не только редкой красотой, но и тонким умом, которым она пользовалась для интриг, хитростей и козней.
Изведав все наслаждения и пресытившись всеми ощущениями, она не находила более ничего заманчивого в своей развратной жизни и почти утратила самую способность чего‑нибудь желать. В таком состоянии духа она увидела в первый раз Спартака, и редкая красота его в соединении с богатырской силой возбудила в ней чувственную прихоть. Она ни минуты не сомневалась, что победа над гладиатором будет для нее самым легким делом.
Однако, когда ей удалось хитростью заманить его к себе, все средства обольщения, пущенные ею в ход, оказались бессильными. И когда она убедилась в этом, когда единственный человек, к которому она почувствовала нечто вроде влечения, отверг все то, чего так жадно домогались другие, мимолетная прихоть куртизанки перешла постепенно в ее сердце, почти бессознательно для нее самой, в страстную, безумную любовь, страшную в такой порочной натуре.
А Спартак, тем временем сделавшись ланистом в заведенной Суллой школе гладиаторов, уехал в Кумы, где диктатор поселился со своей семьей и двором на принадлежавшей ему прелестной вилле в окрестностях города.
Самолюбию куртизанки была нанесена глубокая рана; она не могла допустить, чтобы не было какой‑нибудь таинственной причины, помогшей рудиарию устоять против ее обольщений, и угадывала инстинктом, что только другая любовь, образ другой женщины не допустили его броситься в ее объятия; поэтому она употребляла все усилия, чтобы изгнать из своего сердца его образ и самое воспоминание о нем.
Но все было тщетно: уж таково сердце человеческое, что оно желает именно того, что ему не дается, и чем больше препятствий к удовлетворению этого желания, тем сильнее оно разгорается. Эвтибидэ, которой до этого времени улыбалась Фортуна, вдруг почувствовала себя самой несчастной из людей, обреченной влачить свою жизнь среди опостылевшей роскоши и удовольствий, потерявших для нее всякую цену.
И читатель видел, с каким злорадством ухватилась она за тайну, выведанную у Метробия, как за случай разом отомстить за себя и человеку, которого она ненавидела и любила в одно и то же время, и своей счастливой ненавистной сопернице.
Пока Эвтибидэ предавалась в своем будуаре бушевавшим в ней страстям, а Метробий мчался на лихом коне по дороге в Кумы, в таверне Венеры Либитины происходили события, грозившие Спартаку и делу угнетенных, которое он взялся защищать, не меньшей опасностью, чем козни куртизанки.
В сумерки семнадцатого дня апрельских календ (16 марта) 676 года римской эры у Лутации Моноколы собралось человек двадцать гладиаторов. У гостей, сидевших за столом, на котором стояли битки и жареная свинина, не было недостатка ни в аппетите, ни во внимании к доброму тускуланскому вину, ни в веселости.
Во главе стола сидел галл Крикс, успевший снискать себе благородством и мужеством своего характера не только большой авторитет среди товарищей, но также уважение и дружбу Спартака. Стол, за которым сидели гладиаторы, был накрыт во второй комнате таверны, где они могли свободнее беседовать и предаваться веселью, тем более что и в первой комнате было в этот час мало посетителей, да и те заходили лишь для того, чтобы выпить на скорую руку чашу тускуланского и бежать по своим делам.
Усевшись за стол с товарищами, Крикс заметил, что в углу комнаты стоит маленький столик с остатками ужина, а перед ним – табурет, на котором, очевидно, только что сидел ужинавший.
– Слушай, Лутация‑Кибела, мать богов, – промолвил Крикс, оборачиваясь к хозяйке, хлопотавшей около стола и услуживавшей гостям, – скажи‑ка мне…
– Не богов я мать, а прожорливых и презренных гладиаторов, – шутливо поправила Лутация.
– А разве ваши боги не были в свое время гладиаторами, и даже хорошими гладиаторами?
– О, Юпитер, прости, что я должна слушать такие богохульства! – вскричала хозяйка с негодованием.
– Клянусь именем Эссуса, я не лгу и не богохульствую! Оставляя в стороне Марса и его дела, довольно назвать Вакха и Геркулеса. Если эти два бога не были в свое время храбрыми гладиаторами, подвиги которых достойны цирка и амфитеатра, то да разразит Юпитер в этот же момент своими громами моего доброго ланиста Ациана!
Выходка Крикса вызвала общий хохот, и несколько голосов прокричали:
– Услышь тебя, небо!
Когда шум унялся, Крикс повторил, указывая в угол:
– Так скажи мне, Лутация, кто сидел за этим столиком?
Хозяйка оглянулась и с удивлением вскричала:
– Куда же он делся?.. Ушел?.. И не заплатил!.. Ах, Юнона, защити меня! – прибавила она жалобно.
Лутация бросилась к столику.
– Кто же этот «он»? – спросил Крикс.
– А! – с облегчением вскричала хозяйка. – Я возвела на него напраслину! Он – хороший человек! Вот он оставил на столе восемь сестерциев, – больше, чем следует за его ужин. Надо бы ему вернуть сдачи четыре с половиной асса.
– Да чтоб у тебя язык отсох! Ответишь ли ты мне?
– О, бедняга, – продолжала Лутация, собирая посуду на столике, – он забыл свои таблички со счетами и свой стилет!
– Чтоб Прозерпина съела с уксусом твой язык, старая мегера! Назовешь ли ты, наконец, этого человека? – вскричал Крикс, выведенный из себя болтовней трактирщицы.
– Назову, назову, грубиян! Я вижу, что ты любопытен, как баба, – сердито ответила Лутация. – Здесь ужинал один сабинский хлеботорговец, приезжавший в Рим по своим делам. Он уже несколько дней приходит сюда в эти часы.
– Покажи‑ка мне все это, – сказал Крикс, вырывая из ее рук маленькую деревянную дощечку, покрытую воском, и костяной стилет, оставленные на столе посетителем. Крикс стал читать, что на ней было написано.
Это действительно были различные меры зернового хлеба с показанием цен и имен производителей, которые, по‑видимому, получили от купца квитанции и задатки, так как против имен стояли цифры.
– Но все же я не понимаю, куда он скрылся, – продолжала Монокола. – Я готова побожиться, что он был еще здесь, когда вы входили… А, вот что: должно быть, он звал меня в то время, когда я стряпала для вас битки и свинину, а так как он спешил, то и ушел, не дождавшись меня, и оставил на столе деньги, как подобает честному человеку.
Лутация взяла обратно от Крикса табличку и стилет и ушла, говоря:
– Отдам ему завтра… Он, наверное, придет.
Гладиаторы продолжали есть, почти ничего не говоря, и только через некоторое время один из них спросил:
– Что же?.. Солнце все еще не показывается.
– Его заволакивают облака, – ответил Крикс.
– Странно, однако! – заметил один.
– Непостижимо! – пробормотал другой.
– А что муравьи? – спросил третий, обращаясь к Криксу.
– Множатся и делают свое дело в ожидании лета.
– Скоро, скоро придет лето, и солнце зальет все своими яркими лучами; оно пригреет трудолюбивых муравьев и испепелит вредных трутней.
– А сколько звезд видно, Крикс?
– Вчера было всего две тысячи двести шестьдесят.
– А туман все еще не рассеялся?
– И не рассеется, пока весь свод небесный не будет усеян мириадами звезд.
– Берись за весла! – проговорил один из собеседников, увидев входящую рабыню Азур.
Когда она ушла, один из гладиаторов, родом галл, сказал на ломаном латинском языке:
– Ведь мы здесь одни, так можно и не ломать себе головы над этим символическим языком. Я примкнул к союзу недавно и еще не усвоил себе этой тарабарщины, – так спрашиваю вас простым человеческим языком: растет число наших сторонников? И когда же мы начнем наконец действовать серьезно, покажем нашим гордым и безумным властелинам, что и мы умеем быть храбрыми и даже похрабрее их?
– Не следует слишком спешить и горячиться, Брезовир, – заметил Крикс, улыбаясь. – Число защитников святого дела растет с часа на час, даже с минуты на минуту, и сегодня же вечером в священной роще богини Фуррины, за Сублицийским мостом, происходит собрание, на котором принесут присягу на верность союзу еще одиннадцать гладиаторов испытанной преданности.
– В роще богини Фуррины, – сказал пылкий Брезовир, – должно быть, еще трепещет под сенью дубов неотомщенный дух Кая Гракха, благородной кровью которого была орошена гнусными патрициями эта священная и неприкосновенная земля. Это самое подходящее место для сходки угнетенных, сговорившихся отвоевать себе свободу.
– Что касается меня, – вмешался один самнитский гладиатор, – то я жду не дождусь часа восстания, но не потому, чтобы крепко верил в успех его, а потому, что горю нетерпением поквитаться с римлянами и отомстить за самнитов и мариев, перебитых этими разбойниками во время междоусобной войны.
– Ну, а я не пристал бы к Союзу угнетенных, если бы не верил в успех нашего дела.
– А я пристал потому, что мне все равно суждено быть убитым, и я предпочитаю умереть на поле сражения, чем в цирке.
В эту минуту один из гладиаторов уронил свой меч, снятый им вместе с перевязью и лежавший на его коленях. Этот гладиатор сидел на табурете напротив двух обеденных лож, на которых помещались некоторые из собеседников. Наклонившись, чтобы поднять меч, он вдруг вскричал:
– Под ложем кто‑то есть!
Он заметил там ногу, обмотанную белым холстом, как носили иные из народа, а над белой обувью был виден край зеленой тоги.
При этом восклицании все вскочили на ноги в невообразимом волнении, и Крикс тотчас вскричал:
– Берись за весла! Брезовир и Торквато, отгоняйте насекомых, а мы будем жарить рыбу.
Двое из гладиаторов бросились к двери и стали возле нее, продолжая разговаривать с беззаботным видом, между тем как другие разом подняли ложе и открыли спрятавшегося под ним человека лет тридцати. Схваченный четырьмя сильными руками, он тотчас стал молить о пощаде.
– Не кричи! – приказал ему Крикс тихим, грозным голосом. – Если ты скажешь хоть слово, тут тебе и смерть!
Десять мечей, сверкнувших в сильных руках, показали шпиону, что при малейшей попытке закричать он будет изрублен в куски.
– А, так это ты – сабинский хлеботорговец, оставивший на столе горсть сестерциев? – спросил Крикс, глаза которого налились кровью и гневно сверкали.
– Поверьте мне, храбрые мужи, я не… – начал чуть слышно молодой человек, походивший в эту минуту скорее на труп, чем на живое существо.
– Молчи, мерзавец! – перебил его один из гладиаторов, нанося ему сильный удар в живот.
– Повремени, Эвмакл! – укоризненно промолвил Крикс. – Сначала надо расспросить, кто его подослал к нам. Не хлебом торгуешь ты, – обратился он к купцу, – а шпионством и предательством.
– Простите, ради всех богов! – молил несчастный дрожащим голосом.
– Кто ты?.. Кто подослал тебя?
– Я все скажу, только пощадите меня… Сжальтесь! Оставьте мне жизнь!
– Это мы решим потом. Сперва говори.
– Я – Сильвий Кордений Вер, грек, бывший раб Кая Вера, теперь вольноотпущенник…
– А!.. Так это он подослал тебя сюда?
– Он!
– А что мы сделали твоему Каю Веру? Ради чего он шпионит за нами? Значит, он хочет донести на нас сенату, если подсылает шпионов на наши тайные совещания?
– Не знаю… ничего не знаю, – отвечал вольноотпущенник, дрожа всем телом.
– Не прикидывайся дураком! Если Вер счел возможным поручить тебе такое важное и опасное дело – значит, он считал тебя достаточно ловким и смышленым, чтобы выполнить его. Ты не спасешь себя, притворяясь не ведающим.
Сильвий Кордений понял, что смерть стоит у него за плечами, так как с этими людьми нельзя шутить, и, как утопающий хватается за соломинку, решил испытать последнее средство спасения. Он рассказал все, что знал.
Кай Вер, узнавший на пире у Катилины, что гладиаторы замышляли восстание против существующих законов и установленных властей, усомнился, чтобы эти храбрые люди, презирающие смерть, могли так легко отказаться от своего плана, так как им нечего было терять, и они могли только выиграть. Он не поверил Спартаку, притворившемуся обескураженным и объявившему, что он отказывается от всякой мысли о восстании. Веру удалось убедиться потом, что заговор действительно продолжается и распространяется, хотя в глубокой тайне, и что в один прекрасный день гладиаторы без помощи римлян и без содействия патрициев поднимут знамя восстания на свой собственный страх.
Вер долго обдумывал, как ему поступить в этом случае, а так как он был алчен до денег и считал хорошими все средства, которые приносят их, то и решился выслеживать гладиаторов, чтобы убедиться в их замыслах, забрать в свои руки все нити их заговора и выдать их правительству. Он рассчитывал получить в награду или большую сумму денег, или же пост правителя какой‑нибудь провинции, где у него будет возможность обогащаться на законном основании, выжимая соки из населения, как делало большинство квесторов, преторов и проконсулов. Жалобы угнетенного народа если и доходили до римского сената, то не могли тронуть его, так как и сами сенаторы были взяточниками. Обязанность выслеживать гладиаторов, чтобы открыть все их тайны, Вер возложил на своего верного и преданного отпущенника, Сильвия Кордения, и тот уже с месяц ходил по всем тавернам, кабакам и лупинариям беднейших римских кварталов, которые чаще всего посещались гладиаторами. Подслушивая, подсматривая и наблюдая, он успел подметить кое‑какие признаки, возбудившие его подозрение, и в конце концов пришел к заключению, что в отсутствие Спартака самым влиятельным и уважаемым лицом среди гладиаторов был Крикс, который, без сомнения, держал в своих руках все нити заговора, если таковой существовал. С тех пор Сильвий Кордений принялся следить специально за Криксом, а так как тот постоянно посещал таверну Венеры Либитины, то Сильвий уже с неделю бывал там каждый день и даже по два раза в день. Узнав, что в этот вечер там должны собраться наиболее влиятельные из гладиаторов, в том числе и Крикс, Сильвий решился спрятаться под ложем в ту минуту, когда все внимание Лутации будет поглощено приходом гладиаторов; он рассчитывал, что внезапное исчезновение его из комнаты ни в ком не возбудит подозрений.
Когда он кончил свои признания, которые начал бессвязно дрожащим и прерывающимся голосом, а под конец стал излагать даже изящным, колоритным языком, Крикс, внимательно наблюдавший за ним, немного помолчал и потом хладнокровно заметил:
– Однако ты плут, каких мало!
– Ты оценил меня выше, чем я заслуживаю, благородный Крикс, и…
– Нет, нет, ты стоишь более, чем показываешь. Несмотря на твою овечью наружность и заячью душонку, ты обладаешь тончайшим умом и образцовой хитростью.
– Но что же я вам сделал дурного? Ведь я только исполнял приказания моего господина. Мне кажется, что в награду за мое чистосердечие вы могли бы оставить мне жизнь и отпустить меня, так как я готов поклясться вам всеми богами Олимпа и ада, что ни Вер, ни кто‑либо другой не услышат от меня ни слова о том, что я узнал здесь и что между нами произошло.
– Не спеши, добрый Сильвий, об этом мы еще поговорим, – иронически ответил Крикс.
Он вызвал человек восемь гладиаторов и сказал им:
– Нам надо ненадолго уйти. – Потом, обратившись к остальным, он прибавил: – Стерегите этого человека… но не делайте ему никакого зла.
Он прошел во главе сопровождавших его соратников через смежную комнату и вышел из таверны.
– Что нам делать с этим негодяем? – спросил Крикс товарищей, выйдя с ними на улицу.
– Что тут спрашивать? – ответил Брезовир. – Конечно, надо убить его, как бешеную собаку.
– Отпустить его – значило бы то же, что донести на самих себя, – заметил другой.
– А упрятать его куда‑нибудь и держать в заточении было бы небезопасно, – добавил третий.
– И где нам его держать?
– Стало быть – смерть? – спросил Крикс, обводя всех глазами.
– Теперь ночь…
– Улица пустынна…
– Отведем его на вершину горы, на другой конец этой улицы.
– Mors sua, vita nostra, – изрек Брезовир, безбожно коверкая латинское произношение.
– Да, это необходимо, – сказал Крикс, делая шаг обратно к таверне.
– Кто же его убьет? – спросил он, останавливаясь.
В первую минуту никто не отвечал, потом один заметил:
– Убить безоружного и беззащитного…
– Если бы, по крайней мере, у него был меч, – отозвался другой.
– Если бы он мог и хотел защищаться, то я взялся бы за это дело, – сказал Брезовир.
– Но зарезать безоружного… – добавил самнит Торквато.
– Вы, храбрые и благородные люди, достойные свободы! – с волнением заметил Крикс. – Согласитесь, однако, что для нашего общего спасения кто‑нибудь из вас должен победить свое отвращение и исполнить над этим человеком приговор, который изрекает моими устами суд Союза угнетенных.
Все промолчали и только склонили головы в знак покорности.
– Притом же, – прибавил Крикс, – разве он выступил против нас с равным оружием и в открытом бою? Нет, он собирался предать нас, и если бы мы не открыли его засады, то завтра нас всех повлекли бы в Мамертинскую тюрьму, а дня через два распяли бы на кресте на Сессорийском поле, как последних каторжников.
– Правда, правда! – прозвучали голоса.
– Итак, именем суда Союза угнетенных повелеваю Брезовиру и Торквато умертвить этого человека.
Двое названных гладиаторов наклонили головы, и все во главе с Криксом вернулись в таверну.
Когда они вошли во вторую комнату, Сильвий Кордений, которому минуты казались веками, пока он ждал решения своей участи, устремил на них глаза, полные страха и тоски. И по внезапной бледности, покрывшей его лицо, видно было, что несчастный не прочел на этих лицах ничего доброго для себя.
– Ну что же, прощаете вы меня? – спросил он жалобным голосом. – Оставите вы мне жизнь?.. Умоляю вас на коленях, ради ваших отцов и матерей, ради всех, кто вам дорог, пощадите меня… умоляю!
– Спроси сначала, есть ли у нас отцы и матери! – глухо ответил Брезовир, лицо которого сделалось мрачным и грозным.
– Разве нам оставлено что‑нибудь дорогое в жизни? – прибавил другой гладиатор, глаза которого засверкали злобой и местью.
– Вставай, негодяй! – крикнул Торквато.
– Тише! – приказал Крикс и, обращаясь к Сильвию, прибавил: – Иди с нами. В конце переулка мы составим совет и решим твою судьбу.
Он знаком приказал товарищам вести под руки осужденного, которому подал искру надежды для того, чтобы он не поднял крик и не привлек внимания соседей. Все вышли, предшествуемые Криксом, позади которого гладиаторы влекли под руки вольноотпущенника. Он был ни жив ни мертв и предоставлял делать с собой что хотят.
Один из гладиаторов остался в таверне, чтобы расплатиться с Лутацией, которая даже не заметила в выходившей толпе своего хлеботорговца. Остальные, выйдя из таверны, повернули направо и пошли узкой, извилистой тропой, которая тянулась вдоль городской стены и выходила в поле.
Выйдя на поле, толпа остановилась, и тут Сильвий Кордений снова упал на колени, со слезами умоляя о пощаде.
– Хочешь ли ты, трус, сразиться равным оружием с одним из нас? – спросил Брезовир ползающего на коленях вольноотпущенника.
– Пощады! Пощады! Ради моих детей!
– У нас нет детей! – крикнул один из гладиаторов.
– И нам не суждено иметь их, – прорычал другой.
– Да неужели ты умеешь только прятаться и шпионить? – с негодованием спросил Брезовир. – Неужели ты не способен честно сражаться?
– О, не убивайте меня! Оставьте мне жизнь!
– Ступай же в ад, презренный! – крикнул Брезовир, вонзая свой короткий меч в грудь вольноотпущенника.
– И возьми с собой всех низких и бесчестных рабов! – добавил самнит Торквато, нанося упавшему еще два удара.
После этого гладиаторы несколько минут молча стояли вокруг умирающего и в мрачном раздумье глядели на его предсмертные конвульсии. Сильвий Кордений скоро испустил дух.

Спустя неделю после описанных событий, под вечер, по Аппиевой дороге въезжал в Рим через Капенские ворота всадник, весь закутанный в свой плащ, чтобы защититься, насколько возможно, от дождя, лившего потоками и превратившего дороги в канавы. Аппиева дорога была очень людной, так как от нее вели дороги в Сетию, Капую, Кумы и другие города, поэтому сторожа у Капенских ворот видели во все часы дня и ночи много прохожих и проезжих всякого класса и верхом, и в экипажах, и в паланкинах, несомых двумя мулами, из которых один шел впереди, а другой позади. Тем не менее сторожа не могли не обратить внимания на жалкий вид помянутого всадника и его коня. Тот и другой обливались потом, измученные долгим путем и обрызганные грязью с ног до головы.
Проехав в ворота, всадник пришпорил лошадь, и вскоре стук копыт по мостовой затих вдали. Немного погодя он въехал на Священную улицу и остановил коня у дома куртизанки Эвтибидэ; спешившись, он взялся за бронзовый молоток, висевший у ворот, и громко постучал. В ответ раздался со двора лай сторожевой собаки, необходимой принадлежности каждого римского дома в те времена.
В ожидании, когда отворят, всадник стряхнул воду со своего плаща и вскоре услышал стук шагов привратника, подходившего к воротам и унимавшего собаку.
– Да хранят тебя боги, добрый Гермоген! Я – Метробий, приехал из Кум.
– Добро пожаловать.
– Вымок я, как рыба: Юпитер‑Водолей соизволил показать мне, как неистощимы его водные запасы… Позови же кого‑нибудь из слуг Эвтибидэ и вели отвести это бедное животное в конюшню соседней остерии Януса, чтобы ему дали там отдохнуть и поесть.
Привратник щелкнул пальцами одной руки по ладони другой – способ, каким призывали рабов, – и, взяв лошадь под уздцы, ответил Метробию:
– Войди, Метробий, тебе уже известна дорога. В коридоре найдешь служанку Аспазию, которая доложит госпоже о твоем прибытии. О лошади я позабочусь: ее накормят.
Метробий поднялся по ступеням лестницы, остерегаясь поскользнуться, так как это считалось дурным предзнаменованием, и вошел в прихожую, где при свете бронзовой лампы, свисавшей с потолка, прочел на мозаичном полу слово Salve. To же слово при входе гостя было повторено попугаем, сидевшим в клетке, которая висела у стены по обычаю того времени. Метробий быстро прошел через атрий и вошел в галерею, где повстречал Аспазию. Он велел ей предупредить Эвтибидэ о своем прибытии.
Сначала рабыня колебалась, но уступила настояниям комедианта из боязни, что ее будут бранить и бить, если она не доложит госпоже о госте. Впрочем, то же самое грозило ей и в противном случае, так как Эвтибидэ, сидевшая в своем конклаве, запретила ей беспокоить себя.
Куртизанка полулежала на мягкой и роскошной софе в своем зимнем будуаре, натопленном, надушенном и уставленном драгоценной мебелью, и слушала страстные уверения в любви молодого человека, сидевшего на полу у ее ног. Теребя дерзкой рукой его густые, черные как смоль кудри, она слушала его пламенные, поэтические речи, полные нежности и страсти.
Этот молодой человек был Тит Лукреций Кар, обессмертивший впоследствии свое имя поэмой «О сущности вещей». Он был среднего роста, изящного телосложения, с черными, необыкновенно живыми глазами и бледным лицом, с правильными, привлекательными чертами. Белая туника его из тончайшей шерстяной ткани с пурпурной каймой свидетельствовала о принадлежности его к классу всадников.
Этот юноша, взращенный на учении Эпикура и вынашивающий в уме идею своей бессмертной поэмы, оставался верен на практике этому учению, избегая глубоких и серьезных привязанностей, не желая «питать гложущих забот и неизбежных горестей (любви), которые, подобно растравляемой язве, внедряются в человека и становятся неизлечимыми». Он предпочитал легкую, скоропреходящую любовь, которая «вышибала бы клин клином, порхала бы, как бабочка, с цветка на цветок, собирая с них сладкую жатву…». Это не помешало ему, однако, в сорок четыре года лишить себя жизни, и не иначе как вследствие безнадежной любви.
Как бы то ни было, молодой Лукреций Кар, обладая привлекательной наружностью, сильным умом и замечательным красноречием, к тому же достаточно богатый и не скупившийся на деньги для удовольствия, пользовался большим расположением Эвтибидэ, у которой он часто бывал. Она принимала его приветливее, чем других, даже более богатых и щедрых.
– Так ты любишь меня, – говорила куртизанка, продолжая играть его кудрями. – Не надоела еще я тебе?
– Нет, я люблю тебя все сильнее и сильнее, потому что любовь – единственная вещь на свете, которой человек тем больше жаждет, чем больше он ее имеет.
В эту минуту кто‑то тихо постучал в дверь.
– Кто там? – спросила Эвтибидэ.
Голос Аспазии робко ответил:
– Метробий приехал из Кум.
– А, приехал! – радостно вскричала гречанка, вскакивая с софы. Лицо ее залилось румянцем. – Введи его в экседру. Я сейчас выйду.
Она обратилась к Лукрецию, который также вскочил и глядел на нее с удивлением и заметной досадой, и торопливо, но все же ласково проговорила:
– Дождись меня… Слышишь, какая буря на дворе?.. Я сейчас вернусь, и если известия, которые привез мне этот человек, таковы, каких я жду уже целую неделю, и мне удастся сегодня же вечером утолить мою жажду мести, я буду очень весела, и ты разделишь мое веселье.
С этими словами она вышла из конклава в сильном возбуждении, оставив Лукреция, в котором удивление смешивалось с любопытством и досадой.
Он покачал головой и стал в раздумье ходить по комнате.
Гроза на дворе усиливалась: беспрестанно сверкавшая молния освещала будуар зловещим синеватым светом; страшные раскаты грома потрясали дом до самого фундамента; дождь с градом барабанил в окна с невероятной силой, и ветер бешеными порывами врывался во все щели.
– Юпитер точно тешится, давая нам образчик своей разрушительной силы, – с презрительной улыбкой пробормотал молодой человек.
Сделав несколько шагов по комнате, он сел на софу и задумался, отдавшись впечатлениям, которые производила на него эта борьба стихий; потом он вдруг вскочил, взял одну из навощенных табличек, лежавших на маленьком столике, и серебряный стилет и начал быстро писать. Лицо его разгорелось и приняло вдохновенный вид.
Тем временем Эвтибидэ вошла в экседру, где дожидался Метробий, снявший с себя мокрый плащ. Куртизанка, увидев, в каком жалком виде он находится, крикнула выходившей рабыне:
– Растопите камин, приготовьте сухое платье, чтобы наш Метробий мог переодеться, и накройте в триклинии сытный ужин!
Она подошла к комедианту, взяла его руки и, пожимая их, спросила:
– Ну, что скажешь?.. Добрые вести привез ты мне, милый Метробий?
– Из Кум – добрые, а с дороги – дурные.
– Вижу, бедный Метробий. Садись к огню и расскажи мне скорее, добыл ли ты доказательства?
Она придвинула для него скамью к камину.
– Тебе известно, пленительная Эвтибидэ, что золото открыло Юпитеру бронзовые двери башни Данаи.
– Оставь эти сравнения. Неужели даже такая ванна, какую ты принял в пути, не отняла у тебя охоты разглагольствовать?
– Я подкупил рабыню и сам видел сквозь маленькую дырочку, проделанную в двери, как Спартак входил под утро в комнату Валерии.
– О, боги ада, помогите мне! – вскричала Эвтибидэ с дикой радостью.
С налившимся кровью лицом, с расширенными, сверкающими зрачками, вздрагивающими ноздрями и судорожно перекосившимся ртом она походила на тигрицу, алчущую крови.
– И каждый день, – спросила она хриплым прерывающимся голосом, – каждый день… они бесчестят почтенное имя Суллы?
– Полагаю, что в пылу своей страсти они не обращают внимания и на несчастные дни.
– О, теперь для них наступит самый страшный день! Я посвящаю их ненавистные головы богам ада! – торжественно вскричала Эвтибидэ.
Она обернулась, чтобы уйти, но остановилась и прибавила, обращаясь к Метробию:
– Пойди, перемени платье и подкрепись в триклинии. Подожди меня там.
«Не попасть бы мне в какую‑нибудь скверную историю, – подумал комедиант, уходя в комнату для гостей, чтобы переодеться. – От этой сумасшедшей можно всего ожидать. Боюсь, не сделал ли я крупной ошибки?»
Переменив платье, он вошел в триклиний, где его ждал ужин. За вкусной едой и фалернским вином старался забыть о своем тяжелом путешествии и заглушить страх перед будущим.
Но не успел он и вполовину утолить свой голод, как вошла Эвтибидэ. Бледная, но по наружности спокойная, она держала в руках сверток папируса, обернутый в пергамент и перевязанный тесьмой, концы которой были скреплены восковой печатью с ее именем и с изображением Венеры, выходящей из морской пены.
Метробий смутился и спросил:
– Что это, красавица моя?.. Я желал бы знать… К кому это письмо?
– И ты еще спрашиваешь! Конечно, к Луцию Корнелию Сулле.
– Ах, ради маски Момуса! Не надо так спешить. Поразмыслим хорошенько, дитя мое!
– Тебе‑то какое дело до всего этого?
– Но… да хранит меня Юпитер Олимпийский, а если Сулле не понравится, что вмешиваются в его дела? Если вместо своей жены он набросится на доносчиков? Или, что еще вероятнее, он сорвет свою злобу на всех?
– А мне что за дело?
– Но… позволь, красавица моя… Не спеши! Если тебе нет дела до гнева Суллы, то мне есть дело, и даже очень большое.
– А тебе‑то что?
– А то, любезная людям и богам Эвтибидэ, что я очень люблю себя, – горячо возразил актер.
– Да ведь я тебя не называю, и, что бы ни случилось, ты тут ни при чем.
– Прекрасно, что ты не называешь, но видишь ли, в чем дело: я тридцать лет близок к Сулле.
– О, знаю… ближе, чем следовало бы желать для твоей доброй репутации…
– Не в том дело… Я знаю этого зверя, то есть этого человека… я знаю, что при всей дружбе, которая связывает нас столько лет, он вполне способен велеть свернуть мне шею, как свертывают шею цыпленку… а потом устроить мне пышные похороны с боем полсотни гладиаторов вокруг моего костра. Только, к моему несчастью, я уже не буду в состоянии наслаждаться этим зрелищем.
– Не беспокойся, – возразила Эвтибидэ, – с тобой не приключится ничего дурного.
– Дай‑то, небо, которое я всегда чтил!
– Почти же теперь Вакха и выпей пятидесятилетнего фалернского. Я налью тебе.
В триклиний вошел в это время раб в дорожном платье.
– Помни же мои наставления, Демофил, и нигде не останавливайся до прибытия в Кумы.
Раб взял из ее рук сверток, положил его за пазуху и, поклонившись своей госпоже, закутался в плащ и вышел.
Эвтибидэ, успокоив Метробия, у которого фалернское развязало язык, так что он готов был продолжать беседу, сказала, что потолкует с ним завтра, и вернулась в конклав, где Лукреций, с табличкой в руке, перечитывал написанное.
– Прости, что меня задержали долее, чем я предполагала… Но я вижу, что ты не терял времени. Ты прочтешь мне эти стихи, – ведь твоя фантазия может создать только чудные стихи.
– Меня вдохновили ты и гроза, бушующая на дворе, поэтому я должен прочесть их тебе; идя же домой, я продекламирую их буре.
Он встал и с неподражаемой грацией продекламировал написанное им. Эвтибидэ, как уже сказано, была гречанка и очень образованная, поэтому она не могла не оценить силы, изящества и гармонии его стихов, тем более что латинский язык был еще беден поэтическими произведениями, и, за исключением Плавта, Луцилия и Теренция, у римлян еще не было великих поэтов. Молодая женщина выразила Лукрецию свой искренний восторг, после чего он встал, чтобы проститься, и сказал, улыбаясь:
– В награду за мое искусство я беру у тебя эту табличку, которую потом возвращу тебе.
– Хорошо, но с тем, что ты принесешь ее сам, лишь только перепишешь стихи на папирус.
Лукреций обещал вернуться и ушел, полный поэтических образов, которые с такой живостью возникали в его душе под впечатлением бушующей стихии.
Эвтибидэ, казавшаяся совершенно спокойной, ушла в сопровождении Аспазии в свою спальню, намереваясь тотчас лечь спать, чтобы насладиться предвкушением радости, которую сулила ей месть. Однако, к удивлению своему, она не чувствовала такой радости, какую ожидала испытать, пока достижение цели казалось ей трудным. Улегшись, она отослала Аспазию, велев ей оставить гореть ночную лампаду, смягчив свет.
Лежа в постели, Эвтибидэ продолжала размышлять о своем поступке и о последствиях, к которым должно было привести ее письмо: быть может, Сулла сумеет скрыть свой гнев до ночи, чтобы застигнуть любовников в объятиях друг друга и убить обоих.
Валерию она не жалела: эта надменная и гордая матрона всегда смотрела на нее, жалкую и презренную куртизанку, свысока, хотя сама была вдвое презреннее и виновнее ее. Мысль о смерти и позоре этой лицемерной гордячки наполняла сердце Эвтибидэ радостью и облегчала болезненное чувство ревности, которое она испытывала и продолжала испытывать из‑за нее. Другое дело – Спартак. Эвтибидэ силилась оправдать его в своих глазах, и, по зрелом размышлении, ей показалось, что несчастный фракиец гораздо менее виновен, чем Валерия. Ведь он не более как бедный рудиарий; жена Суллы, хотя и не красавица, должна казаться ему богиней. Наверное, эта жалкая женщина завлекла его, опутала своими сетями, так что бедняк не сумел и не мог противиться ей… Иначе и быть не может. Посмел ли гладиатор поднять глаза на жену Суллы? Заслужив любовь такой знатной матроны, он, естественно, не мог и думать ни о какой другой женщине. Поэтому смерть Спартака казалась теперь Эвтибидэ незаслуженной, несправедливой.
Эти неотвязные мысли отгоняли от нее сон, и она ворочалась с боку на бок, вздыхая и содрогаясь под влиянием самых противоположных чувств. Минутами она впадала в оцепенение, как бы в забытье, предшествующее сну, но потом вдруг вздрагивала, словно от толчка, и снова начинала ворочаться. Наконец, она действительно заснула, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тревожным дыханием спящей.
Но вдруг она вскочила, испуганная, и закричала рыдающим голосом:
– Нет, нет, Спартак, не я тебя убиваю… Это она… Не умирай!
Под влиянием мыслей и образов, наполнивших ее ум, ей, очевидно, привиделся во время ее краткого сна умирающий Спартак, молящий о пощаде.
Эвтибидэ встала и, накинув на себя широкий белый плащ, позвала Аспазию и велела ей тотчас разбудить Метробия.
Мы не беремся описывать, чего стоило убедить комедианта тотчас скакать вслед за Демофилом и не допустить, чтобы письмо, посланное ею три часа назад, дошло до Суллы.
Потребовалось все искусство и все влияние Эвтибидэ, чтобы Метробий, сонный, после не в меру выпитого вина и уставший от дороги, согласился отказаться от теплой перины и часа через два собрался в путь.
Гроза прекратилась; чистое небо сияло мириадами звезд, и только холодный ночной ветер мог беспокоить путника.
– Демофил опередил тебя на пять часов, – наставляла девушка, – поэтому ты должен не скакать, а лететь на своем коне.
– Полечу, как на Пегасе.
– Ведь и для тебя самого это будет лучше.
Спустя несколько минут частый стук копыт бешено мчавшейся лошади будил квиритов, которые, прислушавшись, снова кутались в свои одеяла и благодарили судьбу за то, что они могут нежиться в теплой постели, в то время как другие, несчастные, должны скакать в эту холодную ночь по полям, испытывая на себе всю суровость свистящего на дворе ветра.

VII. Смерть обгоняет Демофила и Метробия

Путешественнику, выезжавшему из Рима по Аппиевой дороге и доехавшему до Капуи, и свернувшему в Кумы, а не в Беневент, открывалась изумительная, чарующая картина. Все пространство от Литерно до Помпеи представляло восхитительный холмистый пейзаж с оливковыми и померанцевыми рощами, плодородными пашнями и лугами, поросшими сочной травой, где паслись многочисленные стада, оглашавшие воздух своим серебристым блеянием или меланхолическим мычанием.
Среди этой цветущей, улыбающейся природы лежали неподалеку один от другого города Литерно, Мисен, Кумы, Байи, Неаполь, Геркуланум и Помпея со своими величественными храмами, пышными виллами, термами, садами, а между ними ютились бесчисленные деревушки, виллы, сады и лежали озера Ахерузио, Аверно, Ликоли, Патрия и многие другие. Побережье казалось одним громадным городом, перед которым расстилалась голубая гладь моря, покоившаяся в объятиях залива. А далее, в тумане, – гирлянды островков: Исхия, Прохита и Капрея с такими же пышными дворцами, термами, рощами. И весь этот чудный край, который и боги и люди как будто сговорились украсить как можно лучше, был залит ослепительными лучами солнца, жар которых умерялся мягким, ласкающим ветерком. Недаром легенда гласит, что в этих местах ждал со своей лодкой Харон, перевозивший души умерших в Елисейские поля.
Кумы – богатый, роскошный людный город, расположенный на склоне горы и спускавшийся к морю. Он служил любимым местопребыванием римских патрициев, в особенности в купальный сезон; но те, у кого были там собственные виллы, охотно проводили в них и часть осени и весны.
Богатые люди находили в Кумах такие же удобства и роскошь, как и в Риме: портики, базилики, форумы, величественный амфитеатр (остатки которого еще сохранились), а в Акрополе, на вершине горы, стоял один из великолепнейших храмов в целой Италии, посвященный Аполлону.
Город Кумы был основан в глубокой древности. За пятьдесят лет до основания Рима он был настолько люден и богат, что часть его населения основала и колонизировала город Занкл в Сицилии (нынешнюю Мессану). Позже его граждане основали другую колонию – Палеополис, быть может, нынешний Неаполь. Во время Второй Пунической войны город Кумы, бывший независимым союзником, а не данником Рима, сохранил верность ему, в противоположность почти всем другим городам нижней Италии, приставшим к карфагенянам. Ввиду этого Ганнибал подступил к Кумам с большими силами, но консул Семпроний Гракх подоспел на выручку Кумам и оттеснил Ганнибала, нанеся ему большие потери людьми.
С тех пор этот город стал пользоваться благосклонностью римских патрициев, хотя в эпоху, о которой идет речь, уже началось движение в сторону Байи, которое привело постепенно к падению Кум.
Роскошная и величественная вилла Корнелия Суллы стояла неподалеку от этого города, на склоне живописного холма, с которого открывался вид на залив и побережье.
Все, что могло прийти в голову тщеславному и прихотливому человеку, каков был Сулла, – было собрано на его роскошной вилле, сады которой спускались до самого моря, где был устроен бассейн для редких видов рыб. Вилла была роскошнее римских дворцов. В ней имелась баня, вся из мрамора, с пятьюдесятью отделениями для горячих, теплых и холодных ванн и со всяческими удобствами, на которые не пожалели денег. Имелись при вилле и оранжереи, и птичники, и обнесенные оградами парки, в которых водились лани, серны, лисицы и всевозможная дичь.
В этом‑то прелестном месте, где теплый благодатный воздух делал пребывание не только приятным, но и в высшей степени здоровым, проживал уже два месяца удалившийся в уединение всемогущий и грозный экс‑диктатор.
Он велел своим бесчисленным рабам проложить дорогу от Аппиевой дороги прямо к его вилле. Там он проводил дни в размышлениях или писал свои «Комментарии», которые намеревался посвятить великому полководцу и богачу Луцию Лицинию Лукуллу, который в это время уже одержал славные победы, а три года спустя был избран консулом и разбил Митридата в Армении и Месопотамии. Но Лукулл прославился у римлян и даже у самого отдаленного потомства не столько своими победами и добродетелями, сколько своей утонченной роскошью и несметным богатством.
Ночи же свои Сулла проводил в шумных и циничных оргиях, и часто солнце заставало его еще на ложе в триклинии, пьяного и сонного, среди шутов и комедиантов, обычных сотоварищей его оргий, еще более пьяных, чем он сам.
Время от времени он предпринимал прогулки в Кумы, а иногда, но реже, в Байи или Путеолы, и граждане всех сословий в этих городах оказывали ему всевозможные почести, вызываемые не столько величием его деяний, сколько страхом, который внушало его имя.
За три дня до событий, описанных в конце предшествовавшей главы, Сулла вернулся из Путеол, куда он ездил, чтобы уладить распрю между знатью и плебеями этого города. Десять дней провел он там, разбирая споры, после чего в качестве третейского судьи дал примирительный пир спорящим сторонам.
Вернувшись к ночи на виллу, он приказал накрыть ужин в триклинии Аполлона Дельфийского, самом обширном и великолепном из четырех триклиниев его мраморного дворца. Там, при ярком свете лампад, горевших по углам, среди благоухания цветов, расставленных пирамидами около стен, и сладострастных танцев полунагих танцовщиц под звуки флейт, лир и гитар, банкет вскоре перешел в самую разнузданную оргию.
В огромной зале вокруг трех столов стояли девять трапезных ложей, на которых расположились двадцать пять пирующих, не считая хозяина. Одно место осталось пустым: это было место отсутствующего Метробия, любимца Суллы.
Экс‑диктатор, в белом прозрачном одеянии, с венком из роз на голове, занимал место за средним столом, рядом с любимым своим другом, актером Квинтом Росцием, который был царем пира. Судя по веселости, шуткам и частым возлияниям Суллы, можно было заключить, что он веселится безмерно и никакая забота не сосет его сердца. Но, всмотревшись в него внимательно, легко было заметить, что в эти четыре месяца он сильно постарел, похудел и вид его стал еще ужаснее: нарывы, которыми было усыпано его изможденное лицо, увеличились, волосы из серых стали совсем белыми; бессонница, на которую обрекла его страшная болезнь, придала ему изнуренный, страдальческий вид.
Но, несмотря на все, в его острых серо‑голубых глазах по‑прежнему, и даже больше прежнего, горел огонь жизни, силы, несокрушимой энергии. Стараясь скрывать от посторонних свои жестокие страдания, он столь искусно притворялся, что по временам, в особенности во время оргий, казалось, сам забывал о них.
– Расскажи мне, Понциан, что сказал Граний, – обратился Сулла к одному патрицию из Кум, лежавшему на ложе за другим столом.
– Я не слыхал его слов, – ответил тот, побледнев и, видимо, затрудняясь отвечать.
– У меня тонкий слух, Понциан, – заметил экс‑диктатор спокойным тоном, но грозно насупив брови, – и я хорошо расслышал, что ты сам сказал Элию Луперку.
– Но поверь, – в ужасе ответил Понциан, – поверь мне… счастливый всемогущий диктатор…
– Ты сказал: «Когда Грания, нынешнего эдила Кум, заставляли уплатить по приговору Суллы штраф в общественную казну, он отказался, говоря…» Тут ты взглянул на меня и, заметив, что я слышу твои слова, прервал свою речь. Я желаю, чтобы ты повторил мне слово в слово то, что сказал Граний.
– Но позволь мне, о Сулла, величайший из римских полководцев!..
– Не нуждаюсь я в твоих похвалах! – закричал Сулла диким, угрожающим голосом и, приподнявшись, с гневно‑сверкающим взором, сильно ударил кулаком по столу. – Я своими деяниями и победами сам вписал себе похвалы в консульские летописи и не нуждаюсь, чтобы ты повторял их мне, презренный льстец! Я хочу узнать, что сказал Граний, и если ты не скажешь мне этого, то я, Корнелий Сулла, клянусь лирой Аполлона, моего божественного покровителя, что ты выйдешь отсюда только для того, чтобы отправиться откармливать своим трупом моих рыб!
Взывая к Аполлону, которого Сулла избрал своим специальным покровителем, он взял в руку золотую статуэтку этого бога, которую присвоил себе в Дельфах и постоянно носил на шее на золотой цепочке художественной работы.
При этой клятве все присутствующие, хорошо знавшие Суллу, побледнели и замолчали; музыка и танцы прекратились, шумное веселье сменилось на минуту могильной тишиной. Несчастный Понциан, заикаясь от ужаса, пробормотал:
– Граний сказал: «Теперь не заплачу! Сулла скоро умрет, и я буду оправдан».
– А… – промолвил амфитрион, багровое лицо которого побледнело от гнева. – А!.. Значит, Граний нетерпеливо ждет моей смерти. Браво! Расчетливый же он человек! Предусмотрительный! – кричал экс‑диктатор, дрожа от бешенства, но силясь скрыть гнев, сверкавший в его глазах.
Он на минуту остановился, потом крикнул, стуча пальцами в ладонь, так что пальцы захрустели:
– Кризогон! Увидим, – прибавил он, – оправдаются ли расчеты Грания!
Когда явившийся на зов Кризогон, вольноотпущенник и доверенный Суллы, приблизился к нему, тот, уже успев успокоиться, шепнул ему какое‑то приказание, на которое Кризогон ответил утвердительным жестом и удалился в ту же дверь, в которую вошел.
– Завтра утром! – крикнул ему вслед Сулла. Потом, обратившись к гостям с веселым лицом, он поднял свою чашу с фалернским и воскликнул: – Ну, что же вы все насупились и молчите, трусливые бараны? Клянусь богами Олимпа, кажется, вы думаете, что присутствуете на моей тризне!
– Да сохранят тебя боги от такой мысли!
– Да пошлет тебе счастье Юпитер и да хранит тебя Аполлон!
– Долгие лета всемогущему Сулле! – хором закричали многие из гостей, подняв чаши с пенистым вином.
– Выпьем все за здоровье и славу Луция Корнелия Суллы Счастливого! – вскричал Квинт Росций своим звучным, гармоническим голосом, высоко подняв свою чашу.
Все поддержали его, и смягченный Сулла, обняв и поблагодарив своего любимца, закричал музыкантам и мимам:
– Эй, вы, бездельники, что вы там делаете?.. Выгодны только пить мое фалернское и объедать меня! Проклятые трусы! Чтоб вам на месте заснуть вечным сном!
Не успел еще Сулла прервать свою грубую брань, – он обыкновенно выражался грубо или цинично, – как музыка возобновилась, мимы и танцовщицы запели под аккомпанемент и стали исполнять комический танец с непристойными телодвижениями.
Трудно описать, какое впечатление производила на зрителей эта головокружительная пляска с обниманиями, изгибаниями, сближением и разбеганием полунагих фигур. Крики и аплодисменты не умолкали.
Когда танец окончился, на средний стол, за которым сидели Сулла с Росцием, был подан орел в оперении, столь искусно сделанный, что он казался живым. Орел держал в клюве лавровый венок, перевязанный пурпурной лентой, на которой было написано золотыми буквами: «Sullae Felici Epafrodito», то есть: «Сулле Счастливому, любимцу Венеры». Прозвище Epafrodito было особенно приятно экс‑диктатору.
Росций среди рукоплесканий гостей взял венок из клюва и передал его Аттилии Ювентине, красивой, молодой вольноотпущеннице Суллы, которая сидела с ним рядом и которая, вместе с несколькими женщинами из Кум, сидевшими между мужчинами на обеденных ложах, составляла одну из главных приманок этого банкета.
Аттилия возложила лавровый венок на голову Суллы поверх венка из роз и проговорила мелодичным голосом:
– Прими, любимец богов, непобедимый полководец, эти лавры, которые подносит тебе удивленный мир!
Сулла под рукоплескания собеседников стал целовать девушку, а Квинт Росций, поднявшись с места, продекламировал своим удивительным голосом, достойным такого великого актера, стихи в честь Суллы. Когда он закончил, триклиний снова загремел от рукоплесканий.
Между тем Сулла, взяв нож, разрезал шею и живот орла, из которого тотчас выпало множество яиц; он роздал их пирующим. В каждом яйце оказалось по жареному бекасу, приправленному желтым соусом. Пока гости с аппетитом ели дичь, громко восхваляя щедрость Суллы и искусство его повара, двенадцать красивых греческих рабынь, одетых в достаточно короткие голубые туники, прислуживали у стола, подливая в чаши гостей превосходное фалернское.
Немного погодя было подано новое блюдо: колоссальный пирог из теста с медом в форме круглого храма, окруженного колоннадой и сделанного с необычайным искусством. Когда пирог был разрезан, из него вылетело столько воробьев, сколько находилось в комнате гостей: на шее каждого воробья был привязан ленточкой подарок, и на ленточке было написано имя того, кому он предназначался.
Этот новый сюрприз, приготовленный искусным поваром Суллы, вызвал еще более громкие аплодисменты и крики. Шум долго не умолкал, так как гости ловили птиц, испуганных криком и летавших по комнате, тщетно ища выхода.
Сулла, высвободившись из объятий Ювентины, положил конец этой суете.
– Эй, слушайте! – закричал он. – Я нахожусь сегодня в веселом настроении и хочу потешить вас зрелищем, каким редко угощают гостей на пирах… Слушайте же, друзья мои милые! Хотите вы видеть бой гладиаторов?
– Хотим! Хотим! – раздалось полсотни голосов. Предложение такого зрелища было с восторгом встречено не одними гостями, но также и музыкантами, и танцовщицами. В увлечении они также закричали «Хотим!», забыв, что предложение относится не к ним.
– Да, да, гладиаторов! гладиаторов!.. Да здравствует Сулла!.. Щедрейший Сулла!
Одному из рабов был тотчас отдан приказ бежать в помещение гладиаторов, стоявшее на одном из внутренних дворов виллы, и передать Спартаку приказ немедленно привести в залу триклиния пять пар борцов. Между тем многочисленные рабы расчищали в зале место для боя, отводя музыкантов и танцовщиц ближе к столам.
Немного погодя Кризогон ввел в залу десятерых гладиаторов, из которых половина была во фракийских костюмах, а другая – в самнитских.
– А Спартак? – спросил Сулла.
– Он еще не возвращался, – ответил Кризогон, – должно быть, засиделся у своей сестры.
В эту самую минуту в триклиний вошел Спартак, раскрасневшийся после бега. Он прикладывал руку к губам, кланяясь Сулле и гостям.
– Нам известно, Спартак, – сказал Сулла, – как искусно ты сражаешься. Теперь мы хотим посмотреть, умеешь ли ты передать свое искусство твоим ученикам.
– Но они всего два месяца упражняются в фехтовании, и ты найдешь их успехи очень слабыми.
– Посмотрим, посмотрим, – возразил Сулла и, обратившись к гостям, прибавил: – Я не прибегаю к нововведению, предлагая вам на пиру бой гладиаторов, а только возобновляю обычай, который существовал два века назад у ваших храбрых предков, сыны Кум, первых обитателей этих провинций.
Тем временем Спартак, бледный и встревоженный, расставлял гладиаторов, видимо сам не понимая, что он делает. Это утонченное варварство, эта безумная жажда крови, выказываемые так откровенно, с таким бесчеловечным спокойствием, возмущали рудиария до глубины души. Он дрожал от негодования, думая, что не требования толпы, не зверские инстинкты бессмысленной черни, а прихоть одного человека, злого и пьяного, и жестокое поворство нескольких десятков паразитов обрекают десять несчастных юношей, рожденных свободными людьми в свободной стране, здоровых и храбрых, драться без всякой ненависти друг к другу и погибать бесславно и безвременно.
Помимо прочего, у Спартака была и личная причина для негодования: в числе приведенных гладиаторов находился двадцатичетырехлетний галл Арторикс, красавец, с античным телосложением, благородными чертами лица и густыми белокурыми волосами. Спартак очень любил его; это был самый преданный ему из гладиаторов школы Ациана, и как только Спартак принял руководство школой Суллы, он тотчас взял его к себе, объясняя, что ему нужен помощник в управлении школой. С волнением расставляя борцов друг против друга, Спартак улучил минуту, чтобы шепотом спросить молодого галла:
– Зачем ты пришел?
– Мы уже давно играли в кости на право идти последнему на смерть, – ответил также тихо Арторикс, – и я был одним из проигравших. Таким образом, сам рок судил мне попасть в число первых десяти гладиаторов, которые будут призваны сражаться.
Рудиарий ничего не ответил, но, завершив приготовления к бою, обратился к Сулле, говоря:
– Позволь мне, великодушный Сулла, послать в школу за другим гладиатором вместо этого, – он указал на Арторикса, – потому что…
– А почему же этот не может остаться? – спросил экс‑диктатор.
– Потому что он гораздо искуснее других, и фракийская сторона, с которой он должен сражаться, имела бы огромный перевес над другой…
– Зачем заставлять нас ждать? Мы нетерпеливо хотим видеть бой. Пускай сражается этот искусник; тем хуже для самнитов!
И среди напряженного внимания и жадного любопытства, читавшегося в глазах всех присутствующих, Сулла подал знак начинать.
Как и следовало ожидать, бой продолжался недолго: минут через двадцать двое самнитов и один фракиец были убиты; двое других несчастных лежали израненные и молили Суллу о пощаде, которую он и даровал им. Последний же самнит, оставшийся один против четырех фракийцев, продолжал отчаянно защищаться. Но скоро и он, покрытый ранами, упал, заливая кровью мозаичный пол. Арторикс, который был дружен с ним, со слезами на глазах пронзил его своим мечом, чтобы избавить от мучительной агонии.
Триклиний огласился бурными рукоплесканиями. Но Сулла прервал их, закричав Спартаку своим хриплым от пьянства голосом:
– Эй, Спартак, покажи‑ка нам свою силу! Возьми меч и щит у павших и сразись один против четверых.
Приказание Суллы вызвало новый оглушительный взрыв рукоплесканий, тогда как на несчастного рудиария оно подействовало, как удар палицей по голове. Думая, не ослышался ли он, не сошел ли с ума, он стоял как оглушенный, бледный и неподвижный, и глядел на Суллу, не в силах вымолвить ни слова. По телу его пробегала лихорадочная дрожь и на коже выступал холодный пот.
Арторикс, заметив его страшное потрясение, шепнул ему:
– Мужайся!
Это слово привело рудиария в себя. Он огляделся вокруг и, сделав над собой страшное усилие, сказал Сулле:
– Но… позволь напомнить тебе, славный и счастливый диктатор… ведь я уже не гладиатор: я – рудиарий, стало быть, свободный человек, и занимаю только должность ланиста в твоей школе гладиаторов.
– Ха‑ха‑ха! – разразился Сулла пьяным, сардоническим хохотом. – Вот каков наш храбрый Спартак! Струсил! Боится смерти! Презренное отродье – все эти гладиаторы!.. Но, клянусь палицей победоносного Геркулеса, ты будешь сражаться! – Он стукнул по столу кулаком и принял свойственный ему повелительный вид. – Кто тебе даровал свободу, трусливый варвар? Разве не Сулла? Так Сулла же приказывает тебе драться, и ты будешь драться! Будешь! Клянусь всеми богами Олимпа!
Страшные мысли и чувства кипели вулканом в голове и душе Спартака, пока он слушал эти слова, и отражались в горевших глазах и на лице, которое то вспыхивало, то покрывалось мертвенной бледностью, между тем как все мышцы его судорожно вздрагивали. Раза два или три он готов был схватить меч одного из убитых и с яростью тигра броситься на Суллу, чтобы изрубить его в куски, прежде чем присутствующие успеют вскочить с места. Но всякий раз он каким‑то чудом сдерживался.
Наконец, измученный этой нестерпимой душевной борьбой, он стряхнул с себя оцепенение и со вздохом, более похожим на рычание дикого зверя, почти безотчетно, схватил щит одного из убитых и надел его на руку. Взяв другой рукой меч, он обратился к Сулле и закричал громовым, дрожащим от гнева голосом:
– Не трус я и не варвар, и буду драться, чтобы доставить тебе удовольствие, Луций Сулла, но клянусь тебе всеми твоими богами, если, по несчастью, я раню Арторикса…
Пронзительный крик женского голоса остановил безумно‑смелое слово, которое готово было сорваться с уст рудиария, и отвлек внимание всех присутствующих в ту сторону, откуда он раздался.
В глубине триклиния, позади обеденных ложей и за спиной Суллы, находилась дверь, скрытая зеленой драпировкой, как и другие двери, которые вели из триклиния в различные покои дома. На пороге этой двери неподвижно стояла Валерия, бледная как полотно.
Спартак находился у нее, когда прибежал раб звать его к Сулле. Этот зов в такую пору удивил и встревожил рудиария, но еще более испугал он Валерию, подумавшую, что Спартаку грозит большая опасность. Поэтому, повинуясь единственно своему чувству к фракийцу и не заботясь ни о правилах приличия, ни об осторожности, она тотчас призвала своих рабынь, велела одеть себя в белоснежную тунику, украшенную розами, и направилась по длинному коридору, который вел из ее комнаты в триклиний, где проходила оргия.
Идя туда, Валерия намеревалась явиться веселой, расположенной забавляться, но на бледном и расстроенном лице ее слишком ясно читались волновавшие ее заботы и страх.
К тому же в дверях, за драпировкой, ей пришлось, с ужасом и негодованием, присутствовать при варварской бойне гладиаторов и при всей последующей сцене между Спартаком и Суллой. При каждом слове, при каждом жесте обоих она трепетала, замирала и чувствовала, что силы покидают ее, но медлила входить, надеясь, что какой‑нибудь неожиданный оборот приведет к мирной развязке.
Когда же она увидела, что Сулла принуждает Спартака драться с Арториксом, дружба с которым была ей хорошо известна, когда заметила, какой яростью засверкали глаза рудиария и с каким отчаянием он принял вызов, но в особенности когда услышала его безумные слова, обращенные к Сулле, она поняла, что без ее немедленного вмешательства Спартак погибнет неминуемо.
С громким криком, вырвавшимся из глубины ее души, она раздвинула драпировку и появилась на пороге, обратив на себя внимание всех гостей Суллы.
– Валерия… – вскричал он, уставившись на нее тупым взглядом и тщетно пытаясь приподняться с ложа, к которому приковали его винные пары и избыток яств. – Валерия!.. ты!.. здесь!.. В такой час!..
Все поднялись с мест или делали попытки подняться, так как уже не все были в состоянии держаться на ногах, и более или менее почтительно кланялись матроне.
Вольноотпущенница Ювентина сначала покраснела, как пурпур, а потом побледнела. Не вставая с места, она, незаметно соскользнув с ложа, скрылась под скатертью стола.
– Приветствую всех вас! – проговорила Валерия спустя минуту, в продолжение которой она успела окинуть быстрым взглядом огромную залу и вполне овладеть собой. – Да хранят боги непобедимого Суллу и его друзей!
Тем временем она успела обменяться взглядом со Спартаком, который, бросив все, не сводил с нее глаз. Появление ее казалось ему в эту минуту чем‑то сверхъестественным, как если бы она сошла с небес.
От Валерии не укрылось положение, которое занимала возле ее мужа Ювентина, и ее внезапное исчезновение, но матрона скрыла свое негодование и приблизилась к ложу Суллы. Тому удалось наконец подняться на ноги, но он сильно покачивался, и ясно было, что ему недолго удастся продержаться в этом положении. Казалось, он все еще не мог надивиться появлению своей жены в такой час и в таком месте и время от времени подозрительно посматривал на нее сонными, полузакрытыми глазами. Валерия заметила эти взгляды и сказала ему, улыбаясь:
– Ты столько раз приглашал меня прийти в триклиний, что сегодня, не будучи в состоянии заснуть и слыша долетающие до меня клики пирующих, я решилась надеть пиршественное платье и прийти распить с вами чашу дружбы. Надо было к тому же увести тебя в твои покои, так как твое здоровье не позволяет тебе оставаться здесь за полночь. Но, идя сюда, я слышала звон мечей и вижу теперь трупы. Что это значит? – спросила она с негодованием, возвысив голос. – Или вам мало бесчисленных жертв, погибающих в цирках и амфитеатрах? Вы восстанавливаете старый варварский обычай, чтобы пировать и пьянствовать перед лицом смерти и подражать пьяными губами конвульсиям агонии и отчаяния, искажающим уста умирающих?
Все молчали, опустив головы, и сам Сулла, сначала что‑то бормотавший, испускал теперь только односложные звуки, а потом и вовсе замолчал, как бы сознавая свою вину. Лишь гладиаторы, а в особенности Спартак с Арториксом, глядели на матрону глазами, полными любви и благодарности.
– Эй! – вскричала она, обращаясь к рабам. – Уберите немедленно трупы и похороните этих несчастных, а пол вымойте и окропите благовонными маслами; Муринскую чашу Суллы наполните фалернским и обнесите гостей чашей дружбы.
Пока рабы исполняли приказания Валерии, гладиаторы удалились.
Чаша дружбы обошла гостей среди гробового молчания, и лишь очень немногие из них осыпали в нее лепестки из своих розовых венков. Затем все, молча и пошатываясь, начали расходиться из триклиния – кто по комнатам для гостей, имевшимся в этом обширном доме, а кто домой, в ближние Кумы.
Сулла снова завалился на обеденное ложе и молчал, как будто погруженный в думы, но, в сущности, отупевший от пьянства. Валерия стала трясти его, говоря:
– Ну, что же? Уже за полночь. Соберешься ли ты пойти в свою спальню?
При этих словах Сулла приподнял отяжелевшие веки, медленно повернул лицо к жене и, еле ворочая языком, пробормотал:
– И ты… разогнала… моих гостей… Смеешь мешать… моим… забавам… Клянусь Юпитером!.. Это посягательство на всемогущество Суллы Счастливого… Эпафродита… диктатора… Клянусь всеми богами!.. я… владыка Рима… целого мира… и надо мной командовать!.. Не хочу!.. не хочу!..
Стеклянные зрачки его расширились, он попытался напрячь волю с целью собрать силы, заставить повиноваться свой язык, скованный опьянением, но голова снова тяжело свесилась на грудь.
Валерия глядела на него со смешанным чувством жалости и презрения. Но вдруг Сулла повернулся, приподнял голову и проговорил:
– Метробий!.. Где ты, мой милый Метробий?.. Приди ко мне на помощь… я хочу развестись, прогнать эту… пускай уносит и ребенка, которым она беременна… я не хочу признавать его своим…
В черных глазах Валерии сверкнуло негодование, и она с угрожающим видом сделала шаг к мужу, но тотчас с отвращением остановилась и крикнула:
– Эй! Кризогон! Позови рабов и вели им перенести твоего пьяного и грязного господина в его спальню.
И пока Кризогон, с помощью двух рабов, скорее тащил, нежели вел бормочущего ругательства Суллу в его комнату, Валерия с минуту простояла неподвижно, глядя на покров стола, под которым все еще сидела спрятавшаяся Ювентина, потом презрительно махнула рукой и вернулась в свои покои.
Сулла, растянувшись на своей постели, проспал непробудным сном весь остаток ночи и добрую часть следующего утра, тогда как Валерии не спалось.
Экс‑диктатор проснулся около полудня, разбуженный чесоткой. В последнее время болезнь обострилась и раздражала его невыносимо, доводила почти до бешенства. Вскочив с постели, он накинул на себя широкую тогу и в сопровождении ходивших за ним рабов пошел в баню, опираясь на плечо своего любимца Кризогона. Путь туда вел из его спальни через обширный атриум, украшенный колоннадой дорического ордена. Пройдя предбанник, Сулла вошел в роскошную уборную с мраморными стенами и мозаичным полом, из которой три двери вели в холодную, теплую и горячую бани.
Сулла сел на мраморную скамью, покрытую подушками и пурпурными тканями, разделся с помощью рабов и вошел в горячую баню. В полу этой комнаты, также мраморной, были проделаны отверстия, в которые проходил через трубы нагретый воздух из печи, помещавшейся под баней. Направо от входа был устроен полукруглый альков с мраморным седалищем посредине, против которого стоял бассейн с теплой водой.
Войдя в альков и усевшись в него, Сулла взял в руки два небольших железных конуса и стал поднимать их. Таких конусов различной величины стояло в алькове несколько рядов для гимнастических упражнений с целью вызвать испарину.
Переходя постепенно к более тяжелым, Сулла вскоре пришел в то разгоряченное состояние, которое предшествует испарине, и тогда, выйдя из алькова, влез в бассейн с теплой водой. Он сел в нем на мраморные ступени и весь до головы ушел в теплую воду, что, по‑видимому, принесло ему большое облегчение. Так, по крайней мере, можно было заключить по выражению довольства, появившегося на его лице.
– Ах, как хорошо!.. Давно уже я не чувствовал себя так хорошо, Диодор, – обратился он к одному из рабов, исполнявшему обязанности банщика, – возьми скорее скребницу и поскреби мое тело. Меня жжет, как огнем, я измучился.
Диодор взял скребницу, – инструмент вроде бронзового ножа, которым после бани растиралось тело, прежде чем намазывать его благовонными маслами, – и принялся скрести ею покрытое болячками тело Суллы. Тем временем тот спросил Кризогона:
– Переплел ли ты в пурпурный пергамент двадцать второй том моих «Комментариев», который я кончил третьего дня и дал тебе для этой цели?
– Переплел, добрый господин мой, и не только этот том, но и еще десять копий с него, которые я велел переписать рабам‑копиистам.
– А!.. Молодец Кризогон! Так ты уже распорядился, чтобы сделали десять копий? – спросил Сулла, видимо довольный.
– Да, и не только с последнего тома, но и со всех предшествовавших томов. Часть экземпляров я внес в библиотеку этой виллы, часть хранится в твоем римском доме, другая – у меня, да по экземпляру каждого тома я собственноручно поднес, согласно твоему приказанию, Лукуллу и Гортензию. Я нарочно распределил экземпляры по разным местам, чтобы произведение твое вернее сохранилось в случае пожара или какого‑нибудь другого несчастья, пока ты не решишься опубликовать твои «Комментарии» или пока твоя смерть – да предохранят тебя всесильные боги от нее как можно долее! – не позволит сделать это Лукуллу, согласно твоему завещанию.
– Кстати, о моем завещании: я позаботился обо всех вас, немногих, кто был верен мне во всех превратностях моей жизни.
– О, зачем ты это говоришь? – вскричал с притворной скромностью Кризогон. – Ты дал мне более, чем я заслужил: ты даровал мне свободу, твое благоволение, богатство…
– Довольно об этом, Кризогон. Постой, мне слышится шум в раздевальне.
Вольноотпущенник поспешно вышел из бани.
Вероятно, вследствие оргии предшествовавшей ночи лицо Суллы было мертвенно‑бледно и казалось постаревшим; он стонал от жестоких спазмов, не утихавших даже в ванне, и жаловался на нестерпимую боль в груди. Поэтому Диодор, исполнив все нужное около него, пошел позвать Сирмиона Родиана, вольноотпущенника и врача Суллы, всегда находившегося при нем.
Тем временем Сулла почувствовал дремоту и, закинув голову за спинку бассейна, казалось, заснул. Оставшиеся в бане прислужники отошли в угол и молча боязливо глядели на того, кто заставлял их трепетать одним движением своих бровей.
Немного погодя вернулся Кризогон, и Сулла, вздрогнув, повернул к нему лицо.
– Что с тобой? – заботливо спросил вольноотпущенник, подбегая к бассейну.
– Ничего… просто дремота… Я видел сон.
– Какой же?
– Я видел мою возлюбленную жену Цецилию Метеллу, умершую в прошлом году. Она звала меня к себе…
– Сны лгут, Сулла, не стоит обращать на них внимания.
– Лгут?.. А отчего же ты сам, Кризогон, часто говоришь о твоих снах? Нет, я всегда верил снам, всегда исполнял то, что боги внушали мне во сне, и благодаря этому всегда имел успех во всех моих предприятиях.
– Ты обязан этим своему уму и доблестям, а не снам.
– Помимо ума и доблестей, Кризогон, мне всегда служила Фортуна, и часто я полагался только на нее. Поверь, самыми славными из моих дел были те, которые я предпринимал очертя голову, не размышляя.
Воспоминание о своих деяниях, среди которых было много позорных, но было немало и славных и великих, казалось, влило успокоение в душу Суллы, и лицо его немного прояснилось. Кризогон воспользовался этой минутой и доложил, что, согласно распоряжению, отданному Суллой во время пира, из Кум приведен Эдил Граний, который ждет его приказаний.
При этом имени лицо экс‑диктатора мгновенно исказилось злобой. Глаза его засверкали зловещим огнем, и он закричал хриплым, яростным голосом:
– Ввести его сюда! Сейчас… пред мое лицо… этого дерзновенного! Он один в целом мире осмелился издеваться над моими приказаниями, желать моей смерти!
Сулла судорожно схватился своими исхудалыми руками за края бассейна, опираясь на них.
– Не лучше ли подождать, когда ты выйдешь из бани?
– Нет, нет… сейчас же… сюда! Я так хочу!
Кризогон вышел и сейчас же вернулся, вводя Грания.
Это был сильный мужчина лет сорока, с вульгарным лицом, на котором были написаны хитрость и жестокость. Но при входе в баню он сильно побледнел, с трудом скрывая охвативший его ужас.
– Да сохранят боги на долгие лета великодушного Суллу Счастливого! – проговорил Граний дрожащим голосом, кланяясь и поднося руку к губам.
– Не то ты говорил третьего дня, подлый плут, когда насмехался над моим справедливым приговором, обязывавшим тебя уплатить пеню в общественную казну! Ты кричал, что не уплатишь пени, что не сегодня‑завтра я умру и ты освободишься от нее.
– Никогда, никогда не говорил я этого! Не верь вздорным клеветам! – пробормотал Граний, все более поддаваясь страху.
– Подлый трус, теперь ты трепещешь! Надо было трепетать тогда, когда ты оскорблял самого могущественного и счастливого из людей… Презренный!
С этими словами Сулла, пылая гневом, с выкатившимися и налитыми кровью глазами, ударил по лицу несчастного, который упал на колени, плача и моля о пощаде.
– Пощади меня! Пощади… Прости! Сжалься! – восклицал бедняк.
– Сжалиться? – кричал Сулла, выходя из себя от бешенства. – Сжалиться над тобой, оскорбляющим меня в то время, когда я страдаю мучительной болезнью?.. Нет, презренный! Ты должен умереть… здесь же… сейчас… перед моими глазами! Я жажду упиться зрелищем твоих предсмертных конвульсий, твоей страшной агонии!
И он, мечась в исступлении и колотя обеими руками по своему больному телу, закричал рабам хриплым, неистовым голосом:
– Эй, вы, лентяи! Что вы там стоите? Хватайте этого негодяя! Колотите его насмерть… душите! Убейте его… здесь… передо мной!
Заметив, что рабы колеблются, он собрал последние силы и закричал страшным голосом:
– Задушите его, или, клянусь змеями фурий, я велю всех вас распять на кресте!
Рабы бросились на злополучного эдила и принялись бить и топтать его, между тем как Сулла, мечась, как бесноватый, продолжал кричать:
– Так, так! Хорошенько его! Терзайте, душите мерзавца! Именем ада, душите на смерть!
Граний, движимый инстинктом самосохранения, свойственным всякому живому существу, отбивался всеми силами от четверых навалившихся на него рабов и осыпал их ударами своих мощных кулаков, силясь вырваться из душивших его рук. Рабы, сначала пассивно набросившиеся на свою жертву и боровшиеся с ней слабо, постепенно рассвирепели и, подстрекаемые неистовыми криками Суллы, вскоре так скрутили Грания, что лишили его возможности двигаться. Тогда один из них схватил его за горло обеими руками и, надавив изо всей силы коленом на грудь, через несколько мгновений задушил его.
Сулла с глазами, почти выскочившими из орбит, с пеной у рта, упивался со зверским наслаждением зрелищем этой бойни и продолжал хрипеть:
– Так! Так!.. Дави его!.. Души!..
Но в тот момент, когда Граний испустил дух, сам его убийца, обессиленный криком и беснованием, закинул голову на спинку бассейна и еле слышно прохрипел:
– Помогите!.. Умираю… Помогите!..
Кризогон и другие рабы бросились к нему, приподняли его и прислонили к стенке бассейна.
Лицо бывшего диктатора приняло трупный цвет; веки полуопустились над потускневшими зрачками; губы судорожно искривились, обнажив скрежещущие зубы, и все тело вздрагивало.
Пока Кризогон и рабы суетились вокруг него, стараясь привести его в чувство, он вдруг привскочил и сильно закашлялся; изо рта его потоком хлынула кровь, и через минуту, глухо застонав и не открывая глаз, он испустил дух.
Таким образом кончилась на шестидесятом году жизнь этого великого, хотя и преступного человека, гениальность и великие качества которого были заглушены жестокостью и необузданными страстями. Он совершил блестящие подвиги, но навлек на свое отечество большие бедствия и составил себе в истории репутацию великого полководца, но дурного гражданина. Рассматривая его деяния, трудно решить, что в них перевешивало: храбрость ли и энергия или хитрость и лживость. Сторонник Мария, Кней Папирий Карбон, долго и успешно воевавший против Суллы, справедливо говорил: «Воюя с Суллой, не знаешь, с кем имеешь дело – со львом или с лисицей, так как оба зверя живут в его душе, и лисица доставляет даже больше хлопот его врагам, чем лев».
Сулла умер, насладившись всем, что может желать человек, и за это его прозвали Счастливым, если счастье состоит в достижении человеком всего, чего он желал.
Едва умер Сулла, как в комнату вошел Диодор в сопровождении врача Сирмиона и объявил в дверях:
– Прибыл гонец из Рима и привез важное письмо к…
Голос его оборвался, когда он взглянул, войдя, на присутствующих, которые стояли в оцепенении, пораженные смертью своего господина.
Сирмион бросился к трупу и велел вынуть его из бассейна и положить на устроенную из подушек постель на полу. Он осмотрел его, пощупал пульс, послушал сердце и проговорил, опустив голову:
– Кончено… умер!
Раб Эвтибидэ, привезший ее письмо и вошедший в баню вслед за Диодором, стоял в углу, глядя в изумлении и страхе на происходившее вокруг. Потом, поняв, что наиболее авторитетное лицо среди присутствующих – Кризогон, он подошел к нему и сказал, подавая письмо:
– Моя госпожа, куртизанка Эвтибидэ, строго наказала мне отдать это письмо в собственные руки Суллы, но так как боги судили мне, в наказание за мои грехи, найти уже мертвым величайшего из людей и так как я заключаю по твоим слезам, что ты – один из ближайших к нему домочадцев, то вверяю письмо тебе.
Кризогон, вне себя от горя, взял пергамент и не глядя сунул его за пазуху, продолжая рыдать над телом своего благодетеля и господина, которое тем временем обсушили и натерли благовонными маслами.
Известие о смерти Суллы быстро облетело весь дом, и все его рабы сбежались в баню, которая огласилась воплями и причитаниями. В это время туда вбежал Метробий, только что прискакавший из Рима. Бледный, запыхавшийся, в грязной, истрепанной одежде, он залился слезами, крича:
– Нет! нет! Это невозможно!.. Это неправда!..
Когда он увидел труп Суллы, уже холодный и окоченевший, он зарыдал еще неутешнее и, бросившись на пол возле бездыханного тела, покрыл его лицо поцелуями.
– Умер!.. без меня!.. – восклицал он. – И я не услышал в последний раз твоего голоса, несравненный, обожаемый друг!.. не получил от тебя последнего поцелуя, мой дорогой Сулла!..

VIII. Последствия смерти Суллы

Известие о смерти экс‑диктатора облетело Италию с быстротой молнии, и легче вообразить, чем описать, какое потрясение оно произвело повсюду, а в особенности в Риме. В первую минуту все онемели от изумления; потом начались толки, расспросы, комментарии. Все хотели знать, как, когда именно, при каких обстоятельствах постигла Суллу внезапная смерть. Олигархическая партия, патриции, люди богатые оплакивали смерть великого человека как общественное несчастье, как невосполнимую потерю и громко требовали, чтобы герой был погребен с императорскими почестями и чтобы в память его были воздвигнуты статуи и храмы, как в память спасителя республики и полубога.
Им вторили вопли десяти тысяч рабов, освобожденных в Риме Суллой. Эти десять тысяч образовали после торжества партии Суллы особую трибу, названную в честь Суллы корнелиями, которым он роздал часть имущества жертв проскрипции. Эти люди, всем обязанные Сулле, оплакивали его смерть не только из признательности к нему, но также из боязни, что после его смерти у них отнимут то, что они получили от его щедрот.
Кроме того, в Италии, в марианских городах (то есть тех, которые держали сторону Мария) было расположено, после того как жители этих городов были вырезаны, сто двадцать тысяч легионеров, сделавших с Суллой его походы против Митридата и против Мария во время междоусобной войны и получивших в награду имущество побежденных. Ветераны эти боготворили Суллу как великого полководца и своего благодетеля и готовы были стеной стоять за все порядки, введенные покойным диктатором.
Но сожалениям этой сильной партии противостояло ликование ста тысяч жертв жестокости Суллы, имена которых были занесены в списки проскрипции, и всех многочисленных и могущественных остатков партии Мария, которые вслух проклинали убийцу своих родных и друзей, разорителя стольких семейств, и жаждали мести и волновались в ожидании наступления нового порядка. К ним присоединились плебеи, у которых Сулла отнял многие права и привилегии и которые стремились возвратить себе утраченное. Ввиду всего этого немудрено, что известие о смерти Суллы вызвало в Риме такое смятение и брожение умов, каких давно уже не бывало в этом городе.
На форуме, в базиликах, под портиками храмов, на улицах, в лавках, на рыночных площадях – всюду собирались толпы народа всякого сословия, чтобы обменяться новостями, и все громко кричали, оплакивая общественное несчастье, или еще громче – благодаря богов, избавивших наконец республику от поработившего ее тирана. И всюду слышались споры, взаимные попреки, в которых неудержимо прорывались страсти: ненависть, жажда мести, страх, ожидание и надежда.
Возбуждение умов становилось тем опаснее, что консулы принадлежали к различным партиям и вели между собой тайную борьбу. При таких условиях, когда страсти разгорелись, когда борцы уже стояли наготове и каждая сторона имела своего намеченного вождя, не уступавшего в храбрости и влиянии вождю противной стороны, междоусобная война представлялась неизбежной и близкой.
Добрые и авторитетные граждане, сенаторы и консулары пытались успокоить умы обещаниями реформ, новых законов, возвращения плебеям их старинных привилегий, но усилия их приносили мало плодов ввиду необычайного возбуждения народных страстей.
Многие из сенаторов и граждан, а также и вольноотпущенники трибы корнелиев отпустили бороды в знак траура и облеклись в темные тоги; многие женщины, также в трауре, с распущенными волосами, бегали из храма в храм, моля богов о защите, словно смерть Суллы подвергла Рим величайшей опасности. Все это вызывало насмешки его врагов, которые разгуливали по форуму и по городским улицам, свободно болтая и смеясь.
На людных местах, где вывешивались на мраморных досках или на альбумах новоизданные законы и указы, была вывешена в продолжение трех суток после смерти Суллы дощечка с такой эпиграммой: «Счастливый диктатор Сулла считал себя властелином мира; но боги покарали гордеца, и тот, кто мечтал видеть Рим у своих ног, был отдан на съедение вшам». В иных местах было начертано: «Долой исключительные законы!», то есть те законы, именем которых Сулла прикрывал свой беззаветный деспотизм; или «Мы требуем неприкосновенности трибунов», которую Сулла самовольно отменил; или «Слава Каю Марию!». Все это ясно показывало, в каком возбужденном состоянии находились умы.
Консул Марк Эмилий Лепид, который даже при жизни Суллы не скрывал своей ненависти к нему, выражал теперь свои чувства еще более явно в уверенности, что партизаны Мария и народ – на его стороне. Другой же консул Лутаций Катулл хотя и принадлежал к олигархической партии, но, как человек выдающегося ума и честного характера, давал понять, никому не бросая вызовов, что он будет подчиняться сенату и законам.
Катилина не преминул воспользоваться волнением умов и старался раздуть его еще сильнее. Хотя он и поддерживал добрые отношения с Суллой, но все его надежды, страсти и долги побуждали желать переворота, так как ему нечего было терять, и он мог только выиграть. Поэтому как сам он, так и его молодые друзья сильно агитировали среди недовольных, стараясь раздуть еще более и без того достаточно сильную ненависть к олигархии.
Одни только Кней Помпей и Марк Красс, пользуясь своей огромной популярностью, употребляли все усилия для примирения врагов и призывали граждан к уважению законов ради предохранения отечества и республики от страшных опасностей, которые могла навлечь на них новая междоусобная война.
Среди всей этой сумятицы сенат сошелся в курии Гостилии, чтобы обсудить вопрос, какие почести следует воздать праху победителя Митридата.
Курия Гостилия, построенная царем Туллием Гостилием за пятьсот шестьдесят лет до событий, о которых идет речь, стояла у подошвы Палатинского холма и служила обычным местом собраний сената. Здание это считалось священным наравне с храмом, хотя и не было им в собственном смысле. Оно состояло из большой квадратной залы, окруженной колоннадой, поддерживавшей галерею, куда впускалась публика. Внизу, на трех мраморных ступенях, расположенных полукругом и покрытых подушками и мехами, находились места сенаторов. Перед ними, у мраморного стола, стояли два пышных курульных стула для консулов, а в центре верхней ступени находилось особое место для председателей сената. Напротив консульского стола, в глубине амфитеатра, стояли скамьи для плебейских трибунов, которые только в последние сто лет получили право заседать в самой курии; в прежние же времена они сидели снаружи под портиком, у двери в курию, где и знакомились с декретами сената.
В тот день, когда предстояло обсуждение сенатом вопроса о почестях, которые надлежало воздать праху Суллы, галерея курии была полна народа, равно как и портик, и прилегающие комиции, где собралось до пяти тысяч корнелиев с отпущенными бородами и в траурных одеждах. Они оглашали воздух восхвалениями Суллы, тогда как семь или восемь тысяч других граждан, большей частью капоцензов, ругали и проклинали его. Галерея курии была переполнена, равно как и сенаторские места, на которых замечалось необычайное движение.
Председательствовал в этом заседании Публий Сервилий Вотий Изаврийский, муж совета, который славился своими доброделями и умом. Открыв заседание, он предоставил слово консулу Квинту Лутацию Катуллу. Тот в коротких словах очертил славные подвиги Суллы: взятие в плен Югурты в Африке, победу над Архелаем в Херонее, поражение Митридата, прогнанного в Азию, покорение Афин и прекращение опасной междоусобной войны, и заключил предложением оказать его праху почести, достойные его и римского народа, которого он был вождем и полководцем. Он предложил, чтобы бренные останки экс‑диктатора были торжественно перевезены из Кум в Рим и погребены на Марсовом поле.
Короткая речь Катулла вызвала шумное одобрение на всех сенаторских местах и бурный ропот в галерее.
Когда шум унялся, поднялся с места Лепид и сказал:
– Глубоко сожалею, отцы сенаторы, что я не могу согласиться на этот раз с мнением моего славного коллеги Катулла, добродетели и благородство души которого я первый признаю и ценю; но я нахожу, что под внушением своего великодушного сердца, а также и своей заботы об интересах и чести нашего отечества он внес предложение не только неуместное, но вредное и не справедливое. По доброте души он привел все доводы, говорящие в пользу покойного Луция Корнелия Суллы и могущие склонить это высокое собрание к оказанию его праху императорских почестей. Но, исчисляя его доблести, мой коллега умолчал о несчастьях, которые навлек покойный на свое отечество, о смутах и междоусобицах, раздиравших в его правление Рим, и, говорю без обиняков, о преступлениях, которыми он запятнал свое имя, – преступлениях, из которых довольно было бы одного, чтобы затмить память об этих доблестях.
На этот раз громкий ропот поднялся с сенаторских мест, галереи же огласились шумными рукоплесканиями. Но Вотий Изаврийский подал знак трубачам, и они трубными звуками заглушили голос народа.
– Говорю прямо, – продолжал Лепид, – недобрую память оставил по себе Риму Сулла. Имя его напоминает нам не только о его преступлениях и пороках, но и о том, как попирались законы, влачилось в грязи звание консулов, возводилась в единый закон воля деспота; напоминает о гнусных проскрипциях, погубивших тысячи невинных жертв, о разорении, грабежах, насилиях всякого рода, совершавшихся по его приказанию, ко вреду и позору нашего отечества. И такому человеку, имя которого напоминает каждому из граждан о каком‑нибудь личном его несчастье, вы хотите устроить царские похороны?! Как? Луция Суллу, задушившего республику, похоронить на Марсовом поле, где высится могильный холм Публия Валерия Публиколы, одного из ее основателей?! Как? На этом поле, где, в силу особых декретов сената, хоронились останки только славнейших и добродетельнейших из граждан, мы предадим земле прах того, кто умертвил или услал в изгнание благороднейших из людей нашего времени?! Мы воздадим пороку ту честь, которой отцы наши награждали только добродетель?! И ради чего мы совершим такой низкий поступок, противный нашему достоинству и нашей совести? Не из страха ли перед теми двадцатью семью легионами, которые сражались за Суллу и всегда готовы были по первому его приказу опустошать самые цветущие области Италии, где он все более свирепствовал? Или из страха перед десятью тысячами презренных рабов, которым он, по собственной прихоти и вопреки всем нашим законам и обычаям, даровал свободу и почетное звание римского гражданина? Положим, что при жизни его ни народ, ни сенат не осмеливались требовать соблюдения законов, – так унизились души под роковым влиянием страха, который он внушал. Но, ради всех богов, что же теперь‑то вынуждает вас, отцы сенаторы, признавать нечестивца за праведника, прославлять величие души самого коварного из людей и отдавать почести, подобающие только самым великим и добродетельным из граждан, худшему из сынов Рима? О, не доводите меня до отчаяния в судьбах нашего отечества; дайте мне верить, что в вашем высоком собрании еще сохраняются совесть, достоинство и мужество и что в нем преобладает не низкая трусость, а глубокое сознание своего высокого достоинства! Отвергните, как бесчестное и недостойное, внесенное предложение предать земле на Марсовом поле останки Луция Суллы!
Речь Лепида вызвала громкие рукоплескания не только среди плебеев, но и со стороны многих сенаторов, убежденных его смелыми словами. На все собрание речь эта произвела сильное впечатление, какого не ожидали и не желали сторонники Суллы.
Когда вызванный ею шум утих, тогда поднялся с места Кней Помпей, один из самых молодых и наиболее популярных государственных людей Рима. Речь его, не блиставшая изяществом слога, – он не был одарен красноречием, – но прочувствованная, исходившая от сердца, заключала в себе надгробную похвалу Сулле. Он прославлял его блестящие подвиги и великие предприятия и старался оправдать его дурные поступки и пороки, объясняя их не столько его натурой, сколько окружающими условиями, суровой необходимостью, исключительными обстоятельствами, с которыми ему приходилось иногда бороться, вошедшим в обычай нарушением законов и испорченными нравами римского народа и патрициев.
Искренняя, неприкрашенная речь Помпея произвела громадное впечатление на всех, а в особенности на сенаторов. После него говорили еще некоторые другие ораторы, и, наконец, было приступлено к закрытой баллотировке. В результате получилось: триста двадцать семь голосов за предложение Катулла и девяносто три против него.
Таким образом, победа осталась за сторонниками Суллы, и собрание разошлось среди величайшего волнения, которое от курии Гостилии распространилось на комиции и вызвало бурные манифестации различного характера. Сторонники Суллы рукоплескали Катуллу, Вотию, Помпею, Крассу, тогда как противники его чествовали Лепида, Катилину, Лентула Сура, которые, как всем известно, энергично противились принятию предложения Катулла.
В ту минуту, когда Помпей с Лепидом вышли из курии, продолжая горячо спорить, в возбужденной и шумной толпе чуть не началась свалка, которая могла бы привести к роковым последствиям для республики и вызвать междоусобную войну, исхода которой невозможно было предвидеть. В то время как тысячи голосов шумно прославляли Лепида, другие тысячи, большей частью из трибы корнелиев, рукоплескали Помпею. Взаимные угрозы и брань неизбежно привели бы к кровопролитию, если бы Лепид и Помпей не взялись за руки, проходя сквозь толпу, и не стали громко убеждать своих сторонников успокоиться и мирно разойтись по домам.
Хотя это и предупредило общую свалку, однако не помешало кровопролитным дракам во многих местах: в тавернах и кабаках, в школах, на форуме, в базиликах, под портиками, где обыкновенно теснится народ. Множество людей было убито или изранено в эту ночь, и немало было также попыток поджечь дома сторонников Суллы.
Пока в Риме происходили описанные события, в Кумах совершались другие дела, не менее важные для хода нашего рассказа.
В самый день смерти Суллы, вскоре после того, как весть об этом неожиданном событии взбудоражила всех обитателей виллы, туда прибыл из Капуи какой‑то человек, по наружности и одежде похожий на гладиатора. Он спросил Спартака, по‑видимому имея к нему какое‑то важное дело.
Человек этот, с виду лет сорока, был колоссального роста и богатырского сложения; необычайная сила и ловкость его угадывались с первого взгляда. Лицо его, с грубыми, некрасивыми чертами и очень смуглой кожей с землистым оттенком, было все усыпано прыщами, словно изрытое оспой. Черные маленькие глаза, полные огня и смелости, шапка густых каштановых волос и всклокоченная борода придавали ему еще более грубый и дикий вид.
Однако, несмотря на свою непривлекательную наружность, этот гладиатор с первого же взгляда внушал невольное сочувствие, так как его лицо, фигура, взгляд, каждый жест дышали прямотой, честностью, благородной, хотя и варварской гордостью.
Здание, где помещались гладиаторы, отстояло довольно далеко от виллы, и, пока один из рабов бегал звать Спартака, приезжий прохаживался по аллее между дворцом Суллы и домом гладиаторов, осматривая окружающие богатства и роскошь.
Но не прошло и четверти часа, как раб вернулся, а вслед за ним показался и Спартак, спешивший с распростертыми объятиями навстречу к своему гостю. Со своей стороны, и тот бежал к нему, протягивая руки, и, встретившись, они заключили друг друга в объятия и несколько раз поцеловались. Потом Спартак спросил:
– Что нового, Эномай?
– Новости мои стары, – ответил гладиатор приятным глубоким голосом. – Все мы лежим на боку, ничего не делая, ничего не предпринимая. Пора бы, дорогой мой Спартак, браться за мечи и поднимать знамя восстания!
– Молчи, Эномай! Клянусь богами Германии, ты хочешь погубить наше дело.
– Напротив того, я хочу, чтобы оно увенчалось полнейшим успехом.
– Так не кричи же, необузданный человек! Ведь мы должны быть осторожны, чтобы достигнуть нашей цели.
– Достигнем ли?.. И когда же?.. Вот что мне нужно знать. Я желал бы, чтобы это произошло при моей жизни.
– Надо, чтобы дело созрело.
– Кизил зреет со временем, лежа в соломе; но такой фрукт, как наше восстание, – знаешь ли, как оно созревает?.. С помощью мужества, смелости, риска… Идем без сомнений! Если только дело начнется, ты увидишь, как все пойдет само собой.
– Но послушай… имей же терпение!.. Сколько человек удалось тебе привлечь в эти три месяца к нашему союзу в школе Лентула Батиата?
– Сто тридцать.
– Сто тридцать из десяти тысяч!.. И ты находишь такой плод наших более чем годовых усилий достаточно зрелым или, по крайней мере, окрепшим, чтобы от него можно было ждать какой‑нибудь пользы?
– Когда начнется восстание, ты увидишь, сколько к нему пристанет гладиаторов.
– Но как же они пристанут, не зная ни кто мы, ни какие наши цели, ни какими средствами мы располагаем?.. Ведь чем более доверия успеем мы внушить нашим товарищам в этом предприятии, тем более шансов на успех будет у нас.
Пока пылкий Эномай молчал, размышляя, по‑видимому, о словах Спартака, тот продолжал:
– Вот хотя бы ты, Эномай, – ты, сильнейший и наиболее уважаемый из десяти тысяч гладиаторов школы Батиата, – что ты успел сделать до сих пор? Много ли людей привлек ты к нашему делу? Многие ли из них знают наши цели? И не устрашает ли их, не внушает ли им недоверие твоя чрезмерная пылкость и необдуманность? Много ли найдется в школе Лентула таких людей, которые знают меня или Крикса и питают к нам доверие и уважение?
– Но это, быть может, потому, что я не получил греческого образования, как ты, и не обладаю даром красноречия. Поэтому я старался уговорить нашего ланиста Батиата пригласить тебя учителем в нашу школу и преуспел в этом, как ты убедишься из этого письма, в котором он приглашает тебя приехать в Капую.
Говоря это, Эномай достал из‑за пазухи небольшой лист папируса, свернутый в виде письма, и подал его Спартаку.
У того радостно заблестели глаза, когда он развернул дрожащими руками папирус и стал читать его. Батиат писал, что, наслышавшись об его искусстве и храбрости, он просит его быть руководителем и учителем в его школе гладиаторов в Капуе и обещает ему за это роскошное содержание, а также хорошее жалованье.
– Отчего ты, необузданный Эномай, – спросил его Спартак, кладя письмо за пазуху, – не вручил мне, прежде всего, этого письма, вместо того чтобы терять время в нелепых криках и угрозах? Вот чего я давно и страстно желал, не смея надеяться, что желание мое исполнится! Вот где мое место – среди этих десяти тысяч товарищей! – вскричал он с сияющим лицом. – Так я буду привлекать одного за другим к нашему делу и в душу всех волью ту веру, которая горит в моей груди. Оттуда, из этой школы, выступит по условному знаку в один прекрасный день армия в десять тысяч рабов, которые выкуют себе непобедимые мечи из своих позорных рабских цепей… Ах, наконец‑то настает тот день, когда я проникну в гнездо змей и натравлю их на гордого латинского орла!
Рудиарий, вне себя от радости, снова достал письмо, чтобы перечитать его, потом обнял Эномая и стал в возбуждении ходить взад и вперед, произнося отрывочные, бессвязные слова.
Эномай стоял и глядел на него, довольный, но несколько озадаченный этой бурной радостью. Немного погодя, когда Спартак успокоился, гладиатор сказал:
– Радуюсь твоей радости, но еще более рады будут сто тридцать товарищей, привлеченных мной к нашему союзу. Они нетерпеливо желают сбросить с себя иго и возлагают на тебя все свои надежды.
– Нехорошо они делают, если возлагают слишком большие надежды…
– Ты принесешь там еще и ту пользу, что будешь держать в узде этот буйный народ.
– Понятно, что твои лучшие друзья должны быть такими же необузданными, как и ты сам… Да, действительно, мое присутствие в Капуе будет полезно нашему предприятию, если оно может предупредить преждевременные вспышки, которые могут погубить все дело.
– Ты убедишься, Спартак, что при всей моей необузданности я буду исполнять все твои приказания, и ты всегда найдешь во мне верного помощника.
Оба помолчали, и Эномай глядел на Спартака с выражением любви и нежности, насколько это было возможно при грубых чертах его лица. Немного погодя он вскричал:
– А знаешь, Спартак, я нахожу, что ты переменился с тех пор, как я видел тебя в первый раз на тайной сходке в Поцуоли. Ты похорошел и стал как‑то мягче; я сказал бы – женственнее, если бы это слово было применимо к тебе…
Эномай остановился, потому что Спартак вдруг ударил себя по лбу и заметно побледнел.
– Боги!.. А она! – пробормотал он слабым голосом, так что гладиатор расслышал только невнятный звук.
Несчастный рудиарий, которого любовь к свободе, жалость к угнетенным братьям и надежда на победу заставили на минуту забыть все, вдруг, словно пораженный каким‑то воспоминанием, свесил голову на грудь и погрузился в раздумье.
Молчание длилось долго; Спартак весь ушел в свои печальные думы, и, судя по глубоким вздохам, поднимавшим его грудь, можно было заключить, что в душе его происходит страшная борьба. Эномай также задумался и грустно глядел на друга.
Наконец, германец прервал молчание и проговорил, стараясь придать своему голосу мягкий и ласковый тон:
– Так ты покидаешь нас, Спартак?
– О нет! никогда! – вскричал фракиец, очнувшись, и поднял на друга свои ясные голубые глаза, на которых навернулись слезы. – Скорее я покину свою сестру, скорее покину… – Он запнулся и потом закончил: – Скорее я покину все… все… но только не дело рабов, угнетенных, обездоленных… Нет, никогда! никогда!.. Нет! – прибавил он, снова помолчав. – Не колеблюсь я, не колеблюсь!.. Пойдем, Эномай. Несмотря на траур в этом доме, мы найдем, чем подкрепиться на кухне Суллы; только прошу тебя, никому ни слова о нашем союзе: воздерживайся от всяких вспышек, от всякой брани!
Он направился с гладиатором к вилле, и оба скрылись в ней.

* * *

Спустя двенадцать дней после опубликования сенатом декрета, предписавшего воздать останкам Луция Суллы на общественный счет царственные почести, длинный похоронный кортеж с его прахом выступил из его виллы и потянулся по Аппиевой дороге к Риму. Со всех концов Италии собрался народ, чтобы отдать последнюю честь усопшему. Впереди траурной колесницы с его телом и позади нее следовали: консул Катулл с двумястами римскими сенаторами и множеством всадников, представители всех итальянских городов, ликторы, римские легионы со своими орлами, несколько тысяч корнелиев, прибывших из Рима, музыканты, толпа матрон в глубоком трауре и бесчисленное множество народа.
На пышной траурной колеснице, окруженной штандартами и запряженной шестеркой черных, как агат, лошадей, покоилось набальзамированное и умащенное благовонными маслами тело диктатора, покрытое пурпурной с золотом императорской мантией. За колесницей следовали Фауст и Фауста, дети Суллы от Цецилии Метеллы, Валерия, племянники Суллы, Гортензий и Сервий, другие его родственники и множество его отпущенников и домочадцев, и все выражали свое, по виду неутешное, горе. Из городов и деревень, лежавших на пути медленно продвигавшегося кортежа, делавшего частые привалы, к нему присоединялись толпы народа. Не доезжая десяти миль до Рима, кортеж был встречен римскими гражданами, толпы которых вытянулись вдоль Аппиевой дороги, а у Капенских ворот навстречу ему вышел церемониймейстер, назначенный сенатом руководить церемонией и установить порядок в процессии. Прошло несколько часов, прежде чем все было устроено, и пышный кортеж торжественно вступил в город.
Во главе его шел церемониймейстер, сопровождаемый двенадцатью ликторами, одетыми в траур. За ними следовали музыканты, игравшие на длинных похоронных флейтах, а за музыкантами пятьсот плакальщиц в трауре, которые громко рыдали, причитали и рвали на себе волосы, прославляя подвиги и добродетели покойного.
Так как церемониймейстер предупредил плакальщиц, что казна не поскупится на плату им, то слезы их были очень обильны, рыдания очень громки, а прославляемые ими добродетели Суллы оказались превыше добродетелей Камилла и Цинцината, Фабриция и Фабия, Катона и Сципиона, вместе взятых.
За плакальщицами следовал новый хор музыкантов, оглашавших воздух грустными мелодиями, а за ними шло более двух тысяч корнелиев, воинов и граждан, несших богатые золотые венки, дары от городов, от сражавшихся под начальством Суллы легионов и от его личных друзей. Потом шел жрец, обязанный заклать любимых животных покойника вокруг его костра. За ним несли изображения предков Луция Корнелия Суллы, в том числе деда его, доблестного Руфина Суллы, который дважды был консулом во времена вторжения Пирра в Италию, но тем не менее декретом цензора был изгнан из сената за то, что, вопреки тогдашним законам, в его доме оказалось более чем десять фунтов серебряной утвари.
Опять шли музыканты, а за ними Метробий, которому, как актеру, выпала обязанность изображать покойного, как если бы он был жив. С этой целью Метробий был загримирован таким образом, чтобы как можно более походить на своего умершего друга, и одет в его платье и регалии.
За Метробием, который привлекал к себе взгляды столпившегося по обеим сторонам дороги народа, наиболее молодые и сильные из сенаторов несли золотые, усыпанные драгоценными камнями носилки, на которые было переложено с колесницы тело Суллы, обернутое в великолепную императорскую мантию. За телом шли жена, дети и другие родственники и домочадцы Суллы, все в глубоком трауре и с виду удрученные горем. Далее шли авгуры, жрецы, весталки в своих белых покрывалах с пурпурной каймой и белых повязках на лбу, эпулоны, долженствовавшие приготовить обед для богов, так как обычай требовал, чтобы при всяком публичном торжестве или общественном несчастье давался богам пышный банкет, роскошные блюда которого, разумеется, съедались потом самими семью эпулонами. Отряд жрецов замыкался двенадцатью главными жрецами каждой секты в белых мантиях с пурпурными каймами и верховным священнослужителем.
За жрецами следовали сенаторы, всадники, знатнейшие матроны патрициата и бесчисленное множество граждан. Далее шли домочадцы и рабы покойного, которые вели его боевого коня и еще коней, собак и других животных, бывших его любимцами при жизни. Всем этим животным предстояло быть закланными перед тем, как прах Суллы будет гореть на костре.
Кортеж замыкался сражавшимися под командованием Суллы легионами, которые шли в стройном порядке, представляя величественное и грозное зрелище необозримой толпе плебса, большей частью враждебного Сулле.
Процессия, вступив в Капенские ворота, вытянулась бесконечной лентой вдоль широкой улицы по направлению к храму Юпитера Статора и, пройдя Священную улицу и арку Фабия, наводнила форум, где носилки с телом Суллы были поставлены на катафалке, против самой трибуны. Здесь над ними выразили свою скорбь с громким воплем сначала сенат, потом всадники, легионеры и, наконец, весь народ. Так как сын Суллы, Фауст, которому надлежало бы, по обычаю, сказать надгробное слово, не мог сделать этого потому, что не был еще облачен в тогу мужа, то обязанность эту взяли на себя Публий Сервилий, консул Катулл и Помпей Великий. Они приписывали покойнику всевозможные добродетели и подвиги, какие только могли вообразить, причем словам их вторили плач и вой всех тех, кто при жизни Суллы поддерживал его и олигархическую партию и кто боялся перемен после его смерти.
После этого процессия направилась в прежнем порядке на Марсово поле, перешла Мамертинское предместье и потянулась по широкой и длинной Латинской дороге, уставленной арками из мирт и кипариса.
Когда она дошла до средины необозримого Марсова поля, где все уже было приготовлено к погребальной церемонии, носилки с телом Суллы были поставлены возле костра. Валерия подошла к покойнику, открыла ему глаза и, положив ему в рот мелкую монету для уплаты Харону за перевоз его души через Ахерон, поцеловала труп в губы и проговорила, как требовал обычай:
– Прощай! Мы все последуем за тобой в порядке, предписанном природой.
Музыканты заиграли похоронный гимн, и жрецы стали закалывать животных, кровь которых, смешанная с молоком, медом и вином, была разлита вокруг костра. После этого близстоящие начали возливать на костер благовонные масла, а толпа стала бросать на него венки, которые вскоре покрыли не только весь костер, но и широкое пространство вокруг него. В то же время гладиаторы школы Суллы, за исключением Арторикса, которому, по просьбе Спартака, Валерия приказала остаться в Кумах, вступили между собой в бой и вскоре все пали мертвыми вокруг костра. В погребальных боях нельзя было оставлять жизнь ни одному из этих несчастных.
По окончании этой бойни Помпей Великий взял факел из рук гробовщика, который должен был, по обычаю, поджечь костер, и собственноручно поджег его, желая особенно почтить этим усопшего друга. Огонь мгновенно охватил пропитанные смолистыми маслами дрова, на которых лежало тело Суллы, обернутое в пелену из несгораемой ткани, и скрыл его в своих огненных языках и облаках благовонного дыма.
Громадная площадь огласилась рукоплесканиями, которыми толпа выразила свое одобрение почету, оказанному покойнику молодым африканским триумфатором.
Через полчаса от тела того, перед кем столько лет трепетали Рим и Италия и чье имя гремело по всему свету, осталась только горсть пепла, старательно и с громкими воплями собранная плакальщицами в богатейшую бронзовую урну с золотыми и серебряными украшениями. Урна была временно поставлена в храме, выстроенном за несколько лет перед тем по приказанию Суллы у Эсквилинских ворот, на том самом месте, где он одержал победу над партизанами Кая Мария, и посвященном Геркулесу Победителю. Впоследствии прах Суллы был перенесен в пышную гробницу, сооруженную по велению сената на общественный счет на том самом месте на Марсовом поле, где находился костер.
Спартак в качестве ланиста школы гладиаторов Суллы также принужден был надеть траурную тогу и участвовать в погребальном кортеже. Дрожа от подавленного негодования и горя, глядел он на бойню своих несчастных учеников, которые были посвящены им не только в тайны фехтовального искусства, но и в тайну Союза угнетенных. Он с облегчением вздохнул, когда похороны кончились и можно было уходить. Но, как ни работал он своими локтями, пробираться сквозь многотысячную толпу, которая шумно, с криками и ревом, хлынула по Латинской дороге, ведущей в город, можно было только шаг за шагом. Солнце уже заходило, и на землю спускались короткие южные сумерки, предшествующие ночной темноте, на фоне ярко пылавшей на горизонте багряной полосы чернел силуэт Вечного города.
Среди медленно двигавшейся сплоченной толпы слышались самые разнообразные толки и комментарии об этих торжественных похоронах и о человеке, в честь которого они были устроены. Спартак, прокладывавший себе дорогу сравнительно быстрее других и поэтому почти на каждом шагу имевший новых соседей, слышал самые разнообразные суждения о событии, занимавшем все умы.
– Не думаешь ли ты, что эта урна долго простоит в храме Геркулеса Победителя?
– Ради чести Рима и доброй славы его народа, надеюсь, что толпа скоро исторгнет оттуда эту урну и развеет прах по ветру.
– Будем лучше надеяться, что, к чести Рима, вас, крамольных марианцев, скоро задушат в Тулийской тюрьме.
А дальше:
– Горе Риму, повторяю тебе! Горе всем нам! При его жизни, даже в его отсутствие, никто не смел помышлять о переменах.
– А теперь – упаси, Юпитер! – все законы будут попраны.
– Законы!.. законы!.. Слышишь, Вентудей! Вон тот человек называет законами попрание Суллой всех человеческих и божеских прав!
– Законы?.. Кто это говорит о законах?.. Да знаете ли вы, что такое закон?.. Это – паутина, в которой запутывается мошка и которую прорывает оса.
– Верно сказано, Вентудей!
– Браво, Вентудей!
А еще дальше:
– Клянусь кузницей Вулкана, если человеку, замаравшему себя всевозможными пороками, воздаются по смерти царские почести, то что сделали бы, спрашивается, если бы завтра, например, – избави, Юпитер! – умер Помпей Великий?
– Что сделали бы?! Сбросили бы его с Гемонских ступеней. И поступили бы справедливо.
– Кто ему велит быть честным гражданином в наше время, когда только за порочными людьми признается право на власть при жизни и на почести после смерти!
– Твоя правда! К черту добродетель! Там ее место!
– Швырнем с Тарпейской скалы справедливость!
– Такой хлам годится только тряпичникам.
– Долой заслуги и честность!
– Честь и слава Сулле!
– Да здравствует свобода, сестра палача!
– Да здравствуют Законы двенадцати таблиц, которые стали похожи на мантию Диогена! Их так искололи патриции своими мечами, что на них ничего более не разберешь.
– И на что нам законы? Предоставим прихоти толковать их – она истолкует лучше всяких юристов!
Насмешки и шутки сыпались на олигархов, как дротики, и становились все злее по мере приближения Спартака к Ратуменским воротам, где толпились те, кто находился в хвосте процессии во время следования на Марсово поле, а теперь двигались во главе толпы; это были большей частью плебеи, сбежавшиеся на похороны из любопытства и ненавидевшие Суллу.
Спартак, продолжая усердно работать локтями, добрался одним из первых до Померийской ограды. Когда он вошел в город, ему показалось, что он попал в царство мертвецов, до такой степени были пустынны в эту минуту даже самые людные из римских улиц. Он проворно дошел до гладиаторской школы Юлия Рабеция, где у него было назначено свидание с Криксом. Они встретились на минуту утром у Капенских ворот.
Теперь между ними завязался долгий и оживленный разговор. Крикс, возмущенный не менее Спартака бойней гладиаторов вокруг костра Суллы, старался, однако, разогнать мрачную печаль своего друга. Он уговаривал его не откладывать долее выполнения своих планов, немедленно принять предложение Лентула Батиата и поспешить в Капую, чтобы в его школе привлечь как можно больше союзников для замышляемого дела.
– Теперь успех нашего предприятия зависит от тебя, Спартак, – сказал галл в заключение своей простой, но горячей речи. – Если ты питаешь в душе какое‑нибудь другое чувство, более сильное, чем твое великодушное желание освободить рабов, то надежда на освобождение погибла для нас навсегда.
– Какие бы чувства ни волновали мою душу, Крикс, – сказал с глубоким вздохом Спартак, сильно побледневший при словах галла, – ничто, ничто в мире не может отклонить меня от выполнения священного дела, которое я взял на себя; ничто ни на минуту не может отвлечь меня от предначертанного пути.
Долго еще продолжалась беседа двух гладиаторов, и, наконец, условившись с Криксом насчет будущего образа действий, Спартак простился с ним и ушел из школы Рабеция. Он быстрыми шагами прошел по улицам, наводненным шумной толпой, возвращавшейся с похорон, и вернулся в дом наследников Суллы.
Не успел он еще войти на крыльцо, как привратник поспешил объявить ему, что Мирдза ожидает его с большим нетерпением в комнате, смежной с конклавом, куда удалилась вдова Суллы, желая укрыться от посторонних любопытных взоров и назойливых выражений соболезнования.
С сильно бьющимся сердцем, словно от предчувствия какой‑то беды, Спартак бросился в комнаты Валерии.
– Наконец‑то!.. – воскликнула, увидев его, Мирдза, идя к нему навстречу. – Уже около часа тебя ждет не дождется наша госпожа!
Мирдза побежала доложить о приходе Спартака Валерии и по приказанию ее тотчас ввела гладиатора в конклав.
Еще прекраснее и очаровательнее показалась Валерия влюбленному гладиатору: вся бледная, закутанная в суровую столу и серое покрывало, она была дивно хороша в этом печальном наряде.
– Спартак, мой Спартак!.. – воскликнула она, вставая с низкого мягкого дивана, на котором сидела, и, подходя к нему, спросила с тревогой в голосе: – Любишь ли ты меня по‑прежнему?.. Можешь ли еще повторить мне, что я для тебя милее всего на свете?..
Уже несколько дней Спартака одолевали мучительные думы и размышления; в душе его происходила страстная, тяжелая борьба чувств, и вопрос Валерии своей неожиданностью ошеломил, смутил его. Поэтому он не сразу ответил ей.
– Зачем, дорогая Валерия, задаешь ты мне такие вопросы? Разве я чем‑нибудь огорчил тебя? Разве подал повод сомневаться в моей нежности, в моей преданности, в моем глубоком уважении к тебе? Ты заменила мне мою бедную мать, которой уже нет на свете, мою несчастную жену, умершую также в рабстве, под плетью; ты для меня все, чем красна жизнь, и нет у меня никого на свете, кроме тебя!.. В тебе соединились все привязанности моего сердца, ты стала моим божеством…
– Ах! – прервала его радостно Валерия, и глаза ее заблестели, как звезды. – Мне всегда хотелось – но тщетно! – быть любимой так, как ты меня любишь, Спартак. И ты будешь меня любить неизменно? Ведь будешь, Спартак?
– Да… о да!.. я всегда буду любить тебя так же, как теперь!.. – молвил рудиарий голосом, дрожащим от волнения, опустившись на колени перед матроной. Схватив ее руки, он покрыл их горячими поцелуями. – Я всегда буду обожать тебя, Валерия, как богиню, если даже… хотя бы даже…
Он не мог больше продолжать и зарыдал, роняя мучительно‑страстные слезы.
– Что с тобой?.. Отчего ты так горько плачешь?.. Скажи мне, Спартак… Говори, что с тобой?.. – тревожно повторяла Валерия вне себя от волнения; она ласкала и миловала рудиария, осыпала поцелуями его лицо и прижимала к своей груди.
В это мгновение кто‑то слегка постучался в дверь.
– Встань! – быстрым полушепотом приказала Валерия Спартаку, затем спросила, стараясь придать спокойствие своему голосу: – Что тебе надобно, Мирдза?
– Пришел Гортензий и желает тебя видеть, – отвечала рабыня за дверью.
– Уже?.. – молвила Валерия и быстро прибавила: – Пусть подождет одну минуту… Скажи ему, что я сейчас приму его.
– Будет исполнено, госпожа.
Когда затихли шаги удалявшейся Мирдзы, Валерия торопливо обратилась к Спартаку:
– Вот он… он уже здесь… поэтому я с таким нетерпением ожидала твоего прихода… и вот почему спрашивала сейчас, готов ли ты пожертвовать для меня всем… Я должна сказать тебе… что он, Гортензий… знает все… что я люблю тебя, что ты меня любишь.
– Что ты говоришь?.. Да как он мог узнать об этом? – воскликнул Спартак в неописуемом волнении.
– Тише!.. Я ничего не знаю… Сегодня он сказал мне об этом в нескольких словах… и обещал прийти нынче вечером… Спрячься здесь, в этой комнате, – сказала Валерия, приподняв портьеру одной из входных дверей своего конклава, – ты услышишь все… и узнаешь, как умеет любить Валерия.
Она втолкнула рудиария в смежную комнату и прибавила вполголоса:
– Если я не позову тебя, ни словом, ни движением не выдавай себя, что бы ни случилось.
Валерия опустила портьеру, а затем, сдерживая руками бурное биение своего сердца, села на диван и немного погодя, приняв непринужденный и спокойный вид, позвала Мирдзу.
Девушка показалась на пороге двери.
– Сказала ли ты Гортензию, как я тебе велела, что я здесь одна, в конклаве?
– Я в точности исполнила твое приказание.
– Хорошо! Теперь попроси его войти.
Через минуту знаменитый оратор вошел в конклав своей сестры. Уже две недели, как он не брился; на нем была траурная туника из темной шерстяной материи. Он имел озабоченный, пасмурный вид.
– Здравствуй, милый Гортензий! – сказала Валерия.
– Здравствуй, сестра, – отвечал он, очевидно сильно не в духе.
– Садись и не сердись на меня, милый брат. Говори прямо, коротко и без обиняков.
– Не одна беда постигла меня со смертью нашего возлюбленнейшего Суллы. Судьба послала мне еще другое, неожиданное, незаслуженное горе: я узнал, что дочь моей матери забыла всякое уважение к себе самой, ко мне, к роду Мессалы, к брачному ложу Суллы, покрыла себя стыдом и позором, отдавшись бесчестной интриге с гнусным гладиатором. О, Валерия, Валерия!.. Что ты наделала?..
Он облокотился о спинку стула, на который беспомощно упал, и, опустив лицо свое на руку, погрузился в мрачное, горькое раздумье.
– Послушай, Гортензий, ты меня обвиняешь в очень сильных выражениях. Но, прежде чем сказать что‑нибудь в свое оправдание, я задам тебе один вопрос, на который имею право требовать ответа: откуда идет это обвинение?
Гортензий поднял голову и, потирая лоб, отрывисто вымолвил:
– С нескольких сторон… Шесть или семь дней спустя после смерти Суллы Кризогон передал мне вот это письмо.
С этими словами Гортензий подал Валерии сильно помятый папирус.
Она развернула его и прочитала следующее:
«Луцию Корнелию Сулле,
императору, диктатору, счастливому любимцу Венеры, привет от друга.
Отныне вместо обычных слов: «Берегись собаки!» ты бы мог написать на пороге твоего дома: «Берегись змеи!» или, вернее: «Берегись змей!», так как под твоим кровом гнездятся две змеи – Валерия и Спартак.
Удержись от неразумных порывов гнева: подсматривай за ними, и в полночь ты увидишь, какое оскорбление наносится имени и брачному ложу самого грозного и могущественнейшего человека в римском государстве.
Да сохранят тебя боги на долгие годы и да избавят тебя на будущее время от такого бесчестья!»

При первых строках этого письма лицо Валерии вспыхнуло огненным румянцем, сменившимся смертельной бледностью, когда она закончила чтение его.
– А откуда получил Кризогон это письмо? – спросила она глухим голосом, плотно стиснув зубы.
– К сожалению, как он ни ломал себе голову, ему не удалось припомнить, от кого и через кого он получил это письмо. Он помнит только, что невольник, который принес его, пришел в Кумы через несколько минут после смерти Суллы; Кризогон находился в таком состоянии от горя, что взял письмо машинально и только через неделю нашел его у себя, но решительно не помнит, как оно попало к нему в руки.
– Я бы могла возразить, – сказала Валерия спокойным голосом, помолчав немного, – что тебе, Гортензию, моему брату, не следовало бы на основании безымянного доноса обвинять меня, Валерию Мессалу, вдову Суллы.
– Но дело в том, что Метробий, страшно огорченный смертью своего друга, считал священным долгом отомстить за поругание его имени и чести, и вот он явился ко мне спустя десять или двенадцать дней после смерти Луция и рассказал мне о твоей связи со Спартаком. Он показал мне рабыню, которая провела его в одну из боковых комнат, смежных с твоим конклавом на кумской вилле, – оттуда он, Метробий, собственными глазами видел, как Спартак входил к тебе поздней ночью.
– Довольно, довольно! – вскричала Валерия. Лицо ее то бледнело, то краснело при мысли, что ее поцелуи, ее слова, вся тайна ее любви стали предметом поругания низкой рабыни и такой презренной твари, как Метробий. – Довольно, Гортензий! Так как ты принял на себя роль моего обвинителя, то теперь говорить буду я.
Она встала, гневно приблизила лицо свое к лицу брата, сложила руки на груди и с гордым видом, с горящими глазами сказала:
– Да, я полюбила Спартака. Что же из этого?.. Да, я люблю его, люблю всеми силами души моей!.. Кому какое дело до этого?
– О, боги великие, боги великие! – воскликнул Гортензий, вскочив как ужаленный и хватая себя в отчаянии за голову.
– Да оставь ты в покое великих богов, которые тебя не слышат, и выслушай меня.
– Ну, говори!..
– Да, я его любила, люблю и буду любить…
– Валерия!.. – прервал ее Гортензий, пристально и с презрением смотря ей в лицо.
– Да, буду, буду, буду вечно любить его, – смело и энергично повторила Валерия. – А теперь еще раз спрашиваю тебя: кому какое дело до этого?..
– Храни тебя Юпитер… Мне страшно за тебя… ты – безумная женщина!
– Нет, я женщина, желающая освободиться – и я освобожусь, – от ваших тиранических законов, от всех этих ваших бессмысленных предрассудков, от всех этих невыносимых позолоченных цепей, которыми вы, победители мира, сковали по рукам и ногам ваших женщин!.. Вот чего я хочу и уверяю тебя, брат, что такое желание ничуть не доказывает помрачения разума, а, наоборот, может служить доказательством возвращения здравого рассудка. А!.. меня обвиняет Метробий, этот грязный шут, возбуждающий своим гнусным поведением ревность всех жен, с мужьями которых он якшается! А, так это он мой обвинитель?.. Какое, в самом деле, удивительное благородство!.. Не понимаю, почему ты, Гортензий, придавая так много значения обвинениям какого‑то Метробия, – почему ты не предложишь сенату выбрать его в цензоры!.. Он был бы цензором, как раз достойным римских нравов!.. Метробий, наблюдающий за целомудренными весталками!.. волк, пасущий ягнят!.. Этого еще только не хватает для довершения всех бесстыдств Рима, где Сулле, который наполнил город резней и убийствами, воздвигаются памятники и храмы, где под сенью ваших пресловутых законов ему было дозволено проводить все ночи в гнусных оргиях у меня на глазах, рядом с моими комнатами. О, законы моего отечества, как вы либеральны и справедливы!.. Впрочем, они даровали и мне нечто. Мне предоставляется право оставаться спокойной свидетельницей всех этих безобразий и проливать слезы, но только украдкой, на подушки моей постели покинутой жены, а в конце концов увидеть себя не сегодня завтра «разводкой» вследствие единственной и весьма основательной причины, что я не дала наследника моему господину и властителю!
Лицо Валерии разгорелось; глаза ее метали молнии во время этой речи, которую она произнесла с возрастающим пылом. Она помолчала немного, затем повернулась к Гортензию, который стоял перед ней, не находя слов от изумления, с глупо вытаращенными глазами.
– Ну вот, перед подобными законами я изменила своим обязанностям… я это знаю и сознаюсь в этом… я не намерена защищаться или оправдываться. Я считаю себя виновной лишь в том, что не имела мужества убежать со Спартаком из дома Суллы. Что же касается моей любви к этому человеку, то говорю открыто, что я не только не считаю себя униженной этой любовью, но горжусь ею. У него благородная и великая душа, возвышенный ум. Явись он победителем римских легионов во Фракии, он вызвал бы больше удивления к себе, чем Сулла и Марий; его страшились бы более Ганнибала и Митридата!.. Но он был побежден, и вы обратили его в гладиатора, потому что вы испокон веков правите покоренными народами, следуя правилу: «Горе побежденным!», которое некогда галлы применяли относительно вас, и всех людей считаете созданными вам на потеху!.. И вы думали, что, сделав из него гладиатора, дав ему это имя, вы изменили его душу; вы полагали и полагаете, что достаточно вам приказать, и трус обратится в доблестного героя, безумец – в мудреца, а из человека с великой душой и сильным умом вы сделаете глупого барана?!
– Ты, значит, восстаешь против законов твоего отечества, против наших обычаев, против всякого чувства приличия? – спросил великий оратор вне себя от огорчения.
– Да, да!.. я восстаю, возмущаюсь… отказываюсь от римского гражданства, от моего имени, от моих родных… не хочу ни от кого из них ничего!.. Я поселюсь где‑нибудь в деревенской глуши, уеду со Спартаком в какую‑нибудь отдаленную провинцию либо во Фракию, в Родопские горы, и вы, все мои родственники, никогда более не услышите обо мне… потому что я хочу свободно распоряжаться своей личностью, хочу располагать своими чувствами, своими привязанностями, своим сердцем…
И Валерия, бледная, изнемогающая, упала на диван. Волнение, вызванное этим взрывом пылких чувств и вылившееся в презрительных и исступленных речах, сломило ее силы.
В самом деле, вдова Суллы находилась в жестоком пароксизме страсти. Ее нервы уже полчаса были так сильно напряжены, что она не давала себе ясного отчета в действительном значении своих слов и в тех последствиях, которые они могли повлечь за собой.
Быть может, Валерия не имела права ссылаться на все те доводы, которые, по ее мнению, служили ее оправданием. Ее прошлое было далеко не безупречно, и даже своей любви к Спартаку, – единственной истинной любви, которую узнало ее сердце, – даже этой любви она отдалась чересчур легкомысленно. Тем не менее эта молодая женщина в своих пылких и маловразумительных речах представила верную картину страдания, угнетения и, говоря без утайки, унижения, которым обрекли женщину римские законы.
Именно этому жалкому положению римской женщины отчасти следует приписать испорченность нравов того времени. Разврат принимал все большие размеры вследствие постоянно возраставшего распространения безумнейшей роскоши, бесстыдного чревоугодия и сладострастных оргий, которым предавались отцы и мужья, но главным образом вследствие свободы, дарованной наглым куртизанкам, которые богатством и роскошью соперничали с матронами, возбуждая восхищение нахальной демонстрации своих прелестей, зажигая любовь в сердцах римских граждан всех сословий.
Именно в этом плачевном положении женщины, в еще худшем положении детей, подчиненных неограниченному произволу отцовской власти, в постоянно возраставшем гибельном стремлении мужчин к безбрачию, в отсутствии семьи, которая с каждым днем все более и более распадалась, в распространении рабства, которое влекло за собой роковым образом праздность и скупость граждан, так как рабы были осуждены на непрерывный непосильный, повсеместный труд, – во всех этих условиях римской жизни следует искать единственную истинную причину упадка римского народа и гибели колоссального государства, которое так быстро сумела создать суровая, воинственная и доблестная республика, пользуясь своим поглощающим, объединяющим и ассимилирующим всемогуществом. Разумеется, Гортензий, при всем своем высоком уме, не мог в то время предаваться всем этим соображениям и рассуждениям. Но он долго смотрел на свою сестру глазами полными сострадания. Когда он заговорил с ней, голос его звучал мягко и ласково:
– Я вижу, милая Валерия, что ты в этот вечер не совсем здорова…
– Я?.. – воскликнула матрона, порывисто вставая со своего места, – я совершенно здорова, я…
– Нет, нет, дорогая Валерия. Право, ты нездорова… ты взволнована… нервы твои так сильно возбуждены, что ты не в состоянии в данную минуту обсудить все эти вещи с тем спокойствием и с той ясностью духа, которые необходимы, так как это дело слишком серьезное…
– Но я…
– Отложим до завтра, до послезавтра, ну, словом, до более удобного времени разговор об этом вопросе…
– Уверяю тебя, что я не отступлюсь…
– Хорошо… хорошо… мы об этом поговорим… ведь еще увидимся… А пока желаю, чтобы боги сохранили тебя своей благодатью. Я ухожу. Привет тебе, Валерия, прощай!
– Прощай, Гортензий!
Оратор вышел из конклава своей сестры, которая продолжала сидеть, отдавшись своим тяжелым, грустным мыслям.
Ее вывел из них Спартак. Он вошел в кабинет Валерии и, бросившись к ее ногам, безумно обнимал, целовал ее. Со слезами и рыданиями, в несвязных словах он благодарил ее за речи, в которых высказалась вся ее беспредельная любовь к нему.
– Да, благородный Спартак, я хочу всегда жить с тобой, всегда! Я буду твоей женой, и твоя гостеприимная родина будет приютом нашей любви, – говорила Валерия, прижимая Спартака к своему сердцу.
В упоении этих объятий рудиарий, позабыв обо всем на свете, шептал нежным голосом:
– Да… я твой… твой… навсегда… твой раб, твой!
В это мгновение Спартак вздрогнул, вырвался из объятий Валерии, отшатнулся назад, побледнев как полотно; он стал прислушиваться с таким напряжением, словно все чувства его души перешли в слух.
– Что случилось? – спросила встревоженная Валерия.
– Тсс!.. – сказал едва слышно рудиарий.
И в наступившем глубоком безмолвии они услышали хор молодых, звучных, сильных голосов, хотя в конклав Валерии доносилось лишь слабое, отдаленное эхо этого пения; хор пел на одной из четырех улиц, окружавших дом Суллы, стоявший в стороне, как почти все патрицианские дома. Песнь представляла полуварварскую смесь греческого и фракийского языков. Вот содержание ее строф:

Свобода, святая богиня, в груди зажигаешь
У самых слабых смертных
Стремление к подвигам великим.
Свобода, святая богиня, нас крыльями своими
Осени, когда свободно
Меч возьмем мы для борьбы.
В мечи обратятся, в мечи,
Рабов оковы и цепи!
В стране угнетенных
Из слабого выходит храбрый витязь,
И трус становится героем!
Свобода, святая богиня, брось искру на землю.
От пламени священного,
Которое ты кругом распространяешь,
Пусть вспыхнет зарево твое
Везде, где льются пот и кровь несчастных
На радость, на потеху праздному
Братоубийце‑притеснителю!
Свобода, святая богиня, для битв
В сердцах рабов зажги отваги пламя;
В их истощенные тела
Ты силу богатырскую вдохни!
В нас мужество и смелость, и жажду мести ты удвой!..
Свобода, святая богиня, к тебе мы взываем,
Во имя твое мы встаем…
К оружию всех призываем!

Спартак обратился весь в слух; грудь его бурно вздымалась; зрачки расширились. Казалось, жизнь его зависела от этой песни, смысл которой Валерии удалось понять благодаря знакомым греческим словам.
Но она продолжала молчать. На лице ее, бледном, как мрамор, отражались те же тревожные чувства, которые пробегали по лицу рудиария, хотя она и не понимала, что их вызвало.
Таким образом, оба они оставались несколько минут безмолвными, пока не затихло пение гладиаторов. Наконец, Спартак, оправившись, схватил руки Валерии. Он принялся целовать их с лихорадочной страстностью и произнес прерывающимся от слез голосом:
– Я не могу… я не в состоянии… Валерия… моя Валерия… прости меня… я не могу быть для тебя ничем… потому что я больше не принадлежу себе.
Валерия вскочила как безумная. Она подумала, что рудиарий намекал на какую‑нибудь прежнюю любовную связь, и вскричала неистово:
– Спартак!.. Что ты говоришь?.. Что ты сказал?.. Кто эта женщина, которая может быть моей соперницей в твоем сердце?..
– Не женщина… нет! – отвечал гладиатор, энергично качая головой. – Не женщина запрещает мне быть счастливым… счастливейшим из людей… нет! Это… это… Я не могу сказать тебе… я не могу говорить… Священная и ненарушимая клятва… делает меня человеком, который более не принадлежит самому себе… Тебе достаточно этого… повторяю, я не могу, не должен говорить… и, – прибавил он дрожащим голосом, – знай, что вдали от тебя, лишенный твоих сладких объятий… я буду несчастнейшим… несчастнейшим!..
Немного погодя он сказал голосом полным слез, в котором звучало страшное, безысходное отчаяние:
– Несчастнейшим из людей!
– Но ты, должно быть, сошел с ума? – испуганно спросила Валерия, схватив своими маленькими ручками голову Спартака и заставляя его смотреть себе в лицо. Она впилась в его глаза своими черными блестящими глазами, сверкавшими огнем из‑под нахмуренных бровей, словно желая прочесть в них, не лишился ли он рассудка. – Ты, кажется, помешался?.. Что ты говоришь?.. Что значат твои слова?.. Что значат эти странные речи?.. Кто запрещает тебе быть моим, совсем моим? Да говори же! Выведи меня из мучительного недоумения: скажи мне, кто?.. Кто же запрещает тебе любить меня?..
– Постой, выслушай меня, ненаглядная, обожаемая Валерия! – проговорил Спартак голосом, прерывающимся от горя. На его расстроенном лице ясно отражалась борьба противоположных страстей, обуревавших его душу. – Выслушай меня: я не могу говорить… не в моей власти сказать тебе, какие обстоятельства разлучают нас… достаточно для тебя знать, что никакой другой женщины я не люблю… Ты бы должна была понимать это. Да разве может женщина освободить меня от очарования, которое производишь на меня ты, ты, имеющая надо мной больше власти, чем богиня?.. Будь уверена, что в сердце моем нет места для другой любви к человеческому существу… Клянусь тебе твоей жизнью и честью, клянусь тебе своей честью и жизнью, клянусь тебе от чистого сердца, верой и правдой, что вблизи и далеко от тебя я твой и всегда останусь твоим безраздельно. Твой образ и память о тебе я всегда буду свято хранить в душе своей…
– Да что же происходит в тебе? Если ты меня так сильно любишь, отчего не хочешь доверить мне своих страданий? – продолжала повторять бедная женщина, едва сдерживая рыдания. – Отчего не хочешь поделиться со мной своими тайнами? Неужели ты сомневаешься в моей любви, в моей безграничной преданности? Разве я не доказала ее тебе на деле?.. Или тебе надо других доказательств? Говори… говори! Приказывай… чего хочешь ты еще от меня?..
– О! Можно ли вообразить пытку подобную моим страданиям? – застонал гладиатор вне себя от бессильного горя; он рвал на себе волосы, ломал и кусал руки. – Обожать самую святую, самую чудную женщину в мире, быть взаимно ею любимым и быть обязанным бежать от нее… и не сметь говорить, не сметь ничего сказать ей!.. Ведь я не могу, не могу, – закричал несчастный отчаянным голосом, – не могу ничего сказать тебе!
Валерия, плача, безумно сжимала его в своих объятиях. Спартак, стараясь освободиться, заверил:
– Но я возвращусь, возвращусь к тебе, как только получу разрешение нарушить свою клятву в отношении тебя… возвращусь завтра или послезавтра, тотчас, как мне дозволено будет сообщить тебе, моя обожаемая, моя божественная Валерия, тайну, которая не принадлежит мне… Тогда ты простишь меня и полюбишь еще крепче… если только возможна между нами более сильная любовь, чем та, которая нас соединяет… Прощай… прости, моя обожаемая Валерия!
И, сделав над собой нечеловеческое усилие, он вырвался из объятий любимой женщины, которая, неутешная, в слезах, молила его сжалиться над ней, и вышел из конклава, шатаясь, как пьяный. Валерия, истощенная этими долгими и жестокими волнениями, упала без чувств на пол.

IX. Как один пьяница вообразил, что спас Римскую республику

Квириты справляли луперкалии за пятнадцать дней до наступления мартовских календ (15 февраля) в 680 году римской эры, то есть приблизительно через четыре года после похорон Луция Корнелия Суллы. Празднества эти были установлены Ромулом и Ремом при основании города Рима в честь Луперка, их воспитателя, бога Пана, покровителя полей, и в память чудесного детства обоих братьев.
Луперкалий – пещера или грот – находился на склоне Палатинского холма, в священной роще бога Пана, в той части горы, откуда открывался вид на форум, между Новым и Священным холмами Палатина.
И в те времена и ныне начало этих пастушеских празднеств относится многими историками к тому времени, когда аркадийцы переселились в эту область в правление Эвандра и посвятили упомянутую рощу богу Пану.
Так или иначе, луперкалии праздновались постоянно и были заброшены только в последние годы римской республики, но Цезарь, ставши диктатором, восстановил их снова особым законом.
Что касается фигового дерева, стоявшего перед луперкалием, – оно было посвящено богам, потому что, по преданию, волчица вскормила Ромула и Рема под фиговым деревом, которое росло на этом самом месте. Когда дерево это стало негодным от старости, жрецы заменили его другим таким же деревом, с торжественными церемониями, и всякий раз повторяли эту замену одряхлевшего с течением времени дерева новым, соблюдая те же священнодействия. Это делалось вследствие укоренившегося у римлян предрассудка, что судьба Рима тесно связана с существованием священного дерева: пока оно будет покрываться зелеными листьями, счастье не изменит великому городу.
Итак, по обыкновению, луперкалии наступили 15 февраля 680 года. Празднество это сопровождалось всеми священными обрядами, установленными согласно преданию.
С раннего утра в пещере собрались луперки‑жрецы, избранные из среды молодежи знатнейших римских фамилий, в ожидании часа жертвоприношения.
В числе луперков находились: Луций Домиций Энобарий, красивый белокурый юноша двадцати одного года, ставший позднее, в 700 году, консулом, Луций Корнелий Лентул, Квинтий Фурий Калений – им обоим едва минуло двадцать четыре года, и они также впоследствии были консулами.
Эти юноши и другие молодые патриции, принадлежавшие к священной коллегии луперков, стояли в луперкалии, одетые в жреческие одежды. К ним вскоре присоединилась группа других юношей благородного звания, в числе которых были Марк Клавдий Марцелл и Сервий Сульпиций Руф – двадцатилетние юноши, сыновья консулов, а затем пришли консулы в белых тогах и венках из плюща, так как должны были принять участие в церемонии жертвоприношения.
Как только собрался этот кортеж, жертвенные жрецы взяли свои ножи и зарезали двенадцать козлов и столько же щенят. Затем один из луперков взял из рук своего товарища меч, погрузил его в кровь жертв и коснулся им чела Клавдия Марцелла и Сульпиция Руфа. Тотчас же другие луперки принялись отирать кровавые пятна на лицах двух молодых патрициев шерстью, смоченной молоком. Едва кровавые следы были удалены с их лиц, Марцелл и Руф, согласно предписанию обряда, звонко расхохотались. По‑видимому, обряд этот являлся символом очищения пастухов.
После обычных возлияний в особом уголке пещеры луперки вместе с «очищенными» юношами и их друзьями уселись за великолепный пир, на котором ими было выпито немало превосходного крепкого вина.
Во время пиршества жрецов в пещеру вошло много народа. В особенности же толпилась масса всякого люда вдоль рощи Пана, где находился луперкалии, по дороге к священному холму Палатина и по всем окрестным дорогам. Между пришедшими было великое множество женщин, а в числе их – немало патрицианок, взрослых девушек и замужних дам, в сопровождении рабынь, рабов и гладиаторов, принадлежавших их семействам.
Чего ожидали все эти толпы женщин, обнаружилось, когда луперки, придя в игривое и возбужденное настроение, после сытного обеда и обильного вкушения вин, шумной ватагой вышли на пещеры. Они набросили поверх туник своих, в виде перевязи, широкие полосы шкур, содранных с убитых животных, а в руках держали ремни, вырезанные из тех же шкур. Луперки, выйдя из пещеры, пустились бежать взапуски по дорогам, хлеща ремнями направо и налево всех, кто им попадался на пути.
У римлян было поверье, что удары этих ремней, посвященных божеству, благоприятствовали скорому замужеству девушек, а женщин делали способными к материнству; поэтому со всех сторон матроны и девицы стремились навстречу бежавшим луперкам, протягивая к ним свои руки, и весело принимали их похлестывания.
Таким образом, сопровождаемые радостными криками и приветствиями народа, луперки пробежали по главным улицам. Небольшая группа юных жрецов Пана отправилась в цирк, а оттуда, мимо храма Беллоны, по Триумфальной улице в предместье Януса; затем одна часть жрецов пошла по Речной улице к Тибрскому острову, а другая, по Новой улице, прошла в Африканское предместье, а оттуда направилась к Эсквилинским воротам. Здесь луперков ожидали богатые бронзовые колесницы с позолотой, принадлежавшие благородным семействам молодых жрецов Пана. Каждая из этих многочисленных колесниц была запряжена четверкой лошадей. Усевшись в колесницы, луперки в сопровождении массы людей в повозках и верхами отправились в Албунейский лес, отстоявший от Рима в нескольких милях по дороге, которая вела из города в Тиволи. Лес этот находился как раз в том месте, где был и до сих пор существует источник знаменитых серных вод. Луперки имели обыкновение посещать этот лес ежегодно по случаю луперкалий, после жертвоприношения, так как, по религиозному преданию римлян, в этом лесу жили фавны, потомки Фавна, мифического царя Лациума. Фавны эти, по поверью народа, давали священные ответы из зеленых и уединенных уголков лесной чащи.
Другая группа луперков отправилась, как мы уже сказали выше, в сопровождении многочисленной толпы, к острову на Тибре. В эти времена на острове мало кто жил, но тем не менее здесь находилось три значительных сооружения: храм Эскулапа, храм Юпитера и храм Фавна.
Храм Эскулапа, самый большой и самый богатый из названных трех, был построен в 462 году римской эры в правление консулов Квинта Фабия Гургита и Юния Брута Сцевы по случаю ужаснейшей чумы, от которой погибли многие тысячи римлян. Тогда Рим отправил послов в Эпидавр – город в Греции, посвященный культу Эскулапа, бога врачебной науки. В ту минуту, когда римские послы вошли в храм этого бога, одна из темно‑желтых змей, безвредная и ручная, что содержались внутри храма, выползла и направилась навстречу представителям римского народа. Послы сочли это добровольное приближение к ним твари, посвященной Эскулапу, знаком свыше. Они отправились к своим судам, куда за ними последовала и змея. Ее перевезли в Остию; здесь, когда судно вошло в Тибр и поднялось до Тройственных ворот, змея неожиданно сошла с судна и поселилась на Тибрском острове. Авгуры объяснили этот каприз змеи положительным приказанием бога Эскулапа, который хотел, чтобы ему воздвигли храм именно в этом месте. Так римляне и сделали.
В 552 году возле вышеописанного храма построили храм Юпитера, меньших размеров, но не уступавший первому в великолепии, а в 558 году был сооружен по другую сторону храма Эскулапа, прямо против храма Юпитера, третий храм, храм бога Фавна.
Существование этих трех храмов на таком незначительном пространстве, какое представляет Тибрский остров, ясно показывает, что Рим сообщался с островом не только посредством лодок, но и деревянными мостами задолго до сооружения каменных мостов Фабриция и Цестия.
Перейдя через деревянный мост, соединявший город с островом, кортеж луперков и следовавший за ним народ пришли на остров с целью принести жертву богу Фавну, как это уже было сделано в честь бога Пана, и завершить празднество новым пиром, который уже был приготовлен в таверне близ храма Эскулапа – довольно приличном заведении, которое славилось своей кухней и превосходными винами. Луперки, отправившиеся через Эсквилинские ворота навестить бога Фавна в его лесной резиденции, близ серных источников, намеревались закончить свой день также приятно и весело.
Таким образом, и в древних религиях, как и в религиях новых времен, все священные обряды являлись предлогом к более или менее непристойным, к более или менее прикрытым, приличия ради, кутежам, установленным большей частью обманщиками, которые пользовались легковерием глупой и невежественной массы. Например, луперки сами оплачивали все праздничные расходы, находя в отправлении празднества огромное удовлетворение своему самолюбию; должность луперка считалась немалой честью, и немалое наслаждение доставляло также право дружески хлестать ремнями красивых девушек и соблазнительных матрон, которые в награду за эти удары дарили луперков сладкими речами и нежными улыбками.
У одной из колонн портика храма Фавна стоял, прислонившись, молодой человек лет двадцати пяти, высокого роста, сильного и безукоризненно стройного телосложения; он, по‑видимому, наблюдал за церемониальным шествием луперков и за движением толпы, а на лице его была написана сильная скука. Над шеей, достойной резца Праксителя, возвышалась гордая голова, увенчанная черными вьющимися волосами, раздушенными и расчесанными с большим тщанием. Волосы эти, блестящие, словно вороново крыло, обрамляли высокий и широкий лоб и пару глаз прелестнейшего разреза, с выразительными, подвижными, проницательными, повелительными зрачками. Глаза эти по своему желанию могли внушать симпатию, порабощать, подчинять других людей железной воле, которая по временам давала о себе знать, когда взгляд юноши был особенно ласков, а улыбка пленительно‑нежна, внезапной молнией, загоравшейся в этих зрачках, наморщиванием лба, сдвиганием густых и черных бровей. Его нос прямой, смело и правильно очерченный, рот – некрупный, с полными, чувственными губами, на которых ясно отпечатывались две страсти – властолюбие и чувственность. Кожа лица его была бела, с легким золотистым оттенком, что усиливало красоту и чарующую привлекательность лица этого высокого, сильного, величавого, необычайно изящного юноши.
Юноша этот был Кай Юлий Цезарь.
Он был одет с чисто греческим изяществом. Поверх ослепительно‑белой туники из тонкого полотна, украшенной пурпурной латиклавой и стянутой у талии пурпурным шерстяным шнуром, на нем была надета тога из белого же тончайшего сукна, обшитого по краям широкой каймой небесно‑голубого цвета. И туника и тога были накинуты с таким старанием и умением, что усиливали общее приятное впечатление и придавали еще больше блеска всем природным дарам красавца.
Юлию Цезарю было тогда двадцать шесть лет, так как он родился 12 июля 654 года. Он был уже знаменит и пользовался в Риме безграничной популярностью благодаря своему уму, образованию, красноречию, приветливости, мужеству, энергии своей души и несравненному изяществу.
Семнадцати лет Кай Юлий Цезарь, который по своей тетке Юлии приходился племянником Каю Марию и по своим привязанностям, дружеским связям и избирательным симпатиям был сторонником Мария, женился на Корнелии, дочери Луция Корнелия Цинны, бывшего четыре раза консулом и яркого приверженца победителя тевтонов и кимвров. Как только Сулла стал диктатором после поголовного избиения своих врагов и велел умертвить двух лиц из фамилии Юлия, поддерживающих сторону Мария, он потребовал, чтобы юный Кай Юлий Цезарь развелся со своей женой Корнелией. Но Цезарь ни за что не хотел подчиниться этому требованию, выказав уже тогда железную волю и неукротимую твердость души. За такое ослушание он попал в опалу, и если бы за него не вступились самые влиятельные люди из партии Суллы и из коллегии весталок, Цезарь разделил бы участь бесчисленных жертв проскрипций.
Однако ему было небезопасно оставаться в Риме, где полновластным правителем был тот, кто на просьбы стольких людей даровать жизнь ему, Цезарю, отвечал, что, по его мнению, в этом отроке Юлии сидит несколько Мариев. Поэтому Цезарь удалился в Сабину, где скрывался, бродя по горам Лациума и Тибуртино, пока не умер Сулла.
По возвращении в Рим он вскоре снова покинул этот город, чтобы пойти воевать под начальством претора Минуция Терма, участвовал в осаде Митилены и выказал в этом деле неустрашимую доблесть и отвагу, так как отличался физической силой и владел оружием лучше всех других, а храбрость его, по словам Светония, была выше человеческой природы и выше того, что можно себе вообразить. Он спас жизнь солдату, рискуя своей собственной, и получил цивический венок.
Оттуда он отправился в Вифинию к царю Никомеду и скоро так тесно с ним сдружился, что в сатирах того времени его прозвали «царицей» Вифинии.
Затем, узнав, что Сервилию Вотию было поручено вести римское войско на пиратов Киликии, засевших в городе Изаре, Цезарь пошел с ним и в этой войне дал несомненные доказательства своей смелости и храбрости.
По окончании этого подхода он побывал в Греции, намереваясь послушать там самых знаменитых философов и посетить школы славнейших ораторов. Но судно, на котором он плыл, было схвачено пиратами, а он и его слуги были взяты в плен.
В этом случае Цезарь доказал не только свое необычайное мужество, но и ту способность властвовать, которая была его врожденной особенностью и впоследствии дала ему господство над миром.
На вопрос Цезаря, какой выкуп желают получить за него пираты, последние потребовали двадцать талантов. Юноша дерзко ответил им, что ценит себя в пятьдесят талантов, которые заплатит им, а как только получит свободу, то постарается переловить этих разбойников и велит распять их на кресте. Ответ этот был достоин римского величия и ярко обнаруживал несокрушимую волю и сознание своей силы, которые жили в душе Цезаря. Он не сомневался в том, что такая значительная сумма будет доставлена немедленно ему, человеку из рода Юлия, и послал нескольких из своих слуг в Эфес, на Самос и в ближайшие города, чтобы собрать пятьдесят талантов. Сумма эта скоро была ему прислана, и он уплатил ее пиратам. Но тотчас же по освобождении собрал в соседних портах несколько трирем, погнался за пиратами, напал на них, победил, взял в плен и предоставил их во власть претора, чтобы последний приказал распять их на кресте. Когда же Цезарь узнал, что претор подумывал вместо этого продать их в рабство, то самовольно всех их предал распятию, открыто заявив, что готов отвечать за свое распоряжение перед сенатом и римским народом.
Все эти деяния снискали Юлию Цезарю немалую и прочную популярность. Популярность эта возросла свыше меры, когда народ увидал, как мужественно он обвинил консула Кнея Корнелия Долабеллу, креатуру Суллы, в плохом управлении Македонией, вверенной его власти. Цезарь поддерживал свое обвинение не только с твердостью смелой души, но также в энергичных, мощных словах, с таким дивным и неслыханным красноречием, что Цицерону, самому искусному из ораторов, с большим трудом удалось оправдать Долабеллу, ловко воспользовавшись огромным кредитом и несметными богатствами последнего.
Цезарь был самым красивым всадником, самым искусным во всех военных и гимнастических упражнениях, всегда первым на скачках в цирке, доблестным солдатом с бесстрашной душой, превосходнейшим оратором, и все эти блестящие качества доставили ему в Риме огромную славу, так что даже в свое отсутствие он пользовался всеобщими симпатиями.
Поэтому нет ничего удивительного, что в начале 680 года, когда умер Луций Аврелий Котта, один из верховных жрецов, Цезаря возвели в эту высокую должность, которой все римляне пламенно домогались.
Таков был человек, стоявший, прислонившись, у колонны преддверия храма Экскулапа и смотревший на толпу, двигавшуюся перед храмами бога врачебной науки и Фавна.
– Приветствую Кая Юлия Цезаря, верховного жреца! – воскликнул Тит Лукреций Кар, проходя мимо.
– Здравствуй, Кар! – отвечал Цезарь, пожимая руку будущего автора «О сущности вещей».
С Лукрецием было несколько молодых патрициев, шедших повеселиться; у каждого из них нашлось приветственное слово для будущего покорителя Галлии.
– Честь и слава божественному Юлию! – молвил мим Метробий с глубокими поклонами и целованиями руки. Он шел из храма Эскулапа с толпой комедиантов и скоморохов.
– Ах, Метробий! – воскликнул Юлий Цезарь с чуть‑чуть насмешливой улыбкой. – Ты не тратишь попусту жизни, не правда ли? Ни одного праздника не пропускаешь, пользуешься всяким удобным случаем, чтобы покутить.
– Эх!.. Что прикажешь делать, божественный Юлий!.. Мы наслаждаемся жизнью, которую боги великодушно нам даровали… Ведь Эпикур объявил нам, что…
– Я понял, – прервал Цезарь Метробия, избавляя последнего от труда повторять изречение греческого философа.
Немного погодя, почесав мизинцем левой руки голову, чтобы не испортить прическу, Цезарь поманил к себе Метробия указательным пальцем правой руки и сказал ему:
– Послушай‑ка…
Метробий торопливо отделился от своих товарищей и устремился к Цезарю. Один из сопровождавших мима приятелей закричал ему вслед:
– Ну, мы тебя ждем в таверне Эскулапа.
– Сейчас приду, – отвечал мим. Подойдя к Цезарю, он заговорил вкрадчивым голосом, с притворно‑льстивой улыбкой: – Мне, очевидно, покровительствует сегодня один из богов, коли выпало счастье быть в состоянии услужить тебе чем‑нибудь, божественный Кай, краса и слава рода Юлия.
Цезарь улыбнулся презрительной улыбкой и отвечал:
– Услуга, которой я прошу у тебя, любезный Метробий, немудреная. Бываешь ли ты у Кнея Дния Нар‑бона?
– Как не бывать!.. – сказал Метробий, приняв таинственно‑победоносный вид. – Добрый Нарбон питает расположение… большое расположение ко мне и уже с давних пор… с того самого времени, как жил мой знаменитый друг, бессмертный Луций Корнелий Сулла…
Чуть‑чуть заметная гримаса отвращения искривила губы Цезаря, но он отвечал миму с притворной ласковостью:
– Ну хорошо, знаешь ли… – Он замолчал и постоял в раздумье, потом прибавил: – Приходи‑ка сегодня вечером ко мне на дом, Метробий, я расскажу тебе на досуге, в чем дело.
– Ах, такое мне счастье… какая честь… как я тебе благодарен, о благословенный Юлий!
– Ну перестань… оставь пока эти выражения благодарности и вернись к своим друзьям. Я буду ждать тебя сегодня при наступлении сумерек.
И величавым жестом руки Цезарь отпустил Метробия, который, рассыпаясь снова в приветствиях и поклонах, удалился по направлению к таверне Эскулапа, бывшей тут же под боком.
Уже только по этому поклону, полному благородства и гордости, в котором выразилось презрение Цезаря к миму, можно было легко угадать сознание царственной власти, которое было от рождения присуще душе этого необыкновенного человека.
Впрочем, приняв во внимание гнусный характер человека, к которому обратился Цезарь, и вполне заслуженную репутацию безудержного гуляки и волокиты, которую стяжал себе Юлий своими любовными похождениями, можно было предположить, что в его «дело» к Метробию была замешана какая‑нибудь любовная интрига.
Так или иначе, достоверно то, что, пока народ, крича и горланя на все лады, толпился вокруг названных трех храмов, Метробий, не чувствуя под собой ног от радости, что ему привалило такое счастье, – потому что он считал для себя величайшей честью приглашение Цезаря, – понесся в таверну Эскулапа и здесь, пыжась и надуваясь, словно индийский петух, принялся рассказывать о своей удаче приятелям, которые уже расположились за столом.
Радость мима была так велика, что даже заслонила, наконец, мысль о великолепном ужине, за которым ему предстояло сидеть через несколько часов, и вот он стал есть без передышки и еще усерднее пить превосходное велитернское вино, которое хозяин таверны Эскулапа держал для своих завсегдатаев.
Последних набралось в названном заведении великое множество: все они отличались самым веселым настроением духа и волчьим аппетитом, так что среди всеобщего шума и оживленного говора слышались непрерывный стук глиняной посуды и звон чаш.
Среди шуток и громких взрывов смеха, раздававшихся за столом, где сидел Метробий, последний не заметил, как уходило время, еще более незаметным для себя образом он осушил невероятное количество заздравных чаш. Бедняга через два часа так накачался велитернским, что быстрее, чем обыкновенно, начал терять сознание. Но последние проблески рассудка, которые по временам еще вспыхивали в его голове среди сгущавшейся тьмы, заставили его понять, что так продолжаться не может: через час ноги решительно откажутся служить ему, и придется распрощаться с перспективой ужина у Цезаря. Собравшись с духом, Метробий оперся обеими ладонями рук о стол и после немалых усилий стал прощаться со своими приятелями заплетающимся языком, – чем более старался он говорить непринужденно, тем менее повиновались ему слова, – и объявил, что ему надобно уходить, потому что его ждет к ужину Це… Це… Церазь.
Взрыв безумного, неудержимого хохота последовал за этой «обмолвкой»; на комедианта, который шел пошатываясь, нетвердыми шагами, посыпались шутливые и насмешливые замечания, которыми приятели проводили его до самого выхода из таверны.
– Нечего сказать, хорош ты будешь у Церазя! – громко крикнул один.
– Бедняга Метробий: у него язык не ворочается! – воскликнул другой.
– Он пропил свою память! – молвил третий.
– Метробий, будет тебе подплясывать: ведь ты здесь не на сцене!
– Иди же прямо… не то угодишь лбом в стену!..
– Ну, лбище у него крепкий, небось не разобьется!..
– Он извивается ни дать ни взять как змея!..
А Метробий, очутившись на улице, поплелся, выписывая «мыслете», бормоча про себя:
– Смей… ей… тесь… Сме… ей… тесь, дурачье!.. А я… иду ужинать к Цезарю… он – отличный человек… превосходный человек… Цезарь… он любит… ар… ар… артистов!.. Клянусь Юпитером Капи… Капи… лотийским!.. Не могу… понять, как… мог я дойти… Это вино… в нем масса подмеси… оно – такое же обманчивое… как душа Эв… Эвбитидэ!..
Протащившись с грехом пополам шагов двадцать по направлению к мосту, который вел в город, старый пьянчуга приостановился и, раскачиваясь из стороны в сторону, задумался… Наконец, по‑видимому, он решился привести в исполнение мелькнувшую у него идею, которая для пьяницы могла бесспорно назваться блестящей. Он с некоторым усилием повернулся кругом и, продвигаясь вперед зигзагами, от одной стороны улицы к другой, прошел к другому деревянному мосту, соединявшему Тибрский остров с горой Яникулум, перешел через этот мост и, продолжая идти по улице, которая вела к арке Януса, таким образом очутился на перекрестке, где главная улица разделялась на две: одна, что направо, вела в гору, к арке; другая, налево, шла к мосту Сублиция, а оттуда к Тройственным воротам и внутрь города.
Но у перекрестка Метробий остановился: комедиант не мог определиться с выбором дороги для своей уединенной прогулки. Он решился посвятить два часа, которыми располагал до наступления вечерних сумерек, когда должен был явиться к Цезарю, на переваривание при помощи свежего воздуха и движения неумеренно выпитого велитернского. Как видит читатель, идея была превосходная и делала честь здравому смыслу Метробия, который, стараясь удержаться в равновесии на плохо повинующихся ногах, забормотал про себя коснеющим языком, поднеся ко лбу указательный палец правой руки:
– Куда бы лучше… мне пойти?.. К арке… разумеется: там воздух… свежее… А мне жарко… так жарко… а календарь уверяет меня… что февраль… бывает зимой… А! да разве февраль бывает зимой?.. Должно быть, зима… потому что нет фалернского. Но, клянусь рогами Вакха Дионисия… воздух возле арки чистый… дай‑ка подымусь… туда… но прежде по дороге встретится мне, мне… встретится… гробница того доброго царя, что звали Нумой… Хотя… по мне… я никогда его не уважал, этого Нуму… потому что ему не нравилось вино… да я не верю, чтобы он с нимфой Эгерией проводил время только в разговорах об общественных делах… Эх!.. тут были любовные делишки!.. Тут была… и чаша с вином… о, всенепременно была!.. Но взбираться туда не хочется… Пойду‑ка я лучше по ровной дороге… так‑то будет лучше.
И, продолжая свой бессвязный лепет, Метробий, справедливо возмущенный, как завзятый пьяница, воздержанием Нумы Помпилия, оставил в стороне дорогу к арке, дорогу, которая привела бы его к гробнице царя Нумы на склоне Яникулума, открытой за сто лет с небольшим до эпохи, составляющей предмет нашего повествования.
Семеня ногами вкривь и вкось, Метробий, мозг которого понемногу освободился от винных паров, все‑таки продолжал нести околесицу против воздержания и трезвости, против непьющих людей и в особенности против бедного царя Нумы и скоро добрался до леса Фуррины, богини бурь.
При виде этого леса Метробий вздохнул с наслаждением всей грудью. Он приостановился и самодовольно огляделся кругом, затем углубился в него, ища тишины, покоя и прохлады, в которых чувствовал такую сильную потребность.
Побродив немного по узким тропинкам этого огромного леса, он увидал большое дерево, близ которого открывалась круглая поляна. Метробий удобно расположился под этим деревом, прислонившись спиной к его толстому узловатому стволу.
– Прелюбопытная штука, право! – философствовал комедиант. – Вот я и посмотрю, найду ли покой от бури, которая клокочет во мне, в лесу, посвященном богине бурь!.. Но… говоря правду, хорошо на вольном воздухе… привлекательность пастушеской жизни нельзя безусловно считать поэтической выдумкой… славное дело – пастушеская жизнь! Далеко от суеты и шума большого города… среди торжественной тишины полей… в сладостном уединенном уголке природы… на мягкой травке‑муравке… кругом тебя скачут козочки… блеют ягнята… журчит ручеек… звенит пение соловья… Эхма! Хороша жизнь на лоне природы…
Но после минутного раздумья Метробий, чувствовавший, как слипаются его глаза, как его одолевают оцепенение и сонливость, отряхнулся, словно ему улыбнулась новая заманчивая идея. Щелкнув пальцами правой руки, он пролепетал, словно обращаясь к кому‑то:
– Славное житье, согласен, только бы ручеек давал пастуху крепкое фалернское вместо чистой, свежей воды… Ах, без этого я не мог бы примириться… никогда!.. Пить воду?.. Да я бы умер с тоски через несколько дней… Какая несносная вещь – вода!.. Какая безвкусная вещь!..
И Метробий, мурлыча таким образом, то закрывал, то открывал веки. В голове у него все перемешалось, как это бывает перед сном, в особенности у людей с расстроенным умом.
– Фалернское, да… – бормотал он, забываясь, – только хорошее… а не предательское велитернское… как в таверне Эскулапа… от которого у меня… мурашки… в голове… какое‑то кружение, а в ушах… шум стоит… словно я… попал в осиное гнездо… и… – Он заснул.
Нелепые, беспорядочные сновидения, проносившиеся перед комедиантом, естественно представляли сходство с нестройными, отрывочными мыслями, предшествовавшими его усыплению.
Ему казалось, что он находится в безводной, бесплодной, оголенной пустыне, а знойное солнце обливает ее своими горячими ослепительными лучами!.. Как немилосердно жгло его солнце!.. Метробий был весь в поту; в горле у него пересохло; невыносимая жажда томила его… а в груди он ощущал тяжесть… тревогу… тоску… К счастью, Метробий услышал журчание ручья… он спешил туда… он бежал… но не мог бежать так быстро, как бы ему хотелось… Ноги его отяжелели, словно колоды… а его ступни словно приросли к земле… Хотя ручей был еще далеко, Метробий – он сам не мог понять, каким образом, – узнал, что это был ручей фалернского… но – что за странная штука! – журчание напоминало звуки человеческих голосов. Однако Метробий умирал от жажды, ему хотелось напиться, и он все бежал. Наконец, он добежал до ручья, бросился ничком на землю, чтобы напиться этого фалернского… но вот перед ним появился Нума Помпилий, чтобы помешать ему в этом… У Нумы Помпилия была длинная‑предлинная борода; он был сурового вида и смотрел на Метробия так косо, осыпая его бранью и упреками. Какой звучный голос у Нумы Помпилия, словно металл!.. В то время как Нума Помпилий говорил, Метробию снова послышался ропот человеческих голосов, казалось исходивший из ручья… и вдруг волны фалернского обратились в кровь… Нума принялся поносить комедианта еще сильнее; наконец, суровый властитель грозно закричал на несчастного Метробия:
– Тебя томит жажда… ты жаждешь крови, тиран?.. Ты утолишь свою жажду кровью твоих братьев, мерзавец!
Сон этот становился зловещим. У Метробия сжалось сердце: ему стало страшно этого старика с неумолимым голосом. Он бросился бежать со всех ног, во время бега споткнулся и полетел вниз…
Он проснулся.
В первую минуту он оставался ошеломленным и не мог понять, где находится, спит или бодрствует. Он протер глаза, оглянулся кругом и увидал, что был в лесу, что уже наступила ночь и ночную тьму освещает только лунный свет, то здесь, то там проходя сквозь ветви деревьев. Он старался собраться с мыслями и привести их в порядок, но ему это не удавалось, потому что и проснувшись он продолжал слышать голос Нумы Помпилия, произносивший жестокие слова, как во сне. Сперва он подумал, что спит и продолжает грезить, но скоро убедился, что это не сон, смутно припомнил, как попал сюда, и понял, что голос, слышавшийся ему во сне, принадлежал живому человеку. Голос доносился с маленькой поляны в лесу, неподалеку от того места, где находился Метробий.
– И коли нам суждено умирать, то, по крайней мере, постараемся умереть для нашего блага, а не для потехи наших завоевателей, – с жаром и энергией говорил голос, продолжая уже начатую речь. – Коли эти бешеные и свирепые звери в образе человеческом жаждут крови, словно тигры ливийских пустынь, коли им доставляет наслаждение проливать кровь угнетенных, пусть сами придут открыть нам жилы, пусть придут со своими мечами и рискнут встретиться с ударами наших мечей; пусть увидят, как потечет их кровь, смешиваясь с нашей кровью, пусть поймут, что есть мужество также и в сердце рабов‑гладиаторов, угнетенных; пусть убедятся, клянусь всеми богами Олимпа, – что державный Юпитер создал всех людей равными и что для всех должно одинаково светить солнце, а земля – приносить плоды, что жизнь должна иметь для всех людей радости и наслаждения в одинаковой мере.
За этой оживленной речью последовал мощный ропот одобрения, на несколько мгновений прервавший ночное безмолвие.
Метробий сразу понял, что тут было собрание людей, по всей вероятности что‑то замышлявших против Римской республики. Ему казалось, что смутно узнает звучный голос только что говорившего человека.
Но чей же это был голос? Где слышал его Метробий ранее? Когда? Ему никак не удавалось уяснить себе эти вопросы, и он старался с быстротой мысли привести в порядок свои воспоминания.
Во всяком случае, комедиант убедился в безусловной необходимости притаиться в эту критическую минуту, чтобы его не услышали и не увидали как‑нибудь эти невидимые люди, понимая, что в противном случае ему бы пришлось испытать весьма большие неприятности.
Поэтому он тихонько, смирнехонько забился за ствол огромного дерева, у которого сидел, прислонившись, почти не дыша, и обратился весь в слух и внимание.
– После четырехлетней подготовки, тайной, непрерывной, настойчивой подготовки, можем ли мы наконец увидеть ожидаемую и призываемую нами зарю искупления? – спросил другой, хриплый и низкий, голос на плохом латинском языке.
– Можем ли мы наконец начать борьбу? – спросил голос еще более хриплый и более низкий, чем первый.
– Можем! – отвечал тот голос, который Метробий услышал впервые, как проснулся. – Арторикс отправится завтра же.
При этом имени Метробий узнал говорившего: то был Спартак. Комедиант сразу понял, в чем дело.
– Арторикс завтра же отправится в Равенну, – продолжал Спартак. – Он велит Гранику иметь наготове своих пять тысяч двести гладиаторов, которые составят первый легион нашего войска. Вторым будет тот, что станет под твое начальство, Крикс: он образовался из семи тысяч семьсот пятидесяти членов нашего общества, находящихся в Риме. Третий и четвертый легионы, которые поведем Эномай и я, состоят из десяти тысяч гладиаторов, собранных в школе Лентула Батиата в Капуе.
– Двадцать тысяч гладиаторов, выступающих правильно сформированными легионами? – загремел Эномай с необузданным выражением радости. – Двадцать тысяч?.. Чудесно!.. Клянусь богами ада!.. Превосходно!.. Голову закладываю, что мы увидим спины гордых легионеров Мария и Суллы!
– А теперь, когда мы сговорились, будьте осторожны и благоразумны ради наших угнетенных отечеств, ради успеха нашего предприятия, ради святого дела, которое нас соединяет, – сказал Спартак. – Воздержимся от каких бы то ни было несвоевременных смелых действий, потому что в данном случае такая смелость явилась бы непростительной ошибкой и мы рисковали бы погубить в одно мгновение ока дело четырехлетнего громадного и упорного труда. Через пять дней вы услышите о наших первых движениях и узнаете, что мы овладели Капуей. Эномай и я соберем наших солдат в открытом поле и при первом удобном случае смело двинемся на столицу Кампаньи; тогда все, кто в Равенне и Риме, собирайтесь и спешите к нам. А пока Капуя не взбунтовалась, пусть между вами по‑прежнему царят скрытность и молчание.
За этими словами последовали оживленные и неясные разговоры, в которых участвовали почти все присутствующие гладиаторы. Их было не более двадцати пяти человек, и они составляли верховное начальство (магистрат) Союза угнетенных.
Обменявшись между собой советами, предостережениями, словами одобрения, надежды и братскими приветствиями, гладиаторы разошлись.
Продолжая оживленно разговаривать, они все направились как раз туда, где находился Метробий. Но Спартак остановил их и сказал им:
– Братья, возвращайтесь в город не все разом, а по двое, по трое, на расстоянии пятисот или шестисот шагов одни от других. Пусть одни идут через Цестийский мост, другие – через Сублицийский, третьи – через Эмилианский.
Гладиаторы, повинуясь полученному приказанию, вышли из леса по разным дорогам, а Спартак пошел с Эномаем, Криксом и Арториксом мимо того дерева, у которого притаился, дрожа всем телом, Метробий.
– Мы уже условились с тобой, – сказал Спартак Криксу, – мы увидимся попозже в заведении Лутации Моноколы. Ты узнаешь, можем ли мы рассчитывать, что транспорт с кольчугами прибудет в окрестности Капуи через пять дней, как было обещано.
– Именно для этого я иду повидать погонщика мулов, который обещал мне поспешить с этой перевозкой.
– Да что! – вскричал с презрением Эномай. – На кой черт вам кольчуги? Наши латы и кольчуги – наша вера, а наш щит – наша отвага.
Крикс быстро удалился по направлению к Цестийскому мосту, Спартак, Эномай и Арторикс направили свои шаги к Сублицийскому мосту.
«Что за чертовщина! – думал между тем наш храбрый Метробий; по мере того, как удалялись гладиаторы, он чувствовал себя молодцом хоть куда. – Вот так штука!.. Какая буря собирается над республикой! Двадцать тысяч вооруженных гладиаторов!.. Этого достаточно, чтобы у нас вспыхнула новая война рабов, как в Сицилии!.. Пожалуй, и похуже!.. Ведь этот Спартак по силе и удальству будет почище Эвна, сирского невольника, что предводительствовал рабами в Сицилии. Сами боги послали меня в этот лес!.. Верховные боги избрали меня орудием спасения Рима от гибели, которую ему готовят!.. Это несомненно!.. Разве когда‑то не послужили для той же цели гуси?.. И разве я не заслуживаю… Ох, с кем же это я, старый пьяница, вздумал себя сравнить?»
Метробий счел себя униженным тем выводом, к которому непосредственно вело его сравнение. Он поднялся с земли и стал осторожно прислушиваться, идя по лесу робкими шагами, чтобы убедиться, что все гладиаторы действительно удалились.
Он подумал о Цезаре, который ожидал его вечером к ужину, но час ужина давно уже канул в вечность. Это порядком огорчило Метробия, но он подумал, что, как только ему удастся благополучно выбраться из леса богини Фуррины, он тотчас же поспешит к Цезарю и откроет ему ту в высшей степени важную тайну, которую он узнал благодаря счастливой случайности. Открытие заговора, рассуждал комедиант, заставит Цезаря простить ему его запоздалый приход.
Удостоверившись, что все гладиаторы уже далеко, Метробий вышел из леса и быстрым шагом направился к Цестийскому мосту, утешая себя тем, что, не напейся он допьяна, ему бы, конечно, не попасть в лес Фуррины в то время, когда здесь условились собраться гладиаторы, что ему следовало благословлять свой хмель и привычку пить допьяна. Само велитернское, которое он еще недавно так проклинал, показалось ему божественным напитком, и он пришел к мудрому умозаключению, что не мешало бы воздвигнуть Вакху новый храм, как особому покровителю Рима, что пути промысла богов непостижимы и неисповедимы, если уж такую простую случайность, как то, что Метробий не в меру нализался, они сумели направить к спасению Римской республики.
Философствуя таким образом, он дошел до дома Цезаря и, войдя туда, приказал сказать Юлию, чтобы тот поскорее пришел в свою библиотеку, где его ожидает Метробий, который желает сообщить ему нечто в высшей степени важное, отчего, быть может, зависят судьбы Рима.
Сперва Цезарь, казалось, не был расположен придавать большое значение словам Метробия, которого считал горьким пьяницей и дураком, но, подумав немного, решился выслушать его «откровения». Он встал из‑за стола и, извинившись перед своими гостями, прошел в свою библиотеку. Здесь Метробий рассказал ему в коротких и сердитых выражениях о существовании заговора гладиаторов.
Это показалось юноше просто невероятным. Цезарь замучил комедианта своими расспросами, желая удостовериться, не был ли рассказ Метробия продуктом винных паров, отуманивших его мозг. Но когда Юлий Цезарь убедился в противном, то нахмурил брови и несколько минут стоял в глубокой задумчивости. Затем он тряхнул головой, как человек, принявший решение; чело его прояснилось, и он обратился к Метробию с недоверчивой улыбкой:
– Я не хочу оспаривать рассказанных тобой фактов, но я должен признаться тебе, что от твоего рассказа несет выдумкой за целую милю. Мне сдается, что в сплетении этих небылиц несколько виновато лихорадочное возбуждение твоего ума, слишком сильно потрясенного возлияниями велитернского, которым ты предавался в таверне Эскулапа.
– Что мне слишком сильно нравится велитернское, особенно когда оно крепкое, о божественный Юлий, – возразил Метробий, самолюбие которого было уязвлено, – я не хочу отрицать, да если бы и хотел, то не мог бы этого сделать. Не спорю, что нынче вечером у меня от него немного шумело в голове, но что касается речей, подслушанных мной в лесу Фуррины, то я готов побожиться тебе, о божественный Юлий, что слышал их как нельзя лучше и передал их тебе слово в слово. К этому времени я успел выспаться и освежиться и пришел вполне в себя. Неужели ты захочешь оставить республику в такой серьезной опасности и не предупредишь ни консулов, ни сенат?
Цезарь продолжал стоять в задумчивости, склонив голову.
– С каждым мгновением опасность усиливается!
А Цезарь все молчал.
Замолчал также и Метробий. Но по его лицу и судорожным движениям было ясно, что ему не сиделось на месте от патриотического нетерпения.
– Ну, что же ты скажешь? – обратился он к Цезарю, заискивающе всматриваясь в его глаза.
Последний поднял голову и отвечал:
– Вопрос, насколько велика действительная опасность, угрожающая отечеству, я бы хотел сам решить, о, Метробий.
– Да как же ты можешь это… – начал было расспрашивать комедиант, но Цезарь не дал ему закончить.
– Я бы хотел сам решить, с твоего позволения…
– О, что ты говоришь, божественный Юлий?.. Ведь я пришел к тебе за советом по этому делу. Тебе, если пожелаешь, охотно предоставлю заслугу открытия этого заговора, потому что знаю и твердо верю, Кай Юлий Цезарь сумеет всегда отблагодарить меня согласно величию своей души.
– Спасибо тебе, Метробий, за чувства, которые ты питаешь ко мне, спасибо за сделанное мне тобой предложение. Но мне хотелось бы хорошенько проверить положение этого дела не для того, чтобы воспользоваться тайной, которая случайно попала в твои руки, а для того, чтобы обсудить, что лучше всего следует предпринять в таких затруднительных обстоятельствах.
Метробий знаками выразил свое одобрение.
– Иди‑ка в столовую и подожди меня там, – продолжал Цезарь. – Только смотри не проговорись никому, – понимаешь ли меня, Метробий? – никому, ни о том, что ты слышал в лесу Фуррины, ни о нашем разговоре здесь, чтобы никто не узнал, куда я сейчас пойду. Я возвращусь через час, и тогда мы с тобой обсудим, что надобно сделать для блага нашего отечества.
– Я сделаю все, как ты приказал, о Цезарь…
– И не раскаешься, потому что я умею быть благодарным, о Метробий, и потому что в книге судеб не сказано, что Кай Цезарь должен умереть с челом, увенчанным лишь теми лаврами, которые легко добываются на скачках в цирке.
Говоря это, Кай Юлий вошел в комнату, смежную с библиотекой, оставив Метробия в раздумье над этими словами. Немного погодя он вернулся, неся под мышкой правой руки грубую пенулу темного цвета, вероятно принадлежавшую одному из его слуг, и позолоченную перевязь, к которой был подвязан его меч. Сняв с себя белую пиршественную одежду, Цезарь опоясался мечом, закутался в пенулу, накинув на голову капюшон ее, простился с Метробием, снова приказав ему пойти в столовую и ожидать его там, не говоря ни одной душе из окружающих о заговоре гладиаторов. Приказав одному из своих рабов следовать за собой, Цезарь вышел из дома и быстрыми шагами направился к тому переулку, в который выходила таверна Венеры Либитины.
Кроме того дома, который был у Цезаря на Палатине, у него имелся еще другой – в самом центре Субурры, и в эти времена он жил чаще в последнем доме с целью приобретения популярности среди массы бедного и обездоленного люда, ютившегося в этой части Рима. Вследствие этого Цезарь, который, надевая вместо латиклавы простую тунику, бродил зачастую по грязным и мрачным переулкам Субурры и Эсквилина, помогая беднякам с неслыханной щедростью, утешая несчастных, поддерживая порочных и развращенных, – Цезарь знал наперечет все тайные и грязные притоны, полные несчастья, позора и всякого рода мерзости, где собирались подонки римской жизни. А так как таверна Венеры Либитины находилась неподалеку от того места, где стоял небольшой, но красивый дом Цезаря, то последний скоро очутился в темном и пустынном переулке, глубокое безмолвие которого нарушалось только по временам нестройными возгласами да громкими площадными ругательствами, доносившимися из таверны Лутации Моноколы.
Войдя в таверну в сопровождении раба, Цезарь прошелся по большой комнате, где, по обыкновению, собирались проститутки, могильщики, мнимые нищие и тому подобная сволочь и шла грязная попойка. Окинув быстрым взглядом весь этот сброд, Цезарь вошел в таверну и тотчас же заметил сидевших за столом рудиариев и гладиаторов, – их всех было человек восемь или десять.
Цезарь приветствовал эту компанию обычным «salvete!» и уселся вместе с рабом на табуретах в углу комнаты. Он приказал эфиопской рабыне подать две чаши вина, а сам незаметным образом, перекидываясь со своим спутником незначительными словами, наблюдал орлиным оком за тем, что происходило между гладиаторами, к речам которых он прислушивался с величайшим вниманием, приняв рассеянный вид.
Спартак сидел окруженный Криксом, Эномаем и другими гладиаторами. Он был необычайно бледен, мрачен и задумчив. Прошло четыре года со смерти Суллы, и фракиец за это время приобрел несравненно больше величавости в осанке, чем прежде. На его открытом широком лбу образовалась глубокая складка, которая отражала его тайные душевные заботы и мучительные мысли, волновавшие его ум.
Услыхав его имя, Цезарь тотчас же понял, что безошибочно угадал, как только вступил в эту комнату, Спартака (которого он знал только понаслышке, но не в лицо) в этом величавом богатыре красавце, на лице которого отражались необычайная сила души и живой ум. Чем больше всматривался Цезарь в черты этого лица, тем более любовался им, и славному римскому юноше казалось, что с каждым мгновением в душе его растет интерес и симпатия, которые он сразу почувствовал к Спартаку. Гениальному Цезарю было достаточно нескольких минут пытливого наблюдения, чтобы понять, что находившийся перед ним человек одарен возвышенной, благородной душой и недюжинным умом, что он рожден для великих подвигов и великодушных предприятий.
Тем временем рабыня Азур принесла две чаши вина. Цезарь взял одну из них и знаком пригласил раба взять другую.
– Пей, – сказал он ему.
Между тем как раб пил свое вино, Цезарь поднес чашу ко рту и сделал вид, что пьет, но вино не коснулось его губ, так как Цезарь привык пить только воду.
Немного погодя Цезарь поднялся со своего места и подошел к гладиаторам.
– Привет тебе, о доблестный Спартак! Если Фортуна всегда благоприятствует тебе, как ты заслуживаешь, то не уделишь ли мне несколько минут для короткой беседы?
Взоры всех гладиаторов обратились на него, и несколько голосов воскликнули разом тоном глубочайшего удивления:
– Кай Юлий Цезарь!
– Юлий Цезарь? – вскричал, вставая, изумленный Спартак, который знал Цезаря понаслышке, но никогда еще не видал его.
– Ну… замолчите, – молвил, ласково улыбнувшись, будущий диктатор, – а не то весь Рим узнает завтра, как один из верховных жрецов разгуливает ночью по трактирам Субурры и Эсквилина.
Между тем Спартак стоял, смотря во все глаза на этого необыкновенно красивого юношу, который, еще не совершив ни одного великого предприятия, уже наполнил Рим и Италию славой своего имени, выказав во многих случаях энергию и мужество, выходившие за пределы заурядной смелости. И рудиарий продолжал смотреть с восхищенным удивлением на прелестные черты лица его, на его орлиные очи, на художественную стройность его тела, на всю фигуру Цезаря, дышавшую бесстрашным и грозным величием.
Наглядевшись в молчании на потомка рода Юлиев, рудиарий отвечал ему:
– Я назову себя счастливейшим человеком, Кай Юлий, если в чем‑нибудь смогу быть полезен тебе.
– А тебе не будет неприятно на минутку оставить этих молодцов и пройтись со мной до ближайшего сада?
Гладиаторы переглянулись между собой в сильном недоумении, Спартак же ответил с выражением готовности:
– Наоборот, для жалкого и безвестного рудиария будет большой честью прогуляться с одним из благороднейших и славнейших сынов Рима.
– Сильные никогда не бывают жалкими, – молвил Цезарь, двигаясь к выходу из столовой, и сделал знак рабу, чтобы последний подождал его там.
– Эх!.. – вздохнул Спартак, следуя за выходившим Цезарем, – к чему сила льву, когда он в цепях?..
С этими словами эти два необыкновенных человека вышли из трактира на улицу и повернули направо. Они шли рядом молча, направляясь к тому месту открытого поля близ сада, где четыре года назад гладиаторы убили отпущенника Кая Вера.
Полная луна сияла, обливая бледными и печальными лучами сады, огороды, виноградники, пышно зеленеющие за садами, и всю ширь полей, тянувшихся вплоть до холмистых склонов Тускулана и Лациума, которые, словно тени великанов, чернели вдали на горизонте.
Там, на этом пустыре, который лежал между последними домами города и оградой фруктового сада Сервия Туллия, среди глухого ночного безмолвия Цезарь и Спартак остановились. Озаренные слабым отблеском лунного света, их белеющие фигуры издали казались двумя призраками. И вот они стояли теперь лицом к лицу, безмолвные и неподвижные, как будто вымеривая один другого и стараясь взаимно оценить друг друга. Каждый чувствовал в глубине души своей, что они представляли два противоположных принципа, воплощали в себе две партии, олицетворяли два дела – дело деспотизма и дело свободы.
Цезарь первый прервал молчание.
– Сколько тебе лет? – спросил он Спартака.
– Тридцать три года, – отвечал фракиец, смотря на Цезаря, словно желая угадать его мысли.
– Ты фракиец?
– Фракиец!..
– Я заметил, что фракийцы храбро сражаются и опасности им нипочем. А ты обладаешь не только силой и отвагой, но у тебя благородные манеры, и ты человек образованный.
– А откуда тебе это известно?..
– Мне сказала это одна женщина. Но об этом бесполезно говорить теперь, когда тебе и задуманному тобой предприятию угрожает страшная опасность.
– О каком предприятии, о какой опасности говоришь ты? – спросил Спартак; он стал еще бледнее и как бы в удивлении отступил назад.
– Я знаю все и, верь, не за тем пришел сюда, чтобы повредить тебе, о Спартак, а, наоборот, меня влекло желание спасти тебя. Кто‑то, невольно укрывшись за деревом в лесу Фуррины, подслушал все ваши речи в эту ночь.
– А!.. Да падет позор на богов!.. – отчаянно возопил Спартак и с проклятиями поднял к небу сжатые кулаки.
– Человек этот еще не сообщил консулам об открытой им тайне, но, хотя я мог на время удержать его, он непременно донесет об этом в эту же ночь или завтра на рассвете, и твои четыре легиона будут рассеяны, прежде чем успеют собраться.
Спартак был жестоко взволнован. Он судорожно вцепился в свои густые русые волосы. Широко открытыми, неподвижными глазами, словно безумный, он уставился в ствол дерева, освещенного луной и стоявшего неподалеку от него, и шептал голосом, прерывающимся от глухих рыданий, словно говоря сам с собой:
– Пять лет упования, томления, надежды, борьбы, труда – и все это должно погибнуть в одно мгновение!.. Все будет кончено, не останется больше никакой надежды для угнетенных. Да неужели же мы, рабы, обречены влачить навеки позорное существование рабов?..
С чувством участия и сострадания, почти с уважением, смотрел Цезарь на это отчаяние, такое благородное, такое мучительное, такое глубокое. Богатырская и мужественная фигура Спартака, выражавшая безысходное горе, это благородное лицо, на котором отражались все терзания его души, привлекали Цезаря. В своей безмерной гордости, во всеоружии своего могучего гения он не думал, чтобы мог найтись на свете человек, достойный его преклонения. И вот, помимо воли, он почувствовал приязнь к этому гладиатору, который силой святой любви к свободе сумел создать и подготовить предприятие, достойное греческих и римских героев, и сумел организовать из гладиаторов двадцатитысячное войско с упорством веры, с предусмотрительностью глубокого ума, с отвагой, свойственной доблестным душам.
При этой мысли глаза Цезаря загорелись страстной жаждой честолюбия. Голова у него закружилась; лихорадочная дрожь пробежала по его телу, и, в свою очередь, он устремил смущенный взор на вершины Альбанских холмов; воображение унесло его в бесконечную ширь мечтаний, и он подумал, что, будь у него четыре легиона, будь у него в распоряжении двадцатитысячная рать, он в несколько лет завоевал бы мир и утвердил бы свое владычество в Риме, но не как Сулла, которого народ страшился и ненавидел, а как любимый властелин и повелитель, – гроза для мелочных честолюбивых замыслов патрициев и боготворимый кумир для простого народа.
Так провели они оба несколько минут в молчании: один – в мучительном унынии, другой – в честолюбивых грезах. Спартак заговорил первый. Он внезапно пришел в себя, грозно сдвинул брови и произнес с дикой силой и решимостью:
– Нет, клянусь громом Юпитера Истребителя, этого не будет.
– А что же сделаешь ты? – спросил Цезарь, опомнившись тоже при этих словах.
Спартак пристально поглядел сверкающими глазами в глаза Цезаря, уже принявшие свое обычное спокойное выражение. После минутного раздумья рудиарий спросил:
– А ты, Цезарь, – кем должны мы считать тебя: другом или врагом?
– Я бы хотел быть первым, но ни в каком случае не буду вторым.
– Тогда ты можешь сделать для нас все: наше спасение в твоих руках.
– Каким образом?
– Предоставь в наше распоряжение человека, располагающего нашей тайной.
– Итак, я, римлянин, допущу восстание всех рабов Италии в ущерб Риму, тогда как могу помешать этому восстанию?
– Ты прав: я забыл, что ты – римлянин.
– И хочу, чтобы мир принадлежал римлянам.
– Значит, ты являешься олицетворением тирании латинского народа над всеми народами земли? Значит, в твоем уме живет идея более обширная, чем идея Александра, и после того, как римские орлы покроют своими крыльями землю, ты хочешь сжать и удержать их в своих железных руках? Рим будет властелином народов, а ты будешь властителем Рима?
В глазах Цезаря сверкнул луч радости, но будущий диктатор тотчас же сдержался и, улыбаясь, сказал Спартаку:
– Что у меня в мыслях, того никто не знает, да, быть может, я и сам не знаю. Мне еще надобно раздобыть для себя другую силу, чтобы я мог вылететь из своего гнезда в поисках счастья. Но ты, Спартак, который с дивным постоянством и знанием великого полководца собрал рабов в стройное войско, распределил их в легионы, приготовился вести их для отмщения, скажи мне, что задумал ты в уме своем?.. На что ты надеешься?
Я надеюсь, – отвечал рудиарий, и глаза его заблестели пламенем непобедимой страсти, – я надеюсь разрушить этот развращенный римский мир, а из развалин его вызвать независимость народов. Я надеюсь ниспровергнуть позорные законы, которые желают, чтобы один человек был рабом другого человека, и предписывают, чтобы из двоих людей, рожденных от женщины, одаренных одинаковой силой и одинаковым умом, один трудился над обработкой не своих полей для прокормления другого, который коснеет в праздности и лени. Я надеюсь заглушить в крови угнетателей стоны угнетенных, разбить оковы несчастных, порабощенных римлянами. Я надеюсь обратить оковы эти в мечи, чтобы каждому народу дать возможность отодвинуть вас в границы Италии, которые отмечают землю, дарованную вам богами, и за пределы которых вы никогда не должны были переходить. Я надеюсь сжечь все амфитеатры, в которых звероподобный народ, обзывающий нас варварами, упивается бойней и резней бедных людей, рожденных для разумной жизни, для счастья, для любви, а вместо того обреченных убивать и резать друг друга на потеху тиранов мира. Я надеюсь – да помогут мне громы всемогущего Юпитера! – увидеть уничтожение на земле позора рабства и восхождение блестящего солнца свободы. Я ищу свободы, жажду свободы, призываю свободу, свободу для отдельных личностей, как и для народов, для великих и мелких, для могущественных и слабых. А вместе со свободой я призываю мир, благоденствие, справедливость и все то счастье, которое бессмертные боги даровали человеку здесь, на земле.
Цезарь слушал Спартака неподвижно, с улыбкой участия, а когда Спартак кончил свою речь, Цезарь спросил, качая головой:
– А потом, великодушный мечтатель, потом?
– А потом господство права над силой, разума над страстями, – отвечал рудиарий; на его сияющем лице, словно в зеркале, отражались все благородные и высокие чувства, волновавшие его душу, – а потом равенство прав между людьми, братство между народами, торжество добродетели в мире.
– Бедный мечтатель! И ты веришь в возможность всех этих прекрасных вещей? – молвил Цезарь насмешливо‑жалостливым тоном. – Бедный мечтатель!
Он помолчал немного, а затем заговорил:
– Выслушай меня, Спартак, и взвесь хорошенько слова мои, которые подсказывает любовь, внушенная мне тобой, любовь, гораздо более сильная и серьезная, чем ты думаешь, потому что Цезарь не легко расточает свою любовь, а еще менее свое уважение. Задуманное тобой предприятие – недостижимая мечта, пустая химера как по целям, которые ты преследуешь, так и по средствам, которыми ты располагаешь.
Спартак хотел заговорить, но Цезарь остановил его и продолжал:
– Выслушай меня не перебивая: для тебя же будет лучше, и для этого я пришел повидать тебя. Ты, конечно, не думаешь, что твои двадцать тысяч гладиаторов могут испугать Рим. Ты рассчитываешь на огромную массу рабов, которых привлечет под твое знамя пароль «свобода». Если число этих рабов возрастет до ста, до ста пятидесяти тысяч, если все они подчинятся, чего никогда не случится, суровой дисциплине правильно организованного войска и станут сражаться с безумным удальством и страшным мужеством отчаяния, – что выйдет из этого? Неужели ты думаешь, что они будут в состоянии одолеть четыреста тысяч легионеров, которые спокойно живут в своих домах по всей Италии и которые сражались в Азии и Африке и победили тамошних царей? Легионеры эти, ныне граждане и собственники, будут жестоко драться с вами, невольниками и обездоленными, у которых нет ни кола ни двора, с вами, которые, по их понятиям, вносят смуту и пагубу, чье торжество повлечет за собой их полное разорение. Вы будете сражаться, побуждаемые к борьбе отчаянием, а те – вследствие инстинкта самосохранения; вы будете драться для того, чтобы завоевать себе права, а они – для сохранения принадлежащих им прав, и не может быть сомнения, на чьей стороне останется победа. Превосходя вас численностью, в каждом городе, в каждой муниципии они найдут союзника, а вы – врага. Ими держатся богатства общественной казны и еще большие богатства патрициев, всесильное значение римского имени, знания опытных полководцев, интересы всех городов и всех граждан, бесчисленные суда республики и вспомогательные войска со всей земли. Но достаточно ли будет твоей отваги, твоей непоколебимой настойчивости, твоего высокого ума, чтобы сплотить и обуздать буйные, дикие полчища, принадлежащие различным странам, не связанные никакими славными традициями, никакими общими и племенными интересами, почти незнакомые даже с целью, к которой стремятся ваши усилия? Ты, я согласен, родился с душой и гением полководца. Ты сумеешь употребить все свои силы, чтобы скрыть все недостатки твоего войска, как скрывают язвы тела, лишь бы не дать твоим противникам большего повода надеяться на победу. Но, даже производя чудеса проницательности и доблести, можешь ли ты рассчитывать на победу?
– Не все ли равно? – вскричал Спартак с величественным презрением. – Я умру славной смертью за правое дело, и кровь наша оплодотворит всходы свободы, заклеймит новым пятном позора угнетателей, одушевит бесчисленных мстителей. Они получат самое лучшее наследство, какое только можно завещать внукам, – пример!
– Высокое самоотречение, но бесплодная, напрасная жертва. А теперь, доказав тебе, что средства, которыми ты можешь располагать, недостаточны для достижения твоей цели, я докажу тебе, что эта цель есть обман разгоряченного воображения, призрак, которого никогда не догнать человечеству. Издали призрак этот кажется живым образом, но чем больше ты гонишься за ним, тем дальше он убегает от тебя; чем больше ты думаешь, что стоит тебе протянуть за ним руку, и ты поймаешь его, тем быстрее он ускользает от тебя. С того часа, как человек покинул леса и стал жить в обществе, свобода прекратилась и появилось рабство, потому что всякий закон, сдерживающий и ограничивающий права отдельного человека в пользу целой группы людей или общества, является посягательством на свободу. Везде и всегда сильнейший и храбрейший преобладали над грубыми народными массами, и чернь охотно повиновалась им, и даже самые мудрые республики с прекрасной организацией не смогли избегнуть этого закона, который имеет свой источник в самой природе человека. Об этом воочию свидетельствует бедственный конец Фив, Спарты и Афин. Да и в самой нашей римской республике, основанной на верховной власти народа, ты видишь, что ныне вся сумма земных благ сосредоточилась в руках небольшой кучки патрициев, которые обладают всеми богатствами, а следовательно, и всеми силами, так что ныне они обратили власть республики в свое наследственное достояние. Итак, разве свободны сто тысяч римских граждан, у которых нет ни хлеба, ни одежды, чтобы защитить себя от зимней стужи?.. Они – жалкие и презренные рабы первого встречного, желающего купить их голоса. Право подачи голоса – единственное имущество, единственное богатство этих оборванных, обтрепанных властителей мира. Итак, свобода есть слово, лишенное смысла, струна, которая всегда находит себе отзвучие в душе народных масс и которой часто пользуется тиран, если только он умеет играть на ней. Знай, Спартак, что я страдаю от наглой гордости этих ненавистных патрициев, я страдаю, видя муки и бедствия этой жалкой черни, но я понимаю, что лишь на гибели первых может быть основано благополучие последней. Я понимаю, что следует потворствовать до известной степени страстям черни, чтобы уничтожить могущество олигархического сословия, но при этом надобно обуздывать эту чернь и держать в ежовых рукавицах непреклонной власти. А так как человек – волк для другого человека, так как человеческому роду суждено было испокон веков делиться на волков и баранов, на коршунов и голубей, на пожирателей и пожираемых, то мой выбор сделан: я задался твердым намерением разрешить одну трудную задачу, – хотя не знаю, суждено ли мне выполнить его, – захватить в свои руки власть и перетасовать судьбы обеих партий: сделать угнетенных, в свою очередь, угнетателями, пожираемых – пожирателями.
– Но, значит, по крайней мере отчасти, твою душу волнуют те же самые чувства, о Цезарь…
– Да, и мне жаль рабов, с которыми я обращаюсь с величайшим снисхождением; мне жаль гладиаторов, и когда мной давались для народа игры, то я ни разу не допустил жестокой резни между гладиаторами для удовлетворения свирепых инстинктов черни. Но для достижения цели, которую я себе наметил, если только я смогу достигнуть ее, мне понадобится гораздо больше хитрости, чем насилия, гораздо больше ловкости, чем силы, а смелость и осторожность должны быть моими неразлучными подругами на этом опасном пути. Я чувствую, что мне предназначено достигнуть великих высот, и я должен и хочу достигнуть их, и достигну. А так как для меня полезно извлекать выгоду из тех сил, которые мне могут встретиться на пути, то, подобно большой реке, которая, приняв в себя все потоки, с бурной силой стремится в море, я обращаюсь к тебе, о Спартак, доблестный духом и судьбой, к великим подвигам предназначенный! Я говорю тебе: не хочешь ли ты бросить безумную мысль о несбыточном восстании и вместо этого сделаться союзником и товарищем судьбы Цезаря? Меня ведет на жизненном пути и указывает мне высокий жребий мой одна звезда, Венера, моя прародительница. Рано или поздно я буду управлять провинцией, у меня будут легионы, я буду победителем и триумфатором, я сделаюсь консулом, я низвергну троны, я завоюю народы и покорю нации…
Речь Цезаря дышала необычайной страстностью. Лицо его, казалось, сияло от грозового блеска его глаз. Его взволнованный голос, решительный и глубоко убежденный тон его речи придавали всей его фигуре такой величественный и внушительный вид, что даже Спартак на одно мгновение поддался их очарованию и обаятельной силе.
Цезарь остановился на минуту. Тогда Спартак, освободившись от того влияния, которое на него, по‑видимому, оказывал его собеседник, спросил суровым голосом:
– А дальше?
В глазах Цезаря сверкнула молния неописуемого блеска. Бледный от волнения, как мертвец, дрожащим голосом, но с выражением самоуверенности, он отвечал:
– А затем… владычество над миром!
Наступило краткое молчание после этих слов, в которых выразился весь характер будущего диктатора. Всю свою жизнь, с самой ранней юности, он был воодушевлен только этой единственной мыслью. Она составляла цель всех его действий, каждого его слова; на осуществление ее были направлены все способности его необыкновенного ума, его властной воли.
– Брось же это предприятие, – молвил Цезарь немного погодя, снова став безмятежно‑спокойным. – Оно уже потерпело крушение в самом своем начале: не сегодня завтра Метробий откроет консулам все, что ему известно. Уговори своих товарищей по несчастью перенести эту беду, чтобы у них осталась какая‑нибудь надежда для защиты своих требований скорее законным путем, чем с оружием в руках; будь мне другом, и ты последуешь со мной в предприятиях, в которых я приму участие. Ты станешь вождем отважных смельчаков, и твоим необыкновенным природным дарованиям будет открыто широкое поприще.
– Невозможно! Невозможно! – отвечал Спартак. – От всей души благодарю тебя, о Кай Юлий, за твое доброе мнение обо мне и за твои благосклонные предложения. Но я должен идти, куда меня влечет мой жребий, не могу я, да если бы и мог, то никогда не захотел бы покинуть моих братьев‑рабов. Если бессмертные боги Олимпа пекутся о судьбе людей, если там, в горних пределах, существует еще правда, которой здесь на земле нет более, – не погибнет наше дело. Если же и люди, и боги будут против меня, я паду, подобно неукротимому Аяксу, бодрый телом и спокойный духом.
Снова Цезарь почувствовал удивление перед этой мужественной фигурой; протянув руку Спартаку и сжимая его руку с силой, Цезарь сказал:
– Пусть будет по‑твоему. Ты так бесстрашен, что я предсказываю тебе счастливую удачу, потому что знаю, как много содействует неустрашимость спасению от бедствий. В этот вечер, по‑видимому, должно рушиться твое предприятие, но, быть может, благодаря вмешательству слепого рока, завтра ты приблизишься к торжеству и победе. Теперь иди и поспеши в Капую. Я не могу помешать Метробию, – да если бы и мог, то не должен делать этого, – пойти к консулу, чтобы открыть ему ваш заговор, поэтому беги, чтобы ты мог, если Фортуна вам будет благоприятна, доехать туда ранее тех, кого отправит туда сенат… Прощай!
– Да хранят тебя боги, о Кай Юлий… и… прощай!
Верховный жрец и рудиарий снова пожали друг другу руку; в молчании, как раньше, но в весьма различном настроении духа они спустились обратно по пустынному переулку, который привел их к фруктовому саду. Скоро они пришли в таверну Венеры Либитины. Цезарь заплатил за выпитое вино и отправился домой в сопровождении своего невольника, а Спартак, призвав своих товарищей, дал каждому из них с лихорадочной поспешностью приказания, которые считал наиболее целесообразными. Криксу он поручил позаботиться об уничтожении всех следов заговора между римскими гладиаторами; Арторикс должен был тотчас же лететь в Равенну к Гранику. Спартак и Эномай вскочили на двух добрых коней и помчались во весь опор из Капенских ворот прямо в Капую. Казна Союза угнетенных снабдила всадников пятью талантами, чтобы дать им возможность по дороге раздобыть свежих коней.
Цезарь же, вернувшись домой и войдя в столовую, узнал, что Метробия и след простыл. Благодаря чересчур обильным возлияниям фалернского, которым он предался, мим сызнова воспылал патриотическим жаром, а долгое отсутствие Цезаря нагнало на него страх, вино развязало ему язык, и он пустился в откровенные излияния, что опасается, как бы с Юлием не случилось какой беды. Поэтому он отправился, по утверждению привратника, пиша вавилоны вкривь и вкось, – к консулу, чтобы спасти республику.
Долго простоял Цезарь в глубокой задумчивости. Затем, придя в себя, удалился в свою спальню и прошептал, ложась в постель:
– Гладиаторы и послы сената помчатся наперегонки: кто‑то явится первым на место действия? – И после короткого размышления он прибавил: – Как часто от ничтожнейшего обстоятельства зависят важнейшие события!.. В данном случае все зависит от коня!

X. Восстание

Богатая, прелестная и роскошная столица Кампаньи – этой самой плодородной, самой цветущей и самой красивой провинции Италии – во времена описываемых нами событий значительно утратила свое древнее великолепие, благодаря которому она была могущественной и гордой соперницей Карфагена и Рима до появления Ганнибала в Италии.
Капуя была основана, по всей вероятности, осками, за два века до построения Рима, на прелестных берегах реки Вольтурно и вначале называлась по имени этой реки. В продолжение трех веков Капуя была столицей союза из двенадцати городов (додекархии), основанных в стране, завоеванной осками, авзонами и этрусками, народами в высокой степени цивилизованными и культурными, которые явились насадителями гражданственности в Италии задолго до распространения здесь греческой гражданственности. Спустя три века, а именно в 332 году римского государства, этруски предались неге и лени, чему способствовали климат и роскошная природа местности, их нравы испортились, и вследствие этого они покорились суровым горцам близлежащего Самния. Самнитяне заняли эту территорию и утвердили свое господство в покоренных городах вдоль побережья Тирренского моря. Быть может, и город Вольтурно они переименовали в Капую по имени одного из своих доблестнейших вождей.
Еще одно столетие проходит в постоянных междоусобицах самнитян, властителей Кампаньи. В свою очередь, они становятся слабыми и изнеженными и уступают свое господство победоносным римским орлам, уже завоевавшим большую часть Италии. Римляне, будучи призваны жителями Кампаньи в качестве союзников, поселились в этой прелестнейшей провинции. Капуя была обращена таким образом в римскую провинцию, с оставлением за ней слабого подобия общественных вольностей и независимости только по имени. Сюда стекалось множество римских граждан и патрицианских семейств, привлеченных прелестями весны, и в скором времени Капуя стала чрезвычайно многолюдным, роскошным и богатым центром.
Когда Ганнибал победил римлян при Треббии и Тразимене и окончательно разбил их при Каннах, Капуя перешла на сторону победителя, который сделал этот прелестный город базисом всех своих последующих военных действий. Но вскоре Ганнибал был побежден: когда ему изменило счастье, пала и Капуя, ставшая добычей римлян. Последние поубивали часть ее жителей, другую часть изгнали или продали в рабство и заселили колонистами‑горцами и землепашцами из окрестных местностей, которые сохранили верность Риму в дни страшных бедствий, постигших этот город.
С этого времени прошло уже сто тридцать восемь лет. Всесильное покровительство Суллы и колонии легионеров, которые он устроил вокруг Капуи, вернули этому городу до известной степени благосостояние и богатство былых дней. Город этот со своим стотысячным населением, обнесенный грозной крепостной стеной на протяжении шести миль в окружности, с прекраснейшими улицами, великолепными храмами, богатыми базиликами, величественными портиками, дворцами, банями, амфитеатрами, не только соперничал с Римом красотой своих построек и сооружений, но превосходил его, тем более что роскошную обстановку Капуи возвышало великолепие вечно улыбающегося неба и мягкого воздуха, которыми так щедро одарила природа этот уголок, тогда как она не была так расточительна для семи холмов, на которых высился гордый и вечный город Ромула.
20 февраля 680 года от основания Рима, в то время как в Капуе солнце медленно садилось в волнах розовых, белых, алых, светящихся облаков, позади вершин холмов, спускающихся к морю, в городе происходила та уличная сутолока, та людская толкотня, та встречная суматоха между прохожими, которые спешат с противоположных сторон при наступлении вечера; рабочие оставляют свою работу, многие лавки уже закрываются; одни выходят из дому, другие возвращаются домой, и день, полный движения и деятельной жизни, скоро должен уступить место ночному затишью и покою.
Граждане всякого возраста и звания, которые толпились вдоль широкой и прекрасной Альбанской улицы, разделяющей город почти пополам, остановились на мгновение, смотря во все глаза на манипул из десяти всадников, впереди которых ехал их декурион. Они примчались по Аппиевой дороге во весь опор; их скакуны были сплошь покрыты грязью и пылью, от ноздрей их шел горячий пар; поводья были все в мыле, что ясно свидетельствовало о быстроте их езды. Несомненно, на новоприбывших было возложено какое‑нибудь важное поручение.
– Клянусь жезлом Юпитера, – сказал один гражданин пожилых лет, обращаясь к мальчику, с которым он шел рядом, – так мчались много лет назад воины, оповещавшие о победе, одержанной Суллой здесь неподалеку, близ храма Дианы, над консулом Луцием Норбаном.
– Какие известия везут нам эти всадники? – спросил мальчик.
– Кажется, они едут из Рима, – сказал какой‑то ремесленник, снимая с себя передник, который обыкновенно носят люди, занимающиеся кузнечным делом.
– Не случилось ли чего новенького?
– Уж не угрожает ли нам какая опасность?
– А может, открыли наши замыслы? – сказал шепотом, весь побледнев, молодой гладиатор своему товарищу прислушавшись к разговорам в толпе.
Тем временем декурион, проехав почти всю Альбанскую улицу со своими десятью всадниками, измученными и вконец утомленными долгим путешествием, свернул на другую великолепную улицу, Сеплазийскую, где было множество лавок парфюмеров, которые вели чрезвычайно обширную торговлю благовонными товарами – душистыми мазями и эссенциями – со всей Италией, а главным образом с Римом, снабжая римских матрон своими товарами. На полпути названной улицы стоял дом Меция Либеона, который управлял, в должности префекта, городом от имени Римской республики.
Здесь остановились десять всадников, а декурион, сойдя с лошади, прошел в портик и потребовал, чтобы его тотчас же провели к префекту, которому он, декурион, должен был передать безотлагательно письма от римского сената.
Вокруг этих десяти всадников собралась толпа любопытных; одни делали замечания насчет жалкого состояния, в которое привела этих людей и их коней долгая и спешная дорога; другие строили догадки о том, что вызвало приезд этих вооруженных ратников, и о причинах, заставивших их мчаться с такой стремительностью; иные, наконец, пытались завязать беседу с кем‑нибудь из этих солдат, которым, по правде сказать, было совсем не до разговоров, чтобы выведать, коли удастся, что‑нибудь о мотивах этой экспедиции.
Но назойливые расспросы праздных обитателей Капуи не привели ни к каким результатам: солдаты отвечали им нехотя и односложно. Им удалось только узнать, что всадники прибыли из Рима. Обстоятельство это хотя еще более подстегнуло любопытство толпы, не дало ей, однако, ни малейшего разъяснения насчет сущности дела. Как вдруг из дома префекта вышли несколько рабов и быстро пустились кто в одну сторону, кто в другую по Сеплазийской улице.
– Ого! – воскликнул один из толпы. – Дело‑то, кажись, не шуточное!
– Да какое такое дело, великие боги!
– А почем же я знаю!
– Вон как улепетывают рабы префекта, словно олени, когда за ними гонятся борзые в лесах, что на горе Тифаше!
– Значит, это дело важное?
– Разумеется. Но куда же пойдут теперь эти несчастные рабы?
– Вот в этом‑то и загвоздка!
– Чтобы узнать это, – воскликнул толстый‑пре‑толстый дрогист с красной, лоснящейся от жира рожей; он вышел из своей лавки и затесался в первый ряд, горя нетерпением от любопытства, – я бы охотно отдал десять баночек моих лучших румян.
– Ты прав, Кальмизий, – сказал один из присутствующих, – ты прав: произошло что‑то серьезное, несомненно. А мы то, мы, кому бы особенно интересно знать, в чем тут суть, так‑таки ничегошеньки не знаем, не ведаем. Просто нестерпимая обида!
– А ты думаешь, нам угрожает какая‑нибудь опасность? – спросил торговец благовониями.
– Да как же иначе? Неужели ты воображаешь, что сенат отправил бы попусту отряд всадников, приказав им скакать во весь дух, не щадя коней, и загнать до смерти невесть сколько этих бедных животных?
– Клянусь крыльями Ириды, посланницы богов! Что же это я вижу?
– Да где же?
– Там, на углу Альбанской улицы…
– Да помогут нам великие боги! – вскричал, бледнея, дрогист. – Да ведь это, кажется, военный трибунал?
– Ну, да!.. Это он и есть!.. Тит Сервилиан!..
– Гляди‑кась, ишь как он бежит за рабом префекта!..
– Что‑то будет далее?..
– Да сохранит нас Диана!
Между тем как трибун солдат, Тит Сервилиан, входил в дом префекта, а на Сеплазийской улице все теснее скучивался народ, и по городу быстро распространялось сильное волнение, – вдоль водопровода, который снабжал Капую водой с соседних гор и опоясывал на значительном протяжении крепостную стену, к городу приближались, задыхаясь от усталости, бледные, в грязи и в пыли, два человека громаднейшего роста и богатырского сложения. По платью и вооружению легко было сразу признать этих людей за гладиаторов.
Это были Спартак и Эномай. Они поскакали из Рима во весь дух в ночь с 15 на 16 того же месяца, меняя лошадей на каждой почтовой станции, и очень скоро добрались до Суэссы Помеции. Но здесь их нагнал декурион, который летел со своими десятью ратниками в Капую предупредить тамошнего префекта о приготовлявшемся восстании. Поэтому гладиаторам не только пришлось отказаться от перемены лошадей, но они еще были принуждены свернуть с Аппиевой дороги и ехать окольным путем.
Однако им посчастливилось купить двух свежих лошадей у одного из колонистов. Благодаря неутомимой энергии и нечеловеческим усилиям им наконец удалось выбраться с проселочной дороги на прямую, которая вела в Капую.
Казалось, они были почти у цели. Они надеялись на целый час опередить гонцов сената, что было равносильно победе и полному успеху их дела. И вот, в семи милях от Капуи, внезапно лошадь, на которой мчался Спартак, измученная и вконец выбившаяся из сил, упала на спину, увлекая за собой всадника. Последний, будучи, таким образом, захвачен врасплох и желая как‑нибудь удержать бедное животное от падения, обвил левой рукой его шею, но напрасно: конь грохнулся на землю разом и подмял под себя руку рудиария так сильно, что плечо оказалось вывихнуто.
Несмотря на ужасную боль, Спартак не выдал своего страдания; только легкая судорога, пробегавшая по его бледному лицу, могла бы показать внимательному наблюдателю, как сильно он страдал. Для этого мужественного человека физические мучения были ничем в сравнении с тревожными мыслями, терзавшими его душу. Им овладело отчаяние. После бесконечных усилий он надеялся прибыть в школу Лентула Батиата получасом ранее своих врагов, а вместо этого они должны были опередить его, и с их приездом в Капую Спартаку предстояло увидеть полное крушение всего здания, воздвигнутого им из ничего в продолжение пятилетнего упорного труда, в который он вложил всю свою душу.
Поднявшись на ноги, Спартак, не подумав даже о своей вывихнутой руке, испустил вздох, весьма похожий на рыкание смертельно раненного льва, и воскликнул голосом, в котором звучала безнадежная печаль:
– Ах, клянусь Эребом!.. Все погибло…
Между тем Эномай, спрыгнув со своего коня на землю, поспешно подошел к Спартаку и принялся ощупывать его руку, чтобы узнать, не случилось ли серьезных повреждений у его товарища.
– Как!.. что ты говоришь?.. Да разве может все погибнуть, пока у нас руки не в оковах и мы свободно владеем мечом?
Спартак продолжал стоять в молчании, потом, взглянув на лошадь Эномая, он сказал:
– Семь миль!.. Нам осталось всего семь миль, и – да будут прокляты злые силы! – неужели же мы должны отказаться от надежды доехать вовремя?.. Если бы вот эта твоя лошадь могла выдержать на себе нашу двойную тяжесть и проехать под нами еще три‑четыре мили, то остальное расстояние мы бы очень быстро прошли пешком. Ведь у нас в запасе больше часа преимущества над нашими врагами, если примем в расчет, что у них уйдет по крайней мере час времени, когда послы прибудут в Капую на обсуждение мер, какие необходимы для раскрытия наших замыслов.
– Ты рассуждаешь дельно, – отвечал германец. Потом, посмотрев на своего коня, он прибавил: – Только едва ли это бедное животное будет в силах протащить нас на себе мили две…
Гладиаторы осмотрели лошадь и убедились, что она совершенно никуда не годилась; от тела ее шел густой пар, она задыхалась, бока ее тяжело вздымались и опускались. Нетрудно было убедиться, что это несчастное животное скоро издохнет, подобно первому; ехать на этой лошади дальше было равносильно риску сломать себе руку, ногу, а не то просто шею, так что после краткого совещания товарищи порешили бросить коня на произвол судьбы и поскорее идти в Капую пешком.
С какой лихорадочной тревогой, с каким усердием эти двое людей – усталые, измученные, почти ничего не евшие в течение нескольких дней – пустились бежать по дороге в Капую, трудно передать словами. Безмолвные, закоченелые, с бледными, расстроенными лицами, обливаясь потом, они шли с такой удивительной быстротой, что не прошло и полутора часа, как они уже очутились у городских ворот.
Здесь они остановились на минуту, чтобы перевести дух и немного оправиться, заботясь о том, как бы не обратить на себя у входа в город внимания часовых. Последние могли уже получить приказ строго наблюдать за теми, кто входил в город, и останавливать всех людей подозрительного вида и звания, чего Спартак опасался больше всего.
Продолжая свой путь в Капую, Спартак и Эномай шли с рассеянным видом, стараясь казаться простыми оборванцами, усталыми и больными. А в это время сердце у них готово было выпрыгнуть из груди от волнения и страха; капли холодного пота выступали у них на лбу, и невыразимая тоска мучительной неизвестности томила их и занимала все мысли.
В то самое мгновение, когда они уже вступали под своды городских ворот, у Спартака мелькнула мысль, что их, быть может, не пропустит стража. В таком случае у него оставалось последнее средство: в одно мгновение ока выхватить свой меч и наброситься на стражу с такой стремительностью и силой, чтобы убить, ранить, сокрушить ее, а затем поспешить в гладиаторскую школу. В успехе этого нападения рудиарий не сомневался, зная, какой богатырской силой обладали он сам и его товарищ Эномай; едва ли двенадцать легионеров, большей частью старых и увечных, могли устоять против их мощных ударов.
Однако это отчаянное средство мало улыбалось фракийцу, и он менее всего желал быть вынужденным прибегнуть к нему. Вот почему, когда он приблизился к воротам, его бесстрашное сердце, которое не знало трепета, хотя тридцать раз в течение нескольких лет он видел смерть лицом к лицу, это доблестное сердце его, которое оставалось спокойным при встрече с самыми ужасными опасностями, это благороднейшее сердце билось с такой неистовой силой, что ему казалось, будто у него в груди лопнула какая‑нибудь жила.
Двое часовых спали, растянувшись на двух небольших деревянных скамейках; трое других играли в кости, примостившись на корточках на небольшой лестнице, выходившей на вал городской стены, двое остальных, из которых один лежал врастяжку на лавке, а другой стоял, зевали и болтали между собой, с очевидным намерением позабавиться над прохожими, которые входили в город и выходили из него.
Гладиаторов опередила бедная старуха крестьянка, которая несла несколько небольших головок мягкого сыра в круглых ивовых корзинках. Когда она входила в город, один из караульных обратился к ней зубоскальства ради:
– Эй, старая ведьма, что тебя так рано понесло на рынок!..
– Да хранят вас боги! – ответила им смиренным голосом старушка, продолжая идти дальше.
– Да посмотри же на нее и скажи по совести, – воскликнул, посмеиваясь, другой легионер, – разве она не похожа на Атропу, самую старую и самую отвратительную из трех Парок?.. Ну разве лицо ее не напоминает тебе старый папирус, покоробившийся от огня?..
– Я бы ни за какие блага не решился отведать ее свежего сыра!
– Пусть убирается в преисподнюю проклятая старушенция, – она принесла мне несчастье! – закричал один из игравших в кости, яростно бросая на ступеньку деревянную чашечку, причем кости посыпались прямо на землю. – Будь она проклята – в третий раз мне попадаются равные числа!.. Проклятая собака.
В эту минуту Спартак и Эномай, с трепещущим сердцем, смертельно бледные, стараясь пройти как можно незаметнее, вступили в ворота. А один из караульных закричал им вслед:
– Вот и почетная свита Парки!..
– Ох, клянусь всесильным Юпитером, эти два шельмовских гладиатора с их посинелыми, тощими рожами кажутся выходцами с того света!
– Чтоб вас разорвали поскорее дикие звери, проклятая падаль! – воскликнул легионер, которому не везло в игре, встряхивая чашечку, чтобы попытать счастья.
Спартак и Эномай шли тише воды ниже травы и уже миновали первую аркаду ворот; между выемками этой аркады наверху была подвешена на цепях железная спускная решетка. Гладиаторы прошли также пролет, где была лестница, которая вела на площадку городской стены и в помещение для легионеров, составлявших караул. Они уже собирались выйти из второй аркады, в которую открывались настоящие ворота, как вдруг из города им навстречу показался центурион в сопровождении тринадцати легионеров, в полном вооружении, в шлемах, латах, со щитами, копьями, мечами и дротиками. Центурион, ехавший впереди, вооруженный также с головы до ног, словно шел в битву, держал в руке жезл, показывавший его звание, и, въехав под своды ворот, закричал голосом, которым отдают военные приказы:
– К оружию!
Караульные легионеры торопливо повскакивали на ноги, заслышав этот голос и приказ. Тут можно было заметить беспорядок и смятение в карауле. Впрочем, почти все с удивительной быстротой выстроились в боевом порядке.
Между тем Спартак и Эномай, остановившись по знаку центуриона, с отчаянием в сердце отступили назад на несколько шагов, обменявшись между собой быстрым взглядом. В то же время рудиарий удержал правую руку германца, который уже схватился ею за меч.
– Так‑то вы караулите, лентяи? – сурово обратился центурион к страже посреди глубокого молчания, наступившего теперь в проходе. – Так‑то вы сторожите городские ворота, лежебоки?
С этими словами он ударил своим жезлом того из двух легионеров, спавших на лавках, который замешкался, когда другие вставали и строились в линию.
– А ты, – прибавил центурион, обращаясь к декану, который в смущении вышел из линии и стоял по левую сторону солдат на своем обычном посту, – а ты, Ливий, совсем не исполняешь ни своей обязанности, ни дисциплины. Я лишаю тебя начальства над этим караулом. Ты будешь подчиняться Луцию Мединию, декану нового отряда, который я сам привел для усиления караула у этих ворот. Гладиаторы, – прибавил центурион немного погодя, – угрожают восстанием. По словам посланных римского сената, оно может принять серьезный оборот. А потому спустить решетку, затворить ворота, неусыпно стоять на карауле, как в военное время, поставить часовых и поступать, как во время большой опасности.
Между тем как Луций Мединий, новый начальник караульных, приказал своим двадцати четырем легионерам построиться в две линии, центурион обратился к Спартаку и Эномаю и спросил, грозно нахмурив брови:
– Вы – гладиаторы?
– Гладиаторы, – спокойно отвечал Спартак, с трудом скрывая отчаяние и тоску своей души.
– Разумеется, из школы Лентула?
– Ты ошибаешься, доблестный Попилий, – отвечал Спартак, и в глазах его блеснул луч света, потому что он сообразил, что еще не все потеряно, – мы служим префекту Мецию Либеону.
– Ты меня знаешь? – спросил центурион.
– Я много раз видел тебя в доме моего господина.
– В самом деле, – молвил Попилий, стараясь всмотреться хорошенько в гладиаторов; в окутавшей их темноте он мог заметить только богатырские фигуры гладиаторов, но лиц их не различал, – в самом деле, мне кажется…
– Мы – двое германцев исполинского роста, которых взяла к себе на службу Лелия Домиция, знатная римская матрона, жена Меция. Мы постоянно сопровождаем ее носилки.
Спартак, проживший в школе Лентула Батиата в Капуе четыре года, разумеется, привлек к участию в Союз угнетенных также и тех немногих гладиаторов, которые принадлежали патрицианским фамилиям этого города, поэтому он очень хорошо знал двух германских гладиаторов исполинского роста, которые принадлежали префекту Мецию Либеону, и все порядки и привычки его дома были известны фракийцу. Поэтому легко понять, с какой радостью, пользуясь темнотой, Спартак ухватился за эту уловку, единственное средство спасения, оставшееся ему среди крушения его замыслов.
– Верно! – воскликнул центурион. – Ты прав!.. Теперь я тоже припоминаю вас обоих.
– Наоборот… вообрази себе!.. я помню, что встретил тебя один раз, – прибавил Спартак с простодушным видом, – под вечер, у дверей дома трибуна Тита Сервилиана, куда мы проводили Домицию в носилках! Уж эти таинственные ночные прогулки нашей госпожи повторяются так часто, что…
– Замолчишь ли ты, кимврская бестия! – воскликнул Попилий, которому было не по сердцу, чтобы в присутствии легионеров говорили таким образом о неприличном и слишком хорошо известном всем и каждому поведении жены префекта.
Немного погодя центурион спросил:
– А теперь откуда вы идете?
Одно мгновение Спартак оставался в нерешительности, но тотчас же оправился.
– Из кумской виллы нашего господина, куда только вчера провожали возы с драгоценной утварью.
– Хорошо, – отвечал Попилий после минутного размышления. – А вам ничего не известно об этом возмущении, задуманном в школе Лентула Батиата?
– Да откуда же нам знать об этом? – отвечал Спартак простодушнейшим тоном, словно впервые слышал о таком предмете, который хорошенько не мог взять в толк. – Коли буйные и бесшабашные ученики Лентула согласились между собой выкинуть какую‑нибудь глупость, так уж, наверное, не стали бы говорить об этом с нами. Ведь они завидуют нашему счастливому положению. Нам‑то очень хорошо живется у нашего славного господина.
Факт был верен; речь Спартака казалась такой чистосердечной, что совершенно убедила центуриона. Однако немного погодя он сказал:
– Во всяком случае, если нынче вечером нам в самом деле угрожает это страшное восстание – мне‑то лично восстание гладиаторов кажется просто смешным, – моя обязанность – принять все зависящие от меня предосторожности. А потому приказываю вам отдать ваши мечи… хотя славный Меций обращается с вами великолепно, гораздо лучше, чем заслуживает такая сволочь, как вы, все же вы – гладиаторы, народ подлый, способный на все… Вынимайте‑ка ваши мечи.
При этом приказании пылкий и безрассудный Эномай едва не сделал бесполезными все усилия Спартака и чуть не погубил бесповоротно всего дела.
Германец яростно выхватил свой меч, но Спартак удержал клинок его правой рукой, в то же время вынимая из ножен свой собственный меч; как ни было ему тяжело это сделать, он почтительно подал оба меча центуриону и, чтобы не допустить Эномая до какой‑нибудь безумной выходки, сказал поспешно:
– Нехорошо с твоей стороны, Попилий, сомневаться в нас. Как знать, наш господин, пожалуй, не поблагодарит тебя за это. Но так или иначе, вот наши мечи, возьми их и позволь нам вернуться в дом Меция.
– В том, что я сделал, подлый гладиатор, отдам отчет твоему господину. А теперь долой оба с моих глаз!
Спартак сжал правую руку дрожавшего от бешенства Эномая. Поклонившись центуриону, он вошел в город в сопровождении германца, идя таким скорым шагом, как только было возможно, чтобы не возбудить подозрений.
Едва наши гладиаторы успели оправиться от мучительного беспокойства перед угрожавшими им опасностями, которых они избежали только благодаря какому‑то чуду, как они заметили в городе необычайное движение, шумное оживление, беготню, возбужденное шмыганье взад и вперед. Это еще более убедило Спартака и Эномая, что замыслы их открыты, что, несмотря на все их старания, им суждено слишком поздно прийти в гладиаторскую школу.
Однако как только они отошли на некоторое расстояние от городских ворот, то сейчас же повернули налево в широкую и красивую улицу, где возвышалось много разнообразных и прекраснейших дворцов. Очень скоро, благодаря торопливой ходьбе, они дошли до конца этой улицы, затем повернули направо в другую, менее людную, а оттуда через лабиринт запутанных переулков, которые становились все мрачнее, грязнее, и уже по мере того, как гладиаторы наши углублялись в них, продолжая идти бегом, они подошли наконец к школе Лентула Батиата.
Огромное заведение это находилось в одном из самых отдаленных кварталов города недалеко от крепостной стены и как раз в центре вышеупомянутого сплетения закоулков и переулков, домишки которых были населены жалкими проститутками, обычными посетительницами кабаков и трактиров, встречавшихся здесь чуть не на каждом шагу и служивших для сходок этих десяти тысяч гладиаторов Лентула.
Эта гладиаторская школа, подобно той, которая закрылась, состояла вначале лишь из нескольких сот учеников и разрослась малу‑помалу благодаря внезапному обогащению ее хозяина. Она представляла ряд различных и многочисленных помещений, по форме и устройству мало чем отличавшихся одни от других. Так как все эти различные помещения предназначались для одной цели, то все без исключения были одинаково разделены на четыре стороны огромным двором, посреди которого гладиаторы упражнялись в сражениях, когда стояла ясная погода, а в дождливое время они занимались гимнастикой и фехтованием в залах, отведенных для этой цели.
С каждой стороны этих четырехсторонних построек, которые были выведены кругом двора, открывался как в нижнем, так и в верхнем этаже нескончаемый ряд карцеров. В каждом из последних мог едва поместиться один человек, и в этих карцерах спали гладиаторы ночью на подстилках из сухих листьев или соломы.
В каждом таком здании, кроме фехтовальных зал, была большая комната, служившая складом для гладиаторского оружия. В этих комнатах, с крепкими железными решетками и массивными, тяжелыми дубовыми дверями, ключи от которых находились у хозяина и управляющего школой, хранились щиты, мечи, ножи и трезубцы, – словом, все оружие, которым ланист должен был снабжать своих гладиаторов для представлений в амфитеатрах.
При каждой из этих громадных «артелей», на которую приходилось от трехсот до четырехсот гладиаторов, кроме рудиария или ланиста, которого Лентул выбирал на стороне или из среды своих собственных гладиаторов, находилось еще постоянно несколько старых солдат по назначению самого префекта, а для более черной и грязной работы – известное число рабов, преданных Лентулу Батиату.
Эти восемнадцать или двадцать казарм, отстроенных крайне неряшливо и безобразно, сообщались между собой посредством переулков или узких проходов, которые раньше составляли часть города; но после покушения на восстание, которое случилось за двадцать восемь лет до описываемой нами эпохи и зачинщиком которого был римский всадник по имени Веций или Мамуций, постройки эти были обнесены каменной оградой, потому что, по распоряжению римских правителей и капуанского сената, гладиаторская школа Лентула Батиата должна была находиться в загороженном помещении. Таким образом, школа эта, подразделявшаяся на множество отдельных зданий, обнесенных одной каменной оградой, высотой от двадцати восьми до тридцати футов, представляла нечто вроде маленького городка, окруженного большим городом. Все переулки, которые из Капуи вели в эту школу, были, так сказать, «слободы» гладиаторского города, и мирные горожане чуждались их и всячески избегали, словно то были рассадники чумной заразы.
В этот вечер, 20 февраля, гладиаторы, сверх обыкновения, остались почти все в школе. Одни из них упражнялись в фехтовальных залах с деревянными мечами; эти игрушечные мечи были единственным безобидным оружием, которое им было дозволено употреблять. Другие разбрелись по двору большими партиями, занимаясь гимнастическими упражнениями или распевая песни дикого и таинственного содержания, смысл и слова которых были непонятны надсмотрщикам над гладиаторами. Иные прогуливались группами в узких проходах, которые соединяли между собой различные постройки школы; наконец, некоторые собрались в коридорах или улеглись спать врастяжку в своих клетушках.
Как ни старались эти несчастные, привыкшие к страданию и притворству, казаться рассеянными и равнодушными, было нетрудно для каждого мало‑мальски наблюдательного человека понять, что люди эти томились тревогой ожидания, надежды и страха перед каким‑то важным и необычайным событием.
– Что это сегодня гладиаторы не идут проветриться? – спросил одноглазый сторож, у которого не было левой кисти руки, престарелый легионер Суллы, у другого легионера с лицом, исполосованным шрамами.
– А я почем знаю!.. Кажись, они порешили промеж себя, не в пример обычаю, провести весь вечер в школе.
– Скучненько же проведут этот вечер их разлюбезные потаскушки, понапрасну поджидая своих милых дружков в соседних трактирах и кабачках. Там каждый день стоит стон от кутежа и безобразий, а нынче вечером будет тихо, как в могиле.
– Клянусь всесильным Корнелием Суллой, удивительное дело!
– Такое удивительное, что, сказать тебе по секрету, оно у меня из ума вон не выходит.
– Что ты?.. Неужели боишься какого‑нибудь мятежа с их стороны?
– Ну… как тебе сказать… мятежа не мятежа… а какого‑нибудь буянства… кто их знает?.. нашуметь они горазды… хотя, правду сказать, не боюсь я их ни вот на столько. А поручиться за них не могу.
– Ах, пусть их возьмут все фурии ада! У меня так и чешутся руки задать им знатную трепку! Погоди же ты мне!..
Но легионер в этом месте оборвал свою негодующую речь и сделал знак молчания своему товарищу, потому что позади последнего показался управляющий и хозяин школы, Лентул Батиат.
Лентул Батиат был молодой, бледный, с крошечными черными глазками, в одно и то же время лукавыми и свирепыми, с лицом, в выражении которого проглядывало что‑то грубое и жестокое. Он был сын ланиста Лентула Батиата, положившего основание этой школе, которому так повезло, что в какие‑нибудь тридцать лет, начав с нескольких сотен гладиаторов, он создал такую гладиаторскую школу, которой не было равной во всей Италии, и, торгуя человеческой кровью и человеческим мясом, нажил себе несметные богатства.
Лентул‑отец умер за несколько лет до описываемых событий, и сын его сделался обладателем этой школы. Не удовлетворяясь богатствами, доставшимися ему по наследству, сын задался целью удвоить их и утроить, продолжая подвизаться на том же честном поприще легкой наживы и с одинаковым счастьем, как его отец. Оба легионера почтительно поклонились подошедшему к ним Лентулу, который, ответив на их приветствие, спросил:
– Знает ли кто из вас, почему гладиаторы, против обыкновения, остались почти все в школе именно теперь, когда в ней не должно быть ни души?
– Да… не могу знать… – пролепетал один из легионеров.
– Нас дивит не меньше твоего эта штука, – отвечал с большей откровенностью его товарищ.
– Что же тут такое происходит? – спросил Бати‑ат, нахмурив брови, с мрачным и свирепым видом. – Уж не намереваются ли они устроить какой‑нибудь скандал?
Ни тот ни другой не отвечали ни слова. Но тут торговцу гладиаторами дал ответ один из его рабов: бледный, перепуганный, он шел впереди вольноотпущенника префекта, который, также с выражением смущения на лице, явился от имени своего господина поскорее предупредить Лентула об опасности, угрожавшей не только школе, но и городу, и Римской республике. Префект убедительно просит Лентула как можно тщательнее охранять оружейные склады и защищать их от нападения до последней возможности, а также запереть все двери школы. Префект обещал прислать ему не позже как через полчаса трибуна Сервилиана с двумя когортами и с надежной ротой городской милиции.
Услышав эти известия, сообщенные ему вольноотпущенником Меция Либеона дрожащим от волнения голосом, в первую минуту Лентул Батиат был так поражен и уничтожен, что не мог вымолвить ни одного слова. Он не шевелился, не двигался, словно человек, над которым разразился громовой удар; он словно лишился рассудка… Неизвестно, как долго оставался бы он в таком оцепенении, если бы обстоятельства не заставили его сделать над собой усилие и энергично приняться за предотвращение неминуемой беды.
Оправившись, Лентул приказал двумстам пятидесяти легионерам и двумстам пятидесяти невольникам, находившимся при школе, поскорее надеть воинские доспехи и опоясаться мечами, но так, чтобы гладиаторы не могли и догадаться об этих приготовлениях. Потом все люди Лентула побежали к воротам Фортуны, посредством которых школа сообщалась с городом. Сам Лентул, бледный, как мертвец, и вне себя от страха, побежал за оружием и в числе первых пришел к воротам Фортуны. Здесь, когда мало‑помалу собрались легионеры и рабы, Лентул распределил их на отряды из двадцати и тридцати человек и начальство над ними вручил одному из самых доблестных ветеранов. Отряды эти он отправил охранять различные склады оружия и выходы из школы.
Все эти предосторожности Лентул принимал, обезумев от ужаса, потому что никто лучше его не знал это десятитысячное гладиаторское население; никто лучше его не понимал, на что эти несчастные способны, а следовательно, как велика и ужасна была опасность. В это время пришел трибун Тит Сервилиан, молодой человек двадцати восьми лет, крепкий и дюжий, презиравший опасности, но в высшей степени самонадеянный и неосторожный. Он пришел по просьбе префекта в школу во главе двух когорт из того войска, которым располагал в Капуе.
– Что скажешь? – спросил Сервилиан, подходя к Лентулу.
– Ах!.. – молвил Лентул с глубоким вздохом облегчения. – Да хранит тебя Юпитер, и да поможет тебе Марс!.. Будь желанным гостем!..
– Расскажи мне, расскажи, что тут такое случилось?.. Где мятежники?..
– До сих пор не было никакого возмущения, ни тени мятежа.
– Что ты сделал?.. Какие приказания отдал ты?..
Лентул коротко сообщил трибуну о своих распоряжениях и в то же время объявил, что полагается вполне на его осмотрительность и готов слепо повиноваться его приказаниям.
Тит Сервилиан, предварительно обдумав, как тут быть, подкрепил двадцатью легионерами каждый из отрядов, отправленных ранее Лентулом для охраны складов оружия и ворот; он приказал запереть все ворота, исключая ворота Фортуны, у которых остался сам с остальным войском в двести пятьдесят легионеров, готовый двинуться туда, где потребуется его помощь.
Все эти распоряжения, по мере того как надвигалась ночь, скоро вызвали сильное волнение среди гладиаторов; они собирались группами во дворах, их численность возрастала, все они громко говорили между собой.
– Позапирали склады с оружием!..
– Значит, нас выдали!..
– Все узнали!..
– Мы погибли!..
– Хоть бы Спартак был здесь!..
– Ни его, ни Эномая нету!.. Видно, их распяли в Риме!..
– Вот уж беда стряслась над нами!..
– Да будут прокляты неправедные боги!..
– Ишь, запирают ворота!..
– А оружия у нас нету!..
– Оружие!.. Дайте нам оружие!..
– Кто даст нам оружие?..
Вскоре вопли этих десяти тысяч голосов – ревущих, богохульствующих, проклинающих – разрослись и перешли в страшный гром, напоминавший рокот моря во время бури. Только после многих усилий со стороны тех, которых Спартак, при распределении своих десяти тысяч товарищей по несчастью на легионы и когорты, назначил трибунами и центурионами, после многих усилий со стороны своих начальников гладиаторы постепенно успокоились и собрались каждый по когортам согласно военному порядку. Когда ночная тьма окутала землю, в этих двадцати громадных дворах, где еще недавно царили беспорядок, шум и отчаяние, теперь господствовали спокойствие и глубокая тишина.
На каждом из этих дворов собралась когорта гладиаторов. Они расположились в сомкнутом боевом порядке – здесь было очень тесно – семью рядами в ширину и тридцатью двумя рядами в длину. Они стояли безмолвные и взволнованные, ожидая приговора своих трибунов и центурионов, собравшихся в эту минуту для совещания в фехтовальной зале относительно мер, необходимых для спасения святого дела, которому все они посвятили себя торжественной клятвой.
Эти события произошли как раз в тот момент, когда Спартак и Эномай, после стольких усилий и опасностей, приблизились наконец к школе Лентула. Здесь они остановились, заметив неподалеку при свете факела, зажженного неосторожными легионерами для того, чтобы не потеряться в этом лабиринте переулков, сверкание копий, стрел, мечей и нашлемников.
– Это легионеры! – тихо сказал Спартаку Эномай.
– Да, – отвечал тот, чувствуя, что у него при этом виде сердце забило тревогу.
– Значит, мы опоздали… школа окружена… Что нам делать?
– Погоди…
Спартак насторожился, стараясь по возможности уловить какой‑нибудь отдаленный голос или звук. Широко открытыми глазами, дрожа, как в лихорадке, следил он за движением светящегося факела, который тянулся по этим переулкам с востока на запад и вскоре совершенно исчез у него из вида.
Тогда Спартак обратился к Эномаю со следующими словами:
– Стой и молчи.
Чрезвычайно осторожно и медленно двигаясь по тому переулку, где они находились, Спартак приблизился к тому месту, где только что перед этим прошли римские легионеры. Пройдя шесть или семь шагов, фракиец остановился, стал прислушиваться; до него донеслось слабое перешептывание. Присмотревшись, спустя мгновение он мог различить черную массу, двигавшуюся в начале этой улицы. Тут он вздохнул, осторожно вернулся назад и, взяв Эномая за руку, снова спустился по тому же переулку, повернул налево, остановился и сказал своему товарищу шепотом:
– Они начали окружать школу, но еще не окружили ее совершенно. Теперь с каждого входа в улицу идут взводы солдат. Мы же, более знакомые с этими запутанными переулками, чем они, дойдем десятью минутами раньше их до ограды, которая окружает школу с той стороны, где находится городская стена. Там ограда ветхая и едва имеет двадцать восемь футов высоты. Вот оттуда‑то мы и проберемся в школу…
Таким образом, этот необыкновенный человек, полный самообладания и мужества, которые ставили его выше самых отважных смельчаков, ведя отчаянную борьбу с неблагоприятной судьбой, находил ежечасно, благодаря своему изобретательному уму и своей душевной энергии, новые силы, чтобы поддержать свое предприятие в минуту угрожавшей ему гибели.
Случилось именно то, что он предвидел: скоро он и Эномай, поспешно пробежав по этим темным извилистым закоулкам, очутились у школьной ограды как раз в указанном месте. Здесь с легкостью, которую невозможно было бы предположить в таком исполинском теле, Эномай принялся карабкаться на стену, упираясь руками и ногами на выступы и зазубрины, которые представляли камни старой и выветрившейся ограды, совершенно лишенной штукатурки. Очень скоро гладиатор очутился на самом верху стены и стал спускаться по другую ее сторону, что было гораздо труднее.
Едва германец начал скрываться с глаз Спартака, как последний оперся правой рукой об острый выступ камня ограды и стал также подниматься по этой неудобной лестнице. Забыв, что левая рука его была вывихнута, Спартак употребил в дело и эту руку, – страшная боль вырвала у него пронзительный крик, и несчастный упал навзничь на землю.
– Что с тобой, Спартак? – спросил с другой стороны ограды Эномай сдержанным голосом. Он уже спрыгнул на землю внутри ограды.
– Ничего… – отвечал рудиарий. Он уж поднялся на ноги, сделав над собой страшное усилие воли. Не обращая внимания на мучительную боль этой сильно опухшей руки, он снова полез на стену с ловкостью серны. – Ничего… моя вывихнутая рука…
– Ах, клянусь всеми змеями ада! – воскликнул Эномай, с трудом сдерживая свой голос. – Ты говоришь правду!.. а мы об этом и не подумали… подожди меня… Я сейчас взберусь наверх, чтобы помочь тебе.
– Ничего!.. пустяки!.. говорю тебе, что это пустяки!.. не шевелись… я сейчас сам буду… там, где ты… без твоей помощи.
При этих последних словах Спартака Эномай действительно увидал верхом на стене мужественную, богатырскую фигуру фракийца. И через несколько минут так же быстро, как если бы он спускался с обыкновенной переносной лестницы, Спартак спустился по камням и расселинам стены, а затем одним прыжком очутился на земле и двинулся к Эномаю.
Германец поспешил ему навстречу и хотел спросить у него, в каком состоянии его рука, но не успел сделать этого, потому что лицо рудиария покрылось мертвенной бледностью, и его страшно расширенные, безжизненные зрачки придавали ему вид призрака, а не живого человека.
– Спартак!.. Спартак!.. – воскликнул германец тихим голосом с выражением такой глубокой нежности, на которую решительно нельзя было считать способной этого великана. – Спартак!.. ты слишком сильно страдаешь… больше, чем может перенести человеческое естество… Спартак… ты упадешь в обморок, присядь тут…
С этими словами Эномай нежно сжал фракийца в своих объятиях и затем усадил его на большой камень и прислонил его спиной к ограде.
В самом деле, Спартак был в обмороке. Больше всех других страданий, нравственных и физических, терзавших его в течение пяти дней, его сломила страшнейшая боль от усилия, которому он хотел подвергнуть свою вывихнутую руку. На его лице, которое стало похожим на лицо мертвеца, там и сям проступили капли пота, между тем как лоб его был холоден, как мрамор. Его бескровные губы судорожно трепетали; по временам едва слышно вырывался слабый стон из‑за его плотно стиснутых зубов. Как только Эномай прислонил его спиной к стене, голова Спартака откинулась назад, и он остался без движения.
Он казался мертвым.
Свирепый германец, обратившийся случайно в заботливую сиделку, пристально смотрел на своего друга, недоумевая, что ему делать; наконец, по‑видимому, принял решение. Он взял левую руку Спартака и, тихо приподняв, обнажил ее до плеча, откинув кверху рукав туники; рука оказалась сильно распухшей, и Эномай подумал, что было бы полезно в данную минуту забинтовать ее.
Он опустил руку фракийца и стал отрывать кусок полотна от своей пенулы. Но потрясение, которое вызвало у Спартака падение руки на землю, причинило ему сильнейшую боль, – он застонал, зашевелился, томно открыл глаза и понемногу пришел в чувство.
Боль лишила его сознания, и боль же вернула ему последнее.
Оправившись совершенно, Спартак огляделся вокруг себя, припомнил все, что произошло, и, вскочив на ноги, вскричал сердитым, насмешливым голосом:
– Вот так герой!.. Клянусь Юпитером Олимпийским, Спартак обратился в изнеженную бабу!.. Братьев наших убивают, дело наше погибает, а я, как малодушный трус, падаю в обморок!
С большим трудом удалось Эномаю убедить его, что кругом все было спокойно, что они успеют вооружить гладиаторов, что обморок его продолжался не более двух минут и рука его в крайне плохом положении.
Говоря все это, германец крепко перевязал руку Спартака, а затем другим бинтом, подлиннее первого, подвесил его больную руку горизонтально к груди и завязал концы повязки позади шеи.
– Так ты будешь страдать меньше, – сказал Эномай. – Спартаку довольно одной правой руки, чтобы остаться непобедимым.
– Только бы нам раздобыть себе мечи! – отвечал фракиец, поспешно направляясь к ближайшему дому.
Оба гладиатора не нашли там ни души и вошли во двор.
Там стояла в безмолвии когорта из пятисот гладиаторов, которые тотчас же узнали Спартака и Эномая, приблизившихся к ним, и подняли крики радости и надежды при этом неожиданном появлении.
– Молчание!.. – закричал Спартак своим мощным голосом.
– Молчание! – повторил Эномай.
– Молчите и стойте в боевом порядке. Теперь не время кричать попусту.
Когда молчание снова воцарилось, рудиарий спросил:
– А где же трибуны, центурионы, начальники?
– В смежной с этой школе Авроры. Держат совет, что делать, – отвечал десятник, выступив из рядов. – Школа окружена римскими войсками, и залы, где сложено оружие, охраняются многочисленными полками легионеров.
– Знаю, – отвечал Спартак, затем, обратившись к Эномаю, прибавил: – Пойдем в школу Авроры. Заклинаю вас всеми силами неба и ада соблюдать порядок и молчание, – приказал он громким голосом пятистам гладиаторам, собравшимся во дворе.
Выйдя из Старой школы (так называлась школа, где он только что побывал), Спартак направился к другой, называвшейся школой Авроры, миновав школу Геркулеса, что находилась влево; вместе с Эномаем он вошел в фехтовальную залу упомянутой школы, где собралось около двухсот главнейших гладиаторских начальников – трибуны, центурионы и члены высшего магистрата Союза угнетенных. При тусклом свете нескольких факелов они обсуждали меры, которые следовало принять в этой смертельной опасности.
– Спартак!.. – закричали тридцать голосов разом, когда посреди залы появился бледный, измученный рудиарий.
– Спартак!.. – повторили все остальные, изумленные и обрадованные.
– Мы погибли! – сказал гладиатор, председательствовавший на этом собрании.
– Нет еще, – возразил Спартак, – если нам удастся овладеть хоть одним складом оружия.
– Да разве это возможно? Мы безоружны.
– И скоро римские когорты нас атакуют…
– Они изрубят нас в куски.
– Есть ли у вас факелы, светочи?
– Да, наберется штук триста пятьдесят, четыреста.
– Вот и наше оружие! – воскликнул Спартак, и глаза его засверкали от радости. Затем он прибавил: – Без сомнения, вы – самые смелые и самые храбрые из всех десяти тысяч гладиаторов, находящихся в этой школе. И нынче вечером вам надобно доказать вашим товарищам по несчастью, что они не ошиблись, избрав вас своими начальниками. Вы должны быть смелы и мужественны, как львы. Готовы ли вы на все?
– На все! – с твердостью, как один человек, отвечали двести гладиаторов.
– Так вперед!.. выноси факелы!.. вдвое, втрое больше!.. зажжем их и вооружимся ими! Бросимся на караул самой ближайшей оружейной залы, прогоним их, подожжем дверь в эту залу и добудем себе оружия, сколько нам нужно, чтобы одержать верную и полную победу. Нет, клянусь святыми богами Олимпа, не все потеряно, пока у нас есть вера! Не все потеряно, пока у нас есть мужество! Мы восторжествуем, если твердо решились победить или умереть!
Мертвенно‑бледное лицо доблестного рудиария, казалось, озарилось лучами сверхъестественного света, – так его глаза горели молниями, такой возвышенной красотой лучилась вся его наружность. Вера и энтузиазм, воспламенившие его, измученного, истощенного, с перебитой рукой, сообщились мгновенно, словно электрическая искра, душе двухсот гладиаторов, собравшихся в этой комнате. Все они безропотно побежали в комнату, где, благодаря предусмотрительному совету Спартака, трибуны устроили склад факелов из пакли, пропитанной смолой и салом, из смолистых дощечек, связанных по нескольку вместе и наполненных легко воспламеняемыми веществами, из веревок, скрученных и связанных смолой и воском. Потрясая этими факелами, как мечами, гладиаторы зажгли их с бешеной отвагой, решившись пойти напролом с этим ничтожным оружием для спасения своих товарищей.
Тем временем центурион Попилий, подкрепив войсками все караулы городских ворот, повел на гладиаторскую школу триста легионеров и вместе с ними отдал себя в распоряжение трибуна Тита Сервилиана. Одновременно с ратью Попилия к воротам Фортуны подошли семьсот солдат городской милиции под предводительством двух центурионов и под непосредственным начальством префекта Меция Либеона.
Это был человек лет пятидесяти, высокий, дебелый, тучный и краснощекий. На лице его с первого же взгляда можно было прочесть любовь к мирной, беспечной жизни, желание покоя, стремление сладко пить и есть. Занимая уже несколько лет должность префекта в Капуе, он спокойно наслаждался всеми удобствами, которые были связаны с этой высокой и завидной должностью; обязанности же его были очень легки и незначительны в это мирное время. Гроза, разразившаяся так неожиданно над его головой, застигла его неподготовленным. Он очутился в положении человека, внезапно пробудившегося от сладкого сна. Бедный префект был так ошеломлен, изумлен и смущен случившимся, что совершенно потерял голову и, как говорится, «попался, словно кур в ощип».
Тем не менее при всей нерешительности и боязни важность этого события, опасение наказаний, подстрекательства честолюбивой и смелой Домиции, жены его, и, наконец, советы храброго трибуна Сервилиана взяли верх, и Меций, не понимая хорошо, что делает, не предполагая даже последствий отдаваемых им приказаний, принял в конце концов некоторые меры.
Около семисот храбрейших солдат городской милиции Капуи собрались наскоро по призыву Меция и вооружились как можно лучше. Они громко заявили, что желают идти на сражение под начальством префекта – первого сановника города и единственного человека, на которого они возлагали свое упование. Итак, бедный Меций, уже вне себя от страха, не считавший себя в безопасности даже в своем собственном дворце, очутился принужденным подвергнуться всем роковым последствиям прямых и непосредственных действий.
Сперва этот злополучный человек противился исполнить желание милиции со всей энергией трусости. Он приводил массу причин и извинений, придумывал всяческие предлоги, объявил себя мирным носителем тоги, не умеющим владеть мечом, с юных лет оказавшимся неспособным к военным подвигам. Он уверял, что присутствие его необходимо в префектуре, что ему надобно позаботиться обо всем, предусмотреть все случайности, которые могут произойти в будущем. Но настойчивые уговоры сенаторов, громкие требования войска, неугомонные приставания жены заставили беднягу безропотно покориться своей горькой участи: он напялил на себя шлем и кольчугу, опоясался мечом и выступил во главе солдат не с бравым видом вождя, идущего сразить неприятеля, а словно жертва, влекомая на заклание. Вот в каком виде двинулся он со своей милицией к школе гладиаторов.
Едва подошла рать префекта к воротам Фортуны, как трибун Сервилиан вместе с Попилием, Лентулом Батиатом и другим центурионом, Каем Элпидием Солонием, вышел навстречу Мецию и объявил, что им необходимо как можно скорее держать совет о том, что им делать.
– Но… совет, совет… легко сказать… держать совет… остается посмотреть, все ли знают… все ли могут… – замолол без всякой связи Меций, смущение которого возрастало вследствие желания скрыть от людей обуявшую его трусость. – Потому что… в конце концов… – продолжал он после минутного размышления, делая вид, будто думал о важных материях, – я знаю все законы Римской республики и при случае сумею управиться с мечом… и если отечеству угодно… если только ему угодно… не прочь подвергнуть опасности даже жизнь… но вести милицию… так… здорово живешь… не зная даже против кого… ни коим образом, ни куда… потому что ведь… наконец… коли бы дело шло об известном неприятеле… в открытом поле… уж я знаю, что бы я сделал… что бы я сумел сделать… но…
На этом прекратилось его смутное красноречие. Он почесал за ухом, а потом почесал нос, но напрасно пытался подыскать какое‑нибудь другое слово, чтобы закончить свою речь. Бедняга префект так и застрял на этом «но» своей сбивчивой речи.
Трибун Сервилиан, читавший в душе префекта, как в открытой книге, улыбнулся. Желая вывести его из затруднения и в то же время сделать все, что порешил в своем уме, трибун сказал:
– По моему мнению, существует только один способ – уничтожить козни и планы этой сволочи: оцепить караулом залы, где хранится оружие, запереть ворота школы и помешать бегству гладиаторов, загородить все улицы и все выходы в город. Я уже обо всем этом подумал.
– И прекрасно сделал, что подумал об этом, о доблестный Сервилиан, – с важностью отвечал префект. Он был в восторге, что трибун своими действиями избавил его, префекта, от беспокойства и от ответственности давать самому приказания.
– Теперь при мне осталось около пятисот легионеров. Вместе с этим храбрым ополчением, – прибавил Сервилиан, – я смело пойду на мятежников и заставлю последних рассеяться и вернуться в свои карцеры.
– Чудесно! Отлично придумано! Вот именно это я и хотел предложить! – воскликнул Меций Лебион, который не мог поверить, чтобы Сервилиан взялся вести войско.
– А что тебя касается, мудрый Либеон, так как ты, заботясь о службе, желаешь принять личное участие в деле…
– О!.. раз ты здесь… храбрый и в ратном деле искусный… неужели ты думаешь, что я стану домогаться… о нет!.. я ни за что!..
– Так как ты желаешь, – продолжал, перебивая префекта, трибун, – то можешь остаться с сотней вот этих капуанских солдат у ворот Геркулеса, отстоящих отсюда на три выстрела из лука, для наблюдения вместе с легионерами, которых я уже поставил там, за выходом…
– Но… ты поймешь, что… как бы то ни было, я – человек мирный… однако же… но если ты полагаешь…
– А! я тебя понимаю… ты бы хотел принять участие в стычке, в которую мы принуждены будем вступить с этими негодяями… но ведь охрана этих ворот – весьма важное дело, а потому я попрошу тебя взять его на себя.
Затем он тихо и быстро прошептал почти на ухо Либеону:
– Тебе не угрожает ни малейшая опасность. Впрочем, – продолжал он громко, – если ты имеешь в виду какое‑либо иное распоряжение…
– Да нет же… да нет же… ты думаешь? – молвил, несколько ободрившись, Либеон. – Иди же рассеивать бунтовщиков, иди, славный и прозорливый юноша. А я с сотней ратников пойду занять пост, указанный мне тобой, и если они попытаются сделать оттуда вылазку… если вздумают атаковать меня… если… тогда увидите… они увидят… плохо им придется… потому что… хоть я и мирный гражданин… да… но я еще помню свои юношеские воинственные проделки… и пусть берегутся эти проклятые… коли…
Бормоча и похваляясь таким образом, префект пожал руку Сервилиана и в сопровождении центуриона и отряда капуанских солдат, назначенного ему, отправился на указанный пост. В душе он горько оплакивал печальное положение, на которое его осудило глупое бешенство этих десяти тысяч головорезов. Ему страстно хотелось возврата блаженного покоя прошедших дней.
Тем временем гладиаторы, терзаясь надеждой и страхом, продолжали стоять во дворах, ожидая приказания своих начальников, которые, вооружившись факелами, пытались окружить и овладеть, чего бы им это ни стоило, оружейной залой школы Геркулеса; вход защищали пятьдесят легионеров и рабов, решившихся не впускать туда мятежников, хотя бы пришлось поплатиться жизнью.
В тот самый момент, когда Спартак, Эномай и их товарищи приготовились ворваться в тот коридор, который вел в оружейный склад, среди ночного безмолвия послышался звук труб и печально пронесся по дворам, где стояли сомкнутые полчища гладиаторов.
– Постойте! – воскликнул Спартак, удерживая движением правой руки, вооруженной факелом, следовавших за ним товарищей и прислушиваясь.
За трубным звуком раздался голос глашатая, который от имени римского сената приказывал мятежникам разойтись и вернуться в свои карцеры, предостерегая их, что в случае неповиновения после второго призывного звука войска республики разгонят их силой.
Страшное волнение, оглушительный и продолжительный рев последовали за этим воззванием глашатая; оно зауныло и последовательно, будто эхо соседних гор, было повторено другими глашатаями у входа в различные дворы, где скучились гладиаторы.
Спартак остановился на одно мгновение в раздумье; лицо его было мрачно и грозно, глаза обращены в землю. Наконец, он обратился к своим товарищам и, возвысив голос, так, чтобы его могли услышать все, произнес следующую речь:
– Если только нам удастся нападение на ближайшую оружейную залу, то мечей, которые мы там найдем, будет достаточно для нас, чтобы завладеть всеми другими складами школы, и победа останется за нами. Если же нам не удастся это нападение, то у нас останется лишь одно средство для того, чтобы спасти дело наше от окончательной гибели. Центурионы первых рот обоих легионов отправятся отсюда и вернутся к нашим полкам. Если спустя четверть часа не раздастся гимн свободы, они должны приказать всем гладиаторам тихо разойтись и вернуться в свои карцеры: это будет означать, что мы не смогли захватить оружие. Мы же в этом случае сломаем и сожжем калитку, находящуюся неподалеку от Геркулесовых ворот. Отсюда мы пройдем в трактир Ганимеда, там раздобудем себе, какое найдется, оружие, устраним все препятствия и в числе ста человек, шестидесяти или тридцати человек, ну, словом, все, кто только останется в живых, поспешим стать лагерем на горе Везувий и там поднимем знамя восстания. Туда‑то, по кратчайшим дорогам, должны собраться все наши братья – безоружные или с оружием в руках, толпами или порознь. Оттуда начнется война угнетенных против угнетателей.
Немного погодя, видя, что двое центурионов первых рот колеблются уйти с этого поста, где в эту минуту предстояла наибольшая опасность, Спартак приказал:
– Армодий, Клувиан, именем высшего правления повелеваю вам отправиться.
Оба юноши опустили головы и нехотя удалились в разные стороны.
Тогда Спартак обратился к своим товарищам:
– А теперь… вперед!
Вместе с Эномаем он вошел в коридор, где была оружейная зала, и в одно мгновение ока бросился на легионеров, начальник которых, ветеран, лишенный руки и глаза, закричал:
– Подходи… подходи… мерзкие гладиаторы… Подх…
Но он не закончил, потому что Спартак, вытянув во всю длину руку свою, вооруженную факелом, нанес ему удар в рот.
Престарелый легионер заорал от боли и отступил назад, а солдаты набросились на Спартака и Эномая с мечами. Гладиаторы же действовали с яростью отчаяния своим новым оружием, отгоняя от двери караульных.
В это самое время легионеры под предводительством трибуна Тита Сервилиана и капуанская милиция, разделенная на две роты под начальством двоих центурионов, Попилия и Элпидия Солония, – после того, как трубы тщетно повторили свой призыв, – двинулись одновременно в три двора и принялись метать дротики в безоружные толпы гладиаторов.
Наступила ужасающая минута: гладиаторы ревели, рычали от бешенства, наполняя воздух проклятиями, смятые этим частым дождем дротиков, которые, падая в тесную толпу безоружных людей, ранили и убивали. Несчастные бросились к выходам двора, крича, как один человек:
– Оружие!.. оружие!.. оружие!..
Но бешеное бросание дротиков очень скоро обратило отступление гладиаторов в поражение, бегство и полнейший беспорядок. Они теснили, давили, опрокидывали друг друга в дверях, проходах, коридорах. Все спешили укрыться в карцерах, падали, задыхались, топтали друг друга ногами. По всей громадной школе Лентула уныло раздавались дикие вопли и ругательства, мольбы, жалобы и стоны раненых и умирающих.
Избиение гладиаторов на трех первых дворах и их бегство не замедлили внести смятение и уныние в когорты, собравшиеся на других дворах. Вследствие этого ряды гладиаторских полков в одно мгновение ока стали редеть и приходить в беспорядок, и, наконец, вскоре совсем расстроились. Люди эти, будь у них оружие, сумели бы сражаться и умереть все или одержать полную победу даже над двумя римскими легионами, но теперь, безоружные, они подверглись резне, избежать которой у них не было никакой возможности. Поэтому, приведенные в расстройство, они думали каждый только о своем спасении.
А Спартак и Эномай, словно голодные тигры, сражаясь вместе с двумя другими из своих товарищей, – коридор был так узок, что в нем могли драться рядом только четыре человека, – быстро отогнали от противоположной двери легионеров, которые, спасаясь от преследования гладиаторов, падали один на другого и скоро были оттеснены в атрий. Здесь мало‑помалу на них набросилось более ста гладиаторов со своими факелами; быстрее молнии они сбрасывали одних легионеров наземь, других обезоруживали и убивали; третьи, с обожженными лицами и глазами, убегали прочь. А в это время другие гладиаторы, образовавшие двойной ряд в коридоре, складывали факелы в кучу у входа в оружейную залу, чтобы поджечь ее и проложить себе свободный доступ в нее.
Легионеры, спасаясь бегством от бешеного натиска Спартака и пронзительно вопя от боли, устремились, как безумные, в разные стороны. Одни из них столкнулись с полчищами преследуемых гладиаторов, которые валили их, топтали и душили, а другие угодили как раз в когорты Сервилиана, Попилия и Солония, продвигавшиеся сомкнутыми рядами и медленным шагом, как им было приказано, вслед за убегающими легионерами.
Таким образом, трибун и центурионы были оповещены о новой угрожавшей им опасности, которая могла стать помехой их легкой победе. Попилий побежал к школе Геркулеса и бросился в коридор, где уже загорелась дверь оружейной залы. Увидав, что мечами ничего не поделать с гладиаторами, которые бросались на легионеров с факелами, центурион приказал задним рядам своей рати бросать в неприятеля дротики. Вскоре и здесь последние одолели храбрых инсургентов.
Товарищи и пособники Спартака отступили. Но, будучи самыми доблестными и самыми отважными из гладиаторов, они отступили в боевом порядке, бросая в римлян горящими факелами и вырывая дротики из тела своих раненых и умирающих товарищей, которых тащили за собой. Собравшись в глубине коридора, возле атрия, и действуя этими дротиками, словно мечами, гладиаторы ожесточенно защищали против легионеров вход в коридор.
А в это время Спартак с Эномаем и сотней своих воинов вышел из атрия во двор и увидал беспорядочное бегство гладиаторов. Их страшные крики, вопли и стоны показали Спартаку, что там отныне все было потеряно, и для спасения оставалось лишь одно средство: вырваться из школы и удалиться на Везувий.
Вернувшись в атрий, Спартак закричал громовым голосом, который покрыл рев и шум стычки:
– Пусть те, у кого есть меч, остаются здесь и как можно долее защищают против легионеров этот вход.
Те немногие из гладиаторов, которые раздобыли себе оружие, вырвав мечи и копья из рук караульных оружейной залы, стали в два ряда у входа в коридор, – и напрасно старался завладеть этим входом Попилий, который, будучи ранен в лицо и в правую руку, храбро дрался в первом ряду.
– За мной! – закричал Спартак другим гладиаторам, высоко потрясая факелом.
И вместе с Эномаем он быстрыми шагами направился к ограде школы, как раз туда, где узкая и невысокая калитка, в течение многих лет остававшаяся запертой и заваленной, представляла для гладиаторов единственный путь спасения.
Но для того, чтобы дверь эта сгорела, потребовалось бы добрых полчаса, а в это время победители, ринувшись со всех сторон, не дали бы гладиаторам времени спастись бегством. Притом же у них не было ни секир, ни топоров, чтобы выломать дверь. Что же оставалось им сделать?.. Как открыть поскорее этот выход?..
Пока каждый из них, в тревоге и трепете, обдумывал про себя средство, как выбраться из затруднения, громадный Эномай взглянул на небольшую мраморную колонну, лежавшую неподалеку от того места, и закричал товарищам:
– Подходи, братцы, кто из вас подюжее!
Через минуту семь или восемь гладиаторов‑смельчаков богатырского роста выступили вперед и предстали пред Эномаем. Тот быстро окинул их с головы до ног взором опытного человека и, обратившись к здоровенному самниту, почти такому же исполину, как сам он, сказал, наклонившись к мраморной колонне и подложив руки под один из ее концов:
– Ну‑ка, покажи нам, какова твоя силушка: хватай‑ка эту колонну с того бока.
Все поняли намерение Эномая и расступились, а германец и самнит без труда приподняли и перенесли колонку поближе к дверце, остановились и, раскачав огромную мраморную глыбу, изо всей силы швырнули ею в калитку, которая затрещала под тяжелым ударом.
Два раза гладиаторы повторили этот маневр, и под третьим ударом дверца упала на землю, расколовшись в щепки, а гладиаторы, потушив и отбросив в стороны факелы, в молчании вышли из этой калитки, следуя за Спартаком, который направился по узким грязным переулкам к трактиру Ганимеда.
Это был один из ближайших к школе Лентула кабаков, хозяин которого, рудиарий, был закадычный друг Спартака, принимавший участие в заговоре и помогавший успеху дела всеми средствами, бывшими в его распоряжении.
Отвратительная вывеска в виде безобразнейшего Ганимеда, который наливал красный нектар, напоминавший застывшую кровь, в кубок необычайно уродливого Юпитера, была намалевана на дверях этого кабака, находившегося на расстоянии одного выстрела из лука от того места, где стояли на посту легионеры и городская милиция под начальством тучного и миролюбивого префекта Меция Либеона.
Безмолвно и осторожно прошли Спартак и двести гладиаторов гуськом, а затем по отданному шепотом приказу все сразу остановились.
Фракиец, германец и еще семь‑восемь человек вошли в названный трактир. Хозяин, сильно встревоженный относительно исхода борьбы, шум и крики которой доносились до него уже более часа из школы, поспешил к ним навстречу.
– Ну, что?.. какие известия?.. как идет сражение?.. – закидал он их своими вопросами.
Но Спартак разом положил конец этим расспросам.
– Вибиний, – молвил он, – дай нам все оружие, какое у тебя имеется; дай нам такие орудия, которые в руках людей, доведенных до отчаяния, могут обратиться в смертоносное оружие.
С этими словами он побежал к камину и схватил огромный железный вертел, между тем как Эномай размахивал топором, который висел на стене. Спартак взял в охапку колья, ножи и косы и вышел из трактира, чтобы раздать оружие товарищам. Его примеру последовали и другие, перерыли весь трактир и скоро почти все вооружились вышеописанным образом, захватив с собой три ручные лесенки, найденные ими в трактире, и несколько веревок.
Вооружившись, Спартак, а за ним все остальные гладиаторы двинулись немедленно в глубоком молчании к той улице, где стояли на посту римские солдаты. Подойдя к ним, между тем как римские легионеры забили тревогу, гладиаторы, словно разъяренные львы, накинулись на римлян, поражая их направо и налево, повергая на землю, нанося им раны, убивая их с быстротой и силой отчаяния.
Свалка эта продолжалась всего несколько минут, и гладиаторы почти совершенно сломили небольшую рать легионеров и городское войско Капуи.
Квинтий Волузий, юный центурион, воодушевлял солдат и сам дрался храбро, поддерживаемый немногими удальцами.
– Вперед, капуанцы!.. – кричал он. – Бодрей, ребята!.. Именем Юпитера Олимпийского!.. Меций!.. доблестный Меций!.. поощряй своих ратников к битве!..
Меций Либеон, который в момент нежданного натиска гладиаторов в паническом страхе ретировался в тыл маленького отряда, услышав, что его так некстати призывают к исполнению его долга, принялся кричать без всякого толка и смысла:
– Ну, разумеется… конечно… Капуанцы, не робейте, вперед, доблестные капуанцы!.. я вас поведу… а вы сражайтесь!.. не унывайте!.. все нипочем!.. Бейте!.. Убивайте!.. – И с каждым словом пятился все более назад.
Но отважный Квинтий Волузий пал, пронзенный насквозь вертелом Спартака. Гладиаторы, продолжая давить, рубить и колоть неприятеля, пробежали мимо злополучного префекта, который, весь съежившись, бросился на колени и завопил голосом, прерывающимся от рыданий:
– Я – человек мирный!.. я не сделал… ничего дурного, смилуйтесь… смилуйтесь… о, доблестные герои… простите!
Он не мог закончить своих причитаний, потому что Эномай, подошедший к нему в эту минуту, так сильно отпихнул его ногой в грудь, что бедняга покатился шаром и упал за несколько шагов от того места, лишившись чувств.
Пробежав шагов триста, Спартак остановился.
– Необходимо, чтобы половина нас осталась здесь и загородила дорогу, – сказал он, печально обращаясь к Эномаю, – надо задержать наших гонителей на полчаса и дать время другой половине перелезть через городскую стену.
– Я остаюсь, – закричал Эномай.
– Нет, ты поведешь их на Везувий, а я останусь здесь…
– Беги, беги, Спартак, – воскликнули восемь или десять гладиаторов, – а мы останемся здесь с Эномаем.
Две слезы выкатились из глаз Спартака, вызванные этим благородным соревнованием самопожертвования и преданности. Крепко пожав руку германцу, он сказал ему:
– Прощай!.. Жду вас на Везувии!
В сопровождении одной части гладиаторов, в числе которых были те, что несли ручные лестницы, Спартак исчез, углубившись в тот лабиринт переулков, который вел к городской стене. А Эномай приказал оставшимся товарищам пробраться в соседние дома и бросать из окон скамьи, кровати и другую мебель, чтобы загородить улицу, приготовляясь к продолжительному ожесточенному сопротивлению римским когортам, которые не замедлили подойти.

XI. От Капуи на Везувий

Спустя два часа после событий, рассказанных в предыдущей главе, как раз в полночь, небольшой отряд гладиаторов, убежавших из школы Лентула, остановился после быстрой ходьбы у виллы Кнея Корнелия Долабеллы, расположенной на живописнейшем холме, в восьми милях от Капуи.
Под покровом ночной тьмы и с помощью трех лестниц, связанных вместе веревками, в то время как Эномай, забаррикадировав улицу, дрался с римскими легионерами, Спартак и его товарищи взобрались на верхнюю площадку городской стены с большим трудом и, рискуя сломать себе шею, таким же манером спустились наземь за стеной, предварительно прислонив составную лестницу к наружной части ее. Затем гладиаторы развязали эти три лестницы и перебросили их одну на другую через ров, который иначе им бы не перейти вследствие глубокой воды и грязи, наполнявшей его. Они бросили лестницы в ров, а сами скорым маршем пошли по открытому полю, следуя по прямой и средней линии между Ателланской и Куманской дорогами.
Подойдя к железным воротам виллы Долабеллы, Спартак несколько раз позвонил в колокольчик. Проснулись сторожевые псы, проснулся и привратник, старый фессальский раб. Последний, еще не очнувшись хорошенько от сна, появился, прикрывая левой рукой медный светильник, который нес в правой руке, и проворчал по‑гречески:
– Пусть Юпитер разразит докучливого гостя!.. Какой нахал вздумал стучаться в полночный час, когда добрые люди спят?.. Погоди у меня, завтра же доложу об этом управителю дома.
С этими словами старикашка подошел к воротам, а за ним бежали два меделянских пса, яростно лая и скаля зубы.
– Да будет милость Юпитера Олимпийского над тобой, и да поможет тебе во всех твоих делах Аполлон! – отвечал Спартак также по‑гречески. – Мы – гладиаторы, мы – греки, рабы, такие же несчастные, как ты; мы бежим из Капуи. Отвори нам добром, не заставляй нас прибегать к насилию, а не то тебе будет худо.
Легко себе вообразить, что почувствовал старик при виде этих бледных, измученных, вооруженных людей.
Привратник словно застыл, смущенный, недоумевающий, с поднятым светильником в руке, с широко разинутым ртом.
Одну минуту длилось безмолвие, прерываемое лишь лаем огромных псов. Наконец, Спартак вывел старика из неподвижного состояния, закричав громовым голосом:
– Ну что же, намерен ли ты впустить нас по доброй воле и унять этих несносных собак, или нам взяться за топоры?..
Слова эти исключили всякие колебания, и привратник принялся вынимать засовы и отворять ворота, в то же время покрикивая на собак:
– Молчать, Пирр… перестань лаять, Алкид!.. Да помогут вам боги!.. храбрые молодцы… сейчас отворю… Да замолчите ли вы, проклятые!.. Будьте желанными гостями… вот придет управляющий… он также грек!.. добрейший человек!.. вы найдете здесь, чем подкрепить свои силы…
Как только гладиаторы вошли в большую аллею виллы, Спартак приказал снова запереть железные ворота. Он поставил здесь пять своих товарищей на карауле и вместе с остальными вышел на большую площадку перед загородным домом патриция, консула Кнея Корнелия Долабеллы, окруженную деревьями всякого рода и душистыми розами, можжевельником и терном.
Здесь, сделав на скорую руку смотр своей рати, он увидал, что у него семьдесят восемь человек налицо.
Подумав немного, опустив голову и вздохнув, он снова поднял ее и обратился к юному галлу. Это был статный молодец нежного сложения, белолицый, русокудрый, с голубыми глазами, полными жизни и энергии. Он стоял возле фракийца в почтительном молчании.
– Эх!.. Борторидже!.. – сказал Спартак. – Коли бы счастье улыбнулось нашему мужеству, можно было бы начать важную войну и славное дело с этим отрядом из семидесяти восьми беглецов!.. – Затем, помолчав немного, он прибавил: – Нередко история судит о благородстве предприятия по его успеху!.. Но как знать!.. быть может, на ее страницах для этих семидесяти восьми удальцов будет отведено место возле трехсот фермопильских героев!.. Как знать, что будет!..
Спартак распорядился, чтобы у всех дверей был поставлен караул. Потом позвал к себе управителя виллы, уроженца Эпира, по имени Феодофил, уверил его, что они возьмут в вилле только немного провианта и кое‑какие необходимые для них вещи да все оружие, которое найдется здесь. Никаких убытков ни он, ни его товарищи не станут причинять хозяину его, не станут разграблять и расхищать ни виллы, ни дома. Спартак убедил управителя по доброй воле снабдить гладиаторов всем, что для них было нужно, во избежание насилия и смертоубийства.
Таким образом, гладиаторы могли поесть и выпить вина, чтобы подкрепить свои силы, и по приказанию Спартака запаслись съестными припасами на три дня. Что касается мужественного фракийца, который уже несколько дней не имел отдыха и больше суток ничего не ел, – он едва прикоснулся к пище и питью, но нашел на вилле римского патриция нечто такое, что доставило ему большое утешение. Здесь содержалось девяносто невольников для различных полевых и домашних работ; между ними был также лекарь, грек, по имени Дионисий Эвдней, на обязанности которого лежало пользование больных невольников и господина виллы во время его пребывания здесь. Этот лекарь осмотрел с большим вниманием руку рудиария и, вправив вывихнутую кость, забинтовал руку надлежащим образом и посоветовал Спартаку восстановить свои силы сном и покоем, предупредив его, что в противном случае он рискует захворать серьезно, так как у него уже была довольно сильная лихорадка вследствие утомления, изнурения и тревог, пережитых им за эту неделю бурных треволнений.
Поэтому Спартак, отдав Борторидже самые полные и подробные инструкции, растянулся на удобной постели и проспал до позднего утра. Хотя он приказал галлу разбудить себя на заре, но Борторидже, по совету врача Дионисия Эвднея, не стал тревожить его сон. Когда Спартак встал, освеженный и подкрепленный, чувствуя в душе прилив веры и надежды, солнце уже ярко озаряло прелестную виллу и окружающие ее холмы; по одну сторону открывались крутые Апеннинские горы, покрытые лесом, а по другую – расстилалась длинная и привлекательная перспектива городов и вилл, которые тянулись вплоть до самого моря.
Спартак созвал всех рабов Долабеллы на площадку виллы и сопровождении управителя и надсмотрщика отправился в тюрьму, – тюрьмы имелись на всех виллах и дачах, принадлежавших римлянам, где помещались те рабы, которые были закованы в цепи и работали в железных наручниках и ножных оковах. Спартак выпустил на свет божий более двадцати несчастных заключенных и собрал их вместе с другими на вышеупомянутой площади. Здесь в горячей и ясной речи он объяснил этой толпе рабов, большей частью греков, почему бежали из Капуи он и его товарищи по несчастью, о задуманном им деле, исполнению которого он отныне посвятил всю свою жизнь. Яркими красками описал Спартак святость своих целей, возвращение прав угнетенным, отнятых тиранической властью притеснителей, уничтожение рабства, освобождение всех людей, – эти благороднейшие задачи войны, к которой он приготовлялся.
– Те из вас, кто желает сделаться свободным и кто предпочитает жалкой жизни, на которую он осужден, честную смерть с мечом в руке на бранном поле, те из вас, кто храбр и силен духом и кто готов вынести все беспокойства, неприятности и опасности войны против покорителей всех народов, те из вас, кто чувствует весь позор цепей, – пусть возьмет какое ни на есть оружие и следует за нами.
Разумные и красноречивые слова Спартака произвели необычайное действие на душу этих несчастных, забитых, но не вконец утративших чувство своего человеческого достоинства. Посреди пламенных криков восторга и радостных слов более восьмидесяти человек из этих обездоленных взялись за топоры, косы и трезубцы и приняли присягу, которая связывала и объединяла всех братьев Союза угнетенных.
Спартак, Борторидже и самые доблестные из гладиаторов вооружились теми немногими мечами и копьями, которые нашли на вилле Долабеллы. Фракиец поручил каждому из гладиаторов одного новобранца, чтобы они перелили в душу своих новых братьев усердие и мужество. Построив в боевом порядке свою небольшую когорту, в которой уже насчитывалось сто пятьдесят человек, Спартак за два часа до полудня вышел из виллы Долабеллы и направился к Неаполю через поля и виноградники, по пустынным проселочным тропинкам.
Скорым маршем, без помехи, отряд гладиаторов под вечер, по команде Спартака, сделал привал в нескольких милях от Неаполя близ патрицианской виллы. Фракиец приказал своим приверженцам запастись оттуда провиантом на следующие три дня и взять все оружие, которое они там найдут; при этом строго запретил им насилие и грабеж.
Через два часа он ушел оттуда, уводя за собой еще пятьдесят рабов и гладиаторов, которые, разбив свои оковы, покинули своего надсмотрщика и свои карцеры на патрицианской вилле, чтобы вместе со Спартаком отдать свою жизнь славному делу свободы.
Ночью Спартак продолжал свой поход со знанием и предусмотрительностью, которые сделали бы честь самому опытному полководцу. Он вел свою рать по извилистым дорогам и, двигаясь зигзагами по полям и прелестнейшим душистым пригоркам, лежавшим между Неаполем и Ателлой, останавливался у каждой виллы и у каждого загородного дома, чтобы забрать оружие и призвать рабов к следованию за собой. Таким образом, он дошел на рассвете дня к подножию Везувия, к той дороге, которая из Помпеи вела по окраине этой горы к увеселительным дачам патрициев, разбросанным по всему склону горы вплоть до того места, где начинались дремучие леса и скалистые обрывы.
Мили за две от Помпеи Спартак остановился. Он занял несколько садов, которые тянулись по сторонам дороги, и за кустами акаций, мирта и розмарина, запахом которых был пропитан окружающий воздух, укрыл своих приверженцев, теперь их было более трехсот человек. Здесь он приказал им дождаться, храня глубокое молчание, восхода солнца.
Вскоре на высочайшей вершине горы, которая в темноте как будто касалась своей макушкой лазоревого свода небес, утопая в их синеве, появились сероватые и беловатые облачка; они становились все светлее и светлее, словно тончайшие струи дыма, предшествующего пожару, который внезапно вспыхивал на окраинах недалеких Апеннинских гор и самого Везувия.
Облачка из белых становились розовыми, из розовых пурпурными и вскоре принимали вид тончайших покровов, сверкающих золотом. Гора, которая только что была мрачной и черной массой гранита, сразу окунулась в волны яркого света, которые обрисовывали ее величавые контуры, оттеняли ее уступы, одетые темными и густыми лесами, черные пропасти, зиявшие между слоями пепла и лавы, и открытые, залитые солнцем, пышные склоны ее, тянувшиеся вокруг на целые мили, словно чудный ковер, затканный цветами и зеленью и разостланный у подножия горного великана – Везувия.
В те времена Везувий имел совершенно другой вид, чем ныне: он не страшил и не грозил своими извержениями. В настоящее время признано бесспорным, что вулканические извержения выходили из его недр в самые отдаленные времена, о которых не сохранилось воспоминания в описываемую нами эпоху; это мнение достаточно подтверждается наслоениями лавы, которые тянутся на много миль вдоль этой горы и на которых оски построили Стабию, Геркуланум и Помпею. Но с незапамятных времен огонь, клокотавший в недрах Везувия, не нарушал райского благополучия этих прелестных склонов, где под кровом темно‑синего, как сапфир, неба, окруженные мягкой и теплой атмосферой, счастливо жили народы, воспетые поэтами, как обитатели преддверий Елисейских полей, дыша чистым благовонным воздухом и погружаясь в чудную прохладу серебристо‑зеленых вод Тирренского моря.
Только подземные расселины да землетрясения, время от времени потрясавшие Кампанью, нарушали спокойное блаженство; но явления эти были так часты и в то же время причиняли так мало вреда, что к ним здесь привыкли и о них даже не думали. По той же причине вся нижняя часть Везувия была роскошным скоплением садов, виноградников, рощ, вилл, дворцов, оливковых и фруктовых насаждений, так что казалась одним громадным сплошным садом, одним огромным городом.
Зрелище, которое представляли в это утро Везувий и весь Неаполитанский залив при блеске лучезарного дневного светила в момент его появления, было так величественно, так великолепно, так грандиозно, что из груди гладиаторов и их вождя вырвался невольный крик восхищения, а затем все словно замерли, безмолвные, удивленные, в восторженном созерцании этой обворожительной панорамы. Неподалеку от них виднелась Помпея, словно брошенная среди морских волн, богатая и роскошная Помпея: ее еще скрытые стены напоминали о том участии, которое десять лет назад жители ее принимали в союзнической войне против римлян. Сулла, желая оказать жителям Помпеи милосердие, разрушил только стены. А неподалеку от Помпеи лежали развалины сожженной Стабии, где только местами выглядывали редкие дома, свидетельствуя о беспощадной жестокости того же самого Суллы. Наконец, Спартак оторвался от очарования, которое навевает на душу этот дивный солнечный восход. Он обратил свои взоры на вершину горы, щуря глаза, чтобы лучше рассмотреть, куда шла дорога, вымощенная лавой, на которой находились его гладиаторы, – доходила ли она до самого верха горы. Но дремучие леса, которые становились чаще к вершине Везувия, мешали Спартаку определить, где кончалась эта дорога. Подумав немного, он решился послать Борторидже с тридцатью самыми ловкими из своих молодцов для рекогносцировки дороги. Сам он, с главной частью рати, обойдет соседние виллы и смежные загородные дома, чтобы раздобыть оружие и освободить рабов; отряд же из семидесяти гладиаторов останется под прикрытием этих изгородей на главном пункте дороги; здесь Борторидже, закончив свою рекогносцировку, и Спартак, вернувшись из осмотра, сойдутся снова до наступления полудня.
Все было сделано так, как приказал фракиец. Через три часа возвратившийся Борторидже нашел Спартака. Раздобыв новое оружие и увеличив свою рать еще двумястами воинов, набранных среди рабов и гладиаторов в соседних виллах, рудиарий образовал из своих пятисот молодцов когорту и разделил ее на пять рот (манипулов). В одну роту вошло только восемьдесят человек самых молодых и самых отважных гладиаторов, которых он мог вооружить копьями и дротиками и которых поэтому, постоянно следуя военному порядку в римских войсках, он назвал копейщиками, и начальство над ними отдал Борторидже. А другим четырем ротам – каждая состояла из ста человек – он дал следующие названия: косарей – тем, что были вооружены косами, рецариев – тем, которые вооружились трезубцами и вертелами; две роты, вооруженные мечами, ножами и другим коротким оружием, Спартак назвал фракийцами. Над каждым десятком солдат поставил декана, в каждой роте – двух центурионов, низшего и высшего, который являлся в то же время ротным командиром. И тех и других Спартак выбрал из семидесяти гладиаторов, убежавших с ним из Капуи, потому что знал их преданность делу и мужество и мог вполне положиться на них.
Борторидже сообщил Спартаку, что дорога, на которой они находились, тянулась на две мили в окружности по прелестнейшему склону горы, затем переходила в обрывистую и узкую тропинку, которая вела по лесу на вершину горы; на известной высоте тропинка эта терялась окончательно в неприступных пропастях и утесах.
– О!.. после стольких испытаний, – воскликнул Спартак, сияя от радости, – великие боги начинают оказывать покровительство нашему делу! Итак, поднимемся, братцы, туда, в эти лесные чащи, где вьет свое гнездо орел и где дикие звери имеют безопасное пристанище от людских обид и посягательств. Там и водрузим наше знамя освобождения; там рать свободы разобьет свой не великий пока лагерь. Судьба не могла бы предоставить нам более удобного места… Вперед!
В то время как гладиаторская когорта двинулась в поход на вершину Везувия, Спартак удержал возле себя, назвав их по именам, девять гладиаторов из школы Лентула. Он щедро снабдил их деньгами и приказал им отправиться поскорее, каждому по различной дороге: трем в Рим, трем в Равенну и трем в Капую, чтобы известить своих товарищей по несчастью, находившихся в школах этих трех городов, что Спартак с пятьюстами солдат стал лагерем на Везувии. Пусть идут сюда все они, поодиночке, ротами, легионами, кому как удастся и как можно скорее, драться за свободу.
Посылая по три человека в каждый из названных городов, Спартак рассчитал, что в худшем случае, если бы даже из его девяти посланцев было убито несколько человек, по крайней мере трое дойдут до назначенного места. Спартак отпустил девять гладиаторов, наказывая им держать себя хитро и осторожно. Затем фракиец быстрым шагом догнал передовой отряд колонны, которая поднималась на вершину горы.
Вскоре когорта гладиаторов миновала дорогу, которая шла между садами, жилыми строениями и виноградниками, и вступила в лесистую часть горы. Чем круче становился подъем, тем полнее ощущалось отсутствие людей и безмолвие, царившие в этих лесных чащах, где мелкий кустарник постепенно сменился терновником, падубом, вязом, столетними дубами и гигантскими тополями.
В начале восхождения на гору гладиаторы натыкались на целые толпы поселян и крестьян, направлявшихся с корзинами и ослами, нагруженными овощами и плодами, на соседние рынки в Помпею, Неаполь и Геркуланум. Люди эти, полуизумленные, полуиспуганные, смотрели подозрительным и боязливым оком на этот длинный ряд вооруженных молодцов. Но когда они углубились в лесную чащу, то лишь изредка им попадался навстречу какой‑нибудь пастух, овцы и козы которого паслись в кустах и на утесах, и среди окружающего безмолвия звуки горного эхо печально повторяли жалобное блеяние этих жалких стад.
После двухчасового утомительного восхождения на гору когорта Спартака подошла к широкой площадке на вулканическом утесе в нескольких сотнях футов от самой высокой точки Везувия, покрытой широкой, хотя и неглубокой полосой снега, словно огромной белой простыней.
Здесь Спартак приказал своим солдатам остановиться. Пока они отдыхали, он осмотрел всю эту площадку, которая с одной стороны примыкала к утесистой, круто спускавшейся тропинке, по которой пробрались сюда гладиаторы, а с другой стороны – к высоким и неприступным скалам с острыми отвесными склонами, отделявшими эту площадку от главной вершины Везувия. С третьей стороны площадка, занятая Спартаком, выходила на другой склон горы, у подножия которой, после целого ряда крутых спусков и утесов, поросших лесом, виднелась вся прелестная долина виноградников, оливковых деревьев и зеленеющих лугов, составлявших цветущие и обширные территории Нолы и Ночеры, тянувшиеся вплоть до подножия Апеннинских гор, вершины которых величественно вырисовывались вдали на горизонте. Спуск и восхождение с этой стороны были еще затруднительнее, чем со стороны Помпеи, вследствие чего эта высота была почти недоступной для нападения.
Наконец, с юга, откуда открывался вид на Салерно, место, избранное Спартаком для своего лагеря, представляло прочную и неодолимую крепость, потому что утес, на котором находилась площадка, с этой стороны круто обрывался в глубокое и страшное ущелье, окруженное почти с каждой стороны высочайшими кручами, которые делали из этого ущелья нечто вроде волчьей ямы. Внутренние стены были недоступны не только для людей, но даже козы не могли бы вскарабкаться на них.
Ущелье это, в которое едва проникал свет через множество расселин в скалах, заканчивалось гротом, откуда внезапно открывался доступ к той пышной и цветущей части горного хребта, которая на целые мили тянулась вплоть до долины.
Тщательно исследовав эту местность, Спартак остался в высшей степени доволен ею; ему казалось, что нельзя было вообразить себе более удобного местоположения для его войска, пока не подойдут вспомогательные силы из Капуи, Рима и Равенны. Он тотчас же приказал одной из двух рот фракийцев взяться за топоры и секиры и идти в ближайшую чащу нарубить лесу, чтобы зажечь костры для защиты гладиаторов от сильных ночных заморозков, которые на такой высоте в феврале месяце были, по всей вероятности, весьма чувствительны.
Тем временем он поставил небольшой караул с восточной стороны площадки, которая была почти неприступна сама по себе, и караул, составленный из полуроты, – с той стороны, которая выходила на Помпею и с которой он поднялся на эту вершину. С того времени эта вершина долгое время называлась лагерем гладиаторов.

К вечеру вернулись те солдаты, которые ходили за дровами: они принесли не только топливо для костров, но также массу зеленых ветвей и свежих сучьев, что дало им возможность – насколько это дозволила скалистая почва горы – устроить для себя палатки и шалаши. А между тем все гладиаторы под руководством самого Спартака загородили тропинку, по которой поднялись сюда, огромными древесными стволами и большими каменными глыбами; они вырыли позади этой баррикады широкий ров и покрыли древесные стволы и камни землей, так что соорудили нечто вроде крепостного вала с той единственной стороны, откуда их лагерь мог подвергнуться нападению. За этим валом разместились солдаты той полуроты, которая должна была стоять здесь караулом. Рота разделилась на множество патрулей, которые расположились на различном расстоянии одни от других, так что ближайшие часовые находились в полумиле от лагеря гладиаторов.
Вскоре последние, утомленные трудами и тягостями этих дней, улеглись спать, и с наступлением ночи все затихло и успокоилось на этой площадке, где пламя еще не вполне догоревших костров, вспыхивая и потрескивая, озаряло спавших гладиаторов и сероватые скалы, служившие тоном для этой фантастической сцены.
Один Спартак бодрствовал. Его мощная фигура, прямая и неподвижная, посреди этих скал, этого пустынного безмолвия, полуозаренная мерцающим блеском лагерных огней, – резко выделялась в этом полусвете, и воображение могло принять ее за одного из тех исполинов, которые пошли войной на Юпитера и которые, по сказанию поэтов, поселились возле Везувия, когда приготовились нагромоздить одни горы на другие, чтобы взять приступом небо.
Среди этого торжественного затишья всего земного Спартак уже некоторое время следил с глубочайшим вниманием за светлой точкой, которая сияла на одном из судов, стоявших в Помпейской гавани.
Но в то время как глаза его, по‑видимому, были заняты этим зрелищем, ум его погрузился в бездну дум и размышлений, которые мало‑помалу увлекли его далеко от тех мест, где он находился. Одна мысль, чередуясь за другою, одно воспоминание, теснясь за другим, перенесли его душой в родные горы его Фракии; перед ним пронеслись ранние годы его детства, былое счастье, промчавшееся так быстро, словно дуновение нежного ветерка. Лицо его, которое при этих воспоминаниях стало спокойным и ясным, снова омрачилось, когда его мысленному взору представились нашествие римлян, кровопролитные битвы и поражения фракийцев, истребление стад, разграбление домов и рабство дорогих его сердцу и…
Внезапно Спартак, уже более двух часов погруженный в эти волны воспоминаний и дум, вздрогнул и стал прислушиваться: ему показалось, что со стороны горной тропинки, по которой гладиаторы поднялись на эту высоту, послышался отдаленный гул. Но все пребывало безмолвным; только изредка легкий порыв ветра колыхал ветви деревьев в лесных чащах нижнего склона горы.
Спартак уже собирался пойти лечь в палатку, которую, несмотря на его живейшее сопротивление, товарищи его соорудили для него из древесных ветвей, покрыв эту палатку козьими и овечьими шкурами, взятыми ими во дворцах и виллах, где они побывали за два дня до этого. Но, сделав несколько шагов, Спартак снова приостановился, еще раз прислушался и пробормотал:
– Вот тебе и на!.. Ведь это солдаты поднимаются на гору!.. – Повернувшись к насыпи, устроенной вечером, он прибавил вполголоса, как бы говоря с самим собой: – Уже! Я никак не ожидал этого!
Спартак не успел еще подойти к тому посту, где половина гладиаторской роты стояла караулом, смутный гул которой доносился до него, как вдруг, среди ночной тишины, раздался звучный и ясный голос передового часового, грозно окликнувший:
– Кто идет?..
И тотчас же затем еще громче голос прибавил:
– К оружию!
Позади насыпи все пришло в смятение: все гладиаторы, которые не спали, схватились за оружие и построились в боевую линию позади вала.
В эту минуту к караулу подошел Спартак с мечом в руке.
– Готовьтесь к нападению… но с этой стороны неприятелю не войти к нам, – добавил он спокойно.
– Нет! – загремели, как один человек, гладиаторы.
– Пусть один из вас поднимет тревогу в лагере и от моего имени прикажет сохранять порядок и молчание.
Между тем на оклик часового те, которые взбирались на гору, ответили лозунгом гладиаторов: постоянство и победа! В то время как прибежал декан с восемью или десятью солдатами для того, чтобы опросить новоприбывших, весь лагерь пришел в движение в мгновение ока, и без шума, без замешательства каждый гладиатор взял свое оружие и занял место в своей роте. Когорта выстроилась, словно она состояла из старых легионеров Мария и Суллы, готовая дружно и мужественно отразить нападение какого бы то ни было врага.
В то время как декан опрашивал с надлежащими предосторожностями отряд, подошедший близко к лагерю, Спартак и караул за валом стояли в молчании, внимательно прислушиваясь к тому, что происходило на горной тропе. Вдруг они услыхали радостный возглас декана:
– Это Эномай!
И все гладиаторы, бывшие с ним, повторили:
– Это Эномай!
И вот в ту же минуту послышался громовой голос германца:
– Постоянство и победа! Да, товарищи, это я с девяносто тремя нашими братьями, убежавшими поодиночке из Капуи.
Легко представить себе, какую радость возбудил этот приход в душе Спартака. Он стремительно бросился за вал навстречу Эномаю, и оба гладиатора обнялись с большим жаром, хотя Эномай старался сдерживать себя, чтобы не повредить вывихнутую руку рудиария.
– О, мой милый Эномай! – воскликнул фракиец с выражением самой глубокой привязанности. – Не надеялся я, что увижу тебя так скоро!
– Я тоже не думал, что так будет, – отвечал германец, гладя своими громадными ручищами русые волосы Спартака и целуя его несколько раз в лоб.
Эномай рассказал Спартаку, что он отчаянно сопротивлялся в продолжение часа римским когортам; затем последние разделились: одна рота продолжала драться с гладиаторами лицом к лицу, а другая двинулась по улицам Капуи, чтобы захватить Эномая с тыла. Поняв их намерение, он оставил баррикады, воздвигнутые на улице, и, зная наверное, что гладиаторам, которые убежали со Спартаком, достаточно было часа для того, чтобы спастись от преследования римлян, решился бежать. Он уговорил гладиаторов, сражавшихся с ним, разойтись в разные стороны и спрятаться на всю ночь, где удастся, а на другой день переодеться и выйти из города поодиночке. Они должны были присоединиться к нему под арками водопровода, где Эномай обещался дожидаться товарищей вплоть до вечера следующего дня. Двадцать гладиаторов пали в ночной схватке близ школы Лентула. Из ста двадцати человек, которые вместе с ним отражали нападение римлян, а затем разошлись в разные стороны, только девяносто три гладиатора поодиночке сошлись у водопровода, где он их поджидал. Они отправились прошлой ночью и окольным путем подошли к Помпее, здесь случайно повстречались с одним из посланцев Спартака в Капую и получили от этого гонца точные указания, где расположился лагерь беглецов из школы Лентула.
В лагере гладиаторов возбудил большое ликование приход шестой роты. Костры снова запылали: приготовили скромное угощение, за которым новоприбывшим предложили хлеб, сухари, сыр, фрукты и орехи. И посреди беспорядочной сутолоки раздавалось разом несколько голосов: знакомые и приятели узнавали друг друга, затем следовали приветствия, обнимания и расспросы вроде следующих:
– Ах, и ты здесь?
– Как поживаешь?
– Откуда вы все пришли?
– Как добрались сюда?
– Это место отлично расположено для обороны…
– Да, здесь мы в безопасности.
– А что было в Капуе?
– А наши товарищи?
– А Тарминд?
– Бедняга!..
– Он умер?
– Как настоящий герой!
– А Помпидий?
– Он здесь, с нами… Эй, Помпидий!
– А школа Лентула?
– Она разойдется вся, как один человек.
– Все они придут сюда?
– Все!
Немало времени прошло в оживленных разговорах, обетах, надеждах, возбужденных в сердцах товарищей Спартака этим прибытием помощи, и только после полуночи все снова затихло в стане мятежников.
Когда взошло солнце, десять человек из рабов и гладиаторов по приказанию Спартака взялись кто за пастушеский рожок, кто за флейту или свирель, заиграли на своих инструментах и разбудили спавших гладиаторов.
Как только они встали, тотчас же построились в боевом порядке. Спартак и Эномай на построении дали новые распоряжении, внося полезные изменения, воодушевляя каждого солдата и снабдив каждого по возможности полным вооружением. Затем был сменен караул. Из лагеря были отправлены две роты: одна – за съестными припасами, а другая – за дровами.
Все же гладиаторы, оставшиеся на площадке, по примеру Спартака и Эномая, с помощью топоров и других земледельческих орудий, которых у них в лагере было великое множество, принялись выкапывать из окружных скал камни. Последние предназначались для метания их в неприятеля рукой или пращами, которые им удалось приготовить с помощью того небольшого запаса веревок, которым они располагали. Камней этих, которые гладиаторы тщательно оттачивали с одной стороны, были собраны громадные кучи в лагере, главнейшим образом со стороны Помпеи, откуда следовало наверняка ожидать нападения.
Так провели повстанцы весь день и всю следующую ночь. Но на рассвете дня часовые разбудили их криком, призывающим гладиаторов к оружию. На этот раз то были две римские когорты числом около тысячи солдат; они взбирались на гору под предводительством трибуна Тита Сервилиана, чтобы атаковать гладиаторов в их убежище.
Сервилиан узнал два дня спустя после той бурной ночи, когда ему посчастливилось помешать восстанию десяти тысяч гладиаторов школы Лентула, что Спартак и Эномай с несколькими сотнями мятежников отправились на Везувий, разграбляя виллы, через которые проходили, – что было неверно, а молва раздувала и преувеличивала, по обыкновению, сущность фактов, – и призывая к свободе и оружию всех невольников, которые им попадались на пути. Поэтому трибун побежал в капуанский сенат, собравшийся в страхе и ужасе в храме Юпитера. Сервилиан высказал, что им было сделано для спасения Капуи и Римской республики, а затем попросил позволения сказать, что, по его мнению, оставалось предпринять для полнейшего подавления мятежа в самом его начале.
Зная, что подавление этого восстания могло принести за собой большие почести и повышение по службе, отважный юноша доказывал сенату, как опасно оставить Спартака и Эномая на воле хотя бы в течение нескольких дней, потому что к ним будут убегать ежечасно рабы и гладиаторы, пополняя ряды мятежников и увеличивая опасность: необходимо было броситься за ними в погоню, настигнуть, изрубить в куски и вернуться с их головами, воткнутыми на копья, чтобы выставить их в школе Лентула Батиата для устрашения десяти тысяч гладиаторов.
Совет этот понравился капуанским сенаторам, которые уже пережили столько тревожных часов, испуганные восстанием гладиаторов. Страх совершенно перевернул вверх дном вялый покой их сладкого и беспечального существования, поэтому они охотно приняли предложение Тита Сервилиана и издали указ, в котором предлагалась награда в два таланта за головы Спартака и Эномая; эти гладиаторы приговаривались тем же указом, как люди бесчестные по своему званию, ставшие еще бесчестнее вследствие того, что сделались разбойниками, вместе со своими товарищами к распятию на кресте, причем запрещалось, под страхом строжайших наказаний, свободным людям и рабам оказывать беглецам какую бы то ни было помощь.
Другим указом капуанский сенат вручал трибуну Титу Сервилиану начальство над одной из двух когорт легионеров, находившихся в Капуе; другая же когорта вместе с городской милицией, под предводительством центуриона Попилия, оставалась для охраны школы Лентула и защиты города. Титу Сервилиану было дано в то же время полномочие собрать в соседнем городе Ателла другую когорту. С этими силами ему повелевалось идти на гладиаторов, чтобы в самом начале подавить эту безумную попытку мятежа.
Указы эти были отнесены для подписи префекту Мецию Либеону, который еще не успел оправиться от здоровенного пинка, которым его угостил Эномай, и, потеряв способность мыслить от страха, уже два дня не вставал с постели, мучимый сильнейшей лихорадкой. Несчастный готов был подписать не только два указа, но целых десять тысяч таких указов, лишь бы надолго устранить от себя рискованную необходимость снова провести ночь, подобную той, после которой у него еще трепетала душа и болели бока.
Таким образом, Тит Сервилиан отправился ночью того же дня; в Ателле он взял другую когорту и во главе своих тысячи двухсот солдат подошел по кратчайшей дороге к Везувию, куда, как он узнал от жителей деревень и окрестностей, удалились гладиаторы. Ночь он провел на склоне горы, а с ранней зарей, после краткого и горячего воззвания к своим солдатам, повел их на вершину горы. С восходом солнца Сервилиан подошел со своим войском к стану гладиаторов.
Несмотря на то что римские когорты шли осторожно и в молчании, ближайший к неприятелю караул услыхал их приближение и увидал их гораздо раньше, чем они подошли. Его призывный крик к оружию был повторен следующим ближайшим караулом, и тревога распространилась одновременно по всем караулам, которые быстро удалились за бруствер, где стояли гладиаторы с камнями и пращами, приготовляясь встретить римских легионеров градом камней.
Когда среди уединения горных скал гулко и резко раздался призыв к оружию и эхо неприступных пещер повторило его, между тем как гладиаторы поспешно строились в боевом порядке, трибун Сервилиан, поднимаясь бегом, первый дал страшный сигнал к атаке, который мало‑помалу повторили тысяча двести голосов его легионеров. Крик этот скоро принял размеры рева морских волн в бурю, – то был ужасный, внушающий страх врагам рев слона, традиционный крик, с которым римские легионы бросались в атаку. Как только Сервилиан и голова первой когорты очутились у неприятельского вала, пятьдесят гладиаторов, которые стояли позади него, осыпали римлян жесточайшим градом камней.
– Вперед!.. Вперед во имя Юпитера созидающего!.. Смелей, ребятушки! Этому сброду не запугать нас! – воскликнул трибун, отважно бросаясь вперед. – Мы одним духом будем в лагере этих разбойников и перережем их всех до последнего.
И, несмотря на ушибы к раны, причиненные этим каменным ураганом, который разразился над ними и который по мере их приближения к стану гладиаторов становился чаще, сильнее и гибельнее, римляне продолжали бежать к валу; приблизившись к нему, они наконец могли употребить свое оружие в дело, с яростью бросая дротики в тех гладиаторов, которых не защищал вал.
Тогда крики и вопли стали оживленнее, и стычка перешла в ожесточенное кровопролитие.
А в это время Спартак с высоты скалы, на которой стояли стройные ряды его солдат, окинул неприятельское войско взглядом, достойным Ганнибала и Александра Македонского, и сразу обнаружил грубую ошибку, сделанную по легкомыслию юношеской отваги римским полководцем. Сервилиан вел своих солдат плотно сомкнутой колонной по узкой тропинке, где невозможно было фронту развернуться далее десяти рядов и где, наоборот, эта глубокая и плотная масса должна была неминуемо подвергнуться граду камней, которыми осажденные могли засыпать ее с уверенностью, что ни один камень не упадет напрасно. Спартак понял эту ошибку и тотчас же извлек из нее все преимущество, которое только дозволяло извлечь положение, занятое им. Он велел своим солдатам подвинуться вперед и построил их в две линии на всем протяжении площадки с той стороны, откуда шла атака, и приказал им без перерыва изо всей силы швырять камни в неприятеля.
– Через четверть часа, – воскликнул Спартак, который в числе первых поднялся на вал, бросая камни в римлян, – они обратятся в бегство, а мы погонимся за ними с мечами и изрубим их в куски.
Случилось именно то, что он предугадал. Трибун Сервилиан вместе со многими отважными легионерами храбро протиснулся на вал. Здесь, сражаясь с гладиаторами копьями, римляне пытались проникнуть за вал. Но помимо мужественного сопротивления, которое они здесь встретили, они не могли употребить в дело копий и мечей из‑за плотности собственного строя, их нестерпимо колотил каменный град, ежеминутно падавший на них все чаще, повреждая щиты и кольчуги, покрывая лица синяками, оглушая и повергая наземь силой ударов. Очень скоро колонна осаждающих пошатнулась, пришла в смятение, попятилась назад, скучиваясь в беспорядке. Сервилиан охрипшим от усилия голосом требовал от своих солдат невозможного, а именно, чтобы они «стойко» держались против урагана; но в передних рядах, которым доставалось особенно сильно от неприятельских камней, произошло большое замешательство: легионеры топтали друг друга, падали одни на других и очень скоро обратились в бегство.
Тогда гладиаторы перескочили через вал и погнались с копьями и мечами за римлянами; последние, увлекаемые вниз крутым спуском горы, вскоре пришли в полное расстройство. Этот длинный ряд солдат с высоты вала, откуда теперь за ними устремились свирепые гладиаторы, до самого тыла римской колонны, который вследствие бегства обратился в голову ее, представлялся издали огромным змеем, извивавшимся по склону горы.
Эта короткая битва, так неожиданно обратившаяся в поражение римлян, замечательна тем, что более двух миль ни беглецы, ни преследователи не могли остановиться, – они неудержимо опрокидывались, валились одни на других. Гладиаторы по той же причине не могли остановиться. Теснота тропинки, почти отовсюду окруженной скалами и лесом, и крутизна спуска дали этому человеческому потоку роковое движение: подобно снежной лавине он мог остановиться только у подножия горы.
И действительно, только в том месте, где горная тропа переходила в большую дорогу и спуск становился более отлогим, беглецы получали возможность рассыпаться по близлежащим полям и соседним садам, подобно бурному потоку, затопляющему подножие горы. Только там и гладиаторы могли развернуть свой фронт, преследуя легионеров, рубя и коля их направо и налево.
Сервилиан остановился у прелестного загородного дома; трибун ослабевшим голосом призывал солдат своих собраться вокруг него и храбро сопротивляться гладиаторам; но его услышали немногие, и еще меньшее число ратников сплотилось около него, чтобы встретить лицом к лицу бешеный натиск врага. В другом месте центурион Кай Элпидий Солоний собрал вокруг себя около пятидесяти легионеров, вооруженных мечами, поставив перед преследователями живую преграду. То здесь, то там старшие воины из тех, что участвовали в победах над тевтонами и кимврами с Марием, над греками и Митридатом с Суллой, пытались также собрать горсть смельчаков и поправить дело, но их геройские усилия были бесполезны, потому что самая большая часть легионеров в смятении, беспорядке и паническом страхе обратилась в бегство, и каждый думал отныне лишь о спасении своей собственной шкуры.
Спартак с ротой гладиаторов набросился на Сервилиана и его молодцов, дравшихся с ним рядом. Завязалась ожесточенная кровопролитная сеча. Но Сервилиан пал, сраженный рукой Спартака; число гладиаторов прибывало с каждой минутой, – римляне были обессилены и изрублены в куски. Эномай в то же время одним ударом меча снес голову храброму центуриону Солонию и вместе со своими товарищами истребил тех немногих римлян, которые продолжали еще сражаться.
Поражение двух римских когорт было полное. Более четырехсот легионеров пали мертвыми. Свыше трехсот раненых и не раненых были взяты в плен. По приказанию Спартака они были обезоружены и отпущены на все четыре стороны. У победителей было убито человек тридцать да ранено пятьдесят.
После полудня гладиаторы, нагруженные добычей, все одетые в кольчуги, отнятые у неприятеля, с их копьями и дротиками в руках, опоясанные их мечами и щитами, вернулись в свой стан на Везувии. Они принесли с собой огромное количество оружия, чтобы снабдить им своих товарищей по несчастью, которые не замедлят прийти к ним на помощь многочисленными толпами.

XII. Военная изворотливость и военные хитрости Спартака

Облетевшее все соседние города известие о поражении когорт, вышедших атаковать гладиаторов, которые убежали из Капуи, возбудило повсеместно в Кампаньи большое волнение и нагнало сильный страх, когда люди узнали подробно о резне, произведенной мятежниками в рядах легионеров.
Нола, Ночера, Геркуланум, Байи, Неаполь, Мизеум, Кумы, Капуя и все другие города этой плодороднейшей провинции приготовились к обороне.
Горожане вооружились, день и ночь стояли на страже у ворот и на бастионах. Помпея, стены которой были срыты, не решилась оказывать сопротивление гладиаторам, которые приходили в этот город за съестными припасами, но не как враги или скопища дикарей, а в виде отлично дисциплинированных когорт, к немалому изумлению жителей.
Между тем префекты городов отправляли гонцов за гонцами к Мецию Либеону, префекту провинции, прося его принять меры для предотвращения возрастающей опасности, а злополучный Меций Либеон, еще не успевший опомниться от непреодолимого страха, посылал гонцов за гонцами в римский сенат, умоляя о помощи.
Само собой разумеется, в Риме никому и в голову не приходило придавать какое‑либо серьезное значение бунту гладиаторов. За исключением Сервия Катилины и Юлия Цезаря, которые только одни могли оценить значение и важность этого восстания рабов, так как знали начало этого восстания, все его нити, его силу и необычайную доблесть его вождя, – за исключением этих двух лиц, никто не задумывался над участью когорт, изрубленных гладиаторами в куски, тем более что солдаты, которым посчастливилось спастись от этой резни, рассказывали все ее подробности и небезосновательно приписывали всю вину самоуверенным промахам трибуна Сервилиана. В насмешку его даже прозвали Варроном Младшим.
С другой стороны, в это самое время римский народ принужден был вести более обширные и более опасные войны.
Доблестный и проницательный Серторий поднял против римского владычества почти всю Испанию, и об его отвагу сокрушались пылкость юного Помпея и военное искусство старого Метелла. А могущественный Митридат снова двинулся в поход на римлян и уже с самого начала одержал победу над Марком Аврелием Коттой, который был консулом в этом году вместе с Луцием Луцинием Лукуллом.
Итак, консул Лукулл, находившийся еще в Риме, но страстно желавший собрать предоставленные в его распоряжение легионы, чтобы идти на Митридата, победы которого возбуждали беспокойство римлян и сената, с одобрения этого знаменитого собрания отправил в Кампанью усмирять гладиаторов трибуна Клавдия Глабра, известного своим умом и храбростью, дав ему начальство над шестью когортами, что составляло около трех тысяч солдат. В то время как Клавдий Глабр приводил в порядок вверенные ему когорты, чтобы вести их на гладиаторов, последние увидели на деле полезное влияние одержанной ими победы: в какие‑нибудь двадцать дней их число возросло до тысячи двухсот; почти все они были хорошо вооружены и все готовы были заплатить жизнью за святое дело освобождения.
Спартак основательно был знаком с военными порядками греческих фаланг, с милицией фракийцев, с войсками Митридата и с латинскими легионами, в которых сам служил. Он был ревностным приверженцем римской военной дисциплины, убежденный, что римский народ обладал самой искусной тактикой в мире. По его мнению, бесчисленные победы латинян над свирепыми народами, не ставившими жизнь свою ни в грош, в значительной степени зависели от дисциплины, порядка и единства римских легионов; почти весь мир покорили римляне благодаря своей военной доблести и силе.
Поэтому, как мы уже видели, Спартак старался дать гладиаторскому войску точь‑в‑точь такой же устав, какой был принят в римских войсках, и тотчас же по вступлению в Помпею после победы, одержанной им над Титом Сервилианом, Спартак заказал знамя для первого легиона гладиаторов: древко копья, на котором у римлян красовался орел, он велел увенчать красным колпаком, которым господа обыкновенно покрывали голову рабов, когда хотели дать им вольную, а под этим колпаком он приказал прибить маленького бронзового кота: кот, будучи от природы крайне свободолюбивым животным, в виде символа всегда изображался мифологами у подножия статуи свободы. Кроме того, Спартак, по обычаю римлян, дал каждой войсковой сотне особое знамя, представлявшее древко, на оконечности которого были сделаны из бронзы две соединенные руки, а под этими руками был маленький колпачок, посреди которого были вырезаны номера когорты и легиона. Спартак не сомневался, что под его знамя соберутся все гладиаторы Италии, и он будет вождем многих легионеров и когорт.
Имея в своем распоряжении Везувий и прилегавшие к нему долины, Спартак каждый день подолгу упражнял отряды свои в учении, как это делалось в римских легионах; из труб и букцин, отнятых у легионеров Сервилиана, Спартак устроил небольшой военный хор; трубачи играли утреннюю зарю, атаку и вечернюю зарю.
Таким образом, Спартак с проницательностью опытного полководца пользовался временем, которое враги поневоле вынуждены были дать ему. Он приучал своих ратников к строгому боевому порядку и готовился храбро сопротивляться римлянам, которые по его расчету должны были в скором времени повторить свое нападение.
В самом деле, Клавдий Глабр, собрав свои когорты, отправился скорым маршем на гладиаторов.
Благодаря дисциплине, которую он усиленно старался установить в своем войске, Спартак очень скоро привлек к себе сочувствие и расположение всех окрестных пастухов и дровосеков, так что еще за день до прихода Клавдия фракийцу стало известно не только о времени прихода врага, но и о том, как велики были наличные силы Клавдия, с которыми он собирался атаковать гладиаторов. Понимая, что он не мог выдержать открытого боя против трехтысячного римского войска, имея только тысячу двести солдат, Спартак удалился в свой лагерь на Везувии и здесь стал ждать атаки со стороны неприятеля.
Атака, по‑видимому, началась в полдень на двадцатый день, как гладиаторы разбили свой лагерь на Везувии. К этому часу рота легкой пехоты растянулась цепью в лесах, находившихся по обеим сторонам горной тропинки. Римские легионеры, медленно поднимаясь, подошли к стану гладиаторов и осыпали его тучей стрел, впрочем не причинив большого вреда, вследствие далекого расстояния, отделявшего римлян от стана, но тем не менее ранили нескольких гладиаторов, и в том числе Борторидже.
Но в тот самый момент, когда Спартак готовился выйти из лагеря навстречу неприятелю, которому каменный град гладиаторов не причинил почти ни малейшего вреда, так как римляне укрывались за деревьями в лесу, застрельщики вдруг быстро отступили, прекратив атаку.
Фракиец понял, что поражение, понесенное Сервилианом, послужило уроком для нового полководца римлян как относительно местоположения, так и относительно характера врага, с которым ему приходилось драться. Спартак понял, что Клавдий не станет более пробовать атаковать гладиаторский лагерь, подобно Сервилиану, а прибегнет к иным способам, стараясь заставить Спартака выйти из лагеря, чтобы разбить гладиаторов.
Действительно, Клавдий послал легкую римскую пехоту на гору с целью убедиться, что гладиаторы засели в своем лагере. Удостоверившись в этом, Клавдий, отлично знакомый с топографией местности, так как он обошел всю Кампанью во время междоусобной войны под знаменами Суллы, потирал руки с довольной улыбкой, которая так мало пристала его толстым, суровым губам и его угрюмой загорелой роже.
– Крыса угодила в западню!.. – воскликнул Клавдий. – Через пять дней все они будут у нас в руках!
Центурионы и их помощники, окружавшие своего вождя, переглянулись в изумлении, не понимая того, что хотел сказать трибун. Но вскоре они поняли его, когда, оставив у подножия горы, на консульской дороге, тысячу солдат под начальством центуриона Марка Валерия Мессалы Нигра, сам Клавдий повел за собой четыре когорты на Везувий вплоть до того места, где начинались леса и извилистая тропинка, которая шла к стану гладиаторов. Здесь Клавдий приказал своим отрядам остановиться, высмотрел удобное место и разбил свой лагерь. Отсюда он немедленно отправил одного из младших начальников к центуриону Валерию Мессале, приказывая последнему совершить условленное между ними передвижение своих солдат.
Марк Валерий Мессала, выбранный в консулы девять лет спустя после рассказываемых здесь событий, молодой человек тридцати трех лет от роду, пылкий и честолюбивый, жаждал отличиться в военных предприятиях. Во время междоусобной борьбы он сражался в рядах Суллы, выказав большую доблесть, и сопровождал за четыре года до описываемой нами эпохи Аппия Клавдия Пульхра в Македонию для усмирения восставших провинций, главным образом фракийцев, которые возмутились против невыносимого ига римлян. Валерий Мессала так храбро дрался на Родопских горах, что был удостоен цинического венка и возведен в центурионы. Вскоре затем смерть хилого Аппия Клавдия Пульхра заставила молодого Мес‑салу возвратиться в Рим. Как раз в то время, когда в городе распространилось известие о новом мятеже гладиаторов, Мессала собирался сопровождать консула Лукулла в морскую экспедицию, но последняя должна была состояться только весной, поэтому Мессала попросил у Лукулла и получил позволение последовать за Клавдием Глабром на эту игрушечную войну с гладиаторами. Мессала, надменный, принадлежавший к гордому патрицианскому роду, вполне разделял мнение тех, у кого мысль о войне с гладиаторами вызывала улыбку сожаления и презрения.
При этом к жажде славы в настоящем случае у Мессалы примешивалось другое тайное побуждение: он питал страстную ненависть к Спартаку. Ведь он был близким родственником Валерии Мессалы, вдовы Суллы; до него дошли вести о любовной связи ее со Спартаком, и это возбудило в душе его такой стыд и такое негодование, что он перестал видеться и раскланиваться со своей двоюродной сестрой, а «подлого» гладиатора, осквернившего своими объятиями имя Мессалы, смертельно возненавидел.
Итак, Мессала, по получении приказа от трибуна Клавдия Глабра, выступил в поход со своими двумя когортами. Он прошел вдоль подножия Везувия и, обойдя вокруг горы, через несколько часов выбрался из той части ее, откуда открылся вид на Нолу и Ночеру. Скоро он очутился на той плохой дороге, которая из Нолы шла в гору до известного пункта, где прекращалась посреди крутых обрывов и пропастей. Здесь Мессала велел своим когортам остановиться и разбить лагерь.
Мы не станем описывать, как менее чем в два часа оба войска – одно по эту, а другое по ту сторону горы – устроили свой лагерь, по обыкновению, четырехугольником, окружив его рвом и бруствером, вершина которого была защищена густым частоколом. Быстрота, с которой римляне разбивали свой лагерь, его превосходное устройство и безопасность слишком хорошо известны благодаря описанию и похвалам историков и тактиков, и нет надобности распространяться здесь об этом.
К вечеру Клавдий Глабр и Мессала Нигр стали со своими легионами у обоих проходов, которые только имелись у гладиаторов для выхода из их становища. Тут‑то римские солдаты поняли намерение своего полководца и ликовали при мысли, что крыса в самом деле попалась в мышеловку.
Клавдий, человек умный и предусмотрительный, оставил только тысячу солдат для защиты тропинки, которая вела в Нолу, так как необычайная крутизна горы с этой стороны являлась естественным препятствием для спуска гладиаторов. Большую же часть своих сил он сосредоточил у прохода со стороны Помпеи, где спуск был гораздо удобнее и откуда, следовательно, можно было почти с уверенностью ожидать вылазки неприятеля.
На заре следующего дня Спартак, по обыкновению своему обходя площадку, заметил врагов, расположившихся лагерем внизу скал, нависших над Нолой; еще не видя лагеря Клавдия, который закрывали леса, у фракийца мелькнуло подозрение относительно того, что это могло обозначать. Поэтому, построив две роты гладиаторов в боевом порядке, он повел их по тропинке, которая спускалась к Помпее. Не пройдя и двух миль, авангард Спартака известил своего вождя о присутствии передовых караулов римского лагеря, с которыми авангард обменялся дротиками и стрелами. Спартак приказал своему отряду остановиться, а сам прошел до того места, где был его авангард, и скоро римский стан представился взорам пораженного гладиатора во всей своей грозной мощи.
Спартак так и застыл на месте без движения, весь бледный, устремив широко открытые глаза на вал, высившийся перед ним, – вал этот производил на него такое впечатление, какое произвело бы на заживо погребенного при пробуждении прикосновение руки к холодной крышке собственного гроба.
Римский караул при первом же появлении гладиаторского авангарда забил тревогу. Из лагеря уже вышла сотня (центурия) и приближалась к Спартаку, пуская в него дротики, между тем как он, охваченный горестью от сознания, что окружен со всех сторон и должен неминуемо погибнуть, не мог пошевельнуться и не обращал внимания, как дротики, свистя, падали вокруг него, не думая о том, что какой‑нибудь из них мог ранить его.
Декан, бывший во главе авангарда, пробудил его из задумчивости.
– Спартак!.. – обратился он к фракийцу. – Что же мы тут делаем?.. Нам надо или наступать и драться, или удалиться.
– Ты прав, Альцест, – отвечал рудиарий мрачно, – удалимся.
В то время как авангард ретировался быстрым маршем, Спартак медленно удалился назад к двум ротам, которым приказал остановиться и подождать его. В глубокой задумчивости он повел их обратно по дороге в становище.
Римская сотня преследовала гладиаторов в продолжение нескольких минут, осыпая их дротиками, но вскоре прекратила свои действия и, как бы по данному приказу, возвратилась к своему валу.
Вернувшись на площадку, Спартак позвал к себе Эномая и Борторидже, который, несмотря на свою, впрочем, довольно легкую рану, горел страстным усердием исполнить свой долг, и многих других наиболее предприимчивых и отважных гладиаторов. Спартак отвел их в сторону, туда, откуда открывалась Нола, указал им на неприятельский лагерь внизу и сообщил им положение дела: они были заперты со всех сторон. Затем он спросил, что, по их разумению, следовало сделать ввиду угрожавшей им беды.
Эномай, который пылал неукротимой отвагой, воскликнул в порыве безрассудной ярости и дикого презрения к жизни:
– А!.. всемогущие фурии ада!.. Да что же нам остается иного, как не броситься очертя голову, словно разъяренные дикие звери, либо на тот, либо на другой римский лагерь, – пусть умрет тысяча человек, чтобы дать свободный выход для двухсот!..
– Если бы это было возможно! – сказал Спартак.
– Да почему же это невозможно? – яростно спросил германец.
– У меня у самого на мгновение промелькнула та же мысль… Но рассчитал ли ты, что неприятельские стоянки расположены как раз там, где крутые и скалистые тропинки, ведущие на эту площадку, выходят на открытую со всех сторон местность?.. Или ты не понял, что и здесь и там мы не будем в состоянии развернуть наши силы? К чему нам быть в числе тысячи двухсот, если нам нельзя будет сражаться иначе как по двадцать человек за раз?..
Слова Спартака были так верны, и его соображения так правильны и очевидны, что Эномай с глубоким вздохом повесил голову, а все другие гладиаторы, стоявшие вокруг Спартака, хранили унылое молчание..
– С другой стороны, провианту у нас хватит дней на пять, на шесть, – продолжал Спартак, – но… что же будет далее?..
Вопрос этот, поставленный их вождем с мрачным и задумчивым видом, представился уму его сподвижников, собравшихся около него, во всей своей неотразимой и грозной мощи… Невозможно было уйти от последствий этого подавляющего, неумолимого, страшного вопроса… Семь, восемь, десять дней они еще, быть может, в состоянии продержаться здесь на высоте… а затем?
Другого выхода не было: или сдаться, или умереть…
Долго длилось мучительное молчание. Для этих двадцати удальцов было нестерпимо увидеть, что в одно мгновение ока разрушены надежды, которые в продолжение пяти лет поддерживали их существование, согревали их кровь, одушевляли их сердца… Увидеть такое жалкое крушение их предприятия в тот самый момент, когда судьба, казалось, сулила им победу и торжество над врагами!.. Смерть была желанной в сравнении с таким ужасным несчастьем!..
Спартак первый прервал это тоскливое молчание.
– Идите за мной, – сказал он, – обойдем нашу площадку со всех сторон и посмотрим, нет ли для нас какой‑нибудь лазейки: как бы ни было трудно и опасно пройти через нее, но мы должны вырваться из этой могилы заживо, даже если только сотне из нас посчастливится избежать смерти, а остальные падут за торжество того святого дела, которому мы поклялись служить.
В сопровождении своих товарищей‑воинов Спартак шел, безмолвный и задумчивый, обозревая окружающую местность, останавливаясь на каждом шагу и, словно лев, заключенный в железную клетку, задыхаясь от ярости, бешено ища способ сломать крепкие перекладины своей тюрьмы.
Когда гладиаторы подошли к тому месту, где выступали наподобие высочайшей стены отвесные скалы, отделявшие эту площадку от вершины горы, Спартак поднял взор на эту страшную крутизну и прошептал:
– С этой стороны не вскарабкаться даже белке!.. – Подумав немного, он прибавил: – Если бы мы и взобрались туда, то ухудшили бы свое положение.
Наконец, вожди гладиаторского войска подошли к глубоким пропастям, обращенным в сторону Сорренто, и, став у бруствера, старались заглянуть в их глубину. Почти все отступили, пораженные ужасом перед этими безднами, от которых кружилась голова.
– Отсюда, – заметил старший ротный начальник, – только камни могут проникнуть в эту глубь.
Неподалеку от группы вождей лежали врастяжку на земле пятнадцать или двадцать гладиаторов‑галлов, занятых плетением щитов из толстого и крепкого ивняка. Они производили эту операцию с необычайным искусством, покрывая затем щиты кусками твердой кожи. Рассеянный взгляд Спартака, погруженного в глубокую думу, случайно упал на эти щиты, на грубую работу своих товарищей по несчастью.
Видя, что Спартак машинально рассматривает импровизированные щиты, один из галлов заметил, улыбаясь:
– У нас в лагере всего семьсот маленьких и больших щитов из металла; ну, вот, мы и придумали состряпать таким манером щиты для остальных пятисот наших товарищей… и состряпаем… насколько у нас хватит кожи!
– О, Эссус и Теутатес наградят вас в будущей жизни! – воскликнул Спартак, взволнованный любящей заботливостью, которая побуждала этих бедных галлов посвящать делу освобождения угнетенных не только свою силу, но также все часы своего досуга и все свои дарования и способности.
После минутного молчания, в продолжение которого фракиец, позабыв все остальные заботы, стоял, ласково смотря на юных галлов и их работу, спросил:
– А у вас еще много кожи?
– О!.. только‑только хватит еще на десяток щитов.
– Мы раздобыли ее в последнюю нашу вылазку в Помпею…
– Жаль, что кожа не растет в лесу, как ивняк!
Глаза Спартака снова приковались к большим пучкам крепкого, гибкого, упругого ивняка, разбросанного в беспорядке возле мастеров.
Последние слова галла поразили фракийца каким‑то новым соображением. Он вздрогнул и, наклонившись к земле, схватил пучок ивовых прутьев. Лицо его озарилось радостью, и у него вырвался из глубины души крик облегчения:
– Ах!.. Клянусь именем всемогущего Юпитера, верховного освободителя смертных!.. Мы спасены!
Эномай, Борторидже и другие начальники гладиаторских легионов обернулись в изумлении к Спартаку, устремив на него вопрошающие взгляды.
– Что ты сказал? – спросил Эномай.
– Каким образом? – недоумевал Борторидже.
– Кто же нас спасет? – молвил третий.
– Как это сделать?
Спартак, который между тем внимательнейшим образом рассматривал ивняк, сказал, обращаясь к своим товарищам:
– Видите ли вы эти прутья?.. Мы сплетем из них бесконечную лестницу, один конец ее прикрепим к этой скале и спустимся поодиночке по этой лестнице в тот глубокий грот. Потом выйдем из него, внезапно нахлынем с тыла на римлян и перережем их всех.
Печальная улыбка недоверия пробежала по губам почти всех сподвижников Спартака. Эномай безнадежно покачал головой и сказал:
– Спартак, право, ты бредишь!
– Лестницу длиной в восемьдесят, а не то в целых девяносто футов? – спросил, не веря своим ушам, Борторидже.
– У кого есть воля и решимость, – отвечал Спартак с твердостью, имевшей источником глубокое убеждение, – для того нет ничего невозможного. Нас тысяча двести человек: через три часа дружной работы у нас будет эта лестница, которая спасет нас.
Он говорил с пылом воодушевления, заражая их своей верой, которая была так крепка в нем самом; он приказал четырем гладиаторским ротам взять топоры и идти в соседние леса нарубить самых толстых и крепких ивовых прутьев.
А другие гладиаторы в это время должны были собраться в боевом порядке на площадке, стать в два ряда, запастись веревками, перевязями, ремнями, пригодными для соединения частей необычайной лестницы, которую надлежало им соорудить.
Не прошло и часа, как гладиаторы, ушедшие в леса партиями по восемь, десять, двадцать человек, вернулись с толстыми связками ивовых прутьев. Спартак первый показал, как связывать между собою толстые прутья; все приняли участие в этой работе, – одни подготавливали прутья, другие связывали, третьи сгибали прутья, чтобы поскорее соорудить чудесную лестницу, которая должна была помочь их спасению!
Работа кипела ввиду страшной опасности, угрожавшей гладиаторам, и на этой площадке, где тысячи человек трудились одновременно не покладая рук, царили порядок и молчание, прерываемые лишь тихо обращенным словом о помощи или совете, как лучше справиться с той или другой частью работы.
За два часа до заката была окончена лестница длиной почти в девяносто футов. Спартак приказал четырем гладиаторам развернуть ее, чтобы собственными глазами удостовериться в крепости и прочности связей всех ее частей. По мере того как Спартак осматривал и ощупывал части лестницы, гладиаторы скатывали лестницу в клубок.
При наступлении сумерек Спартак приказал своей рати потихоньку снять лагерь; каждая полурота связывала в один узел свои доспехи и оружие, потому что при том спуске, который имелся в виду, нельзя было солдатам иметь при себе какую бы то ни было ношу, которая помешала бы свободе их движений. Крепкая веревка была привязана к узлу с доспехами и оружием каждой полуроты; как только солдаты полуроты поодиночке должны были достигнуть дна пропасти, предполагалось спустить им с помощью веревки и узел с их вооружением.
Затем Спартак велел привязать к одному из концов лестницы два больших камня, приказал спустить этот конец, медленно и тихо, вдоль крутой, обрывистой стены огромной волчьей ямы. Спартак умно рассчитал, что такая предосторожность окажется вдвойне полезной для успеха этого трудного спуска. Во‑первых, эти камни были несравненно тяжелее самого увесистого гладиатора, – следовательно, если конец каната, к которому они были подвешены, мог быть спущен на дно этой пропасти, не встретив затруднений, это становилось залогом безопасности, и люди могли отважиться на тот же спуск, не опасаясь тяжестью своего тела разорвать лестницу. Во‑вторых, фракиец полагал, что две каменные глыбы, удерживая своей тяжестью лестницу в неподвижности на дне пропасти, уменьшат опасность ее раскачиваний, которые неизбежны вследствие ее изгибов, когда эта слабая и легкая снасть задрожит под напором человеческого тела.
Когда было все улажено и сумеречные тени стали сгущаться вокруг горы, Эномай первым приготовился изведать страшный спуск в зияющую бездну. Охватив руками выступ скалы, к которому была крепко привязана лестница другим концом, богатырь германец слегка побледнел в лице (ведь этот спуск в глубину бездны, для совершения которого не имели ни малейшего значения ни физическая сила, ни непобедимое мужество духа, был для него так нов!) в ту минуту, как стал спускаться, и шутливо пробормотал:
– Клянусь именем всеведущего и всесильного Вотана, мне кажется, и Геллия, самая воздушная из валькирий, не нашла бы приятным спускаться таким странным способом.
Пока он произносил эти слова, его исполинская фигура постепенно скрывалась за скалами, окружавшими бездну; вскоре исчезла и его голова. Спартак пристально следил за спускавшимся вниз Эномаем. Его била лихорадка при каждом колебании, при каждом дрожании лестницы. Он стоял бледный как полотно, словно вся жизнь его повисла на этом подвижном трапе.
Гладиаторы столпились кругом бруствера, и мысли, и взоры их были направлены к пропасти; те, что стояли позади, подымались на цыпочки, чтобы лучше видеть скалу, к которой была подвешена и прикреплена лестница; все стояли не шевелясь, не произнося ни одного слова, и среди этого ночного затишья на горе было только тяжелое дыхание этих тысячи двухсот человек, чья судьба зависела от слабой коленчатой снасти.
Медленное, мерное раскачивание лестницы показывало все возраставшее число ступеней, пройденных Эномаем. Это волнообразное движение лестницы продолжалось около трех минут, показавшихся бедным гладиаторам тремя долгими веками. Наконец, раскачивание лестницы прекратилось.
Вся тысячеголовая масса, движимая одним и тем же импульсом, одной и той же мыслью, стала напряженно прислушиваться, стараясь уловить какой‑нибудь звук со стороны пропасти. На всей этой тысяче лиц был написан невыразимый страх.
И вот через несколько минут до слуха гладиаторов донесся глухой голос, сперва невнятный, но мало‑помалу окрепший. Казалось, что говоривший быстро приближался.
– Слушай!.. к оружию!..
Из грудей гладиаторов вырвался шумный вздох облегчения: то был условленный сигнал, – Эномай благополучно спустился на дно пропасти. Тогда гладиаторы принялись спускаться поодиночке с возможно большей быстротой и легкостью по этой лестнице. Отныне не было сомнений, что она избавит их всех от смерти и приведет к блестящей победе.
Спуск этот продолжался добрых тридцать шесть часов. Только на заре вторых суток вся рать очутилась на нижней площадке. На горе оставался один Борторидже, который, спустив вниз оружие последней роты и несколько связок топоров, кос и трезубцев, которые, по приказанию Спартака, хранились на случай, если бы пришли к ним безоружные товарищи, спустился наконец и сам.
Нам нет надобности описывать, как пылко выразили свою любовь и благодарность Спартаку его приверженцы за то, что он благодаря уму и изобретательности так чудесно спас их всех.
Но Спартак заставил гладиаторов замолчать и приказал каждой роте засесть и притаиться в окрестных скалах до наступления ночи.
Бесконечно долгими показались эти часы нетерпеливым солдатам. Но вот наконец солнце повернулось к западу. Как только небо стало принимать тот оттенок, в котором мало‑помалу гаснет белый цвет, две гладиаторские когорты вышли из своих укромных мест. По данной инструкции, с величайшими предосторожностями и в глубоком молчании одна из них, под начальством Эномая, двинулась к морскому берегу, а другая, предводительствуемая Спартаком, пошла со стороны Нолы.
Обе когорты должны были пройти приблизительно одинаковое расстояние, поэтому они почти одновременно подошли с тылу к двум римским лагерям за час до полуночи.
Неподалеку от лагеря Мессалы Нигра Спартак остановил свою когорту и один осторожно пробрался к ограждению лагеря римлян.
– Кто идет?.. – крикнул часовой, которому послышался шорох в небольшом, прилегавшем к лагерю винограднике, откуда шел Спартак.
Последний остановился, затаив дыхание.
Наступила продолжительная тишина. Часовой римского лагеря напряженно прислушивался, но кругом царило нерушимое спокойствие.
Вскоре Спартак услышал мерные шаги ночного дозора, который под начальством декана обходил часовых. Услышав громкий голос часового, закричавшего «Кто идет?», дозор поспешил в эту сторону, чтобы узнать о случившемся.
Стояла поздняя ночь, и было так тихо, что фракиец мог расслышать каждое слово следующего разговора, хотя он происходил вполголоса.
– Что случилось? – спросил голос, по всей вероятности принадлежавший декану.
– Мне показалось, что‑то шелохнулось вон там, в винограднике.
– А после оклика «Кто идет?» ты не слыхал ничего?
– Ни единого звука, хотя слушал во все уши.
– Должно быть, это лисица выслеживает кур.
– Да и мне подумалось, что листья зашелестели под ногами какого‑нибудь животного, которое вышло из норы на поиски добычи.
– Уж, конечно, не гладиаторам тут быть. Они, голубчики, сидят себе наверху, и от нас им не уйти.
– Правда, центурион несколько раз повторял, что крыса попалась в мышеловку.
– О, уж это вернее самого верного! Клавдий Глабр – старый кот; для зубов его такая крыса, как этот Спартак, пустая добыча – разом его проглотит.
– В этом нельзя сомневаться, клянусь Юпитером созидающим!..
После небольшого молчания, в продолжение которого Спартак насмешливо улыбался в темноте, которая скрывала его присутствие, декан заговорил снова:
– Ну так смотри не спи, Септимий. Только не принимай лисиц за гладиаторов!
– Слишком много чести было бы для гладиаторов, – отвечал солдат Септимий с насмешливой самоуверенностью.
И снова все погрузилось в молчание.
А тем временем глаза Спартака, свыкшиеся с темнотой, стали различать то, что представляло для него существенный интерес, а именно – форму рва и насыпи римлян; для того он и пришел сюда, чтобы хорошенько ознакомиться с расположением тех из четырех ворот становища, которые были ближайшими.
Между тем дозор, вернувшись к отведенному ему посту, снова оживил почти потухшие костры, и вскоре красные яркие языки пылающих огней озарили своими лучами частокол, что дало возможность Спартаку осмотреть расположение больших ворот, занимавших во всяком римском лагере самый отдаленный пункт от позиции, занятой неприятелем, и которые поэтому в лагере Мессалы были обращены к Ноле.
После внимательного изучения местоположения римского вала Спартак вернулся назад, собрал свою когорту и повел ее к большим воротам римского лагеря, соблюдая осторожность. В молчании и тишине шли солдаты Спартака, и, только когда уже совсем близко подступили к римскому лагерю, топот их шагов был услышан римским часовым.
– Кто идет? – закричал легионер Септимий встревоженным голосом.
Спартаку стало ясно, что на этот раз часовой не обижал лисиц, принимая их за гладиаторов, и был уверен, что то был топот гладиаторских ног.
Не получив ответа, Септимий поднял тревогу.
Но гладиаторы, бросившись бегом, устремились в ров; с неслыханной яростью и быстротой выносили они друг друга на плечах и в одно мгновение ока очутились на бруствере. Спартак, рука которого вполне зажила, первый вскочил туда с удивительной легкостью своего могучего тела. Осыпая сильными ударами легионера Септимия, который с трудом и довольно плохо защищался от этого урагана колотушек, Спартак закричал громовым голосом:
– Лучше было бы для тебя, язвительный Септимий, если бы в эту минуту вместо меня на тебя напала лисица, которая, по‑твоему, лучше гладиатора!
Еще не закончив своих слов, Спартак проколол легионера насквозь своим мечом, повалив его наземь.
Между тем гладиаторы ринулись в лагерь группами по четыре, по восемь, по десять человек и начали ту страшную резню, которая, являясь всегда последствием нечаянного нападения, неизбежна во время неожиданных ночных атак.
В самом деле, римляне спали глубоким сном, как люди, которым нечего было бояться со стороны врага, блокированного и запертого совершенно в его становище. Напрасны были их усилия защититься от свирепого натиска гладиаторов, которые с каждой минутой прибывали все в большем и большем числе. Овладев окончательно большими воротами, они обрушились на палатки сонных, безоружных легионеров, убивая и рубя их в куски.
По всему римскому лагерю спустя минуту раздавались бешеные вопли, проклятия, мольбы, стоны ужаса, – солдаты пытались спастись бегством; смятение и смерть воцарились повсюду. Тут не было сражения, а была кровопролитная бойня; в какие‑нибудь полчаса было перерезано более четырехсот легионеров, другие разбежались, как безумные, в разные стороны.
Только человек сорок самых храбрых воинов под начальством Мессалы Нигра дружным строем стали у преторианских ворот, которые считались у римлян главными. Почти все эти легионеры были без кольчуг и без щитов, но все они были вооружены мечами, копьями и дротиками. Они сражались, как львы, стараясь выдержать натиск неприятеля в надежде, что их сопротивление даст беглецам возможность снова соединиться и вернуться к сражающимся.
В числе этих доблестных римлян отличался, разумеется, Мессала своей отвагой. Он дрался мужественно и поощрял римлян словами, полными высокого воодушевления, время от времени вызывая Спартака, крови которого он жаждал, помериться в бою.
– Эй, ты!.. Спартак!.. Гнусный вождь подлейших разбойников!.. Где же ты?.. Подлый раб, имей смелость попробовать меч свободного гражданина… Спартак, разбойник, где ты?
Несмотря на крики и стоны, на звяканье оружия и оглушительный шум и грохот, наполнявшие лагерь, фракиец услышал наконец дерзкие речи римлянина, – мощными руками своими протеснился он сквозь ряды своих приверженцев, которые окружили со всех сторон эту горсть легионеров, и, стараясь найти врага, вызывавшего его на бой, закричал в свою очередь:
– Эй!.. Римский разбойник, который так великодушно рыл яму другому и сам в нее угодил в эту ночь, душегубец и сын душегубцев, оставь при себе свои ругательства – единственное достояние, принадлежащее тебе безусловно. Вот я перед тобой… римлянин! Что тебе надобно от меня?
С этими словами Спартак наскочил прямо на Мессалу, который, ударив его изо всей силы с необычайной яростью, закричал прерывающимся от волнения голосом:
– Хочу проколоть тебя… насквозь… и осквернить славный меч Валерия Мессалы… омочив его твоей кровью.
Презрительные слова центуриона распалили гнев фракийца. Отражая свирепое нападение римлянина, Спартак одним ударом разбил его щит вдребезги, другим ударом разорвал петли его кольчуги, нанеся ему глубокую рану в бок, а третьим ударом так сильно хватил его по нашлемнику, как раз в то самое мгновение, когда Мессала произносил свои последние слова, что совершенно ошеломил несчастного центуриона. Он закачался и упал. На его счастье, произнесенное им имя Валерии Мессалы вызвало в груди гладиатора воспоминания о любви и сразу утишило гнев, которым он пылал, и удержало руку, готовую пронзить центуриона.
Мессала не был дерзким болтуном, способным только бросить вызов: он отличался необычайной храбростью и доблестью. Но, как ни был он силен, как искусно ни владел оружием, он не мог отразить нападения Спартака, и ему грозила неминуемая гибель от руки того, кто без преувеличения и без сравнения был лучшим бойцом своего времени.
Итак, Спартак удержал свой меч, который находился лишь в нескольких дюймах от груди упавшего центуриона. Обернувшись к двум воинам, прибежавшим при виде гибели Мессалы, Спартак закричал, вышибая быстрыми ударами меч из руки одного и поражая другого в живот:
– Иди… юноша!.. и расскажи, что подлый гладиатор подарил тебе жизнь…
И, прикончив обоих воинов, он вернулся к Мессале, помог ему встать на ноги и передал его на попечение двум гладиаторам для того, чтобы последние защищали его от ударов своих приближавшихся товарищей.
После того как были убиты почти все смельчаки, отчаянно сопротивлявшиеся гладиаторам, римский лагерь очутился в полной власти победителей.
То же самое произошло и в лагере Клавдия Глабра, куда ворвался Эномай. Германец в несколько часов одержал полную победу над войском трибуна, которое спешило спастись бегством и оставило свой лагерь во власти мятежников.
Таким образом, благодаря уму и проницательности Спартака тысяча гладиаторов с небольшим одержала блестящую победу над трехтысячным римским войском, причем было убито около тысячи солдат, а их оружие, знамена, обоз и лагерь стали добычей неприятеля.
На следующий день два гладиаторских полка собрались в лагере Клавдия Глабра, которого победители беспощадно осыпали остротами и насмешками, обзывая его котом, убежавшим от крысы. Они даже сложили про него следующую песенку:

Жил себе кот в старину.
Притаился кот у норки,
Где жила ненавистная ему крыса.
И по глупости своей
Кот в засаде задремал,
Поджидая в гости крысу.
Но крыса хитрая была,
Ловка, проворна и смела…
И позади его прошла.
Кот глупо хвастался,
Что крысу победит,
А крыса провела кота…
И колокол к хвосту его
Веревкой крепко привязала.
От непривычного трезвона
Кот испугался не на шутку
И дёру дал.
А крыса над ним посмеялась.

Легко вообразить себе, какие взрывы веселого, громкого хохота раздавались по лагерю, где еще недавно были римляне, а ныне царили гладиаторы, когда сочинители этих куплетов принялись распевать их на излюбленный мотив того времени.
Между тем гладиаторы убегали толпами из школы Лентула Батиата. Каждый день, каждый час они сотнями являлись в лагерь на Везувии. Не прошло и двадцати дней после победы Спартака над Клавдием Глабром, как их прибыло уже более четырех тысяч. Все они были сполна вооружены копьями, щитами и мечами, отнятыми у римлян, и вместе с тысячью двумястами солдатами, уже воевавшими под предводительством фракийца, образовали первый легион войска угнетенных, которое в скором времени должно было стать таким страшным и грозным.
Хотя Рим в это время был занят более важными предприятиями, тем не менее поражение Клавдия Глабра вызвало ропот. И сенату, и народу одинаково казалось недостойным римского имени, чтобы легионеров, победителей мира, позорно колотили и резали гнусные полчища гнусных гладиаторов.
А гнусные гладиаторы, которых собралось более пяти тысяч, в стройном боевом порядке, как подобает хорошо организованному войску, под предводительством доблестного и искусного полководца, каким выказал себя Спартак, появились в один прекрасный день под стенами Нолы – цветущего, богатого, многолюдного города Кампаньи. Прежде чем атаковать город, гладиаторы обратились к его жителям с требованием, чтобы они добровольно отворили городские ворота, обещая взамен этого оставить неприкосновенными жизнь и собственность граждан.
В страхе от угрожавшей им опасности жители Нолы собрались на форуме. Одни советовали сдаться, другие убеждали сопротивляться. После долгих бесполезных криков и пустословия одержала верх партия более смелых. Ворота города затворили, и граждане устремились на стены, чтобы отбросить нападавших, одновременно отправив гонцов в Неаполь, Бриндизи, Рим с просьбой поскорее выслать вспомогательные войска.
Но все гонцы попались в руки Спартака, который расставил свои караулы не только на больших дорогах, но и на всех перекрестках и тропинках. Оборона, предпринятая плохо вооруженными и непривычными к войне жителями, обратилась в безумную и бессильную попытку и продолжалась всего два часа. Гладиаторы с помощью лестниц, которыми они запаслись во множестве, очень скоро, почти без потерь, овладели стенами города и вступили в него, распаленные яростью против жителей за эту попытку обороны. Победители предались резне и грабежу.
Несмотря на приказание Спартака своим солдатам соблюдать строжайшую дисциплину, несмотря на громадную любовь и уважение этих солдат к нему, они не могли удержаться (как никакое войско никогда не может и не умеет удерживаться) от своеобразного опьянения кровью и разрушением, опьянения, которое овладело ими помимо их воли, когда они увидали, что принуждены драться с опасностью для жизни, чтобы войти в город, и потерять некоторых из своих соратников. Как бы то ни было, Спартак побежал по улицам города, чтобы обуздать грабительство и резню, производимые гладиаторами. Благодаря его энергии и огромной силе воли, благодаря помощи его соратников через несколько часов ему удалось прекратить убийства и разграбления.
Вскоре трубачи затрубили сбор. Гладиаторы, повинуясь призыву, прибегали отовсюду. От имени Спартака легиону было приказано выстроиться в боевом порядке посреди величественного форума Нолы, который украшали великолепные храмы, базилики и портики.
Не прошло и часа, как гладиаторский легион построился на площади в три линии. Спартак взошел на ступени храма Цереры и обратил лицо свое, искаженное, бледное от гнева, к своим солдатам.
Постояв в течение нескольких минут с поникшей головой, погруженный в тяжкие думы, среди глубокого безмолвия, он поднял ее наконец. Глаза его горели гневом. Громовой голос его пронесся по обширной площади сильной и звучной волной, когда он закричал:
– Неужели вам лестно, свирепые и беззаконные люди, прослыть разбойниками, грабителями и убийцами? Спрашиваю вас именем всех адских божеств!
Он замолк. После нескольких минут всеобщего безмолвия он продолжал:
– Неужели же это – свобода, которую мы несем рабам? Неужели это – дисциплина, которой мы докажем, что мы – люди, достойные прав, оспариваемых у нас? Неужели это – те добродетели, которым мы должны служить примером?.. Или вам не довольно иметь своим врагом величавое и всемогущее имя римлян, что вы хотите еще восстановить против себя гнев, проклятие и мщение всех народов Италии?.. Неужели, по‑вашему, мало вреда приносит нам дурная слава, которая следует за нами повсюду, заставляя всех почитать нас за варваров, разбойников, за самых что ни на есть подлых людишек? По‑вашему, все это пустяки, и вместо того, чтобы благородными поступками, строгой дисциплиной, примерным поведением опровергнуть возводимую на нас клевету, вы еще хотите подтвердить их и упрочить их за собой гнусными, постыдными и позорными действиями?..
В Италии все смотрят на нас со страхом, подозрением и недоверием. Кто нам не открытый враг, тот нам и ненадежный друг, и наше святое дело, знамя, под которым мы сражаемся, – самое благородное из всех знамен, когда‑либо развевавшихся в битвах людей между собой, – не пользуется сочувствием нигде на полуострове; чтобы завоевать себе расположение Италии, у нас одно только средство – дисциплина. Это та железная дисциплина, которая составляла и теперь составляет непроницаемую и неодолимую броню римских легионов. Не потому римские войска до сих пор побеждали всех своих врагов, что они были сильнее и мужественнее всех воинов в мире, – есть много народов, которые не уступят римлянам ни в величии духа, ни в отваге, – а потому они одерживали победы, что ни у одного народа нет такой суровой дисциплины, как у римлян.
Ни к чему не послужит вам необычайная ваша сила в битвах, неукротимая отвага ваших душ, если вы не выучитесь и не подчинитесь дисциплине римлян, подобно тому, как переняли у них воинские порядки.
Если хотите, чтобы я оставался вашим вождем, то я требую, чтобы вы были послушны, молчаливы, трезвы и воздержанны, потому что сила войска заключается в порядке, в послушании, в трезвости воинов. Пусть каждый из вас поклянется своими богами, и все вы поклянитесь мне своей честью, что отныне не совершите ни малейшего бесчинства и не выйдете из повиновения дисциплине.
«Если мы хотим победить, то я должен найти в себе силы, – как это сделал консул Манлий Торкват со своим родным сыном, – отрубить голову даже самому дорогому из своих друзей, который окажется виновным хотя бы в малейшем нарушении законов, которые мы установим. Надобно, чтобы вы могли, подобно римским легионам, о которых сохранилась эта чудная легенда, стать лагерем вокруг яблони и чтобы после вашего ухода она оставалась покрытой своими плодами, как в тот день, когда вы разбили свои палатки вокруг нее.
Только под этим условием мы станем достойны свободы, к которой так страстно стремимся. Только при этом условии, быть может, мы победим самое храброе и самое доблестное войско в мире!..
По мере того как Спартак говорил свою речь, полную благородного одушевления, по рядам гладиаторов пронесся шепот одобрения. Эти люди были совершенно очарованы суровым, но глубоко, прочувствованным и страстным красноречием своего вождя; когда он окончил говорить, они единодушными громкими криками выразили ему свое одобрение.
Затем Спартак вывел свои войска из Нолы и велел им разбить лагерь неподалеку от нее на холме. Он оставил две когорты (которые должны были ежедневно сменять одна другую) для охраны города. В Ноле Спартак раздобыл огромное количество оружия, кольчуг и щитов, которые были сложены в лагере для экипировки рабов и гладиаторов, ежедневно приходивших толпами под знамя мятежников.
Возле Нолы Спартак провел два месяца с небольшим, постоянно упражняя своих солдат в военных эволюциях и искусстве владеть оружием. Его рать вскоре возросла до восьми тысяч, и он мог образовать из нее два легиона. Порядок и дисциплина, которые доблестный фракиец сумел установить в своем войске, возбуждали почтительное удивление даже в жителях Кампаньи. Собственность и личность их оставались вполне неприкосновенными, и никаких обид им не приходилось терпеть от гладиаторов.
А в это время в Риме было решено послать против мятежных рабов и гладиаторов претора Публия Вариния с легионом, который большей частью состоял из волонтеров и молодых рекрутов. Старые легионеры и ветераны, закаленные в битвах и военных трудах, были посланы против Сертория и Митридата.
Но за несколько дней перед тем, как Публий Вариний двинулся в поход из Рима со своим шеститысячным войском, подкрепленным полком всадников и копейщиков, чтобы сокрушить гладиатора, из леса, невдалеке от Аппиевой дороги, под вечер вышли две тысячи человек с лишком, вооруженные с головы до ног различными сельскими орудиями – железными лопатами, трезубцами, топорами и серпами; у других были только длиннейшие заостренные дубины и только у немногих копья и мечи.
То были гладиаторы, бежавшие поодиночке из школ Ациана, Юлия Рабеция и других римских ланистов. Они собрались по призыву Крикса и под его начальством, вооруженные, как выше описано, и разделенные на четыре когорты и двадцать рот, двинулись к Везувию, чтобы соединиться с легионами Спартака.
Утром 15 февраля того года, когда Метробий донес консулам Котте и Лукуллу о заговоре гладиаторов, Крикс обошел все гладиаторские школы, – он предупредил товарищей о случившемся и советовал им вести себя спокойно, чтобы притворством отвести глаза врагов.
В одной из этих школ галла арестовали и бросили в Мамертинскую тюрьму. Продержав его в заточении более двух месяцев, наказали плетьми, и, хотя он с твердостью отрицал перед римским претором свое участие в заговоре Спартака, его непременно осудили бы на распятие, если бы ввиду настоятельных просьб со стороны гладиаторов не вступились за Крикса ланисты. Последние усердно ходатайствовали за него перед Цетегом, Лентулом и Юлием Цезарем и, наконец, выхлопотали ему освобождение.
Выйдя из тюрьмы, Крикс отлично понял, что за ним, за школами и за действиями гладиаторов был установлен строжайший надзор, поэтому он решился разыгрывать роль ничего не знающего, ко всему безучастного, чтобы, по крайней мере отчасти, ослабить подозрение ланистов и римского правительства.
Вот почему, невзирая на все просьбы Спартака, бедный галл был вынужден подавлять в душе своей пламенное желание и гнев: он не мог ни сам уйти, ни послать или отвести на Везувий ни одного отряда гладиаторов.
Только после целого ряда бесчисленных усилий и страшнейших опасностей Криксу посчастливилось наконец убежать из Рима и укрыться в упомянутом лесу, где он надеялся найти в условленном месте если не всех товарищей, с которыми сговорился, то, по крайней мере, большинство из них. Случилось это через четыре месяца после того, как разразилось восстание, и Спартак уже успел за это время одержать две блестящие победы над римлянами.
Два дня галл провел, укрываясь в лесных чащах, а затем отправился к Везувию и прибыл туда во главе своих двадцати рот после утомительного марша в течение четырех суток. Приход Крикса вызвал великую радость и ликование в нольском лагере. Спартак, как родного брата, приветствовал Крикса, которого особенно горячо любил из всех своих товарищей по несчастью.
Две тысячи новоприбывших гладиаторов получили полное вооружение и были распределены по полкам двух легионов. Над первым легионом Спартак дал начальство Эномаю, а над вторым – Криксу. Среди всеобщих и единодушных криков восторга Спартак снова был провозглашен верховным вождем всего гладиаторского войска.
Спустя два дня после прибытия Крикса разведчики донесли Спартаку, что по Аппиевой дороге на него шел скорым маршем претор Публий Вариний. Вождь гладиаторов приказал своему войску сворачивать лагерь и ночью быстро двинулся навстречу неприятелю.

XIII. От битвы при Казилино до битвы при Аквино

Публий Вариний был человек лет сорока пяти. Плебей по происхождению, сильного сложения, угрюмого нрава, с гордой душой, он отличался всеми добродетелями римского солдата и был его типичным представителем, самым блестящим и совершенным: умеренный в пище и питье, привыкший к холоду, морозу, походам, бдению и всевозможным трудам и лишениям, суровый, молчаливый и храбрейший. Если бы при всех этих прекрасных качествах Вариний обладал более живым умом и более утонченным и глубоким образованием, то, быть может, из него вышел бы консул, полководец, триумфатор, но, к несчастью для него, ум Публия Вариния далеко уступал благородству его души, и в продолжение двадцатилетней военной службы он дослужился только до претора, да и то лишь благодаря уважению и любви, какими прониклись к нему все римляне, воевавшие в одних с ним рядах, за его строгое беспристрастие, беспримерную храбрость, глубокое знание дисциплины, правил и всех подробностей военной жизни; все они восхищались его усердием, добродетелью и душевной и телесной мощью.
Семнадцати лет от роду, он впервые воевал под знаменами Кая Мария в войне с тевтонами и кимврами, отличился в ней и был награжден венком за гражданскую доблесть и чином декана. Затем при Помпее Страбоне, отце Великого Помпея, в междоусобную войну Вариний получил несколько ран и другой венок за гражданскую доблесть. При Сулле, в войне с Митридатом, был опять ранен и получил стенной венок – Corona muralis при осаде Афин и чин низшего центуриона. После того он не покидал Суллу во всех превратностях междоусобной войны и благодаря новым подвигам храбрости назначен был первым центурионом, затем трибуном. В этом чине следовал за Помпеем Великим, воевал в Африке и в этой войне заслужил звание квестора, которое оправдал затем при Аппии Клавдии в войне с возмутившимися фракийцами и македонянами. По смерти Клавдия и прекращении военных действий во Фракии Вариний вернулся в Рим, чтобы получить от консула Аврелия Котты, набиравшего легионы против Митридата, титул наместника или по крайней мере подтверждение звания квестора. Но когда Вариний прибыл в Рим, Котта уехал в Азию, а другой консул – Луций Луциний Лукулл – уже сформировал свое войско, но, желая тем не менее воспользоваться опытностью Вариния, которого очень уважал, предложил его выбрать претором Сицилии, с поручением потушить позорную войну с гладиаторами.
Таков был человек, который 17 июля (14 июня) 680 года по римскому летоисчислению выступил из Капенских ворот по Аппиевой дороге против гладиаторов, предводительствуемых Спартаком, во главе шести тысяч легионеров, тысячи велитов, шестисот пращников, присоединенных к легионам по настоянию претора и по ходатайству Лукулла ввиду необходимости иметь в распоряжении легкое войско в такой войне, как настоящая, и трехсот вышеупомянутых всадников. В общем войско состояло из восьми тысяч человек, молодых, здоровых и хорошо вооруженных. Квестором под началом Публия Вариния был Кней Фурий, человек лет тридцати пяти, храбрый и находчивый, добрый служака, но развратник и гуляка.
Из шести трибунов в тех легионах, которые были отданы под команду Вариния, известны были как члены патрицианских и могущественнейших фамилий: Кальпурний Бибуло, который был консулом вместе с Каем Юлием Цезарем в 695 году, и юный Квинт Фабий Максим, который с тем же Цезарем и во время его диктатуры был тоже консулом в 709 году по римскому летоисчислению. Но старейшим из трибунов был Лелий Коссиний, человек грубый и вульгарный, лет пятидесяти, участвовавший в пятидесяти семи сражениях, одиннадцати осадах и ста двадцати девяти схватках.
Он получил двадцать две раны и два венка в награду за гражданскую доблесть, но благодаря своему невежеству и тупоумию в продолжение тридцатидвухлетней военной службы не пошел дальше трибуна, которым и был уже одиннадцать лет.
Быстрыми переходами, в три дня, Публий Вариний дошел до Гаэты, и, прибыв туда, призвал к себе Паоло Эрденио Тибуртина, префекта кавалерии, и поручил ему произвести рекогносцировку до самой Капуи и собрать точные и подробные сведения о местности, где находятся бунтовщики, об их численности, их вооружении и, по возможности, также и об их намерениях.
Молодой Тибуртин исполнил возложенное на него поручение осмотрительно и умно и посетил не только Капую, но и Кумы, Байи, Поцуоли, Геркуланум, Неаполь до самой Помпеи и Ателлы, чтобы собрать у римских властей и у жителей и пастухов сведения касательно неприятеля. Через четыре дня он вернулся в лагерь Вариния с замученными и загнанными конями, но доставил важные сведения о положении дел у гладиаторов. Так, он донес претору, что бунтовщики находятся теперь в десяти милях, что они вооружены и снаряжены, как римляне, что раскинулись лагерем около Нолы и производят оттуда вылазки, но не намереваются выступить окончательно, так как, судя по крепкому частоколу, каким обнесен их лагерь, очевидно, что они в этом месте ожидают атаки римлян и намерены стойко сопротивляться.
Услыхав эти вести, Вариний старательно обдумал в своем шатре, как ему следует теперь поступить, и решил наконец разделить свои силы на два отряда и двумя почти параллельными дорогами идти на лагерь гладиаторов и с двух сторон окружить его: такой тактикой он надеялся одержать безусловную победу.
Итак, он отделил четыре когорты легионеров, триста пехотинцев, двести пращников и сто всадников под командой квестора Кнея Фурия и приказал двинуться по Аппиевой дороге к Синуэссе, где он должен был сойти с Аппиевой дороги и выйти на Домицианову дорогу, которая вела от этого города через Линторно, Кумы, Байи и Неаполь вдоль морского берега до Сорренто. Дойдя до Байи, Фурий должен был переждать там в течение шести дней, а затем идти в Ателлу, где получит дальнейшие приказания от Вариния. Последний решил, что в то время, как Фурий произведет этот переход, сам он поднимется по реке Лири до Интерамны, откуда переправится через нее, чтобы выйти на Латинскую дорогу, которая ведет из Рима через Тусколо, Норбу, Интерамну, Теано и Алиф в Беневенто. В Алифе он покинет консульскую Латинскую дорогу и сойдет на преторианскую, которая из Алифа, минуя Кавдинское ущелье, ведет в Кавдию, и, таким образом, подойдет к тылу гладиаторов.
Там он пробудет один день в засаде, а затем прикажет своему квестору Фурию идти в Ателлу и атаковать бунтовщиков; эти последние, увидев свое численное превосходство над легионерами Фурия, выступят против него из своего укрепления; он атакует неприятеля с тыла и разобьет его.
Таков был военный план, предложенный претором Публием Варинием, и, разумеется, план вовсе не дурной, в том случае, конечно, если гладиатор будет неуклонно ждать римлян около Нолы, в чем Вариний, в глазах которого Спартак был не столько человек, сколько гнусное животное, нисколько не сомневался.
Между тем, как только Спартак узнал о наступлении претора и о том, что тот уже находится в Гаэте, он перешел на Домицианову дорогу и направился в Линторно, куда прибыл после двух поспешных и утомительных переходов.
С другой стороны, квестор Кней Фурий, двигаясь по той же Домициановой дороге и дойдя уже до Триферно, узнал там от своих разведчиков о том, что Спартак со всеми своими силами неожиданно прибыл в Линторно, который находилось от него на расстоянии одного дня пути.
Кней Фурий, который, как человек и солдат, готов был бороться один на один со всеми гладиаторами, не исключая и Спартака, в качестве военачальника, на которого было возложено известное поручение, не счел возможным вступить в битву с неприятелем, который так значительно превосходил его силами и победить которого не было никаких шансов. Отступить назад казалось ему неосмотрительным, ибо в то время, как он убегал бы в Лаций, Спартак легко мог настичь его и разбить. Поэтому он решил покинуть консульскую дорогу, свернуть налево и пройти в Кальви, откуда ему легко будет в несколько часов добраться до Капуи, где две тысячи восемьсот человек, находящихся у него под командой, соединившись с гарнизоном этого города, получившим уже раньше подкрепление, могли бы оказать сопротивление гладиаторам.
Если бы Спартак отправился в Лаций, Кней Фурий успел бы настичь Вариния и, соединившись с ним, напасть с тыла на дерзкого бунтовщика и разбить его наголову.
В случае, если бы Спартак обратился вспять, Фурий полагал, что тогда он успеет выполнить полученные приказания, повернув назад по Домициановой дороге или выступив из Капуи по преторианской дороге и явившись в назначенный день в Ателлу.
Про эти мудрые рассуждения и про не менее мудрое решение, к которому они привели Кнея Фурия, можно было сказать, что они, доказывая его ум и способности, были в то же время такого рода, что и Великий Помпей одобрил бы их.
Итак, Фурий приказал убрать палатки за два часа до рассвета и в великом безмолвии и в совершенном порядке выступил в Кальви, но прежде, нежели перейти на консульскую дорогу, он велел переодеться землепашцами троим разведчикам, которые должны были на свой риск и страх сообщить неприятелю ложные сведения о Кнее Фурии и утверждать, что он отправился в Гаэту.
Но Спартак, узнавший через своих разведчиков, что в Триферно стала лагерем одна часть неприятельского войска, понял вдруг, что претор Вариний неосторожно разделил свои силы, чтобы обойти его, и вполне угадал его намерения и план действий. С быстротой мысли, свойственной только высоким умам, он понял, что ему предстоит сделать: пройти в середину двух неприятельских отрядов и поочередно разбить тот и другой, с быстротой молнии набросившись сначала на один, а затем на другой.
Одним из величайших военных качеств Спартака, которое он особенно блистательно доказал в эту столь славную для него войну, была быстрота, с какой он разбирался в планах неприятеля, рассчитывал и угадывал их и, решившись на какое‑нибудь действие, приводил его в исполнение. Во многих отношениях сходный с Наполеоном I, Спартак изучал военное искусство и дисциплину римлян и восхищался ими. Он усвоил приемы, но не заимствовал полностью от их полководцев той систематической тактики, которая запрещала отступать от известных правил, известной нормы, известных привычек. Спартак сообразовался в своих решениях, планах, переходах с характером местности, всеми другими обстоятельствами, положением неприятеля и применял самую простую и самую логическую тактику – тактику быстроты, пример которой показал первый Кай Марий и которой позднее Юлий Цезарь обязан был всемирной империей. Все великие битвы, в которых Спартак одержал победу и которые дают право отвести ему место среди знаменитейших полководцев древности, увенчались успехом благодаря не только мужеству его солдат, но и быстроте его действий.
Но вернемся к рассказу. Спартак как решил, так и сделал: снявшись с лагеря, он сошел с Домициановой дороги и неудобными тропинками, извивавшимися между горами, которые из Капуи через Казилино ведут к самому морю, прошел к Вольтурно, который с шумом катит между гор свои бурные волны.
Результатом этого перехода было то, что на заре, когда квестор Фурий проходил через Кальви, Спартак находился около Капуи. В трех милях от этого города он дал своим солдатам отдохнуть несколько часов, а затем снова выступил, подсмеиваясь над страхом, который охватил защитников Капуи. Они заперли ворота, опустили решетки и высыпали в тревоге на городскую стену, ожидая с минуты на минуту приступа. Спартак прошел мимо; город дрогистов остался у него по правую руку, а сам он направился в Казилино, куда и прибыл к вечеру, в тот самый час, как квестор Фурий пришел в Кальви.
Казилино был маленький, но очень людный городок на левом берегу Вольтурно, омывавшего его стены. Он находился в шести милях от Капуи и почти в одиннадцати милях от Кальви. Около двадцати двух миль отделяли его от этого места, где река впадала в море. При положении, какое заняли теперь сражающиеся армии, Казилино становился самым важным пунктом театра военных действий, на котором предстояло развернуться сражениям этой войны.
Для Спартака было делом особой важности занять эту позицию.
А так как жители Казилино, устрашенные неожиданным прибытием гладиаторов, выслали свои власти навстречу Спартаку смиренно и подобострастно заявить о своей покорности, то последнему не нужно было прибегать к силе, чтобы войти в город. Поставив стражу у всех ворот и оставив одну когорту в стенах города, Спартак вышел из него с двумя легионами и занял с ними возвышенный пункт по ту сторону римских ворот, откуда можно было господствовать над дорогой в Кальви.
После поражения Клавдия Глабра и вплоть до назначения Публия Вариния Спартак мог свободно разъезжать почти по всей Кампанье и поручил самым ловким из своих людей объездить лошадей, которые паслись на богатых пастбищах этой провинции. Таким образом, ему удалось сформировать отряд из шестисот всадников, во главе которых он поставил префектом храброго и изящного Борторидже. Когда он соединился с Криксом, то уступил последнему начальство над одним из двух легионов, которыми до того времени командовал.
Как только лагерь был разбит, Спартак приказал утомленным легионам отдохнуть и решил оставить их в этом месте денька на два, пока не придет в Линторно квестор Фурий, о котором Спартак думал, что он продолжает свой путь по Домициановой дороге. Тут Спартак намеревался атаковать его с тыла и разбить наголову. Тем не менее, будучи чрезвычайно предусмотрительным человеком, Спартак призвал к себе Борторидже и приказал ему после шестичасового отдыха, около полуночи, разделить свою кавалерию на два отряда и один направить по Домициановой дороге к Триферно, чтобы разведать о неприятеле, другому, из предосторожности, велел двигаться по Аппиевой дороге до Кальви и исследовать местность; на заре оба отряда должны были вернуться в лагерь и сообщить о результатах своих разведок.
За час до восхода солнца, к немалому удивлению Спартака, первым вернулся верховой отряд, посланный в Кальви, и сообщил гладиатору, что неприятель идет из тех мест прямо на Казилино. В первую минуту вождь бунтовщиков не поверил такому известию, но, хорошенько расспросив начальника отряда и раскинув умом, понял то, что случилось: отряд сошел с Домициановой дороги и бросился направо, чтобы дать пройти Фурию и напасть на него с тыла в тот самый момент, как римлянин свернул налево, чтобы избежать гладиатора и вернуться в Капую. Таким образом, оба сошли с консульской дороги, избегая друг друга, а вместо того естественным образом столкнулись на преторианской дороге.
Спартак приказал немедленно трубить поход и, не снимая лагеря, вывел из него первый легион, расположив его на две линии в боевом порядке. Во фронте он выставил две тысячи велитов и пращников, которые должны были напасть на неприятеля при первом его появлении, сражаясь врассыпную; позади этой первой линии он расставил весь остальной легион, вооруженный копьями и пиками.
Второй легион он разделил на две части и разместил среди полей и виноградников: одну – по левую, другую – по правую сторону, приказав им как можно больше растянуть свою линию и как можно лучше спрятаться, с тем чтобы, когда завяжется бой, обойти и окружить римлян с обоих флангов и с тыла.
Солнце только что взошло, позолотив своими яркими лучами окружающие холмы, зеленеющие лозы, желтеющие нивы и пестрые луга, когда авангард римлян показался в виду гладиаторов, легковооруженных и расставленных цепью, которые встретили неприятеля градом камней и свинцовых ядер. Неприятель повернул назад и помчался галопом известить квестора Фурия о приближении Спартака. Тогда этот последний, который в походах всегда шел пешком со своим отрядом, но в момент битвы садился на великолепного и сильного вороного коня, подал знак маршем нестись на неприятеля, желая окружить его прежде, нежели тот успеет стать в боевой порядок.
При неожиданном известии о приближении гладиаторов Кней Фурий остановил немедленно колонну своих легионеров и со спокойствием, которого никогда не теряют люди, одаренные истинным мужеством, приказал, чтобы велиты и пращники рассыпались цепью и как можно более растянули свой фронт. Он хотел по возможности избежать того, чтобы неприятель, превосходивший в числе, окружил его когорты, и велел своим воинам занять позицию на одном из холмов, прилегавших к дороге, чтобы они могли стать в боевой порядок, пока велиты и пращники выдержат первый натиск гладиаторов.
И несмотря на испуг и беспорядок, сопровождающие всегда неожиданное нападение, все эти приказания квестора стали приводиться в исполнение очень быстро и в достаточном порядке.
Но, прежде чем все его распоряжения были выполнены, гладиаторы уже произвели сильный натиск на римских пращников. Эти последние хотя мужественно оборонялись, но тем не менее вынуждены были отступить перед численным превосходством неприятеля к самому подножию холма, на котором Фурий едва‑едва успел расставить в боевом порядке свои четыре когорты. Римские трубы протрубили атаку, и легионеры, предводительствуемые Фурием, с таким пылом набросились на неприятельских воинов, что те вынуждены были ретироваться. Но Спартак дал знак к отступлению, и две тысячи гладиаторов, легковооруженных, пустив напоследок в неприятеля град дротиков, смешались с надвинувшимися гладиаторскими когортами, которые со страшным воплем, потрясшим всю долину и близлежащие холмы, набросились на римлян. Скоро ничего другого не стало слышно, кроме сухого треска щитов, ударявшихся друг о друга, звучного стука мечей и диких воплей сражающихся.
С полчаса бились они с одинаковым ожесточением, с одинаковым мужеством, но римляне слишком уступали в числе гладиаторам, чтобы устоять перед диким натиском последних.
Скоро сбитые в кучу, окруженные со всех сторон, легионеры Фурия пошатнулись. Как раз в этот момент появился Крикс со вторым легионом. В мгновение ока римляне, обойденные, окруженные врагом со всех сторон, смешавшие свои ряды, обратились в бегство. Но весьма немногим удалось спастись; большинство, и Фурий один из первых, стесненные железным кольцом мечей, встретили славную смерть.
Таким образом, в каких‑нибудь два часа завязалась и окончилась эта схватка, которую вернее было бы назвать бойней, нежели битвой при Казилино.
На другой день после этой новой победы, при которой гладиаторы пострадали очень мало сравнительно с потерями римлян, которые почти все легли на месте, Спартак, не теряя времени, снял лагерь в Казилино и почти безостановочно прошел через Апеннины, мимо Кальви и направился на Борго‑Сидичине, куда пришел под вечер с легионами, истомившимися от продолжительного и трудного перехода. Здесь он раскинулся лагерем, отослав кавалерию в Теано, находившееся в нескольких милях отсюда, разведать о том, где находится претор Публий Вариний, который, по расчетам Спартака, должен был два или три дня назад пройти оттуда в Алиф.
Когда разведчики вернулись из своей вылазки, Спартак по их докладу о движениях неприятеля убедился, что он почти не ошибся и что Публий Вариний прошел через Теано, направляясь в Алиф, всего лишь за день до этого. Тогда гладиатор, после долгих размышлений, зрело обсудив все представлявшиеся ему благодаря победе предыдущего дня и его присутствию в Борго‑Сидичине планы действий, решил наконец перерезать путь претору Варинию и вступить с ним в битву, прежде чем подкрепления из муниципиев и союзников затруднят победу над его когортами. На другой же день Спартак вышел из Борго‑Сидичине и вдоль по течению реки Вольтурно прошел по правому берегу до Кавдинского ущелья, куда прибыл после восьмичасового перехода, и там разбил лагерь на берегу реки. На следующее утро он велел срубить много высоких деревьев и перебросить их через реку, которая в это время года была неширока и неглубока, и по такому мосту перешел со своими легионами на левый берег недалеко от Кавдинских гор и, заняв с кавалерией сильную позицию на Латинской дороге, стал ждать появления неприятеля.
Последние не заставили себя ждать: к полудню Публий Вариний, вышедший из Алифа, появился с двумя своими когортами на высотах, замыкавших долину Вольтурно, напротив Кавдинских гор. Спартак уже расставил свои легионы в боевом порядке, и вскоре дело дошло до рукопашной.
Битва была ожесточенная и кровопролитная и продолжалась до вечера.
Римляне дрались с мужеством и твердостью выше всяких похвал, но при солнечном закате вынуждены были отступить в беспорядке. Вскоре затем они были окончательно разбиты и обратились в поспешное бегство. Но неприятельская кавалерия, посланная в догонку беглецам, произвела страшное опустошение среди них. Больше двух тысяч римлян легло в этой битве при Кавдинском ущелье, вторично оказавшемся роковым для римлян, и полторы с лишним тысячи было ранено, в том числе Вариний и трибуны Коссиний, Фабий Максим и Бибуло. Многие раненые попали в руки победителей, но Спартак, обезоружив их, отпустил на все четыре стороны, так как решил не забирать пленных, присутствие которых в лагере могло представлять в иных случаях опасность.
Немалы были и потери гладиаторов в этой битве, в которой пало более двухсот пятидесяти человек из их войска и почти вдвое больше было ранено.
Разбитый и несчастный вернулся Публий Вариний в Алиф, где собрал, сколько успел в течение ночи, беглецов и вместе с тем узнал бедственную весть о полном поражении своего квестора. Опасаясь нового нападения со стороны победителя, – нападения, которому он не мог бы оказать никакого сопротивления, – он поспешно удалился по неудобопроходимым тропинкам через ущелья Апеннин и, оставив Кампанью, укрылся в Бовиано.
Две блестящие победы, одержанные Спартаком в течение трех дней, придали его имени необыкновенную славу во всех провинциях Южной Италии.
Не теряя времени, он вернулся в Кавдий, где нашел Брезовира – гладиатора‑галла, уже известного читателям, и по его совету Спартак решил предпринять дело, в результате которого надеялся добиться свободного выхода из Капуи пяти тысяч гладиаторов, еще оставшихся в школе Лентула Батиата.
Три дня спустя после битвы при Кавдинском ущелье Спартак, во главе своего десятитысячного войска, подошел к стенам Капуи и послал туда вестника с приказанием префекту и сенату отпустить безоружными пять тысяч гладиаторов, собранных в школе Лентула; если же городские власти откажутся выполнить это требование, Спартак обещал атаковать город, силой взять его, предать пламени и перерезать всех жителей без всякого милосердия и без различия пола и возраста.
Вести о победах Спартака уже проникли в Капую, раздутые молвой, как водится, и наполнили ужасом сердца жителей. Появление его у стен города еще более усилило их смятение, а его требование и угрозы довершили дело, и началась всеобщая паника.
В храме Дианы собрался сенат; на форуме, примыкавшем к храму, сошелся народ. Менее чем через полчаса все лавки были заперты, женщины сбежались в храмы молить о помощи богов, а на улицах раздавались крики плебса, громко требовавшего удовлетворения желаний гладиатора и спасения города от угрожающей ему опасности.
Меций Либеон с бледным, искаженным судорогой лицом, взволнованный и встревоженный, заикаясь, изложил перед сенатом требования Спартака. Сенаторы, такие же бледные и дрожащие, как и префект, молча и растерянно глядели друг на друга, не смея открыть рот и высказаться в минуту такой страшной опасности…
Пользуясь их нерешительностью и молчанием, командовавший четырьмя когортами, которые призвал сенат для обороны Капуи уже больше месяца назад, военный трибун, человек храбрый и опытный в своем деле, попросил позволения высказать свое мнение. Разумными доводами, в резких, но красноречивых словах он – единственный из всех, не поддавшийся панике, – доказывал, что заявление Спартака было просто‑напросто пустой угрозой, рассчитанной на то, чтобы поселить ужас в гражданах. Он доказывал, что гладиатор не может атаковать потому, что город хорошо защищен грозными стенами и что осаждающие должны иметь целый комплект скорпионов, таранов, катапульт и стенных кос, чтобы сделать попытку к приступу.
Но страх, обуявший смущенные души изнеженных капуанских сенаторов, – тот самый страх, от которого за минуту перед тем слова замирали у них на губах, – вывел их из оцепенения, и они подскочили на своих скамьях, точно их укусил тарантул. Затем принялись вопить, что трибун с ума сошел, что Нола была взята в каких‑нибудь два часа гладиаторами, которые были в меньшем числе и хуже вооружены, что дома в ней были все разрушены, а жители перебиты, что они не намерены дать изрубить себя в куски ради удовлетворения честолюбивых вожделений трибуна; что удаление пяти тысяч гладиаторов из стен города было мудрой и осторожной мерой… и тысячу резонов подобного рода. К этому присоединились крики народа, собравшегося на площади: он настаивал, чтобы требование Спартака было исполнено и город спасен. Таким образом, Меций Либеон не счел возможным отклонить предложение, высказанное многими сенаторами: согласиться на требование Спартака, – предложение, которое было принято почти единодушно.
И вот пять тысяч гладиаторов, заключенных в школе Лентула, были выведены из города и присоединились к Спартаку, который разбил лагерь на склоне соседней горы Тифат. Там их встретили криками радости, вооружили с головы до ног, и из них составился третий легион; командиром его назначен был Борторидже, которого заменил Брезовир в должности префекта кавалерии.
Спартак поспешно вернулся в Нолу, снова раскинул лагерь и пробыл в нем около тридцати дней, с большой любовью занимаясь обучением своего нового легиона, которому ежедневно в его присутствии производилось военное учение. Тем временем до Спартака доходили сведения о преторе Варинии: последний по известиям, полученным Спартаком, набирал новое войско, чтобы идти на него.
Поэтому Спартак решил предупредить Вариния и, оставив в Ноле Крикса с двумя легионами, взял с собой первый, которым командовал Эномай, и, перейдя через Апеннины, проник в Самниум и подошел к Бовиано.
Вариний писал римскому сенату, сообщая ему о злополучных событиях настоящей войны, которая стала отныне делом серьезным и для окончания которой требовалось не менее двух легионов. Напоминая о своих прошлых заслугах перед отечеством, честный солдат просил, как милости, чтобы ветерана, участвовавшего в стольких битвах, не оставляли под бременем позора поражения и дали ему возможность довести войну до конца и смыть обиду, нанесенную немилостивой Фортуной.
Сенат согласился на справедливое требование храброго Вариния. Он отправил к нему восемь когорт, насчитывавших с лишком четыре тысячи ветеранов, и уполномочил его набрать среди жителей Марсии, Самниума и Пичени еще шестнадцать когорт солдат для образования двух легионов, необходимых для того, чтобы покончить с гладиаторами.
Претор, в глазах которого старшинство по чину и по служебной выслуге являлось большим преимуществом, из всех трибунов, которые находились у него под началом и которые все были умнее и проницательнее Лелия Коссиния, – как раз этого самого Лелия Коссиния назначил на пост квестора, вакантный со смерти Фурия. Он поручил ему командование над восемью когортами, присланными из Рима, и приказал занять Бовиано с тем, чтобы помешать Спартаку проникнуть в Самниум. Сам же он с двумя тысячами, оставшимися у него от погрома при Кавдинском ущельи, решил обойти провинции Марсиго и Пичени и набрать там людей.
Таким образом, когда Спартак пришел под Бовиано и стал вызывать на бой Коссиния, этот последний, в силу полученных им приказаний, заперся в городе, трепеща от гнева, что не может броситься на гладиатора, но твердо решив терпеливо перенести все его оскорбления и вызовы.
Тогда Спартак понял, каковы планы Вариния, и решил помешать ему собрать войско, которое тот набирал в Самниуме и Пичени. Он оставил Эномая с легионом в лагере под стенами Бовиано и в сопровождении небольшого отряда кавалерии вернулся в Нолу.
Там его ждали довольно приятные новости. Первой и самой приятной из всех было прибытие гладиатора Граника, который привел с собой более пяти тысяч галлов, германцев и фракийцев из Равеннской школы. С этим подкреплением войско гладиаторов, распределенное на четыре легиона, доходило отныне до двадцати тысяч человек, и Спартак почувствовал себя непобедимым. Второй новостью, не менее приятной для него, чем первая, было присутствие в лагере гладиаторов его сестры Мирдзы. Спартак со слезами любви обнял сестру и покрыл ее лицо поцелуями. Что касается девушки, то, целуя тревожно лицо, руки и даже одежду Спартака, она бормотала голосом, сдавленным рыданиями:
– О, Спартак… Спартак!.. О, любимейший брат мой!.. как я боялась… как я трепетала за тебя… зная, что ты подвергаешься всем опасностям этой кровопролитной войны!.. Мне не было покоя… А вдруг он ранен?.. а вдруг он нуждается во мне? Ведь никто, Спартак, не может так вылечить тебя, как вылечу я… если когда‑нибудь… боги допустят!.. И я постоянно плакала… весь день… и просила добрейшую Валерию… мою добрую госпожу… чтобы она отпустила меня к тебе… и она меня отпустила, бедняжка!.. Да хранит ее Юнона за доброту!.. Она меня отпустила… отпустила меня, знаешь, на волю!.. Я теперь вольная… и я тоже вольная… и всегда буду с тобой…
И сквозь этот детский лепет и сквозь слезы, струившиеся по ее лицу, бедная девушка с любовью улыбалась брату и всеми своими движениями выражала искреннюю радость, испытываемую ею в эту минуту.
Невдалеке от этой группы стоял с отуманенным грустью лицом и с полным сочувствием молча глядел на эти излияния белокурый и миловидный Арторикс, который тоже прибыл из Равенны вместе с Граником два дня назад. Дав время успокоиться братским восторгам, он застенчиво подошел и сказал:
– А меня, любезнейший Спартак, желанный и непобедимый полководец, разве ты не удостоишь обнять и поцеловать?
Говоря это, юноша украдкой взглянул на девушку, точно просил прощения за поцелуй, который собирался украсть у ее брата.
– О! Арторикс! – вскричал Спартак, обнимая юношу и прижимая его к груди. – О, мой милейший Арторикс!.. Дай тебя поцеловать!.. Дай тебя обнять!.. о! благороднейший юноша!
Таким образом, к радости, которую испытывал Спартак в последние месяцы и которая только усиливалась от великолепных побед и последних результатов этой страшной войны, присоединилось еще, по милости судьбы, счастье обнять сестру и Арторикса, то есть двух лиц, которых он любил больше всех в мире.
Однако вскоре лицо Спартака, сиявшее удовольствием, омрачилось, и он печально склонил голову на грудь, глубоко вздохнул и погрузился в грустную думу.
Немного спустя, распрощавшись с друзьями, он ушел в свою палатку в сопровождении сестры, которую ему страстно хотелось расспросить про Валерию, но благородное чувство стыдливости, целомудренное уважение к сестре удерживали его от этого.
К счастью для Спартака, неумолчная, веселая и оживленная болтовня девушки скоро привела к тому, что, помимо всяких вопросов и неудовлетворяющих ответов (потому что Мирдза никогда не подозревала о существовании каких‑либо отношений между ее братом и Валерией, кроме тех, какие могли бы быть между матроной и воином), разговор сам собой коснулся вдовы Суллы.
– О, поверь, поверь мне, Спартак, – повторяла девушка, приготовляя для брата скромную закуску на древесном пне, который внутри палатки Спартака служил столом, – если бы все римские матроны походили на Валерию… поверь мне, невольничество было бы скорехонько отменено; не потерпели бы далее, чтобы гладиаторов заключали в тюрьмы, били палками, распинали и избивали до смерти.
– О, я это знаю!.. – пылко вскричал Спартак. И, поправившись, прибавил: – О, я этому верю… верю…
– И хорошо делаешь, что веришь, потому что эта матрона тебя уважает. Она часто говорила мне о тебе с похвалой, в особенности после того, как ты разбил свой лагерь на Везувии… и при каждой вести, приходившей о тебе… когда услышала, что ты разбил трибуна Сервилиана… когда узнала, что ты победил Клавдия Глабра… она часто говорила: «Он родился со всеми качествами великого полководца!»
– Она это говорила? – спросил Спартак с жадным интересом, и на лице его отражались все чувства души, волнуемой тысячью ощущений и самыми разнообразными воспоминаниями.
– Да, говорила, говорила, – отвечала Мирдза, продолжавшая готовить ужин. – Долго ли мы останемся в этом лагере?.. Потому что мне надобно заняться твоей палаткой… Она недостойна храброго полководца гладиаторов… в ней беспорядок… никаких удобств… Можно подумать, что это палатка простого солдата… Знаешь, Валерия говорила… и даже однажды спорила об этом со своим братом, оратором Гортензием… ты его знаешь? Ну вот, она спорила с ним, говоря, что война, начатая тобой, – война справедливая, и, если боги наблюдают за людскими делами, ты не можешь не победить.
– О божественная Валерия!.. – пробормотал про себя глухим голосом Спартак, побледнев и весь дрожа от волнения.
– И к тому же бедняжка так несчастна, – продолжала, помолчав с минуту, девушка, – так несчастна!
– Несчастна? Она несчастна?.. Но отчего? – спросил с живостью Спартак.
– Что она несчастна, я это знаю… потому что видела, как она плакала… я видела, как глаза у нее наполнялись слезами… я слышала, как она глубоко и часто вздыхала… Но отчего она постоянно вздыхает, не знаю, не могу даже догадаться… не знаю, не оттого ли, что она не ладит со своими родственниками Мессала… или оттого, что муж ее умер… что мне представляется не особенно вероятным… Говорю тебе, не знаю отчего… Единственное утешение у нее – это ее дочка Постумия. О, какое прелестное и милое создание!..
Спартак глубоко вздохнул и вытер рукой слезы, навернувшиеся на глаза, быстро повернулся, прошелся по палатке и спросил Мирдзу, чтобы переменить разговор:
– А… скажи‑ка мне, сестрица… ты ничего не знаешь про Марка Валерия Мессалу Нигра… двоюродного брата Валерии?.. Мы столкнулись… дрались… и я ранил его… но пощадил его жизнь… Не знаешь ли, выздоровел он?
– Да, да, выздоровел!.. и мы узнали о твоем великодушии… Валерия со слезами благословляла тебя, когда Гортензий пришел ей рассказать об этом на виллу в Тускулум, где мы жили… потому что по смерти Суллы она почти круглый год живет на своей тускулумской вилле.
В эту минуту декан гладиаторов появился на пороге палатки и возвестил главнокомандующему о том, что из Рима прибыл молодой солдат и убедительно просит позволения с ним переговорить.
Спартак вышел из палатки в преторию; так как лагерь гладиаторов был выстроен точь‑в‑точь по римскому плану, то палатка Спартака была расположена на возвышении, а перед ней оставлено было пространство или площадка для трибунала, который римляне называли преторием, а позади палатки Спартака была другая палатка, где хранились значки и знамена и возле которой стояла на часах стража из десяти солдат с деканом.
Выйдя из палатки, Спартак увидел не юношу, как ему было доложено, но подростка лет около четырнадцати, облаченного в полное богатейшее и изящное вооружение.
Обтягивая плечи и плотно охватывая тонкую, гибкую фигуру мальчика, спускалась до колен кольчуга из серебряных петель, образовавших непрерывную цепь, которая сдерживалась вокруг талии поясом из кожи, обложенной металлом и украшенной золотыми шариками. На ногах у него были железные наколенники, зашнурованные на икрах шнурами из кожи; на руках надеты были нарукавники, тоже железные; левая рука была продета в круглый, маленький и изящный щит из бронзы, с выпуклыми фигурами и украшениями удивительно тонкой работы. С правого плеча спускалась на левый бок, вместо перевязи, толстая и крепкая золотая цепь, к которой привешена была небольшая и легкая шпага. Серебряный шлем с нашлемником, изображавшим золотую змею, сжимал голову подростка, а из‑под шлема выбивалась целая шапка тончайших рыжих волос, пряди которых окаймляли прелестное лицо, совсем детское и прозрачное, как алебастр. Большие миндалевидные глаза цвета морской волны, горевшие, точно живые огни, придавали невинному и женственному личику выражение отваги и решимости, не соответствовавшее изящности сложения этого мальчика.
Спартак поглядел с удивлением и недоумением на подростка, затем обратился к декану, вызвавшему его из палатки, как бы собираясь спросить, неужели же это тот воин, который желал с ним говорить, но, увидев, что декан наклонением головы ответил утвердительно, Спартак повернулся к мальчику, и в тоне его голоса звучало недоумение, когда он спросил:
– Неужели это ты хотел меня видеть?.. Кто ты таков?.. Чего хочешь?..
Лицо мальчика внезапно покрылось краской, которая, впрочем, сейчас же и сбежала; после минутного колебания он ответил твердо:
– Это я, Спартак, я сам. – Помолчав, он прибавил: – Ты меня не узнаешь?..
Спартак еще с минуту вглядывался в это нежное личико, как бы напрягая память, затем отвечал, не спуская глаз с пришельца:
– В самом деле… мне кажется… я видел тебя… но где?.. когда?
Краткое молчание наступило после этих слов гладиатора, и он первый нарушил его, спросив мальчика:
– Ты – римлянин?
Мальчик покачал головой; губы его сложились в страшную улыбку, походившую больше на судорогу, и он проговорил:
– Память твоя уступает в силе твоей длани, храбрейший Спартак!
При этой улыбке, при этих словах точно свет озарил ум Спартака; он широко раскрыл глаза, с возросшим удивлением устремил их в лицо воина и вскричал, как бы все еще не веря глазам своим:
– Ах!.. возможно ли?.. неужели это правда?.. Клянусь Юпитером Олимпийским!.. неужели ты…
– Эвтибидэ?.. Да, я – Эвтибидэ, – отвечал мальчик, или, вернее, девушка, потому что это была действительно гречанка‑куртизанка, представшая переодетая воином перед Спартаком. И так как тот продолжал глядеть на нее, все еще как будто не опомнившись от своего удивления, она прибавила: – Разве я не была невольницей?.. Разве я не видела невольниками своих близких?.. Разве я не лишилась отечества?.. Разве римская испорченность не низвела меня на степень гнусной куртизанки?
Эти слова девушка произнесла с подавленным гневом, но последние с большой силой, хотя чуть внятно…
– Понимаю, понимаю… – сказал Спартак, становясь грустным и задумчивым, потому что, быть может, в эту минуту вспомнил о своей сестре.
Он помолчал с минуту, потом поднял голову, вздохнул глубоко и тяжко прибавил:
– Ты женщина… нежного сложения… привыкла к удобствам и неге… Что ты можешь сделать?.. Что ты будешь делать в этом лагере?
– Ах! – вскричала она со взрывом гнева, которого, казалось бы, никак нельзя было ждать от такой слабой девушки. – Ах, хотя бы Аполлон Дельфийский просветил его разум!.. Он ничего не понимает… Ах, клянусь Эвменидами, говорю тебе: хочу отомстить за моего отца, за моих братьев, за порабощенную отчизну, за мою юность, осужденную удовлетворять подлые страсти наших притеснителей, за мою честь, затоптанную в грязи, за мою жизнь, осужденную на вечный позор! А ты спрашиваешь меня: что я буду делать в этом лагере?..
Лицо девушки приняло гневное выражение; ее чудные глаза стали грозными и метали молнии. И при виде такой неукротимой энергии Спартак почувствовал себя неправым и смутился. Протянув руку гречанке, он сказал:
– Ты права!.. оставайся в лагере… будь нашим товарищем… сражайся вместе с нами… если ты умеешь владеть оружием.
– Да, я умею все, чего ни захочу… – отвечала девушка, сурово сдвигая лоб и брови и судорожно сжимая руку, которую протянул ей Спартак.
Но прикосновение его руки словно подавило всю энергию и мужественную силу Эвтибидэ: она задрожала, побледнела как полотно, колени у нее подогнулись, и она чуть не упала. Спартак поддержал ее обеими руками, чтобы не дать ей упасть. При этом вторичном прикосновении Спартака Эвтибидэ снова почувствовала, как дрожь пробежала по ее жилам. Спартак спросил у нее с живостью:
– Что с тобой?.. чего ты хочешь?..
– Поцеловать твои руки, твои славные руки, – пролепетала она замирающим голосом и, склонившись к рукам гладиатора, покрыла их жаркими поцелуями.
Облако заволокло глаза великого полководца; он почувствовал, как кровь забурлила у него в жилах и бросилась ему в голову. Одну минуту он готов был сжать в объятиях девушку, но вмиг сдержался и, торопливо отнимая руки, отстранил девушку, строго произнеся:
– Благодарю тебя… храбрая женщина… от имени всех угнетенных… благодарю тебя за выражение твоего ко мне почтения, но мы, стремящиеся отменить рабство, должны начать с отмены всяких рабских поступков.
И после минутного молчания, в течение которого Эвтибидэ стояла неподвижно, как бы пристыженная, и молчала, опустив голову, гладиатор прибавил:
– К какому отряду ты желаешь быть причисленной?
– С того дня, как ты поднял знамя бунта, и до вчерашнего я с утра до ночи изучала фехтование и верховую езду… Со мной три верховые лошади, – сказала куртизанка, мало‑помалу овладев собой и приподнимая голову, – я бы желала быть при тебе ординарцем.
– У меня нет ординарцев, – отвечал предводитель гладиаторов.
– Но если ты обучаешь военному искусству рабов, восставших за свободу, и набираешь из них армию, если уже этих воинов набралось четыре легиона, которые вскоре превратятся в восемь, в десять легионов, то тебе придется, как военачальнику и консулу, окружить себя всеми атрибутами власти. Тебе, безусловно, нужны будут ординарцы, которых ты мог бы рассылать с приказаниями на все пункты поля сражения во время битвы к командующим легионами.
Спартак с удивлением глядел на девушку и, когда она умолкла, пробормотал:
– Какая ты необыкновенная женщина!..
– У меня пылкая и твердая душа мужчины в слабом теле женщины, – гордо отвечала гречанка. И, помолчав, прибавила: – У меня мужественное сердце и живой ум; я хорошо знаю и латинский, и греческий языки; могу оказать важные услуги нашему делу, которому жертвую всем своим состоянием… около шестисот талантов… и которому отныне торжественно отдаю всю мою жизнь.
И, говоря это, она повернулась к главной улице лагеря, которая проходила недалеко от претории и по которой сновали во всех направлениях гладиаторы, испустила резкий и странный свист, за которым последовало появление невольника, который вел коня, нагруженного двумя мешками с золотом, которое Эвтибидэ жертвовала повстанцами. Невольник остановился вместе с конем перед Спартаком.
Этот последний, все более и более дивившийся смелости и пылкости гречанки и затруднявшийся, что ей на это отвечать, сказал, наконец, что так как его лагерь отрыт для всех тех, кто ищет свободы и хочет служить ей, то само собой разумеется, что он открыт для всех невольников, которые сражаются за это дело, что поэтому она – желанная гостья в лагере гладиаторов, что вечером он соберет вождей союза, чтобы обсудить великодушное предложение ее пожертвовать гладиаторам всем своим достоянием. Что касается просьбы ее быть зачисленной в его ординарцы, он ничего не может ей обещать. В случае, если бы постановили, что предводитель гладиаторов должен их иметь, он не забудет о ее предложении.
И, говоря это, он пытался отблагодарить и утешить ее словами, долженствовавшими звучать по смыслу греческой грамматики мягко и дружески, но произнесенными суровым и почти мрачным тоном. После того он отпустил ее и вернулся в свою палатку.
Девушка стояла как вкопанная, следя глазами за Спартаком, пока он не скрылся в палатке. Она долго еще не сводила с нее глаз, наконец, глубоко вздохнула и с опущенной головой, тихими шагами направилась к той части лагеря, которая, по римскому обычаю, предназначалась для союзников. Здесь она велела невольникам, которых привела с собой, разбить для себя палатку.
Томным голосом прошептала она:
– И все‑таки я люблю его!
Спартак тем временем собрал в своей палатке Крикса, Граника, Борторидже, Арторикса, Брезовира и других трибунов и советовался с ними до глубокой ночи.
Решения, к которым пришло собрание, были следующие: сумму, пожертвованную куртизанкой‑гречанкой, принять с тем, чтобы употребить ее на заказ большего количества оружия, щитов и панцирей всем оружейникам соседних городов; гречанке разрешена была испрашиваемая ею честь служить ординарцем при Спартаке, и в этом звании она, вместе с девятью юношами, которых Спартак выбрал из среды гладиаторских легионов, была причислена к главному штабу, так как все признали необходимым, чтобы отныне они окружали главнокомандующего, чтобы передавать его приказания. Кроме того, решено было двести талантов из шестисот, пожертвованных Эвтибидэ, употребить на покупку выезженных лошадей, чтобы можно было поскорее образовать кавалерийский корпус в подкрепление многочисленной пехоте армии гладиаторов.
Что касается военных операций, то было решено, что Крикс останется с двумя легионами в Ноле и там, вместе с Граником, будет руководить воинским обучением равеннского легиона, присоединенного к лагерю два дня назад. Спартак же с легионом, которым командовал Борторидже, присоединится в Бовиано к Эномаю и атакует Коссиния и Вариния, прежде чем они успеют окончательно сформировать свою новую армию.
Таким образом, на рассвете следующего же дня Спартак во главе легиона выступил из лагеря и через Кавдий направился в Алиф; но сколько ни упрашивали его Эвтибидэ и Мирдза, чтобы он взял их с собой, он не сдался на их просьбы, говоря, что предпринимает не поход, но вылазку и скоро вернется. Он приказал им остаться в лагерь и ждать его возвращения.
Когда Спартак прибыл в Бовиано, то нашел, что Эномай, вместо того чтобы оставаться в бездействии под этим городом, уже два дня как снялся с лагеря и, оставив Коссиния в Бовиано, направился в Сальмону, куда, по донесениям разведчиков и шпионов, удалился Вариний, которого он надеялся атаковать и разбить.
Между тем благодаря ограниченности своего ума германец не предвидел, что Коссиний через день после ухода Эномая выйдет потихоньку из Бовиано и пустится по следам гладиаторов с очевидным намерением напасть на них с тыла, как только они вступят в битву с Варинием.
Спартак понял всю опасность положения, в каком очутится через несколько дней Эномай, и, дав отдохнуть своему легиону в продолжение шести часов, пошел по следам Коссиния, опередившего его на два дня.
Но Коссиний, старый солдат, лишенный предприимчивости и преданный всем привычкам и обычаям древности, шел правильными переходами по двадцать миль в день, тогда как Спартак двумя переходами, в тридцать миль каждый, нагнал его при Ауфидене, атаковал и, причинив страшнейший урон римлянам, разбил его, нападая с такой бешеной отвагой и подвергая такой жестокой сече и свои собственные силы, что Коссиний, пристыженный и доведенный до отчаяния, бросился в ряды гладиаторов и, сраженный, пал замертво.
Спартак же двинулся дальше и день спустя после своего поспешного перехода, прибыл вовремя, чтобы превратить в победу поражение, которое грозило Эномаю. Он настиг, между Марудио и озером Фучино, Вариния, командовавшего восемью тысячами человек; под их неудержимым натиском гладиаторы уже готовы были дрогнуть, когда Спартак явился и изменил судьбу воюющих сторон. Вариний был разбит с немалыми потерями и поспешно удалился в Корфинию.
Отсюда Спартак, дав отдохнуть своим легионам в продолжение трех дней, снова выступил в поход, опять перешел Апеннины около Ауфидены и пришел в Сору, которую и занял без сопротивления; он не совершил там никаких насилий, но только освободил всех невольников и гладиаторов, какие там были, и вооружил их.
Отсюда он предпринял экскурсию в Лациум и в продолжение двух месяцев посетил Ананьи, Арпино, Ферентино, Казино, Фреджелле и, перейдя через Лири, занял Норбу и Суэссу‑Помецию и Привернум к великому ужасу Рима, увидевшего приближение страшного врага к своим воротам. Во время этих вылазок Спартак набрал столько рабов и гладиаторов, что в два месяца ему удалось образовать еще два легиона и вполне вооружить их.
Тем не менее Спартак был настолько разумен, что ни минуты не думал об атаке Рима: он понимал, что со своим двадцатитысячным войском и даже с теми тридцатью тысячами воинов, которыми он мог бы располагать, призвав к себе легионы, занимавшие Кампанью, он ничего не мог бы предпринять серьезного или полезного против Рима.
Тем временем Публий Вариний, набравший большое войско из пицентов и получивший новые подкрепления из Рима, побуждаемый сенатом и сам желавший смыть позор своего поражения, двинулся из Асколо в конце августа и большими переходами продвигался во главе восемнадцати тысяч войска на Спартака. Этот последний, продвинувшийся до Террачины, услышав о приближении Вариния, пошел к нему навстречу и нашел его стоящим около Аквино. В день, предшествовавший идам сентября (12 сентября), обе армии сошлись и вступили в генеральный и окончательный бой.
Битва была продолжительная и кровопролитная, но к вечеру римляне дрогнули и начали уступать… и вскоре ярый натиск гладиаторов принудил их обратиться в бегство. И так настойчива была последняя атака, что легионеры были совершенно разбиты, и победители во множестве положили их на месте.
Вариний дрался отчаянно, чтобы поддержать честь римского имени, и так долго сопротивлялся, что, раненный самим Спартаком, потеряв под собой несколько лошадей убитыми, должен был благодарить богов, что каким‑то чудом остался в живых. Больше четырех тысяч римлян легло в этой кровопролитной битве, и гладиаторы овладели оружием, обозом, лагерем неприятеля, значками легионов, даже ликторами, шедшими впереди претора.

XIV. Среди множества страстей ярко выделяется самолюбие ликтора Сэмплициана

После поражения при Аквино претор Публий Вариний отступил к Норбе с остатками своих легионов приблизительно в десять тысяч человек. Здесь он укрепился с целью защитить Аппиеву и Латинскую дороги, если бы ненавистный гладиатор, который, по мнению Вариния, действовал против всех правил военного искусства и не признавал никаких правил и указаний, завещанных наиболее опытными полководцами, осмелился подойти к стенам Рима, невзирая на наступление зимы.
Спартак же, после блестящей аквинской победы, известил о ней свой лагерь в Ноле, оставив свои легионы отдыхать на тех же самых стоянках. Затем он позвал в свою палатку Эномая, поручил ему начальство над четырьмя легионами и взял с него клятву, что он ни под каким предлогом не оставит аквинского лагеря, пока не вернется сам Спартак. Последний уехал из лагеря тайно, в два часа пополуночи, в сопровождении трехсот всадников. Никто не знал, куда он отправился.
Между тем в Ноле, в течение двухмесячного похода Спартака в Самниум и в Лациум, в лагерь ежедневно стекались отовсюду толпы рабов и гладиаторов. Их было так много, что Крикс мог образовать из них три новых легиона, каждый в пять тысяч человек с лишним. Вождями были назначены Арторикс, Брезовир и старый силач‑кимвр, который в детстве был взят в плен Марием. Кимвра этого звали Вильмир. Он отличался диким, грубым нравом и предавался постыдному пьянству, но у гладиаторов пользовался большим уважением за свою богатырскую силу и необыкновенную простоту души.
Исполняя приказание Спартака, легионы каждый день упражнялись в военном деле, – учились владеть оружием, тактическим приемам и военному маневрированию. Солдаты ходили на учение охотно. Надежда завоевать свободу и добиться торжества своего правого дела воодушевляла пламенным мужеством всех этих несчастных, которых всесильные римляне лишили родины, семьи и друзей. Мысль, что они свободны и будут сражаться под святым знаменем освобождения, воскресила в их сердцах попранное чувство собственного достоинства и возвысила их стремления. Жажда отомстить за неисчислимые оскорбления, вынесенные ими, зажгла в их душе такое сильное желание вступить в рукопашный бой с их притеснителями, что в лагере господствовали безусловное доверие, непоколебимые отвага, сила и мужество. Молодое войско Спартака казалось непобедимым вследствие веры, которую гладиаторы питали к своему вождю. Они благоговели перед ним и готовы были отдать за него свою душу.
Когда в нольский лагерь дошли вести о победе, одержанной Спартаком при Аквино над легионами Публия Вариния, радость солдат выразилась шумным ликованием: повсюду раздавались веселые песни, восторженные клики и оживленные разговоры.
Среди этого оглушительного шума и гама голосов, среди этого бурного движения, напоминавшего волнующееся море, только одна Мирдза оставалась в неведении причины такого веселья в лагере гладиаторов. Она остановилась у входа в палатку, где почти целый день просидела взаперти, и спросила у солдат, что за причина этого внезапного ликования.
– Спартак опять одержал победу!
– Он разбил римлян наголову!
– Долго не забудут его, голубчики!
– Где?.. как?.. когда?.. – тревожно расспрашивала молодая девушка.
– При Аквино…
– Три дня назад…
– Разбил претора, отнял у него лошадь, полонил ликторов, знамена!
В эту минуту появился Арторикс. Он подошел к Мирдзе: надо же было сообщить ей подробно о победе, которую брат ее одержал над римлянами, но, подойдя к ней и поклонившись ей, он весь вспыхнул и смутился до такой степени, что не знал, как начать речь.
– Вот что… здравствуй, Мирдза, – пролепетал юноша; глаза его беспокойно забегали по сторонам, а руки теребили перевязь, спускавшуюся с левого плеча на правую сторону его стана. – Ты уже знаешь… он был при Аквино… Как поживаешь, Мирдза? – И после небольшого колебания он закончил свою речь словами: – Ну вот, Спартак победил.
Арторикс от смущения все более и более запутывался, словно язык отнялся у него. Принужденный вытягивать из себя клещами фразы, он охотно предпочел бы очутиться в какой‑нибудь жаркой сече, подвергаясь тяжелым опасностям и сражаясь с храбрым врагом.
Арторикс, эта нежная душа, чистая и наивная, как душа младенца, Арторикс, обожавший Спартака, с некоторого времени испытывал такие сердечные волнения, которые для него раньше были совершенно незнакомы. Он робел и смущался при виде Мирдзы. Ее голос приводил его в необъяснимый трепет, а речи ее, казавшиеся ему слаще музыки, уносили его в неведомые роскошные миры, заставляя забыть все окружающее.
Поначалу он со страстным увлечением отдавался этим сладким восторгам, не заботясь об их свойстве и причине. Их таинственная гармония опьяняла и убаюкивала его; уносимый потоком чудных ощущений, он не понимал и не старался понять того, что происходило в его душе.
С того дня, как Спартак отправился в Самниум, молодой гладиатор часто появлялся в палатке вождя, возле Мирдзы, сам не зная, как и зачем он шел туда. Часто он, словно во сне, ничего не помня, бывало, очутится где‑нибудь в поле или в винограднике за несколько миль от лагеря и не может объяснить себе, как попал туда и о чем думал во время пути.
Но через месяц после отъезда Спартака случилось кое‑что, заставившее юного галла взять себя в руки, привести в порядок мысли и чувства, волновавшие его душу.
Вот что произошло. Мирдза, вначале не обращавшая внимания на частые посещения Арторикса, постоянно говорила с ним с нежным доверием искренней дружбы. Но мало‑помалу и она стала внезапно вспыхивать жарким румянцем или бледнеть ни с того ни с сего. Она стала беспокойной, задумчивой, смущенной.
Тогда‑то юноша заглянул наконец в собственную душу и понял, что безумно влюблен в сестру Спартака.
И он подумал, что причина странного, необъяснимого обращения Мирдзы – ее презрение к нему. Он не мог и вообразить себе, что Мирдза прошла, подобно ему, через все волнения страсти; он не смел тешить себя надеждой, что молодая девушка отвечала ему такой же пылкой, беззаветной любовью и что причина ее смущения в его присутствии была именно эта любовь.
Таким образом, молодые люди жили, испытывая тайные томления, в постоянной тревоге, как бы не выдать себя нескромным вздохом. Они старались избегать друг друга и в то же время жаждали быть вместе, но чем более прятались они друг от друга, тем чаще встречались, а встретившись, хотели говорить, но не находили слов, желали расстаться, но стояли, словно прикованные, опустив глаза в землю, словно считая преступлением глядеть друг на друга.
Вот почему Арторикс с радостью воспользовался вестью о новой победе Спартака, чтобы пойти в палатку фракийца. Он говорил самому себе, что было бы не только глупо, но даже дурно не сообщить молодой девушке о таком приятном событии.
Он поспешил к молодой девушке с сердцем, трепетавшим радостью и надеждой, твердо решившись победить то смущение, ту непонятную робость, которые овладевали им в ее присутствии. Он дал себе слово высказаться перед ней прямо, как прилично мужчине и воину, открыть ей всю свою душу. Необходимо, думал он, направляясь к палатке Спартака, покончить с этим странным положением вещей, необходимо найти тот или другой исход, принять какое‑нибудь решение.
Но едва Арторикс очутился возле Мирдзы, как все прекрасные намерения, созревшие в его уме, разлетелись, словно дым, и он стоял перед ней дурак дураком: все его красноречие иссякло. Он мог произнести лишь восемь или десять слов, отрывочных, бессвязных, в которых нельзя было найти ни капли здравого смысла.
Лицо молодой девушки вспыхнуло алым заревом; после небольшого колебания, стараясь побороть собственное смущение, она сказала наконец слегка дрожащим голосом, которому пыталась придать твердость:
– Ну что же, Арторикс, разве так должен ты рассказать сестре о геройском подвиге ее брата?
Юноша покраснел от этого упрека, который придал ему бодрость. Он рассказал молодой девушке точно и подробно все, что гонцы передали об аквинской битве.
– И Спартак не был ранен? – спросила Мирдза, тревожно следившая за рассказом гладиатора. – Не может быть, чтобы его не ранили!.. Не может быть, что все с ним благополучно!..
– Да, по обыкновению, твой отважный брат остался здрав и невредим среди всех опасностей, которые его окружали.
– О, храбростью он мог бы помериться с богами! – воскликнула грустно Мирдза. – Она заставляет меня дрожать за него каждый час, каждую минуту!
– Не дрожи, не бойся за него, благородная девушка. Пока у Спартака будет в руках меч, ничье оружие не коснется его груди!
– О, я верю, – сказала, вздыхая, молодая девушка, – что он непобедим, как Аякс, но я знаю также, что он не обладает неуязвимостью Ахилла.
– Великие боги, которые, очевидно, покровительствуют нашему правому делу, защитят и сохранят также драгоценную жизнь нашего вождя!
Молодые люди замолчали.
Арторикс стоял, устремив пламенные взоры на белокурую красавицу, на ее тонкое личико, дышавшее невинностью, и на ее изящную фигуру.
Мирдза потупила очи и хотя не видела юноши, но чувствовала на себе его пристальные взоры. Эти страстные, влюбленные взгляды в одно и то же время нравились ей и беспокоили ее, доставляли ей наслаждение и смущали ее.
Это неприятное молчание, для Мирдзы продолжавшееся одно мгновение, показалось ему целым веком. Наконец, она сделала над собой усилие и, подняв глаза на Арторикса, сказала:
– Ты не поведешь сегодня своих солдат на учение в поле?
– О, Мирдза!.. неужели тебе так надоело мое присутствие, что ты меня прогоняешь? – воскликнул юноша, огорченный ее вопросом.
– Нет, Арторикс, нет!.. – с необдуманной пылкостью отвечала молодая девушка. Затем, внезапно остановившись и зардевшись, как маков цвет, прибавила, запинаясь: – Я хотела сказать… потому что… ведь обыкновенно ты так точно исполняешь свои обязанности!
– Крикс дал сегодня полный отдых всем легионам в ознаменование победы Спартака.
И снова наступило молчание.
Но вот Мирдза сделала решительное движение, чтобы войти в палатку, и, не глядя на молодого гладиатора, произнесла:
– Прощай, Арторикс!
– О, не уходи, выслушай меня, Мирдза. Я должен сказать тебе то, что уже столько дней хочу сказать… непременно должен сказать тебе это сегодня! – воскликнул второпях Арторикс. Боязнь, что девушка уйдет, придала ему больше смелости, и он собрался открыть ей свое сердце.
– Что же хочешь ты мне сказать? О чем желаешь говорить со мной? – спросила сестра Спартака, скорее огорченная, чем удивленная словами юного галла. Она уже повернулась ко входу, только лицо ее было обращено к Арториксу.
– Вот… выслушай меня… и прости меня… я хотел сказать тебе… мне надо сказать тебе… но ты не должна обижаться… потому что… не моя в том вина… а затем… вот два месяца…
Он так запутался, что вдруг остановился. Затем сразу, в порывистых выражениях, едва переводя дух, быстро заговорил:
– Зачем стал бы я таиться перед тобой?.. Для чего стал бы я стараться скрывать любовь, которую не в состоянии более сдерживать, которая видна во всех моих поступках, которая говорит о себе в каждом моем слове, в каждом моем взгляде, в каждом моем вздохе? До сих пор меня удерживали открыть перед тобой душу боязнь обидеть тебя, страх быть тобой отвергнутым, мысль быть тебе постылым, но теперь я не могу, я не в силах противостоять чарам твоего взгляда, твоего голоса. Не могу побороть неотразимую силу, которая влечет меня к тебе. Чувствую, что не могу – да и не хочу! – жить в этих терзаниях и тревогах… Я люблю тебя, прекрасная Мирдза… Я люблю тебя, нежная Мирдза. Я люблю тебя, как люблю наше знамя, как люблю Спартака, люблю больше собственной души, а если я обидел тебя или огорчил своей любовью, прости меня! Непонятная сила, более властная, чем моя воля, покорила мою душу, и я не мог, поверь мне, не мог ей противиться!
Он замолчал после этой речи, сказанной голосом, дрожащим от волнения, низко опустив голову, и с замирающим сердцем ждал своего приговора.
По мере того как юноша говорил с возрастающим жаром, который придает словам глубокое чувство, Мирдза слушала его с явным и сильным волнением. Зрачки ее расширились, она с трудом удерживала на глазах крупные слезы. Когда Арторикс перестал говорить, чувства, волновавшие душу молодой девушки, достигли высшего предела; грудь ее то подымалась, то опускалась с необычайной быстротой. Она также стояла неподвижно, словно застыла на месте, вся в слезах, которых более не сдерживала, и взглядом, полным страстной любви, ласкала русую голову юноши, склоненную перед ней. После минутного молчания она ответила ему слабым голосом, прерывающимся от рыданий:
– О, Арторикс! Лучше бы ты никогда обо мне не думал. А еще лучше, если бы никогда не говорил мне о своей любви…
– Неужели я тебе так не мил, неужели так постыл? – печально спросил галл, подняв на молодую девушку страшно побледневшее лицо.
– Не не мил ты мне, не постыл, великодушный и благородный юноша. Самая богатая девушка, самая знатная женщина, не мне чета, должна бы гордиться твоей любовью… ты должен вырвать из сердца эту любовь… без колебаний и навсегда…
– Но зачем? зачем?.. – спросил в мучительной тревоге бедный гладиатор, простирая к девушке руки.
– Потому что, – молвила Мирдза грустным голосом, который заглушали рыдания, – потому что ты не можешь обратить на меня свою любовь… потому что любовь между нами невозможна…
– Что?.. как?.. что ты сказала?.. – прервал ее юноша, сделав к ней несколько шагов, словно желая схватить ее за руки. – Что сказала ты? Невозможна?.. Но почему же невозможна?.. – восклицал он с отчаянием.
– Невозможна!.. – повторила девушка твердым и мрачным голосом. – Говорю тебе: любовь между нами невозможна!
Она хотела войти в палатку, но Арторикс сделал движение, как бы желая последовать за ней. Тогда она остановилась, сделала повелительный жест правой рукой, вытянув указательный палец, и сказала задыхающимся голосом:
– Во имя гостеприимства, прошу тебя, никогда не приходи больше в эту палатку… Приказываю тебе во имя Спартака!
Арторикс остановился. При имени своего обожаемого вождя он, понурив голову и разразившись горькими рыданиями, остановился, разбитый, уничтоженный под тяжестью обрушившегося на него страшного несчастья.
А Мирдза, мертвенно‑бледная, едва сдерживая слезы, скрылась в палатке.
Галл еще долго оставался пораженным, ошеломленным, вне себя, время от времени лепеча невнятным голосом:
– Не‑воз‑мож‑на!.. Не‑воз‑мож‑на!..
Наконец, он был выведен из этого тяжелого состояния веселыми и шумными звуками военной музыки: лагерь праздновал победу Спартака. Арторикс сжал кулаки и закричал неистовым голосом, грозя небу:
– О, порази меня молнией и обрати меня в пепел, Тарана, прежде чем я сойду с ума.
И, охватив обеими руками лоб свой, словно для того, чтобы сдержать жестокий шум в висках, Арторикс, шатаясь, как пьяный, пошел прочь от палатки Спартака.
В то время как в лагере гладиаторов раздавались песни, гимны и крики восторга в честь аквинской победы, одержанной Спартаком, последний несся во весь опор со своими тремястами всадниками по дороге в Рим. Последняя победа гладиатора привела жителей латинских городов в большое смятение. Но Спартак счел рискованным ехать днем по Аппиевой дороге и через соседние с ней преторства, имея при себе только триста солдат. Поэтому он ехал только ночью, а с рассветом дня прятался в каком‑нибудь лесу или в какой‑нибудь вилле, расположенной в стороне от проезжей дороги, где можно было выдержать неожиданное нападение врага. В полночь, на третьи сутки после того дня, как он выехал из аквинского лагеря, Спартак прибыл в Лабико (ныне Вальмонтонэ). Город этот находился на равном расстоянии от Тускулума и Прэнэстэ, между Аппиевой и Латинской дорогами. Здесь, в уединенном и безопасном месте, он приказал своим ратникам стать лагерем; затем вождь гладиаторов позвал самнита, командовавшего этим отрядом, и поручил ему оставаться здесь в течение двадцати четырех часов. Если же по какому‑нибудь случаю Спартак не вернется по истечении этого времени, то самнит вместе с отрядом должен был отправиться назад в Аквино, по той же дороге и тем же порядком.
А сам он поскакал один‑одинешенек по преторианской дороге, которая вела от Прэнэстэ к Тускулуму.
На прелестных холмах, окружавших этот древнейший город, красовались многочисленные виллы римских патрициев. Последние съезжались сюда подышать смолистым воздухом лесов в летние месяцы и обыкновенно оставались здесь до поздней осени.
Начинало уже светать. Спартак находился всего в двух милях от города. Он спросил у крестьянина, который в эту рань работал в поле, где находится вилла Валерии Мессалы, вдовы Луция Суллы. Получив требуемые сведения, Спартак поблагодарил крестьянина и повернул своего вороного коня на указанную тропинку. Скоро он подъехал к вилле, слез с лошади и, опустив на лицо забрало, позвонил в колокольчик у привратницкой.
Привратник долго не отворял решетки, но когда наконец отворил ее, то ни за что не соглашался разбудить управителя, чтобы доложить ему о приходе какого‑то солдата из когорт Валерия Мессалы Нигра, находившихся в распоряжении консула Лукулла: солдат‑де этот родом из Фракии, где зимовало в то время войско упомянутого консула, и требовал, чтобы его допустили к Валерии, так как он имел к ней весьма важное поручение от ее родственника.
Наконец Спартаку удалось уломать привратника. Но управитель оказался еще менее сговорчивым. Не станет он будить свою госпожу ни свет ни заря!
– Что делать! – сказал, наконец, Спартак, решившись прибегнуть к военной хитрости, чтобы добиться своего. – Может быть, ты, почтеннейший, умеешь разбирать греческое письмо?
– Нет, греческого письма я не знаю, я и по‑латыни‑то не больно важно маракую, да притом…
– Да неужто во всей вилле у вас не найдется какого‑нибудь невольника‑грека, который знал бы по‑гречески… и мог бы прочитать рекомендательное письмо, с которым меня посылает трибун Мессала к своей двоюродной сестре?
Тревожно ожидая ответа, Спартак полез рукой за пазуху, словно ища под кольчугой грамоту.
Управляющий испустил глубокий вздох и, покачав печально головой, ответил с горькой улыбкой:
– Все они убежали, невольники‑то здешней виллы… все ушли, и греки, и прочие, в стан гладиатора… – И, понизив голос, он прибавил с глубоким презрением: – Гнусного гладиатора, ненавистного, проклятого гладиатора…
В первую минуту Спартаком овладел такой гнев, что ему сильно захотелось дать глупому старику здорового тумака в живот, но он вовремя удержался от этого искушения и спросил:
– А почему ты понизил голос, начав поносить гладиатора?
– Потому что… потому что, – отвечал смущенный управитель, – потому что Спартак принадлежал когда‑то дому Валерии и великого Суллы, ее мужа. Он был ланистом их гладиаторов… и Валерия, моя славная госпожа, – да сохранят ее боги на многие лета! – считает этого Спартака великим человеком… и не позволяет никому говорить о нем дурно…
– Ой, какая смутьянка твоя госпожа! – с тонкой иронией заметил Спартак.
– Смотри у меня, солдат! – прикрикнул на него управляющий, отступив на два шага назад, измеряя хмурым взглядом с головы до ног своего собеседника. – Ты, кажется, позволяешь себе дерзко выражаться о моей достойной госпоже!..
– Чего ты окрысился?.. я и не думаю выражаться о ней дурно… Но как может благородная римская матрона стоять за гладиатора!..
– Конечно… ведь я же сказал тебе… что у нее слабость…
– Эге! Понимаю. Но коли ты, невольник, не находишь предосудительной такую слабость, то позволь мне, свободному человеку, хулить ее.
– Да ведь виноват во всем только Спартак.
– Именно так!.. клянусь Плутоном!.. не говорю ли я того же?.. виноват во всем один Спартак… клянусь Геркулесом!.. позволить внушить расположение к себе благочестивой матроне!..
– К нему‑то, к мерзопакостному гладиатору.
– Вот именно, к мерзопакостному!..
Затем, изменив внезапно тон и голос, Спартак спросил:
– Послушай, что сделал тебе дурного Спартак, за что ты его так сильно ненавидишь?
– Ты спрашиваешь, что он мне сделал?
– Ну да, спрашиваю, потому что говорят, будто этот негодяй борется за освобождение рабов, а так как ты сам раб, то сдается мне, с твоей стороны было бы разумнее стоять за этого разбойника. – И, не давая времени управителю ответить, Спартак прибавил: – Впрочем, может, ты только притворяешься…
– Я притворяюсь?.. Притворяюсь? Ох, пусть Минос будет милосерден к тебе на том свете!.. для чего стал бы я притворяться?! Этот мошенник Спартак сделал меня самым несчастным человеком своими безумными затеями. Хоть я и раб, но было хорошо у славной Валерии: при мне находились мои сыновья, и я думал, счастливее меня нет на свете… Двое прекраснейших молодцов!.. Коли бы ты их видел!.. коли бы ты их знал… Они были близнецами!.. хвала богам, уж такие они были красавцы, и на одно лицо, что Кастор и Поллукс…
– Ну, что же с ними сталось?
– Они ушли в становище гладиатора, и вот ровно три месяца о них ни слуху ни духу!.. уж, может, и в живых‑то их нет… как знать… О, великий Сатурн, покровитель города Самниума, не допусти, чтобы их убили, моих дорогих, моих ненаглядных, моих родимых сыночков.
И старик горько зарыдал. Даже сердце Спартака тронули его слезы.
Помолчав немного, фракиец сказал:
– Значит, по‑твоему, Спартак поступил нехорошо, желая освободить рабов? По‑твоему, сыновья твои поступили дурно, отправившись за ним?
– Милостивые боги!.. Ну конечно, негоже было бунтовать против Рима! О какой такой свободе станет мне болтать этот беспутный гладиатор? Вот и я родился свободным в городе Самниуме. Тут завязалась союзническая война… Наше начальство стало галдеть: «Хотим и для себя, и для всех итальянцев добиться гражданских прав, какие уже даны латинянам!» Вот мы и забунтовали – сражались, жизни не жалели… А что вышло?.. Напоследок я, свободный пастух, сделался рабом дома Мессалы. И еще мое счастье, что достался я в руки такой благородной и великодушной фамилии. И жена свободного самнита стала также рабыней и в рабстве родила мне сыновей…
На мгновение речь старика оборвалась. Затем он прибавил:
– Безумие!.. Пустые бредни!.. выдумки!.. На свете как было, так и всегда будет – господа и рабы, богачи и бедняки, патриции и плебеи… И что бы ни делали люди, мир не изменится никогда!.. Гоняться за тем, чему не суждено никогда сбыться, бесполезно проливать кровь наших детей… А что дальше будет?.. Что мне в свободе рабов, коли из‑за нее сыновья мои будут убиты? На что мне она, свобода‑то? Чтобы слезы проливать?.. Ну, если бы даже сыновья мои не умерли, все шло бы как по маслу, и мы вдруг стали бы свободными завтра! Что же дальше? А? Что стали бы мы делать со своей свободой, коли у нас ни сестерция за душой? Теперь у нашей преславной госпожи мы не нуждаемся ни в чем необходимом, у нас есть даже избыток. А завтра, сделавшись свободными, мы пойдем работать на поле у чужих людей за такую ничтожную плату, что нам и жить‑то будет не на что… Нечего сказать, большое счастье в такой свободе!.. помирать с голодухи!.. вот тебе и хваленая свобода!..
Старый управитель замолчал. Его речь, сперва отрывистая и бессвязная, понемногу возвысилась до такой мощи, что произвела глубокое впечатление на Спартака. Он опустил голову и долго стоял неподвижно, погруженный в серьезные и печальные размышления.
Наконец, он оправился и спросил:
– Итак, здесь на вилле никто не понимает по‑гречески?
– Никто.
– Принеси‑ка мне стилет и дощечку.
Управитель принес солдату стилет и дощечку, и Спартак написал на воске, которым была покрыта дощечка, по‑гречески следующие два стиха из «Одиссеи» Гомера:

Прекрасная и чудная женщина, царица души моей,
Обнять колени твои прихожу я.

Затем, подавая управителю дощечку, сказал:
– Вели передать эту дощечку рабыне, что прислуживает твоей госпоже; пусть она ее поскорее разбудит и вручит ей эту дощечку, а то нам обоим несдобровать.
Управитель смотрел на непонятные для него письмена, смотрел на Спартака, медленно и задумчиво прохаживающегося по аллее. Наконец, старик, по‑видимому, решился исполнить отданное ему приказание и пошел прямо в покои.
А Спартак продолжал прохаживаться медленными шагами по аллее; дойдя до площадки, находившейся у входа в покои, он останавливался, затем снова продолжал свою прогулку, то тихо, то быстро, что показывало, какие бурные мысли волновали его душу. Речи старого управителя Валерии страшно потрясли фракийца, и он погрузился в раздумья: «Клянусь всеми богами Олимпа!.. Этот старик прав… Если сыновья его умерли, что может дать ему свобода на краю могилы? Если мы победим, на что ему свобода, если с ней придется ему голодать?.. В самом деле, он прав!.. Так что же я делаю?.. Чего ищу?.. Куда иду?.. Чего хочу я?»
Он остановился, словно испугавшись этих вопросов, которые задавал себе. Затем, опустив уныло голову, продолжал думать свою думу: «Итак, я преследую химеру, которая околдовала меня, приняв вид истины?.. Я бегу за призраком, которого никогда не догнать мне, а если и догоню, то он рассеется предо мной, словно туман, в ту минуту, когда я буду думать, что держу его в своих руках… Неужели все это лишь «мечтания пустые»?.. Бред безумца?.. И ради моих сумасбродств я проливаю потоки человеческой крови?..»
Он стоял уничтоженный, удрученный, словно потеряв сознание под гнетом мучительных размышлений, и, казалось, им овладел невидимый, но страшный враг – угрызения совести.
Но в следующую минуту он оправился, высоко поднял голову и пошел уверенным шагом.
«А! Клянусь всемогущим громом Юпитера Олимпийского!.. Да кто же утверждает, что свобода должна идти рука об руку с голодом, что достоинство человеческого сознания может касаться только грязных лохмотьев самой жалкой нищеты?.. Кто сказал это?.. Теперь ты мне явилась, божественная истина, без покровов лжемудрствования, теперь увидел я тебя в благородном величии твоей целомудренной наготы! Укрепи мою душу, поддержи во мне чистую совесть, дай мне мужество выполнить мои заветные желания!.. Да кто же, кто установил различие между людьми? Разве мы не рождаемся равными?.. Не у всех ли нас одни и те же члены, одни и те же потребности, одни и те же желания и стремления?.. Разве не одинаковы у всех нас чувства и ощущения, ум и самосознание?.. Разве мы не живем все в одной и той же атмосфере?.. Не одни ли и те же у нас жизненные начала? Ведь все мы дышим одним и тем же способом, одним и тем же воздухом; все мы питаемся одним и тем же хлебом и утоляем свою жажду у одних и тех же источников!.. Или, быть может, природа сделала различие между обитателями земли?.. Быть может, одних освещают и согревают жаркие лучи солнца, а другие обречены на вечный холод и вечную тьму?.. Быть может, роса для одних благодетельна, а для других гибельна? Разве не рождаются одинаково, после девятимесячной беременности, сын королевы и сын рабыни?.. Или боги избавили королеву от мук деторождения, которые испытывает жена жалкого раба‑крестьянина? Разве патриции живут вечно или умирают иначе, чем простой народ?.. Не истлевают ли тела вельмож, подобно телам их рабов?.. Да разве кости и прах богачей чем‑нибудь отличаются от праха и костей бедняков?.. Кто же, кто установил различия между одним и другим человеком? Кто впервые сказал: «Вот это – мое, а это – твое», неправильно завладев правами своего собственного брата? Разумеется, то был какой‑нибудь богатырь, который, похваляясь своей физической силой, схватил своей могучей рукой слабого за горло и покорил его себе… А если грубая сила послужила на то, чтобы установить первую несправедливость, захват, рабство, почему же не воспользоваться нам ею же для восстановления равенства, справедливости и свободы?.. И коли мы орошаем потом своим землю, которая не принадлежит нам, чтобы вырастить и прокормить детей наших, то почему не пролить нам своей крови, чтобы сделать их свободными и дать им права?»
Спартак остановился и с глубоким вздохом закончил свои размышления следующими словами: «Прочь, сомнения!.. Что же говорил тот старик?! Разбитый, задавленный, низведенный на степень животного рабством, он давно утратил человеческое самосознание; подобно вьючной лошади, он не чувствует тяжести своих цепей и живет жизнью скота. Нет у него более ни чувства человеческого достоинства, ни разума!»
В эту минуту возвратился управитель и объявил Спартаку, что Валерия уже встала и ожидает его в своих покоях.
Спартак поспешно пошел туда. Сердце билось у него в груди. Его ввели в небольшую комнату, где на диване сидела матрона. Спартак запер дверь изнутри, поднял забрало и упал к ногам Валерии.
Она обвила его шею своими руками, и губы любовников слились в страстном, долгом и пламенном поцелуе. Они долго оставались, неподвижные и безмолвные, в этом тесном объятии, отдавшись восторгам неизъяснимого блаженства, охваченные упоением сладострастия.
Наконец, почти одновременно, они оторвались друг от друга и, откинув голову, глядели, не в силах оторвать взор, один на другую. Оба были бледны, взволнованы, потрясены. Валерия, облаченная в белую, как снег, столу, с черными пышными волосами, разбросанными по плечам, с черными глазами, блиставшими радостью, в которых еще дрожали две крупных слезы, первая прервала молчание.
– О, Спартак, мой Спартак!.. – шептала она. – Как я счастлива, как я рада, что снова вижу тебя!..
И опять она обнимала его, судорожно лаская и целуя его.
– Как я боялась!.. Как я страдала!.. Сколько слез пролила о тебе!.. Ведь ты подвергаешься таким опасностям… Я вечно дрожу за тебя… Все мои мысли с тобой и о тебе, Спартак; верь мне, сердце мое живет только одним тобой… Ты – первый, единственный и последний, кому принадлежит вся моя любовь!.. Скажи мне, мой ненаглядный, скажи, как приехал ты сюда? Ты уже, быть может, ведешь на Рим свое войско?.. Ведь тебе не угрожает никакая опасность здесь, не правда ли?.. Расскажи мне все, что было во время последней битвы… Я слышала, что ты разбил при Аквино десять тысяч римлян… Когда же закончится эта война, от которой я не имею покоя ни днем ни ночью?! Ты завоюешь свободу и вернешься в твою родную Фракию, в те счастливые места, где некогда жили боги… – И, помолчав, она прибавила томным, вкрадчивым голосом: – И туда я также пойду за тобой… чтобы жить вдали от света, забытая им и забыв о нем, с тобой, возле тебя… Я буду любить тебя всегда, всегда, всеми силами души моей, мой ненаглядный Спартак, мой храбрый, прекрасный Спартак!
Гладиатор улыбнулся печальной улыбкой, слушая эти сладкие и обманчивые мечты, которыми старалась украсить его будущее влюбленная женщина; лаская ее черные волосы и прижав ее к своей груди, Спартак прошептал:
– Долго и упорно придется нам воевать… Я назову себя счастливым, если мне удастся отвести освобожденных рабов в их родные страны. А чтобы восстановить хоть частицу справедливости и равенства на белом свете, народы станут воевать не только против Рима, всемирного владыки, но каждый из них пойдет также на жадных волков, на ненасытных патрициев, на привилегированное сословие своей страны!
В последних словах гладиатора звучала такая грусть, такое уныние, что ясно было, как мало он надеялся увидеть собственными глазами выполнение своего великого дела.
Молодая женщина нежными ласками и поцелуями рассеяла облако, омрачившее чело ее милого, и скоро эти две пламенно влюбленные души отдались новому потоку взаимных излияний, чудных ласк, среди которых быстро прошел день. Присутствие маленькой Постумии увеличивало счастье влюбленных. Ее шалости и смех, ее ребяческий лепет придавали прелесть и очарование ее невинному личику. Ярко сверкали ее большие черные глаза, а головка этой хорошенькой девочки утопала в густых белокурых кудрях.
Но когда сумерки начали спускаться на землю, мало‑помалу грусть затуманила радость, которая на короткое время озарила одинокую комнату Валерии. Вместе с дневным светом, казалось, улетело и счастье из этого дома.
Спартак рассказал Валерии, каким образом ему удалось пробраться к ней. Теперь долг, непреклонный и священный долг, призывал его продолжать начатое дело. Ему необходимо было вернуться в ту же ночь в Лабико, где его ожидал отряд его конницы. Услышав это, влюбленная женщина пришла в отчаяние. Она отослала маленькую Постумию и упала в объятия своего милого, заливаясь горькими слезами.
Шесть часов провели Спартак и Валерия в объятиях друг друга, – ласки чередовались горячими слезами и отчаянными рыданиями. Роковое предчувствие сжимало сердце Валерии, предчувствие, что в последний раз она обнимает, ласкает, в последний раз слышит голос человека, которого любила беззаветной, глубокой любовью.
Спартак пытался успокоить страхи и осушить слезы Валерии. Он шептал ей сладкие слова утешения и надежды, смеялся над ее предчувствиями и опасениями. Но было ясно, что эти опасения глубоко затронули и его душу. Улыбка его была вымученная, печальная; слова с трудом выходили из уст его и звучали так глухо, безжизненно. Помимо воли, грустные мысли, мучительные сожаления и неизъяснимая усталость овладевали его душой.
Но вот вода, переливавшаяся в стеклянном шаре клепсидры, стоявшей на столике у стены, почти дошла до шестой линии, обозначавшей на шаре шестой час ночи. Тогда Спартак, который часто украдкой посматривал на клепсидру, вскочил с дивана, вырвавшись из объятий Валерии, и стал одеваться.
Вся в слезах, вскочила также и Валерия. Обвив шею Спартака руками, прижавшись побледневшим лицом к его груди, с мольбой подняв свои огненные черные очи на гладиатора, она заговорила, задыхаясь от страстных рыданий:
– Нет, Спартак, нет! Не уезжай, не уезжай!.. Заклинаю тебя именем богов, памятью предков… Умоляю тебя… Дело гладиаторов почти выиграно… начальники твоих отрядов мужественные… Крикс, Граник, Эномай поведут их в бой… Ты, Спартак, не уезжай, не надо… Оставайся здесь, где ты окружен нежностью, преданностью… беззаветной любовью!.. Здесь тебя ждут радости, счастье…
– О, Валерия, моя Валерия, ведь ты не захочешь, чтобы я сделал подлость, чтобы я стал бесчестным, – сказал Спартак, стараясь высвободиться из объятий любимой женщины. – Я не могу, не могу и не должен изменить тем, кого заставил поднять оружие… Они верят мне, они ждут и зовут меня к себе… О, моя обожаемая Валерия, не могу и не должен я изменить товарищам моих несчастий. Ты не захочешь, чтобы я сделался недостойным твоей любви, презренным в глазах людей, ненавистным самому себе… Не злоупотребляй своей властью, своим очарованием, не отнимай у меня мужества… Отпусти меня, отпусти, моя Валерия, моя любимая, ненаглядная!
Долго бы продлилась эта борьба, но Спартак призвал к себе на помощь всю твердость душевную, сделал последнее усилие, чтобы вырваться из объятий Валерии. Он тихо положил ее на диван, бессильную, плачущую.
Фракиец, утешая ее бессвязными ласковыми речами, надел доспехи и шлем, опоясался мечом и приготовился к последнему прощальному поцелую. Он уже хотел выйти из комнаты, как Валерия, стремительно вскочив, упала к ногам своего милого и охватила его колени руками. Голосом полным рыданий она лепетала:
– О, Спартак, мой Спартак!.. Я чувствую, чувствую в душе, что если ты уедешь, то никогда более я не увижу тебя!.. И ты меня более не увидишь… Я это чувствую! Не уезжай, не уезжай… Нет… Не сегодня, не сегодня! Умоляю тебя! Завтра уедешь… Только не сегодня! Заклинаю тебя моей всесильной, безумной любовью, которую я питаю к тебе…
– Не могу, не могу… Мне необходимо уехать…
– Спартак, Спартак! – упрашивала его слабым голосом несчастная женщина, подняв к нему с мольбой руки. – Молю тебя ради нашей дочери, ради до…
Она не могла закончить своей фразы. Спартак приподнял ее и прижал к своей груди. Его дрожащие губы крепко прильнули к ее похолодевшим губам. Несколько минут стояли любовники обнявшись, безмолвные. Только их тяжелые вздохи, слившиеся в одно дыхание, нарушали тишину.
Но мало‑помалу Спартак сдержал свое волнение; отстранившись от Валерии, он сказал ей нежным голосом, полным ласки:
– О, моя обожаемая!.. Ты, которой я воздвигнул в сердце своем алтарь, как единственной богине, ты, мысль о которой поддерживает меня в минуты самых тяжелых опасностей, – неужели ты, моя Валерия, захочешь, чтобы я поступил бесчестно, низко и заслужил ненависть современников и потомства?..
– Нет!.. Я не хочу твоего бесчестья… Я хочу, что бы имя твое было велико и славно, – отвечала Валерия, – но я бедная, жалкая женщина, имей ко мне сострадание… Ты поедешь завтра… Только не сегодня, не сейчас, не так скоро…
И своим бледным, плачущим лицом она прижалась к плечу Спартака. Затем, целуя его, прошептала:
– Мне так хорошо с тобой!.. Не отнимай у меня этой отрады…
Она закрыла глаза, словно желая насладиться своим блаженством. Лицо ее, на котором еще блуждала улыбка, походило на лицо только что усопшей.
А Спартак склонил лицо свое над лицом этой женщины, так беззаветно отдавшейся ему. Он смотрел на нее взором нежного сострадания и любви: голубые искрометные глаза великого вождя, которым не страшны были ни опасности, ни смерть, наполнились крупными слезами. Они брызнули и закапали на его латы.
Валерия между тем, не открывая глаз, продолжала лепетать:
– Взгляни, взгляни на меня, Спартак!.. Как нежен, как ласков этот взгляд!.. Я вижу его даже с закрытыми глазами!.. Я вижу тебя! Твой лучезарный образ, твои очи, такие блестящие и такие нежные! О, Спартак, как ты прекрасен!
Когда Спартак сделал легкое движение, чтобы приподнять Валерию и усадить ее на диван, молодая женщина, не открывая глаз и не переставая обнимать шею гладиатора, пылко сказала:
– Нет! Нет!.. не шевелись!..
– Но мне необходимо ехать, моя Валерия!.. – прошептал ей на ухо дрожащим голосом бедный гладиатор.
И снова Валерия начала молить своего милого остаться еще один день с ней.
– Ты уедешь завтра, не правда ли? Завтра на заре! Когда взойдет красное солнышко и оживит всю природу! Когда так сладко пахнет на лугах душистой травой… Так весело щебечут проснувшиеся пташки!.. Ты уедешь после того, как еще раз мы с тобой намилуемся, нацелуемся, после того, как еще раз ты приласкаешь свою родную дочурку Постумию, после того, как я надену тебе на шею, под тунику, вот эту цепочку и вот этот медальон…
Она указала на золотой медальон, усыпанный драгоценными камнями, чудной работы, висевший на золотой цепочке на ее белоснежной шее.
– В этом медальоне скрыт драгоценный талисман, который сохранит тебя от всех напастей… Отгадай, что это за талисман?
Гладиатор не отвечал, а только смотрел на молодую женщину страстно влюбленными глазами. Тогда, улыбаясь сквозь слезы, она сказала ему тоном нежного упрека:
– Неужели, неблагодарный, ты не понимаешь, о чем я говорю?
Она сняла с шеи цепочку с медальоном и прибавила:
– Черные волосы матери и белокурый локон дочери!
Спартак поцеловал медальон, и Валерия надела его на шею любимого друга.
– Но ты должен носить его под латами, под туникой, на груди!
У Спартака заныло сердце; он не мог говорить и только прижимал к груди Валерию, а безмолвные крупные слезы катились по его лицу.
Вдруг на площадке перед виллой послышались бряцание оружия и шум голосов. Отдаленный гул этих звуков донесся в комнату, где находились Спартак и Валерия.
Оба смолкли и, сдерживая дыхание, стали прислушиваться…
– Как же! Так мы и станем отворять таким разбойникам ворота этого дома! – кричал громкий голос на плохом латинском наречии.
– А мы пустим вам красного петуха! – послышалось несколько яростных голосов.
– А мы угостим вас стрелами! Клянусь богами… – отвечал первый голос.
– Что там такое?.. Что случилось? – спросила тихим, взволнованным голосом Валерия, подняв на Спартака взгляд, полный ужаса.
– Может быть, кто‑либо проведал о моем присутствии здесь, – отвечал фракиец, стараясь освободиться из объятий Валерии, которая, услышав угрожающие слова говоривших на дворе, еще крепче прильнула к Спартаку.
– Не надо открывать дверей… Умоляю тебя, Спартак, не шевелись… – воскликнула бедная женщина, задыхаясь. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Все ее душевные тревоги и мучения можно было ясно прочесть на нем.
– Да неужели ты хочешь, чтобы я отдался живым своим врагам? – тихо произнес вождь гладиаторов страшным, грозным голосом. – Или ты хочешь увидеть меня распятым на кресте?
– Ах, не говори, не говори этого!.. – закричала Валерия в ужасе и, отстранившись от Спартака, отступила, вся похолодевшая, назад.
Затем решительным движением она выхватила из ножен своей прелестной ручкой тяжелый испанский меч, висевший сбоку у Спартака; не схватись она за него другой рукой, тяжесть его повергнула бы ее на землю. Молодая женщина подала его гладиатору и сказала глухим голосом, которому старалась придать твердость:
– Спасайся, если возможно… Если же тебе суждено умереть, умри, пронзенный в грудь, с оружием в руке!
– О, благодарю, благодарю тебя, моя чудная Валерия! – вскричал Спартак. Сверкая очами, он схватил меч твердой рукой и направился к выходу.
– Спартак, прощай! – дрожащим голосом молвила бедная женщина и еще раз обняла гладиатора.
– Прощай, – отвечал он, сжимая ее в своих могучих объятиях.
Но вдруг губы Валерии под поцелуем Спартака похолодели, и гладиатор почувствовал, что ее тело повисло у него на руках, словно лишенное жизни: голова молодой женщины поникла и снова опустилась к нему на плечо.
– Валерия!.. Моя Валерия!.. – воскликнул с невыразимой тоской фракиец. Лицо его, покрасневшее от гнева, теперь сделалось белым как мел.
– Что с тобой, моя ненаглядная Валерия?.. Юнона, помоги нам!.. Валерия, опомнись, родимая!
Бросив на землю меч, он приподнял молодую женщину и положил ее на диван. Став возле нее на колени, Спартак старался согреть ее поцелуями; он звал ее нежными именами, чтобы привести в чувство.
Но Валерия продолжала лежать в глубоком обмороке, словно мертвая. Странная мысль пронзила мозг Спартака. Весь дрожа, он поднялся на ноги. Взглядом, полным тоски и ужаса, впился он в помертвелые губы своей милой, чтобы убедиться, что она еще дышит; положив руку ниже левой груди Валерии, он почувствовал медленное биение ее сердца. Он бросился к небольшой двери, которая вела во внутренние комнаты, и, растворив ее, закричал несколько раз:
– Софрония!.. Софрония!.. Иди скорее, Софрония!..
В эту самую минуту послышался стук в ту дверь, через которую он хотел выйти. Шум и крики прекратились, но стук в дверь возобновился. Мужской голос заговорил:
– Милостивая Валерия!.. Госпожа моя!
С быстротой молнии Спартак поднял свой меч, отворил дверь и спросил:
– Что тебе надобно?
– Пятьдесят всадников… прискакали сюда… – объявил старый управитель дрожащим, заплетающимся языком. Он смотрел блуждающими глазами на Спартака при свете факела, который держал в руке. – Они говорят… шумят… требуют своего вождя… они уверяют, будто ты… Спартак…
– Скажи им, что я сейчас к ним выйду!
Спартак затворил дверь перед носом старого управителя. Последний был так ошеломлен, что застыл на месте.
Из другой двери вошла служанка Валерии.
Спартак приказал ей позвать еще одну невольницу и принести благовония, чтобы привести Валерию в чувство.
Софрония вышла и вскоре вернулась с двумя другими невольницами и множеством лекарственных снадобий. Они принялись заботливо ухаживать за своей госпожой. Через несколько минут мертвенно‑бледное лицо Валерии покрылось легким румянцем, и дыхание ее выровнялось, и сделалось более глубоким.
Тогда Спартак вздохнул с облегчением и поднял глаза к небу, словно благодаря богов. Затем, приказав невольницам отойти в сторону, он преклонил колено и поцеловал белоснежную руку Валерии, безжизненно свесившуюся с дивана. Гладиатор встал, запечатлел долгий поцелуй на лбу любимой и быстрыми шагами вышел из комнаты.
В одно мгновение он очутился на площади, перед которой стояли пятьдесят всадников; они сошли с коней и держали их под уздцы.
– Что такое?.. – спросил он строгим голосом. – Что вы тут делаете? Что вам тут надобно?
– По приказанию начальника отряда, Мамилия, – отвечал декурион, командовавший этой ратью, – мы издали ехали следом за тобой и боялись…
– На коня! – приказал Спартак.
И в то же мгновение пятьдесят всадников, крепко ухватившись левой рукой за гриву лошади, а правой опершись о ее хребет, вскочили на спину своих боевых коней, покрытых лишь простым голубым чепраком.
Спартак повернулся к нескольким невольникам, которые по старости остались на вилле и стояли у входа в нее, испуганно наблюдая за происходившим.
– Приведите мне моего коня, – повелительно сказал он им.
Трое или четверо стариков поспешно бросились в ближайшую конюшню: они вывели оттуда вороного коня Спартака и подвели к гладиатору.
Он вскочил на своего коня, подъехал к старому управителю и спросил:
– Как зовут твоих сыновей?
– О, преславный Спартак, – отвечал чуть не плача старик, – не поставь им в вину моих вчерашних глупых речей…
– Рабская, низкая душа! – вскричал фракиец в негодовании. – Неужели ты считаешь меня таким же подлым, как ты сам? Я спрашиваю, как зовут твоих сыновей, отцом которых ты не достоин быть, для того, чтобы позаботиться о них.
– Прости меня, преславный Спартак!.. Зовут их Аквилий и Ацилий… Сыновья Либедия… Будь им покровителем, великий вождь, и боги да пошлют тебе успех!..
– Да поглотит преисподняя низких льстецов! – крикнул Спартак. И, пришпорив своего коня, он приказал своим ратникам: – В галоп!
Скоро всадники и их вождь скрылись за оградой виллы.
Старые слуги виллы Мессалы еще в течение нескольких минут продолжали стоять в безмолвном изумлении. Только когда мало‑помалу топот конских копыт удалился, невольники пришли в себя.
Тяжело было пробуждение Валерии. Когда, благодаря заботам своих невольниц, она совершенно оправилась от обморока и узнала об отъезде Спартака, ее отчаяние и слезы были так ужасны, что не поддаются никакому описанию.
А Спартак в это время мчался во весь опор, словно желая унестись далеко от мучительных дум, терзавших его душу. Его воины, ехавшие полным галопом, едва успевали следовать за ним, отставая постоянно на два выстрела из лука.
Он думал о Валерии, о ее пробуждении, о ее горе и слезах… и судорожным, бессознательным движением он вонзал шпоры в бока лошади, которая продолжала бешено мчать своего всадника, – ноздри ее раздувались, грудь тяжело дышала, грива высоко развевалась по ветру.
Несчастный пытался отвлечься от мыслей о Валерии, но тогда он начинал думать о Постумии. Эта прелестная малютка – живая, любящая, смышленая, белокурая, розовая, вся счастье и радость, с черными глазами своей матери, – была вся в него! Как она была мила! Как хороша, как прелестна!.. Она встала перед его мысленным взором как живая, с протянутыми к нему в порыве детской ласки пухлыми ручонками. Быть может, никогда больше ему не видать своей крошки… И снова, бессознательно, он колол острыми шпорами окровавленные бока своего бедного коня.
Внезапно ряд страшных мыслей пронесся вихрем и голове Спартака.
Что, если Валерия не оправилась вполне от своего обморока? Что, если, узнав о его внезапном отъезде, она снова упала в обморок?.. Быть может, в эту минуту она лежит больная… А если его ненаглядная… Нет, это невозможно! Но как знать?..
При этой мысли он сразу, сильно дернув за узду, остановил своего ретивого коня.
Скоро товарищи нагнали его и остановились позади него.
– Мне нужно вернуться на виллу Мессалы, – сказал он глухим голосом. – А вы поезжайте в Лабико.
– Нет!..
– Ни за что! – отвечали почти все разом.
– А почему?.. Кто может мне помешать в этом?
– Мы!.. – послышались голоса товарищей.
– Наша любовь к тебе! – отвечал один.
– И твоя честь! – прибавил другой.
– Твои клятвы! – закричали трое или четверо.
– Дело наше, которое без тебя погибнет!
– Долг твой!.. Долг!
– Поймите же, заклинаю вас именем великого Юпитера, что там страдает женщина, которую я люблю больше жизни! Она может умереть от горя… Я не могу…
– Если по несчастью и по воле богов она умерла, тебе не спасти ее, только сам себя погубишь. Чтобы успокоиться, пошли к ней кого‑нибудь, – сказал декурион с почтительной мягкостью.
– Так я должен беречь себя от опасностей, подвергая им другого вместо себя? Клянусь олимпийскими богами, никогда не сделаю я такого подлого поступка!
– Я могу, не рискуя ничем, вернуться на виллу Мессалы, – раздался решительный и громкий голос одного из ратников.
– А как ты это сделаешь? Кто ты такой?
– Я – твой верный слуга, твой почитатель; я готов жизнь свою отдать за тебя, – отвечал солдат, подъехав к Спартаку. – Я ничем не рискую в данную минуту, – продолжал солдат. – Я – италиец; здешние места и язык мне знакомы. В первой же крестьянской хижине я переоденусь в платье крестьянина и отправлюсь на виллу Валерии Мессалы. Я догоню тебя прежде, чем ты прибудешь в Нолу, и привезу весточку о ней.
– Ты… Я не ошибаюсь… – сказал Спартак, – ты – свободнорожденный Рутилий?
– Да. Я – Рутилий. Я горжусь, Спартак, что среди тысяч гладиаторов ты меня не забыл и узнал.
На верность Рутилия, ловкого и мужественного юноши, можно было положиться. Спартак уступил просьбам своих солдат, и в одной из ближайших деревушек италиец сменил свои воинские доспехи на крестьянскую одежду. Спартак написал на дощечке, покрытой воском, нежное письмо к Валерии по‑гречески и вручил его юноше, который обещал доставить его Валерии лично.
Тогда Спартак, несколько успокоенный, поскакал со своим отрядом в Лабико. На заре следующего утра он прибыл к тому месту, где его ожидал в тревоге Мамилий с двумястами пятьюдесятью ратниками.
Весть о вылазке их в Лабико быстро распространилась между жителями соседних городов. Поэтому благоразумнее было не останавливаясь отправиться в Аквино.
Спартак последовал совету Мамилия и, не теряя времени, поскакал из Лабико по преторианской дороге, а затем свернул в сторону от Прэнэстэ на Латинскую дорогу. Весь день и всю ночь мчалась конница и на рассвете следующего дня, совершенно выбившись из сил, прибыла в Алатри, где стала лагерем на один день, чтобы отдохнуть. Затем ночью, быстрым маршем, она отправилась во Флорентино и тотчас же оттуда двинулась на Фреджелле, узнав от римских перебежчиков, что жители Лабико предупредили Вариния, стоявшего лагерем в Норбе, о визите Спартака. Вариний разделил свою конницу на два отряда, по пятисот солдат каждый. Один отряд претор послал в погоню за врагом в Тускулум, а другой должен был прибыть во Флорентино и отрезать гладиаторам путь в аквинский лагерь.
Поэтому Спартак поспешно уехал из Флорентино и дал своим ратникам отдохнуть только во Фреджелле. Отсюда всадники и их вождь двинулись на Аквино, куда приехали на рассвете.
Вечером того же дня явился Рутилий с известием, что Валерия здорова. Она отвечала нежным письмом, хотя и полным упреков, на короткое и страстное послание Спартака.
Валерия уведомляла своего любовника, что будет отныне посылать к нему время от времени вести о себе через старого управителя Либедия, и умоляла его делать со своей стороны то же. Легко понять, с какой радостью Либедий принял обязанность, возложенную на него его госпожой, – в лагере гладиаторов он надеялся повидаться со своими милыми сыновьями.
На другой день, посоветовавшись с Эномаем, Борторидже и другими начальниками легионов, Спартак приказал снять лагерь, стоявший под Аквино, и во главе своих двадцати тысяч гладиаторов отправился в Нолу, куда прибыл после пятидневного марша.
Невозможно описать, с каким радостным восторгом приняло двадцатитысячное войско гладиаторов, стоявшее в Ноле, своих аквинских братьев, прославившихся столькими победами.
Три дня в нольском лагере веселились и ликовали солдаты. По решению совета верховного начальства Союза угнетенных гладиаторское войско должно было простоять в Ноле всю зиму. Суровая пора проливных дождей и снежных заносов была на носу. Очевидно, Вариний не станет беспокоить гладиаторов, пока не соберется с новыми, свежими силами, так как его войско было приведено в беспорядок и значительно поредело вследствие аквинского поражения. Равным образом все поняли, что самая мысль о нападении на Рим была безумием. Как ни был обессилен Рим после поражения при Каннах, – несмотря на более благоприятные условия карфагенян, чем те, в каких находились теперь гладиаторы, – ничего не мог поделать Ганнибал, величайший полководец того времени, которого Спартак ставил выше Кира и Александра Македонского.
Гладиаторы оставили свой прежний лагерь и возвели новый, более обширный, который укрепили широкими и глубокими окопами и грозным частоколом.
Как только гладиаторы устроились в своем новом лагере, Спартак стал подумывать об исполнении своего давнишнего плана относительно реорганизации своих легионов. Ему хотелось, чтобы каждый из них состоял из солдат одной национальности, то есть все германцы составляли бы один легион, все галлы – другой, все фракийцы – третий, все греки – четвертый и так далее. При этом новом порядке, представлявшем, однако, некоторое неудобство, так как он давал повод к соперничеству между отдельными легионами, было важное преимущество большей сплоченности и большего объединения между рядами каждого легиона. Но у вождя гладиаторов была еще другая, гораздо более важная цель: он хотел разделить свое войско на различные корпуса, каждый под начальством полководца одной национальности с солдатами, что способствовало бы большему доверию последних к своему начальнику.
Всякий день новые гладиаторы приходили в лагерь Спартака, и скоро из своих пятидесяти тысяч солдат (ныне число повстанцев возросло до этой цифры) он мог сформировать десять легионов, по пяти тысяч человек каждый. Он разделил свое войско следующим образом: два первых легиона, состоявшие из германцев, под предводительством Вильмирия и Мероведа, образовали первый корпус под начальством Эномая; третий, четвертый, пятый и шестой легионы, набранные из галлов и предводительствуемые Арториксом, Борторидже, Арвинием и Брезовиром, образовали второй корпус с Криксом во главе; седьмой легион, состоявший из греков, управлялся эпиротом Фессалоником, человеком необычайной отваги; в восьмой легион вошли гладиаторы и пастухи из Самниума, начальником их был назначен Рутилий; в девятом и в десятом легионах находились все фракийцы. Начальство над этими последними легионами Спартак вручил двум уроженцам Фракии, в которых сочетались богатырская сила и душевное мужество, греческая культура и образованность. Одного из них, начальника девятого легиона, звали Мессембрий, – ему было пятьдесят лет. Душой и телом преданный Спартаку, он выше всего ставил долг. Другой, еще юноша, по имени Артаче, был так смел и отважен, что фракийцы считали его после Спартака храбрейшим из гладиаторов своей родины. Четыре последних легиона образовали третий корпус. Полководцем этого корпуса был назначен Граник, родом из Иллирии, мужчина тридцати пяти лет, высокий и стройный красавец, смуглокожий, с волосами и глазами черными как смоль, величавый, спокойный, молчаливый, самый храбрый и самый грозный из десяти тысяч гладиаторов равеннской школы.
Свою конницу, числом около трех тысяч человек, Спартак разделил на шесть флангов под предводительством Мамилия.
Верховным вождем был снова провозглашен, при шумных и восторженных кликах пятидесятитрехтысячного войска, славнейший и храбрейший Спартак.
Через неделю после того, как был принят этот новый распорядок, фракиец сделал смотр своему войску. Когда он появился на поляне, где выстроились три корпуса в три ряда, одетый в простую броню, на своем ратном коне, без всяких украшений и простой уздечке, под простым чепраком, из груди пятидесяти трех тысяч гладиаторов вырвался единодушный крик, словно оглушительный гром:
– Слава Спартаку!
А когда крик этот, повторенный несколько раз с дикой энергией, затих, когда трубы и барабаны проиграли песнь свободы, которую гладиаторы обратили в военный гимн, Эномай, гарцевавший на огромном коне гнедой масти, остановился впереди первого отряда и закричал своим зычным голосом:
– Гладиаторы!.. Послушайте, что я вам скажу!
Во всех рядах тотчас же наступила глубокая тишина, и германец, после небольшого молчания, продолжал:
– Коль скоро войско наше устроено во всех малейших подробностях по образцу римского войска, почему наш верховный вождь не пользуется знаками и почестями, которые римляне даровали консулу в войсках своих?..
– Императорские регалии и почести Спартаку! – закричал Крикс.
– Императорские регалии и почести Спартаку! – грянули, как один человек, пятьдесят три тысячи гладиаторов…
Когда же немного восстановилась тишина, Спартак, побледневший и сильно взволнованный, сделал знак, что хочет говорить.
– Благодарю вас, товарищи по оружию и дорогие братья по несчастью. Но я решительно не желаю никаких отличий для себя, – не надобно мне ни почестей, ни регалий. Мы взялись за мечи не для того, чтобы установить верховную власть, привилегии и отличия, а для того, чтобы завоевать свободу, права и равенство.
– Ты – наш император! – закричал Рутилий. – Тебя сделали нашим императором твоя мудрость, твое мужество, твоя доблесть, высокие и дивные качества твоей души и твоего ума. Ты – наш император, потому что мы единодушно и по своему собственному внушению приветствовали тебя этим именем. Поэтому мы можем требовать если не ради твоего почета, так как ты пренебрегаешь почестями, то ради нашего собственного достоинства и наших знамен, – мы можем требовать и требуем, чтобы ты надел на себя палудаментум и чтобы возле тебя шли твои ординарцы и перед тобой шли ликторы.
– Императорскую мантию Спартаку! – загремели гладиаторы.
– Ординарцев и ликторов! – закричал Эномай, и крик его повторили все легионы.
Через минуту Крикс воскликнул во всю мочь:
– Пусть ликторы римские, которых он полонил, идут впереди него с фасуями!
Предложение это вызвало такой взрыв шумных и восторженных одобрений, что земля, казалось, задрожала от них. И гул их долго повторяло эхо самых отдаленных гор.
В самом деле, идея Крикса, возникшая в его незатейливом уме, была так велика в своей простоте, что совершенно справедливо вызвала этот бешеный энтузиазм. Заставить римских ликторов, которые шли перед знаменитейшими римскими консулами того времени, а именно перед Каем Марием и Луцием Суллой, идти перед презренным и ненавистным гладиатором значило не только унизить римскую гордость, не только восстановить человеческое достоинство этих бедных рабов, но значило прямо одержать самую блестящую победу над гордыми завоевателями мира.
А так как Спартак, всегда скромный и верный самому себе в дни несчастья и в эти дни своих блестящих побед и своего величия, противился желанию своих легионов, то принужден был уступить их постановлению и надеть на себя драгоценную броню из серебряных колец, приготовленную знаменитейшим мастером в Помпее по заказу Крикса, и серебряный шлем изящной работы, опоясаться испанским мечом, золотая чаша которого была усыпана драгоценными камнями, и набросить на плечи императорскую мантию из тончайшей шерстяной материи пурпурного цвета, окаймленную широкой золотой каймой.
Когда их вождь снова появился в этих императорских доспехах на своем вороном коне, простая сбруя которого была заменена серебряной уздечкой и роскошными поводами, а спина покрыта великолепным чепраком светло‑голубого цвета, обшитым серебряным галуном, кругом раздались бурные рукоплескания и загремел общий салют:
– Да здравствует Спартак‑император!
При этом торжественном зрелище присутствовали две женщины со слезами на глазах (у Спартака, у Арторикса и у многих тысяч гладиаторов ресницы были также влажны от волнения), две женщины не сводили с вождя этого доблестнейшего войска своих взоров, полных несказанной любви. То были Мирдза и Эвтибидэ.
Сестра гладиатора любовалась им, ее спокойные и ясные голубые очи сияли чистой братской любовью, гречанка смотрела на него горячим, жадным взглядом вожделения, в котором обнаружилась вся пылкость ее чувственной любви к нему.
Старшина вывел из палатки, которая находилась напротив палатки Спартака, шесть ликторов, взятых в плен в аквинском бою. Их поставили впереди Спартака, и им было приказано идти перед конем вождя в этот день. В то же время ликторам было объявлено, что отныне всякий раз, когда верховный вождь будет выходить, пешком или верхом, они обязаны предшествовать ему с пучком розог, фасциями, как это делалось относительно консулов и преторов, в знак почета.
Ликторы эти были высокого роста, имели длинные волосы, воинственный вид и благородную осанку. Поверх кольчуги на каждом из них был надет черный сагум из грубой шерстяной материи, застегнутой пряжкой на правом плече и спускавшийся до колен; левой рукой они держали лежавший у них на плече пучок розог, из которого выглядывал топор. Последний вкладывался в пучок только во время войны. В правой руке у них была палка.
При виде ликторов все войско огласило воздух громкими, почти свирепыми криками радости. Долго бы кричали возбужденные легионы Спартака, если бы он, приказав затрубить в трубы, не водворил снова среди войска тишину и порядок.
Тогда вождь гладиаторов спешился. Впереди его шли ликторы, а позади – Крикс, Граник и Эномай. Спартак сделал смотр двум германским легионам, которые составляли первый корпус и были в первом ряду. Он хвалил их оружие, их боевой порядок и молодцеватую выправку.
Ликторы шли впереди с приниженным видом, низко понурив голову: одни из них – бледнея от сдержанной ярости, другие – краснея от стыда.
– Какой позор!.. какой позор!.. – произнес один из них дрожащим, сдавленным голосом, едва слышным для того из его товарищей, который шел рядом с ним.
– Уж лучше было умереть под Аквино, – отвечал тот, – чем дожить до такого срама.
Первому из этих двух ликторов было сорок пять лет; он был высокого роста, плотного сложения, с загорелым лицом и решительной походкой. Его звали Оттацилий. Другой – старик, которому перевалило за шестьдесят, высокий, худой, сухой, с седыми волосами, с изможденным и строгим лицом, с широким шрамом на лбу, с орлиным носом и серыми живыми глазами, в которых светилось выражение мужества и энергии. Имя его было Сэмплициан.
Ликторы, принужденные таким образом идти впереди Спартака, встречали на всех лицах (когда решались взглянуть украдкой на гладиаторские легионы) радость, которую доставляло врагам их унижение, и на всех устах насмешливую улыбку победителя, попирающего достоинство побежденного.
– Пало величие римского имени! – прошептал Оттацилий после долгого молчания, повернув украдкой к Сэмплициану лицо свое, орошенное слезами.
– Боги, защитники Рима, избавят меня от этой муки, – отвечал глухим голосом старый Сэмплициан. Его суровое лицо подергивалось судорогой, свидетельствовавшей об ужасных страданиях, которые переживала его гордая душа.
В течение трех часов Спартак успел осмотреть фронт всех своих легионов. Он расточал похвалы и слова одобрения направо и налево, энергично советовал солдатам своим соблюдать строжайшую дисциплину, от которой зависят превосходство войска и его способность одерживать победы.
После смотра вождь гладиаторов вскочил на своего ратного коня и, обнажив меч, приказал заиграть сигнал к учению. Все движения по его команде были исполнены его легионами с необычайной точностью; затем три корпуса бросились один за другим в атаку по всем правилам военного искусства.
По окончании этой примерной атаки легионы выстроились на холме (где предполагался неприятель) и в превосходном порядке прошли церемониальным маршем перед своим вождем. Они снова все провозгласили его своим императором и вернулись один за другим в лагерь.
Последним вернулся туда Спартак; по‑прежнему впереди его шли ликторы, возле него – Эномай, Крикс и Граник, а позади следовали все начальники легионов.
В новом лагере гладиаторы устроили для Спартака без его ведома роскошную палатку. В ней‑то в этот торжественный день был приготовлен скромный пир для десяти начальников легионов, для трех помощников Спартака и для предводителя конницы. Из уважения к Спартаку пир был устроен скромный: Спартак был враг всяких излишеств и чревоугодия. С раннего детства и в течение всей своей жизни он был умерен в пище и питье, питая отвращение, по натуре и в силу привычки, к роскошным пиршествам и к бражничеству.
Вот почему за этим столом ели и пили умеренно, хотя большинство застольных гостей – Эномай, Борторидже, Брезовир и Рутилий – охотно бы обратили скромную трапезу в пьяную оргию.
Тем не менее гости веселились от души, обмениваясь самыми живыми и искренними приветствиями. В конце пирушки Рутилий поднялся со своего места, держа в руке чашу, наполненную пенистым вином; он пригласил других сделать то же, поднял чашу высоко и воскликнул громким голосом:
– За свободу рабов, за торжество угнетенных, за здоровье непобедимого и неодолимого Спартака, нашего императора!
Он жадно выпил напиток при рукоплесканиях и одобрительных криках товарищей, которые все последовали его примеру, исключая Спартака, едва прикоснувшегося губами к своей чаше.
Когда затих шум рукоплесканий, Спартак в свою очередь высоко поднял чашу и твердым, сильным голосом произнес:
– Во славу Зевса, великого освободителя! За целомудренную и стыдливую Свободу, которая обратила на нас свои божественные очи, светит и покровительствует нам!
Все присоединились к этому тосту, хотя галлы и германцы не верили ни в Зевса, ни в другие греческие божества. Эномай также предложил тост, призывая на помощь Одина, а Крикс молил Эссуса быть благосклонным к гладиаторскому войску и к предприятию Спартака. Эпирот Фессалоник, бывший эпикурейцем, не веривший ни в тех, ни в других богов, в свою очередь обратился к товарищам со следующей речью:
– Я уважаю ваши верования… и завидую им… но не разделяю их. Учение несравненного Эпикура доказало мне, что боги – призрачные создания ужаса. Всякий раз, когда нас постигает тяжкое горе или несчастье, у нас является потребность веры в сверхъестественную силу и желание прибегнуть под защиту этой веры, чтобы почерпнуть из нее душевную бодрость и утешение!.. Но если человек убедился, что природа создает и разрушает только сама собой посредством сил, не всегда нам известных, часто таинственных и непонятных, но, во всяком случае, материальных сил, – возможно ли ему верить в так называемых богов?.. Итак, позвольте мне, друзья, провозгласить пожелание нашему делу по своим мыслям и убеждениям. – И, помолчав немного, он продолжал: – За единомыслие духа, за отвагу сердца, за силу меча в лагере гладиаторов!
Все приняли тост эпикурейца и выпили заздравную чашу. Затем снова уселись и продолжали веселую, оживленную беседу.
Мирдза, прелестная в своем широком одеянии из светло‑голубой льняной ткани с серебристыми полосками, распоряжалась раздачей блюд, но не сидела, а стояла и смотрела на Спартака, в честь которого дан был этот пир, нежными, любящими глазами. Ее бледное лицо, обыкновенно печальное, на котором уже давно легче было подметить слезу, чем улыбку, выражало в этот час ясную радость, спокойное довольство. Но нетрудно было понять, что это веселье было мимолетное, и за ним плохо притаились мучительные заботы и тайные печали огорченной души.
Арторикс любовался ею влюбленными глазами и почти не спускал их с нее. Украдкой, словно невольно, и она взглядывала по временам на доблестного юношу. Лицо его за эти немногие дни сильно побледнело и похудело. Любовь, сжигавшая его, не давала ему покоя ни днем ни ночью и медленно подтачивала его цветущее здоровье.
Уже несколько времени Арторикс оставался безмолвным и неподвижным, не принимая участия в застольных веселых речах товарищей. Он весь был поглощен созерцанием молодой девушки, которая смотрела только на своего брата. Это безграничное восхищение, эта нежная преданность Мирдзы Спартаку возвышали достоинство и красоту молодой девушки в глазах Арторикса. Охваченный в настоящую минуту пылким энтузиазмом, он поднялся со скамьи и, набравшись смелости, провозгласил, высоко поднимая свою чашу:
– Я пью, друзья, за счастие Мирдзы, любимой сестры нашего возлюбленного вождя!
Все подхватили этот тост. Но никто в чаду заздравных речей не обратил внимания на яркий румянец, вспыхнувший на щеках юного галла, кроме Мирдзы, которая, вздрогнув при звуке голоса, произнесшего ее имя, быстро обернулась в сторону Арторикса и бросила на него взгляд благодарности и упрека. Потом, как бы вспомнив, что перешла границу сдержанности, которую решилась постоянно и неизменно соблюдать в своем обращении с этим юношей, она раскраснелась и стыдливо потупила очи.
Когда друзья Спартака простились с ним, солнце уже близилось к закату.
Спартак, проводив своих застольных гостей до выхода, остановился тут же, когда они удалились, впервые обозревая огромный гладиаторский стан после солнечного заката.
Перебегая от одной мысли к другой, он задумался над всемогущим значением волшебного слова «свобода», слова, поднявшего менее чем в один год пятьдесят тысяч несчастных, лишенных всех человеческих прав, всякой будущности, всякой надежды, низведенных на степень животных тяжкими условиями жизни и потерявших всякое человеческое достоинство. И слово их возвысило, поставив в уровень с лучшими воинами того мира, вдохнуло в души мужество, самоотверженность и самосознание. Он задумался над таинственной и неотразимой силой этого слова, которое его, бедного и презираемого гладиатора, обратило в доблестного и грозного вождя храбрейшего войска, влило в его сердце столько мужества, чтобы победить всякую другую любовь, даже его благородную и всесильную любовь к Валерии; она была ему дороже самого себя, но не дороже святого дела, которому он посвятил свою жизнь.
Валерия!.. Эта благородная матрона, смело поправшая предрассудки всего своего сословия, пренебрегшая всеми родственными связями, не побоявшаяся презрения своих сограждан и своих родных, отдала ему беззаветно, со всем пылом глубокой любви, и душу, и честь свою!
Валерия, сделавшая его отцом прелестного ребенка, навсегда отказалась, отдавшись ему, от каких бы то ни было надежд на высокое положение и даже на жизнь в довольстве. Спартак не морочил себя пустыми мечтаниями. Он отлично понимал, что, если бы даже он продолжал одерживать победы над римскими легионами, если бы даже он вышел цел и невредим из всех опасностей, которые еще долго будут угрожать ему, если бы даже достигнул цели своей путем заключения почетного мира, – наилучшее будущее, ожидавшее его впереди, была возможность найти убежище в своих родных горах, где бы он мог укрыться от ненависти римлян. И благородная, любимая им женщина была обречена на жизнь в глуши и бедности, она, рожденная и воспитанная среди роскоши, удобств и блеска.
Предавшись этим размышлениям, вождь гладиаторов почувствовал, как сердце его сжалось непривычной тоской. Он, такой мужественный и непоколебимый, ощутил внезапно прилив душевного упадка и необъяснимого уныния. Ему представилось, что никогда больше не увидит он своей Валерии, никогда больше не увидит он Постумии… Он почувствовал странную потребность заплакать… Нечаянно коснувшись рукой своих глаз, он почувствовал, что она вся смочена его слезами, которые он проливал, сам того не замечая… В гневе на самого себя за такое малодушие, он постарался оправиться и быстрыми шагами пошел к ближайшей квестории. Пройдя ее, он очутился в этой обширной и пустынной части лагеря, которая, по обычному расположению римских войск, отделяла преторий, квесторию и форум, место, назначенное для палаток неожиданных союзников и помощников, и простиралась вплоть до больших ворот. На этом месте были устроены палатки гладиаторов и рабов, убежавших от своих господ и искавших убежища в лагере мятежников. Здесь они оставались, пока их не записывали в один из манипулов того или другого легиона. Здесь же была палатка Эвтибидэ. Здесь же, в другой палатке, находились в заключении шесть ликторов, взятых в плен при Аквино.
Здесь Спартак наедине с самим собой, незамеченный никем благодаря сумеркам, которые покрыли и людей, и неодушевленные предметы, мог свободно предаться бурному движению, которого, казалось, требовала мучительная тревога, волновавшая его душу. Он быстро ходил взад и вперед, вздыхая, или, вернее, рыча, потому что вздохи его более походили на рычания. Бедный гладиатор словно искал облегчения своим страданиям и, по‑видимому, нашел его. Походка его стала правильнее и спокойнее, и мысли его приняли другое, менее мрачное направление.
Долго прохаживался он таким образом, погруженный в свои думы: уже тишина сменила в громадном лагере оживление, которому предавались эти пятьдесят с лишним тысяч молодцов, цветущих, здоровых, беспечальных, в жилах которых кровь била полным ключом.
Но по мере того, как наступало затишье, до слуха Спартака доносились все явственнее звуки речей, которые смутно слышались в одной из палаток, куда помещали рабов и гладиаторов, ежедневно прибегавших в лагерь своих товарищей по несчастью.
Речи эти мало‑помалу привлекли все внимание Спартака. Он остановился у этой палатки, вход в которую находился против того места, где был вождь гладиаторов. Он услышал суровый и мужественный голос:
– Конечно, ты прав, Сэмплициан. Нам выпал на долю незаслуженный и тяжкий позор… Но разве мы виноваты в этом несчастье?.. Разве мы не храбро сражались, не щадя жизни своей, чтобы спасти претора Вариния от страшной ярости Спартака?.. Ведь ты был повержен врагом на землю, а я ранен… Мы были взяты в плен, побежденные необычайной численностью неприятеля. Что же нам оставалось делать?.. Если великие боги отступились от римлян, если славным римским орлам довелось увидеть постыдное бегство римских легионов перед подлым гладиатором, что могли и что можем сделать мы, бедные простые смертные?
– Берегись, Оттацилий, как бы не услышал кто твоих речей, – отвечал хриплый голос, звучавший глухо и боязливо. – Тогда нам несдобровать…
– Э!.. Не мешайся ты не в свое дело! – возразил резкий и строгий голос, который не был голосом первого собеседника. – Замолчи, Меммий, и брось свои постыдные страхи.
– Да этот часовой, что там ходит, – сказал тот, кого называли Оттацилием, – ни бельмеса не смыслит в нашем языке… Этот глупый, неотесанный галл и своего‑то языка, пожалуй, не знает…
– А если бы этот подлый гладиатор и понимал наши речи, – прервал его тот, у кого был резкий и строгий голос, последний из трех говоривших, – неужели мы должны стесняться говорить, как подобает римским гражданам?.. Что значат эти малодушные опасения? Да разве ты не стоял, по крайней мере, пятьдесят раз лицом к лицу со смертью на бранном поле? Не лучше ли было бы для тебя умереть, чем нести консульские знаки перед бесчестным гладиатором?..
Голос замолк. Спартак еще ближе подошел к этой палатке. Теперь он догадался, что туда были посажены шесть ликторов претора Публия Вариния.
– Ах!.. клянусь Юпитером, великим освободителем! Клянусь Марсом, покровителем римского народа! – раздался после небольшого молчания голос Сэмплициана. – Вот уж я не думал дожить до шестидесяти двух лет, чтобы увидеть своими очами такой срам!.. Шестнадцать лет сражался я при консуле Луции Цецилии Метелле, победителе далматов; в Африке воевал с Югуртой сперва под начальством Цецилия Метеллы Нумидийского, а потом под знаменами Кая Мария. Получив восемь ран, был записан за заслуги отечеству в корпус ликторов, двадцать шесть лет шел перед консулами, которых имел Рим, начиная с Кая Мария… И неужели теперь буду я идти перед презреннейшим гладиатором, который на моих глазах выставлял себя на позорище на арене?.. О нет!.. Клянусь всеми богами, не перенести мне этого тяжкого срама!.. Невмочь мне эта обида!
Голос ликтора звучал таким глубоким отчаянием, что Спартак почувствовал себя почти растроганным. Ему казалось, что в этой горести старого и безвестного солдата заключалось столько достоинства, столько благородной гордости, такое простодушное и суровое величие, что невольно они волновали и внушали почтение к себе.
– Что же тут поделаешь?.. Разве можно противиться воле богов и злой судьбе? – спросил после минутного молчания ликтор Оттацилий. – Придется и тебе, подобно нам, покориться незаслуженному позору, незаслуженному несчастью, которое на нас обрушилось…
– Нет, клянусь всеми силами неба и преисподней! – гордо отвечал Сэмплициан. – Не склоню благородной гордости римского воина перед таким нестерпимым поношением, не покорюсь силе несправедливого рока! Как римлянин, посредством смерти избавлюсь от недостойных деяний, которые по воле богов возникли на берегах Тибра…
В эту минуту Спартак услышал в палатке крик пяти голосов – крик ужаса и жалости:
– О, что ты сделал?..
– Ох, бедный Сэмплициан!
– Вот уж истинно римская душа!
– Поможем ему, братцы…
– Помогите! Караул!..
– Подыми‑ка его с этой стороны!
– Положи‑ка его поудобней вот тут.
В одно мгновение ока Спартак обежал кругом палатки и очутился у входа, куда уже сбежались из соседней палатки гладиаторы, привлеченные шумом. Они были приставлены сторожить пленников.
– Пропустите меня! – закричал фракиец.
Гладиаторы почтительно расступились, давая дорогу своему вождю. Глазам его представилось ужасное зрелище. Старый Сэмплициан лежал на куче соломы, поддерживаемый и окруженный пятью остальными ликторами; его белая одежда была разорвана и обагрена кровью из глубокой раны, которую он нанес себе под левым сосцом как раз в эту минуту. Один из ликторов поднял с земли и держал в руке тонкий и острый кинжал, который Сэмплициан твердой рукой вонзил себе в грудь по самую рукоятку.
Кровь бежала прерывистыми ручьями из раны. Загорелое, суровое, спокойное и бесстрашное лицо старого ликтора быстро покрылось бледностью смерти, но оно не выражало ни сожаления, ни страдания.
– Что сделал ты с собой, о доблестный старик? – обратился к умирающему Спартак голосом, дрожащим от сильного волнения, простояв некоторое время в почтительном изумлении перед сценой, представившейся его глазам. – Зачем не попросил ты меня, что бы тебя освободили от обязанности нести передо мной консульские знаки, если это так сильно претило тебе?.. Доблестные понимают доблестных, и я бы понял тебя, я бы…
– Но рабы не могут понять свободных, – возразил сурово слабеющим голосом умирающий.
Спартак, горько улыбнувшись, покачал головой в ответ на эти слова и сказал с состраданием в голосе:
– Великая душа, которую гордость и предрассудки измельчили! Да кто же установил на земле две различные породы людей, разделив их на рабов и невольников?.. До завоевания Фракии не был ли я так же свободен, как ты, и не сделался ли ты рабом, как я когда‑то, после аквинской битвы?..
– Ты – варвар… Тебе неведомо существование бессмертных богов… господство римлян над всеми людьми предопределено свыше… Не сокрушай моих последних минут… своим присутствием, фракиец…
И Сэмплициан, обеими руками отстранив от себя своих товарищей, которые старались перевязать его рану бинтами, оторванными от своих одежд, произнес голосом, прервавшимся предсмертным хрипением:
– Напрасно… удар… пришелся верно… иначе… завтра я бы снова сделал то же… Римский ликтор… который шел перед Марием и Суллой… не осквернит… своих фасций… идя перед гладиатором… Напрасно… на…
Голова его опрокинулась назад. Он испустил дух.
– Вот глупый старик! – вполголоса сказал один из гладиаторов.
– Почтенный старик! – откликнулся Спартак сурово; лицо его побледнело от глубокой думы. – Великое сердце его стремилось доказать нам, как народ, имеющий среди себя подобных граждан, имеет право на мировое господство.

XV. Спартак разбивает наголову другого претора и побеждает великие искушения

Между тем в Риме стали не на шутку задумываться над оборотом войны с гладиаторским вождем в Кампаньи после поражения Публия Вариния при Аквино. Римляне со стыдом признавали смелость, отвагу и, до известной степени, военные способности человека, имевшего в своем распоряжении пятьдесят тысяч вооруженных гладиаторов. Он овладел со своей пятидесятитысячной ратью всей Кампаньей, и в этой провинции, за исключением нескольких мелких и незначительных городов, все следы римского владычества были отныне уничтожены. Спартак угрожал взятием Самниума и Лациума – этих, так сказать, оплотов Рима, и опасность становилась настолько серьезной, что невозможно было относиться к ней с легкомыслием и бороться против нее с презрительной небрежностью.
Поэтому в комициях того года почти единодушно народ и сенат избрали Кая Анфидия Ореста заместителем претора Публия Вариния и поручили новому претору сломить силу гладиаторов и подавить их восстание, покрывшее позором римское оружие. Анфидий Орест, вельможа сорока пяти лет, был опытным военным деятелем; он прослужил в течение многих лет военным трибуном, три года квестором и уже раз был, во время диктатуры Суллы, претором. Своей доблестью и проницательным умом он снискал высокое доверие и расположение как у народа, так и у сената.
Было решено, что с наступлением 681 года – следующего за тем, к которому относятся события, рассказанные нами в пяти предыдущих главах, – Анфидий Орест с тридцатитысячным войском отправится в Лациум. Новый претор надеялся ближайшей весной совершенно уничтожить силы Спартака.
Наступила весна – яркое солнце сияло на лазурном небе. Земля покрылась роскошным ковром сочной зелени и благоухающими цветами; воздух огласился сладким пением разноголосых пташек. Отовсюду повеяло таинственным сладострастием весеннего пробуждения природы, призывавшей все живое к любви, – а войска римлян и гладиаторов двинулись друг на друга, первое из Лациума, а второе из Кампаньи, чтобы оросить потоками человеческой крови зеленеющие нивы Италии.
Анфидий Орест вышел из Норбы и по Аппиевой дороге дошел до Фунди и расположился здесь лагерем, заняв такие позиции, которые давали ему возможность выгодно воспользоваться движением своей многочисленной конницы в шесть тысяч человек.
Через несколько дней Спартак прибыл в Формию и стал здесь лагерем на двух холмах, откуда открывался вид на Аппиеву дорогу. Отсюда со своей трехтысячной кавалерией он произвел рекогносцировку неприятельского лагеря, чтобы осмотреть его позиции и разведать о его намерениях.
Претор Анфидий Орест, бывший гораздо способнее всех полководцев, с которыми до сего дня сражался Спартак, ринулся на него со своей грозной конницей и после небольшой стычки, стоившей, однако, гладиаторам потери ста человек, принудил их поспешно ретироваться к Формии.
Здесь Спартак стал ждать нападения неприятеля, полагая, что легко доставшийся успех ободрит его на дальнейшие действия. Но вождю гладиаторов пришлось напрасно ждать более пятнадцати дней: Анфидий был не такой человек, чтобы так легко попасться в засаду.
Тогда Спартак прибегнул к одной из тех военных хитростей, которые всегда имеются в запасе у всех великих полководцев. Ночью, соблюдая полнейшую тишину, он двинулся из лагеря с восемью легионами, оставив Эномая с двумя остальными легионами и с конницей. Всю ночь он шел вдоль морского берега, при этом он уводил с собой заложниками и земледельцев, и рыбаков, которые ему попадались по дороге, людей всякого возраста и обоего пола, чтобы до неприятеля не могла дойти никакая весть об его походе.
Он прошел усиленным маршем через лес, который прикрывал и ныне прикрывает сбоку Террачину; дорогу ему указывали местные дровосеки и угольщики. Затем, выйдя из леса, Спартак стал лагерем на опушке его, с тылу неприятеля, в нескольких милях от последнего.
Немало изумился Орест, обнаружив себя окруженным таким образом. Он всеми способами старался удержать рвение своих легионов; вызываемые пращниками гладиаторов римляне громко требовали, чтобы претор вывел их на бой.
Спартак напрасно прождал неприятеля восемь дней. Орест решительно отказался принять вызов при этих неблагоприятных для него условиях. Тогда вождь гладиаторов придумал воспользоваться своей позицией. В один прекрасный день Орест узнал, к великому своему удивлению и ужасу, через своих разведчиков, что, кроме лагеря, который гладиаторы устроили себе у Террачинского леса, они расположились также в укрепленной позиции между Фунди и Интерамной, а также между Фунди и Пиверно, имея таким образом войска по обеим сторонам Аппиевой дороги.
Действительно, Спартак, идя длинными обходами ночью, скорым маршем, провел четыре легиона под начальством Граника из Интерамны на возвышенное место, где они расположились лагерем и укрепили его широкими рвами и грозными частоколами. Для этого Спартак заставил усердно работать двое суток двадцать тысяч гладиаторов. А в это самое время Крикс со своими двумя легионами занял и укрепил указанную ему Спартаком позицию между Фунди и Пиверно.
Таким образом, вождь гладиаторов со всех сторон обложил своими войсками Анфидия Ореста, принуждая его выйти на бой, если только претор не предпочтет сдаться через неделю вследствие голода.
В самом деле, претору не оставалось иного выбора: чтобы выйти из этого стесненного положения, ему приходилось волей‑неволей атаковать один из гладиаторских лагерей, но с какой бы стороны он ни двинулся, он не мог рассчитывать на успех. Легионы Граника или легионы Крикса могли, во всяком случае, выдержать нападение в течение трех часов, а в то время Крикс подошел бы на помощь Гранику или Граник – на помощь Криксу. Спартак набросился бы на претора с тыла. Последним на место битвы явился бы Эномай, чтобы обратить поражение римлян в кровопролитную сечу.
Печальные думы осаждали Ореста, который день и ночь ломал себе голову над тем, как избежать грозившей ему гибели. Легионы его упали духом. Сперва солдаты роптали втихомолку, а затем стали громко обвинять претора в неспособности и трусости. Они с ужасом вспоминали позор Кавдинского ущелья. Они во всеуслышание говорили, что Анфидий Орест в данном случае выказал большее незнание военного дела, чем консулы Постумий и Ветурий. Последние попали в беду вследствие преграды, поставленной самой природой, тогда как Анфидий по собственной оплошности очутился запертым в теснине, созданной неприятелем искусственно.
В таком положении находились дела, когда претор вздумал прибегнуть к лживому посредничеству жрецов. К этому средству слишком часто обращаются еще малодушные, недалекие, а также хитрые люди, пользуясь человеческой трусливостью и потребностью невежественного народа взывать к помощи сверхъестественной силы с целью властвования над сознанием большинства людей.
Итак, в римском лагере были заказаны великие жертвоприношения в честь Юпитера, Марса и Квирина, чтобы боги эти открыли авгурам, как следовало поступить и что следовало предпринять для спасения римского войска от неминуемой гибели от рук гладиаторов.
Справа от претория в римском лагере находилось место, где совершались жертвоприношения. Здесь был устроен жертвенник из земляной насыпи, с углублением наверху, в котором зажигался огонь; сбоку жертвенника было отверстие для возлияний вина. Он был обнесен копьями, покрытыми венками из роз и других цветов. Вокруг него собирались жрецы трех богов – Юпитера, Марса и Квирина, – одетые все трое в длинные белые шерстяные мантии; на головах у них тоже были белые шерстяные колпаки. По правую сторону жрецов стояли авгуры, тоже в жреческом одеянии, с изогнутым жезлом, точь‑в‑точь как нынешний епископский посох. За ними следовал священно‑служитель, который вел жертвы к алтарю и должен был их убить, и другой, который должен был заколоть меньших жертвенных животных. На обоих жрецах были надеты длиннополые мантии с пурпурной отделкой. Первый из них брался правой рукой за топор, который он нес на плече, второй выхватывал широкий и острый нож с ручкой из слоновой кости. Оба, вместе с фламинами (жрецами) и авгурами, надевали на голову венки из цветов и обертывали шею длинной лентой, которая ниспадала до самого низа, а к ней подвязывались по длине ее кисточки из белой и красной шерсти. Такими же венками, лентами и кистями украшали голову и шею быка, овцы и свиньи, которые были назначены для жертвоприношения. Затем открывалось торжественное шествие младших священнослужителей. Они несли деревянную «колотушку», которой жрец должен был оглушить быка ударом в затылок, лепешку из белой муки, серебряный ящичек с благовониями, серебряную чашу, служившую для наполнения кадильницы, амфору с жертвенным вином и патеру (род чаши) для совершения священных возлияний. Шествие закрывал хранитель священных кур, который нес в клетке этих священных животных. Затем шли музыканты, которые должны были играть во время возлияний.
За жертвенным кортежем шло все римское войско, исключая тех солдат, которые стояли караулом у ворот лагеря, у окопов и у ограды.
Когда вся процессия разместилась вокруг жертвенника, в присутствии претора Кая Анфидия Ореста, жрецы, совершив установленные омовения, бросили благовония в кадильницы, осыпали мукой жертвы, возложили на жертвенник священную лепешку и сделали обрядные возлияния вина. Затем старший жрец с помощью своих служителей, подняв голову быка кверху (только при жертвоприношениях богам ада голова жертвы опускалась долу), сперва ударил животное «колотушкой» по лбу, затем убил его топором. Другие жрецы в это время закалывали меньших жертвенных животных. Жертвенник окропили их кровью, и часть их мяса была сейчас же положена на огонь, горевший посреди жертвенника.
Внутренности жертв были тщательно уложены на бронзовую доску с углублением посредине, установленную на четырех ножках из того же металла.
Внутренности были переданы авгурам, которые, приняв серьезнейший вид, занялись изучением по ним будущего. Хотя в описываемую эпоху идеи греческой философии и быстрое распространение учения Эпикура уже вытеснили среди большинства римского юношества нелепые верования в богов и еще более нелепые и зловредные верования в лживые проделки жрецов, но в народных и невежественных массах еще коренилось глубокое чувство благоговения к богам. Из тридцати тысяч человек, собравшихся вокруг жертвенника авгуров в фундийском лагере, – все эти люди были храбрые солдаты, привыкшие к опасностям, – ни один ни словом, ни движением не нарушил ни на мгновение порядка священной церемонии, продолжавшейся довольно долго. Только часа через полтора авгуры объявили, что будущее, разгаданное по внутренностям жертвенных животных, сулило римлянам благоприятный исход.
Затем наступила очередь кормления священных кур. Последних морили голодом в течение долгого времени. Как только им бросили зерно, они принялись жадно клевать его при бешеных рукоплесканиях и радостных кликах всех солдат, которые видели в этом необычайном аппетите кур явное доказательство божественного покровительства Юпитера, Марса и Квирина. Все эти три бога намерены были даровать победу римскому войску.
Этих счастливых предзнаменований было достаточно, чтобы ободрить суеверных римлян. Тотчас же прекратились жалобы и проклятия солдат, и снова были восстановлены условная дисциплина и доверие к полководцу. Анфидий поспешил воспользоваться этим хорошим настроением своих легионов и решился привести в исполнение план, придуманный им с целью выйти из затруднительного положения, в которое его поставил Спартак, с наименьшей потерей для римских легионов.
На следующий день после того, когда внутренности жертв и кормление кур предсказали римлянам победу, в лагере Спартака появилось пять перебежчиков из лагеря Анфидия. Их привели к вождю гладиаторов, и все они, в различных выражениях, рассказали одну и ту же басню: претор будто бы порешил выйти этой же ночью из своего укрепления, ринуться на гладиаторов, стоявших возле Формии, разбить их и скорым маршем двинуться на Кальви, чтобы укрепиться в Капуе. Бегство свое из римского лагеря дезертиры объяснили нежеланием быть изрубленными в куски, не имея никакой надежды на успех. Они говорили, что план Ореста неминуемо должен был разбиться о железный круг, в который заключил Спартак римские легионы.
Спартак выслушал с величайшим вниманием россказни пяти перебежчиков. Он задал им тысячу вопросов, устремив на них огромные голубые глаза, словно пронизывавшие их насквозь. Перебежчики смутились и не раз давали сбивчивые ответы, которые резко противоречили их предыдущим речам. После долгого молчания, в продолжение которого фракиец задумчиво поник головой на грудь, он наконец поднял голову и проговорил, словно рассуждая сам с собой:
– Я понял… да… так и есть… – Затем, обращаясь к одному из ординарцев, стоявшему возле него в преториате, которых был принужден избрать, прибавил: – Отведи, Флавий, этих людей в палатку и скажи, чтобы стража не спускала с них глаз.
Ординарец вышел, уводя дезертиров.
Спартак простоял еще несколько минут в молчании, затем позвал к себе начальника легиона, Артаче, отвел его в сторону и сказал ему:
– Перебежчики эти – просто шпионы.
– Не может быть! – воскликнул пораженный фракиец.
– Их подослал Анфидий Орест, чтобы ввести меня в заблуждение.
– Вот как!
– И заставить меня поверить, что он сделает нечто совершенно противоположное тому, что действительно сделает.
– Почему ты так думаешь?
– В настоящую минуту Оресту более всего желательно разбить наши силы со стороны Рима, а вовсе не со стороны Капуи… Чтобы проложить себе путь сквозь стену мечей, которой мы его окружили, ему неминуемо придется потерять немало солдат. Укрепившись в Капуе, он оставляет Лациум открытым для нас. Из Лациума до ворот Рима рукой подать, а следовательно, он должен употребить все усилия, чтобы пройти к Риму и защитить его от наших нападений. Рим – основание всех его действий. Защищая Рим, он может всегда держать нас в страхе и зависимости, даже с более малочисленным войском, чем его теперешнее. Итак, понятно, что он хочет рискнуть на отчаянное усилие с этой стороны, а вовсе не со стороны Формии, как уверяли меня по его наущению его пять дезертиров.
– Клянусь Меркурием, ты говоришь дело!
– Поэтому под вечер мы выйдем из лагеря и ближним лесом перейдем на ту сторону Аппиевой дороги. Там мы займем самую крепкую позицию, какую только можно будет найти. Таким образом, мы приблизимся к Криксу, на которого, если не ошибаюсь, завтра утром двинутся все римские легионы. Эномай выступит со своим лагерем в этот же вечер из Формии и станет ближе к неприятелю.
– Ты еще крепче затянешь кольцо, которым так тесно окружил неприятеля, – с искренним восхищением заметил молодой фракиец, понявший теперь весь план Спартака, – и…
– И какой бы путь он ни избрал, – прервал Спартак, – при этой позиции я еще более обеспечиваю себе победу над ним. Если бы он и двинулся на Эномая, мы будем в состоянии скорее подоспеть на помощь германским легионам, раз последние станут ближе к Фунди.
Спартак позвал трех приближенных солдат и приказал им мчаться во весь опор в лагерь Эномая, чтобы передать ему распоряжение немедленно передвинуть свои легионы к Фунди. Гонцы были отправлены и к Криксу, чтобы предупредить его о вероятном нападении на него Ореста в самом скором времени.
В полночь, соблюдая глубокую тишину, Эномай приказал своим легионам остановиться близ холма, густо поросшего тернием и лесом. Здесь они расположились лагерем. Хотя небо заволокло тучами и пошел мелкий холодный дождик, пронизывающий солдат до костей, Эномай, сам первый подавая пример своим воинам, приказал им тотчас же окопать рвами и обнести частоколом их новый лагерь.
Случилось именно то, что предугадал Спартак: на заре дозорные Крикса увидели приближающегося неприятеля.
Галл вывел тотчас же из лагеря два легиона, бывшие у него под командой и выстроенные им уже с двенадцати часов ночи. Он приказал пращникам двинуться на неприятеля быстрым маршем и атаковать его дротиками и камнями.
Орест уже приготовился к сражению. Как только были пущены в его воинов первые дротики, он двинул на гладиаторов своих велитов (легкую рать) и пращников.
Но едва римские велиты начали метать дротики в гладиаторов, как последние поспешили отступить к главному корпусу, и трехтысячная конница римлян кинулась на пращников гладиаторов. Крикс приказал своему войску отступить, но его пехота не могла удалиться достаточно скоро. Римская конница настигла ее, производя в ней смятение и резню. Потеря гладиаторов была очень велика: более четырехсот человек в одно мгновение были изрублены в куски. Но, на их счастье, большой речной поток задержал движение римлян, и гладиаторы успели укрыться за рекой.
Тогда Крикс подошел с первым легионом, стоявшим у реки, и на римлян, которые скучились на другом берегу ее, посыпался целый град дротиков; они были вынуждены отступить в беспорядке.
Орест снова пустил в дело свою конницу. Ему надобно было поторопиться, – каждую минуту можно было ожидать прибытия новых сил на помощь Криксу. Римляне ринулись на гладиаторов с такой страшной стремительностью, что третий легион Крикса сильно пострадал и расстроился. Но гладиаторы не падали духом. Пример и слова доблестного Арторикса ободряли их. Сам Крикс дрался в первом ряду, рубя мечом направо и налево. Гладиаторы встретили натиск римлян с таким неустрашимым мужеством, что бой обратился в кровопролитнейшую, свирепую резню.
Небо было пасмурно, и дождь продолжал моросить. Печально раздавались кругом звяканье оружия и дикий крик сражающихся.
Но с правого фланга гладиаторов приближался другой римский легион. Едва Борторидже двинулся ему навстречу, во главе четвертого легиона гладиаторов, как последний легион Ореста также стал наступать на правый фланг гладиаторов. Отныне исход битвы зависел от численности. Крикс понял, что его десять тысяч солдат будут вырезаны все до последнего, если Спартак не подоспеет к нему на помощь через полчаса. Не зная, успеет ли Спартак вовремя подойти, Крикс приказал Борторидже ретироваться в должном порядке; сам же, продолжая сражаться, приказал и третьему легиону отступить к лагерю.
Но отступление это не могло обойтись без тяжелых потерь для гладиаторов, которых римляне преследовали по пятам. Для спасения всех гладиаторы должны были пожертвовать двумя когортами.
Эти тысячи галлов сражались как герои. Они падали не только полные отваги, но почти с радостью; в короткое время умерло более четырехсот галлов под ударами мечей в грудь. Гладиаторы, успевшие войти в лагерь, побежали к ограде и осыпали римлян такой тучей камней и дротиков, что принудили их ретироваться и прекратить сражение.
Орест приказал трубить к отступлению. Легионы его порядком поредели после этой упорной двухчасовой сечи: нужно было привести их в порядок. Решено было идти на Пиверно, и Орест внутренне поздравлял себя с успехом своей военной хитрости, посредством которой он удалил Спартака от Террачины и отодвинул его силы к Формии.
Но не успел авангард римского войска пройти двух миль по Аппиевой дороге, как пращники легионов Спартака атаковали левый фланг преторианских легионов, направлявшихся через Пиверно к Риму.
Увидев это, Орест пал духом. Тем не менее он приказал своим полкам остановиться, двинул часть конницы на пращников Спартака, и в то же время выстроил свои легионы таким образом, что два из них встали лицом к Спартаку, а два – тылом к первым – приготовились дать отпор Криксу: Орест понял, что Крикс снова обрушится на него.
В самом деле, едва схватились пятый и шестой легионы гладиаторов с римлянами, как уже Крикс вышел из лагеря со своими двумя легионами, значительно поредевшими вследствие большого числа убитых и раненых, и бешено ринулся на войско претора.
Началась кровопролитная и ожесточенная резня. Уже полчаса яростно сражались обе стороны, не уступая друг другу ни в доблести, ни в хитрости, как вдруг на вершине холмов, закрывавших Фунди от взоров сражающихся, показался авангард легионов Эномая. При виде битвы, происходившей на равнине, гладиаторы бросились с ужаснейшими криками на римские легионы. Окруженные с трех сторон и не имея возможности сопротивляться постоянно возраставшему числу гладиаторов, римляне начали поддаваться и скоро обратились в бегство, отступая по Аппиевой дороге к Пиверно.
Гладиаторы преследовали беглецов, и Спартак приказал всем своим легионам, не переставая, рубить неприятеля мечами с тыла. Только таким образом можно было парализовать действия римской конницы; если бы последняя вздумала атаковать гладиаторов, ринувшихся за римлянами врассыпную, то одновременно ей пришлось бы рубить и валить бежавших римлян.
Последним прибыл на поле брани корпус Граника. Приход этого корпуса завершил победу гладиаторов. Победители произвели страшную резню в римском войске: убито было более семи тысяч человек да около четырех тысяч взято в плен. Одна лишь конница почти без потерь добралась до Пиверно. Туда же ночью подошли остатки разбитых легионов.
Гладиаторам эта кровопролитная битва стоила более двух тысяч убитых и стольких же раненых.
На рассвете следующего дня, пока гладиаторы с честью хоронили своих павших в бою товарищей, претор Анфидий Орест ретировался с остатками своего войска в Норбу.
Так плачевно закончился второй поход римлян на Спартака. Грозное имя вождя гладиаторов стало страшить жителей Рима и возбудило также серьезные опасения в сенате.
Через несколько дней после битвы при Фунди Спартак созвал военный совет из начальников гладиаторских войск. Единогласно все признали невозможность предпринять что‑либо против Рима, где каждый гражданин был в то же время солдатом: благодаря этому Рим мог выставить в самый короткий срок стодесятитысячное войско. Поэтому порешили устремиться на Самниум, а оттуда на Апулию, чтобы собрать всех невольников, которые пожелали бы восстать против своих угнетателей.
Спартак так и сделал. Не встретив никаких препятствий, он проникнул во главе своего войска в Самниум, а оттуда двинулся в Апулию.
Между тем весть о поражении претора Ореста при Фунди возбудила в Риме сильное смятение. Сенат созвал тайное заседание, чтобы серьезно подумать о том, как прекратить это восстание, разросшееся в серьезную войну, покрывшую позором римские войска.
Никто не знал, какое решение было принято римскими сенаторами. Узнали только, что в ту же ночь консул Марк Теренций Варрон Лукулл в сопровождении нескольких слуг, без знамен и без ликторов, в одежде частного человека отправился из Рима по дороге через Прэнэстэ.
Два месяца спустя после вышеописанной битвы Спартак стоял лагерем со своим войском близ Венузии. Он был занят формированием двух новых легионов, одного из фракийцев и другого из галлов, – все это были невольники, прибежавшие из апулийских городов пополнить ряды воинственных гладиаторов. В одно прекрасное утро, около двенадцати часов, ему доложили о прибытии в его стан посланника от римского сената.
– Ого! Клянусь громами Юпитера! – воскликнул Спартак, и в глазах его блеснул луч радости. – Как низко пала гордость римского народа, если римский сенат не стыдится вступать в переговоры с презренным гладиатором!.. – Спустя минуту он прибавил: – Клянусь великими богами Олимпа, я должен жить по правде и совести и совершить немало великих дел, коль скоро они даруют мне такие почести и дают мне возможность воспользоваться ими!
Завернувшись в свой повседневный плащ темного цвета (императорскую мантию Спартак надевал лишь в торжественные дни, чтобы доставить удовольствие своим легионам), он сел на низенькую скамейку у входа в свою палатку. Спартак обернулся к Арториксу, к Эвтибидэ и другим пяти или шести приближенным лицам, с которыми вел дружескую беседу, когда ему доложили о прибытии посла от сената.
– Извините меня, что более не могу оставаться в вашем обществе, – сказал он, улыбаясь. – Мне было бы гораздо приятнее беседовать с вами, чем с римским посланником… Но я должен его выслушать!
Отпустив соратников приветливым жестом руки, он приказал:
– Введи сюда сенатского посланника!
Посланник и его четверо провожатых были введены несколькими гладиаторами. По обычаю, глаза у прибывших были завязаны.
– Вот, римлянин, ты и в преториуме нашего лагеря, перед лицом нашего вождя, – сказал посланнику военный декан.
– Привет тебе, Спартак! – сказал тотчас же важным и твердым голосом римлянин, с достоинством делая приветственный жест правой рукой по направлению к тому месту, где, по его предположению, должен был находиться Спартак.
– Приветствую также и тебя! – отвечал фракиец.
– Мне надобно переговорить с тобой наедине, – продолжал посланник.
– Ты и останешься со мной один, – отвечал Спартак.
Затем, обратившись к декану и к солдатам, которые сопровождали римлян, Спартак сказал:
– Отведите их в соседнюю палатку, снимите повязку с их глаз и угостите их хорошенько.
Когда декан, гладиаторы и провожатые посланника удалились, Спартак подошел к последнему, снял повязку с его глаз и указал ему рукой на небольшую деревянную скамейку напротив той, на которой сидел сам.
– Садись, – пригласил он его. – Можешь досыта насмотреться на лагерь презренных и подлых гладиаторов.
Он уселся опять на свое место, наблюдая пытливым взглядом за патрицием, посланным к нему из Рима. О благородном происхождении посланника свидетельствовала его туника, обшитая широкой пурпурной каймой.
Это был человек пятидесяти лет, высокого роста, плечистый, дородный, с седыми, коротко остриженными волосами, с благородными выразительными чертами лица. Поступь у него была величественная, несколько надменная, не скрывавшая, однако, изящной вежливости, которая проглядывала в улыбке, в наклоне головы и в телодвижениях его, когда он отвечал на речи Спартака. Как только была снята повязка с его глаз, он стал пристально рассматривать вождя гладиаторов.
Они стояли друг против друга в молчании, обмениваясь взглядами. Спартак заговорил первый:
– Прошу тебя, садись. Конечно, эта скамейка – не курульное кресло, к которому ты привык, но все же тебе будет удобнее на ней, чем стоя.
– Благодарю тебя, о Спартак, за твою любезность, – отвечал патриций, усаживаясь против Спартака.
Тут он обратил взор свой на огромный лагерь, открывавшийся с высоты холма, где находился преториум. Он не мог удержаться от восклицания, выражавшего удивление и восторг:
– Клянусь великими богами!.. Только у Кая Мария видел я такой лагерь!..
– Э! – отвечал с горькой иронией Спартак. – Но то был римский лагерь, а мы – только презренные гладиаторы.
– Я не для того явился сюда, чтобы препираться с тобой, или унижать тебя, или выслушивать презрительные намеки, – с достоинством заметил римлянин. – Брось свой насмешливый тон, о Спартак, ты видишь, что я восхищен и удивлен.
Он замолчал и еще долго, глазами опытного ветерана, любовался на прекрасное устройство лагеря.
Затем, снова обращаясь к Спартаку, сказал:
– Клянусь Геркулесом, Спартак, ты родился не для того, чтобы быть гладиатором.
– Ни я, ни те шестьдесят тысяч несчастных, которые, как ты видишь, расположились здесь лагерем, ни миллионы людей, равных вам и которых вы поработили грубой силой завоевателей, не родились для того, чтобы быть невольниками себе подобных.
– Рабы существовали испокон веков, – отвечал посланник, с сожалением качая головой. – Они явились с того дня, как человек поднял меч на другого человека. Человек – волк для другого по своей природе, по своему характеру. Поверь, Спартак, твоя великая душа мечтает о недосягаемом: законом природы суждено, чтобы одни были господами, а другие – рабами. Так всегда было и будет вечно.
– Нет, не всегда существовали эти несправедливые различия! – пылко воскликнул Спартак. – Они явились с того времени, как земля не стала давать плодов для всех своих обитателей; с того времени, как человек, сотворенный земледельцем, перестал обрабатывать землю, на которой родился и из которой должен был извлекать свою пищу; с того времени, как справедливость, жившая посреди земледельцев, покинула поля и переселилась на Олимп. Тогда‑то породились чрезмерные желания, необузданные вожделения, роскошь, алчность, распри, войны, гнусная резня…
– Да разве ты хочешь вернуть людей к их первобытному состоянию?.. И возможно ли это?
Спартак замолчал, потрясенный и почти сраженный этим столь простым и в то же время столь грозным вопросом, который показывал ему почти полную невозможность осуществления его высоких идеалов. А патриций продолжал:
– Если бы с тобой соединился державный римский сенат, и тогда тебе не увидеть торжества твоего предприятия. Одни лишь боги властны изменить человеческую природу.
– Да если даже неизбежно должны существовать на земле богатые и бедные, – молвил Спартак после минутного молчания и раздумья. – Неужели необходимо, чтобы существовали рабы? Неужели необходимо, чтобы на потеху победителям бедные гладиаторы резали и убивали друг друга? Да разве этот кровожадный и свирепый инстинкт, присущий диким зверям, нераздельно связан с человеческой природой и составляет непременное условие человеческого счастья?..
Римлянин замолчал, в свою очередь, перед этими суровыми вопросами и опустил голову, охваченный глубокой думой.
Спартак прервал наступившее молчание и спросил у своего собеседника:
– Зачем ты приехал?
Патриций оправился и отвечал:
– Я – Кай Руф Ралла, всадник. Меня послал к тебе консул Марк Теренций Варрон Лукулл с двумя поручениями.
Спартак улыбнулся своей полунасмешливой, недоверчивой улыбкой и быстро спросил:
– Во‑первых?
– Предложить тебе возвратить за условную цену римлян, взятых тобой в плен во время битвы при Фунди.
– А затем?..
Посланник, казалось, смутился. Он открыл рот, как бы собираясь что‑то сказать, остановился, затем заговорил:
– Ответь мне сперва на высказанную мной просьбу.
– Я возвращу вам четыре тысячи пленных за десять тысяч испанских мечей, десять тысяч щитов, десять тысяч кольчуг и сто тысяч дротиков. Все эти вещи должны быть сделаны лучшими мастерами в ваших лучших оружейных.
– Как?.. – спросил разгневанный и удивленный Кай Руф Ралла. – Ты требуешь… Ты хочешь, чтобы мы сами доставили тебе оружие для продолжения войны с нами?
– И повторяю тебе, что требую оружие самого лучшего качества. Оружие это должно быть доставлено в мой лагерь в двадцатидневный срок, иначе я не возвращу четыре тысячи пленных.
Затем, через минуту, Спартак прибавил:
– Я мог бы заказать все эти вещи в соседнем городе, но это потребовало бы гораздо больше времени, что для меня неудобно: за эти дни у меня набралось два новых легиона, для которых требуется полное вооружение, и…
– И именно потому, – с яростью отвечал посланник, – ты оставишь у себя наших солдат, взятых тобой в плен, и не получишь оружия. Мы – римляне; Геркулес и Аттилий Регул подали нам пример, что, как бы ни была велика жертва, никогда не следует делать того, что может обратиться во вред отечеству и принести выгоду врагу.
– Прекрасно, – спокойно возразил Спартак. – Через двадцать дней вы мне пришлете требуемое оружие.
– О, клянусь Юпитером!.. – вскричал Руф Ралла с плохо скрытым бешенством. – Или ты не понимаешь, что я тебе говорю?.. Не будет у тебя оружия, повторяю тебе: не будет! Пусть пленные остаются при тебе.
– Ладно, ладно, – нетерпеливо отвечал Спартак, – мы это увидим… А теперь передай мне второе предложение консула Варрона Лукулла. – И снова он насмешливо улыбнулся.
Римлянин помолчал несколько минут, затем заговорил спокойным, мягким и вкрадчивым голосом:
– Консул поручил мне предложить тебе сложить оружие.
– О! – мог только воскликнуть пораженный Спартак. – А на каких условиях?
– Ты любишь и взаимно любим римской матроной знатнейшего происхождения, так как благородная Валерия происходит от Сабина Волуза, пришедшего в Рим с Тацием в царствование Ромула, основателя римского государства, а Волуз Валерий Публикола был первым консулом Римской республики.
При первых словах Руфа Раллы Спартак встал; лицо его вспыхнуло, и глаза загорелись гневом. Но понемногу он овладел собой. Побледнев, он снова сел на свое место и спросил у римского посланника:
– Кто говорит это?.. Что знает об этом консул?.. Да и какое вам дело до моих привязанностей?.. Разве они могут иметь какое‑нибудь отношение к войне, которую я веду с Римом?.. Что общего между ними и миром, который вы мне предлагаете?
Посланника смутил этот ряд вопросов. Он пролепетал несколько односложных слов, которые было трудно разобрать. Наконец, как бы решившись, он быстро и самоуверенно заговорил:
– Ты любишь Валерию Мессалу, вдову Суллы, которая также любит тебя. Сенат, желая снять с нее нарекание, которому ее может подвергнуть эта любовь, готов сам упросить Валерию стать твоей женой, а когда ты станешь супругом ее, консул Варрон Лукулл предлагает тебе на выбор два рода деятельности. Жаждешь ли ты боевых подвигов? Ты будешь назначен квестором под начальством Помпея в Испании. Желаешь ли спокойствия домашнего очага? Ты будешь послан префектом в один из городов Африки по собственному выбору. Таким образом ты можешь иметь возле себя Постумию, дочь твоей преступной любви к жене Суллы. В противном случае девочка эта будет отдана под опеку Фауста и Фаусты, других детей диктатора, и ты не только потеряешь всякое право на нее, но потеряешь также всякую надежду когда‑нибудь обнять ее.
Спартак поднялся во весь рост. Вытянув горизонтально левую руку, правой рукой он поглаживал бороду; губы его насмешливо улыбались, а глаза, устремленные на римского посланника, метали молнии гнева и презрения. Но римлянин, занятый своей речью, не замечал этого. Когда он перестал говорить, гладиатор продолжал смотреть на него, покачивая головой и слегка время от времени отбивая такт правой ногой. После долгого молчания он спросил спокойным, почти тихим голосом:
– А мои товарищи?
– Они должны разойтись. Рабы должны вернуться в свои тюрьмы, а гладиаторы – в свои школы.
– И… – сказал Спартак, медленно отчеканивая свои слова, – и… всему будет конец?..
– Сенат забывает и прощает.
– Великое ему спасибо!.. – воскликнул с насмешливым хохотом вождь гладиаторов. – Как добр, как милостив, как великодушен сенат!
– А что же еще? – надменно спросил Руф Ралла. – Сенату следовало бы велеть распять на крестах всех этих мятежных рабов, а он вместо того прощает. Или этого недостаточно?
– А!.. слишком много, наоборот!.. сенат прощает врагу во всеоружии, врагу‑победителю… В самом деле, никогда еще не бывало примера такого высокого великодушия!
На мгновение он замолчал, а затем сказал с горечью:
– Итак, целые восемь лет своей жизни свои умственные способности и привязанности своей души я посвятил справедливому, святому, благородному делу: подвергал себя всяческим опасностям, заставил шестьдесят тысяч своих товарищей по несчастью взяться за оружие, вел их к победе, чтобы сказать им в одно прекраснее утро: «Вы принимали за победу поражения. Мы не можем добиться свободы. Возвратитесь к вашим господам и наденьте опять на свои сильные руки кандалы». И ради чего все это?..
– Или ты ставишь ни во что честь, которую даруют тебе, варвару, – из презренного рудиария ты превращаешься в римского квестора или префекта, да притом еще тебе даруют в жены римскую матрону?
– Вот куда простирается держава римского сената! Он распоряжается не только всей землей, но даже привязанностями своих жителей!
Оба собеседника помолчали немного. Затем Спартак спокойно спросил:
– А если гладиаторы не захотят послушаться моих уговоров и советов разойтись?
– Тогда… – сказал медленно и нерешительно римский патриций, опустив глаза и теребя полу своей тоги, – тогда… такой искусный полководец, как ты… ведь в конце концов ты действуешь лишь для блага этих несчастных… такой искусный полководец всегда найдет способ провести войско… в трудные места…
– Где консул Марк Теренций Варрон Лукулл, – сказал Спартак, внезапно побледнев, словно мертвый, тогда как глаза его, сверкавшие гневом и ненавистью, придавали лицу его грозное выражение, резко противоречившее спокойствию его речи, – ожидает его со своими легионами и окружает его. Тогда по необходимости войску придется сдаться, все произойдет тихо и гладко, а консул вдобавок может приписать себе честь этой легкой и заранее условленной победы. Не так ли?
Римлянин еще ниже опустил голову на грудь и молчал.
– Не так ли? – закричал Спартак громовым голосом, от которого вздрогнул Руф Ралла.
Он поднял лицо свое близко к лицу Спартака, но глаза и все лицо последнего пылали таким гневом, что римлянин невольно отступил назад.
– Клянусь всеми богами Олимпа, – сказал фракиец суровым и угрожающим голосом, – поблагодари богов своих, что этот низкий и презренный гладиатор умеет уважать права народов и что гнев, который бушует во мне, не в состоянии помрачить моего разума и заставить меня забыть, что ты явился сюда в качестве посланника… Низкий и коварный, как твой сенат, как твой народ, ты явился предложить мне предательство, самое подлое, самое гнусное предательство!.. Ты явился искушать самые заветные чувства души моей!.. Ты пытался подкупить во мне человека, любовника, отца, чтобы добиться победы обманом там, где победу может дать только сила оружия…
– Перестань, варвар! – воскликнул с негодованием Руф Ралла, отодвигаясь на два шага и впиваясь в Спартака воспаленным взглядом. – Ты, кажется, забыл, с кем ты говоришь!
– Ты – злой и малодушный консул Рима. Марк Теренций Варрон Лукулл, ты забыл, где ты находишься и с кем говоришь! А! ты думал, что я тебя не знаю?.. И ты явился сюда под вымышленным именем, тайно и обманом попытаться подкупить мою душу, о которой судил по своей собственной душонке, и ты считал меня способным на те подлости, которые способен сам совершить, злой и коварный человек!.. Уходи… вернись в Рим… собери новые легионы и выходи драться со мной на открытом поле. Там, если ты посмеешь стать со мной лицом к лицу, как стоишь сегодня, там дам я тебе ответ, достойный твоих гнусных предложений.
– И ты надеешься или воображаешь, жалкий безумец, – возразил консул Варрон Лукулл с видом величайшего презрения, – что долго в состоянии продержаться в борьбе с нашими легионами? Ты обольщаешь себя мыслью, что одолеешь окончательно силу и могущество Рима?..
– Я надеюсь отвести в их дома этих несчастных рабов. Там, в наших землях, я надеюсь возбудить против вас, римлян, негодование всех угнетенных народов и положить конец вашему ненавистному и гнусному владычеству. – И повелительным жестом правой руки Спартак пригласил консула выйти вон.
Варрон Лукулл величественно завернулся в свою тогу и собрался уходить, сказав:
– Мы увидимся вновь на бранном поле.
– Да позволят это боги… но я этому не верю.
Теренций зашагал прочь от преториума. Спартак окликнул его:
– Послушай, консул Рима… Так как мне заведомо известно, что немногие из моих солдат, попавшихся во время этой войны к вам в плен, были распяты; так как я вижу, что вы, римляне, не признаете за нами, гладиаторами, общенародных прав, то предупреждаю тебя: если в течение двадцати дней не получу в свой лагерь требуемых оружия и бранных доспехов, то ваши четыре тысячи солдат будут также распяты на крестах.
– Как?.. Ты осмелишься это сделать?.. – вымолвил консул, бледнея от ярости.
– Все позволительно с такими людьми, как вы, для которых нет ничего святого, ничего заветного… с вами – позор за позор, убийство за убийство, резня за резню… Уходи!..
На зов Спартака прибежали воинский декан и гладиаторы, которые привели к Спартаку посланника и его свиту. Им же Спартак приказал проводить римлянина до ворот лагеря.
Оставшись один, фракиец стал прохаживаться перед своей палаткой; самые мрачные и печальные мысли осаждали его душу, и шаги его то замедлялись, то ускорялись.
Спустя некоторое время он позвал к себе Крикса, Граника и Эномая. Он рассказал им о прибытии консула Теренция Варрона Лукулла в лагерь и сообщил им ту часть его предложения, которая не касалась его тайной любви к Валерии.
Громко похвалили соратники благородное поведение Спартака. Их тронуло его великодушное самоотвержение, и они ушли от него, еще более проникнутые любовью и восторженным почтением к своему доблестному другу и верховному вождю.
Спартак вошел в свою палатку с наступлением ночи. Перекинувшись несколькими словами с Мирдзой, которая при виде его задумчивого и хмурого лица старалась нежными ласками рассеять его тревожные мысли, он удалился в то отделение великолепной палатки, устроенной ему солдатами, где находилось его ложе из свежей соломы, покрытое овечьими шкурами.
Спартак снял с себя кольчугу и оружие, которое всегда носил днем, и бросился на свое походное ложе. Но долго не мог он заснуть, беспокойно ворочался, дрожа и вздыхая, и забылся сном только поздно ночью, забыв потушить глиняный светильник, в котором еще тлел фитиль.
Сон его продолжался уже около двух часов, и во сне он сжимал медальон, данный ему Валерией, который он никогда не снимал с шеи, как вдруг его разбудил долгий и страстный поцелуй в губы. Он проснулся, быстро приподнялся на своем ложе и вскричал:
– Кто здесь?..
В то же время он повернулся в сторону, откуда слышалось тяжелое дыхание той, которая его поцеловала. И вот он увидел на коленях у своего ложа Эвтибидэ. Во всей красоте своей, с открытой белоснежной грудью, с разметавшимися по плечам золотистыми пышными косами, она сжимала, словно на молитве, свои крошечные руки и шептала:
– Сжалься, сжалься… Спартак, я умираю от любви!..
– Эвтибидэ! – воскликнул пораженный полководец гладиаторов, еще сильнее сжимая в руках заветный медальон. – Ты, ты здесь?.. зачем ты здесь?..
– Уже столько ночей, – заговорила взволнованным и полусдавленным голосом молодая девушка, дрожа всем телом, – уже столько ночей я прячусь в том уголке, – и она указала на него рукой, – ожидая, пока ты заснешь; а тогда я становлюсь на колени у твоего ложа, я гляжу, не могу наглядеться на твой чудно прекрасный лик, я плачу безмолвными слезами, обожая тебя. Да, я обожаю тебя, Спартак, как обожают богов и даже сильнее, чем обожают богов! Вот уже пять лет, пять долгих лет, пять бесконечных лет, как я люблю тебя, люблю безнадежно, как безумная, как бешеная; презренная тобой, напрасно старалась я изгнать твой образ из своего сердца… Он запечатлен там огненными буквами, и напрасно искала я забвения в наслаждениях, в опьянении, в разгуле пиров и оргий, – всемогущая страсть поглотила меня всю. Напрасно искала я душевного покоя, покинув места, где встретилась с тобой. В Греции ты стоял передо мною, как в Риме. Ни вид родной земли, ни воспоминания о днях невинной юности, ни звуки родной речи, – ничто, ничто не заглушило мучений сердца!.. Я люблю тебя, я люблю тебя, мой ненаглядный Спартак; никакими словами не могу, не умею сказать тебе, как сильно я тебя люблю!.. Так велика сила моей любви к тебе, что она привела к твоим ногам женщину, перед которой преклонялись величайшие мужи Рима!.. Сжалься, сжалься надо мной… не отталкивай меня, молю тебя. Твои презрительные слова могут сделать меня способной на все, на все… даже на самые ужасные и гнусные преступления!
Так молила влюбленная девушка голосом, полным волнения, тоски, схватив руку Спартака, которую покрывала пламенными поцелуями. Во время этого взрыва слов и страсти, хотя и не целомудренной, но пылкой, Спартаку несколько раз бросалась горячая кровь в лицо, затем он вдруг бледнел как полотно, а по жилам его разливался огненный трепет. Все крепче сжимал он в руках медальон с волосами Валерии и Постумии, – в этом талисмане мог он найти силу устоять против очарования красавицы гречанки.
Итак, сделав над собой усилие, он нежно освободил свою руку из крепких и цепких объятий Эвтибидэ. Ласковым голосом, который он старался сделать спокойным, с почти отеческим добродушием, Спартак сказал:
– Тише… успокойся… глупенькая… Я люблю другую женщину… чудную женщину, которая сделала меня отцом… а ты знаешь, Спартак верен своему слову. Как он посвятил свою душу делу угнетенных, будет жить для этого дела и умрет за него… так не станет любить иной женщины, кроме той… Выкинь же из своего разгоряченного воображения всякую мысль обо мне… перестань оказывать мне ласки, которых я не разделяю, и говорить мне о любви, которой я не чувствую к тебе…
– А! клянусь божественными Эринниями! – вскричала глухим голосом Эвтибидэ, заскрежетав зубами, когда при последних словах Спартак тихонько отстранил ее от себя. – Валерия, эта ненавистная, проклятая Валерия, вот кто отнимает тебя от моих ласк, от моих поцелуев!..
– Женщина! – воскликнул презрительным голосом Спартак. Лицо его приняло суровый, угрожающий вид.
Эвтибидэ замолчала, кусая до крови свои белые руки. Вождь гладиаторов, сдерживая свой гнев, прибавил после минутного молчания более спокойным, но столь же суровым голосом:
– Уходи из моей палатки, и пусть твоя нога никогда более не будет здесь. Завтра ты отправишься в штаб Эномая. Ты более не принадлежишь к штату лиц, находящихся при мне.
Куртизанка, опустив низко голову и стараясь заглушить рыдания, колыхавшие ее грудь, медленно вышла из палатки. А Спартак, открыв медальон, поднес его к губам и покрыл поцелуями лежавшие там локоны.

XVI. Лев у ног молодой девушки. – Посланец, наказанный поделом

Эвтибидэ не была похожа на других женщин. Ум ее всегда шел вразрез с пылом ее страстей, а страсти ее никогда не знали меры; рассудок ее был вечно обуреваем мятежными порывами разнузданного воображения. Она обладала энергией, тем более поразительной, что энергия эта заключалась в таком прелестном и изящном теле. Молодая гречанка с виду была скорее девочкой, чем женщиной, и, если читатели помнят, с самой ранней юности по развратной прихоти сладострастного патриция она была брошена в тьму самых грязных наслаждений, гнусных оргий и бесстыдных сатурналий. Поэтому с самых ранних лет Эвтибидэ утратила два свойства, оберегающие женскую душу: чувство стыда и сознание дурного.
Ее желания не имели, не должны были иметь удержу: они были ее законом, а затем хоть весь мир пропадай. По ее понятиям, было хорошо то, что служило удовлетворением ее желаний, чего бы это удовлетворение ни стоило, и до сих пор ей всегда удавалось путем несокрушимого упорства, непреодолимой силы воли достигать желаемого.
Она увидела Спартака во всем блеске его красоты, мужества и храбрости, победителем в кровавых состязаниях цирка в ту самую минуту, когда пресытилась до отвращения наслаждениями. Она была очень богата; за ней ухаживали, ее боготворили самые изящные и самые блестящие патриции в Риме, но жизнь не имела более для нее ничего привлекательного, ничего соблазнительного. И вот она увидела Спартака, влюбилась в него и считала вполне легким делом удовлетворить свою любовь или свою прихоть. Она и сама хорошенько не знала, что именно привлекало ее, почти помимо воли, к самому сильному гладиатору. Воспламененным воображением она предвкушала упоения этой новой любви, которая обещала ей столько радостей и так кстати пришла нарушить однообразие жизни, сделавшейся для нее нестерпимым бременем.
Но непредвиденные препятствия разожгли ее желания. Когда она увидала, что Спартак остается равнодушным к ее прелестям, составлявшим заветную цель стольких сердец, когда она узнала, что другая женщина оспаривала у нее обладание любимым человеком, жестокая ревность распалила прихоть куртизанки. Кровь закипела в ее жилах, сердце забилось в ней так, как никогда раньше не билось, и каприз пресыщенной души обратился в бурную страсть. Страсть эта в такой испорченной, энергичной и решительной душе, какую имела Эвтибидэ, скоро достигла последних пределов.
Она хотела забыть этого человека и погрузилась в бешеный разгул самых безумных оргий. Ее дворец в Риме дрожал от бесстыдных криков и песен, но ей не удалось вырвать Спартака из сердца. Она стала путешествовать, вернулась в Грецию, взбаламутила Коринф и Афины своей сладострастной красотой, но злосчастная страсть следовала за ней по пятам, сжигала ее по‑прежнему, отравляла ее существование. Тогда она решилась снова постараться завладеть сердцем гладиатора, грозно восставшего против римского владычества за права угнетенных.
С тех пор прошло четыре года. Спартак мог забыть Валерию, наверное забыл ее, и Эвтибидэ подумала, что теперь для нее наступила благоприятная минута: она предложит себя фракийцу. Она продала все свои сокровища, собрала все свои богатства и прибежала в стан гладиаторов, решившись посвятить себя, с безграничной преданностью восточной рабыни, человеку, который сумел зажечь в ее сердце такую сильную и горячую страсть.
Если бы Спартак принял ее в свои объятия… она узнала бы счастье и, быть может… как знать?.. быть может, она стала бы доброй… ведь она чувствовала себя способной на какой‑нибудь благородный и смелый подвиг, лишь бы добиться любви человека, который в ее глазах был лучезарным полубогом.
Она ждала, она надеялась, она обманулась… Он оттолкнул ее вторично… И она вышла из палатки вождя гладиаторов с искаженным лицом, с заплаканными глазами, пылавшими гневом, красная от негодования, с отчаянием в душе.
Она сперва шла как безумная по безмолвному лагерю, не отдавая себе отчета, то спотыкаясь о колья какой‑нибудь палатки, то ударяясь о перекладины, запиравшие законы для лошадей, то, неизвестно каким образом, появляясь у насыпи внутри ограды. У нее все помутилось в голове. Она не могла разобраться в своих мыслях и не ощущала окружающих ее предметов. В ушах у нее звенело; она понимала лишь одно: что она страдала безмерно, и ей нужна была месть, месть свирепая, продолжительная, кровавая.
Свежий и легкий утренний ветерок охватил холодом ее белое тело, ее грудь и плечи и вывел ее из этого оцепенения, вернув ее к действительности. Эвтибидэ закуталась в складки своего пеплума, осмотрелась кругом, словно проснувшись от тяжелого сна, и постаралась понять, где находится. Наконец, она увидела, что стоит среди палаток восьмого легиона. Отсюда она по кратчайшей дороге прошла к своей палатке.
Эвтибидэ увидела, что руки у нее в крови, и вспомнила, как безжалостно она кусала собственное тело. Она вдруг остановилась и, подняв к небу зеленые глаза, сверкавшие гневом, и свои окровавленные руки, поклялась мысленно, со страстью глубокой ненависти, отомстить за свою тяжкую обиду. Она обрекла голову Спартака мстительным фуриям и адским богам.
На следующий день Спартак, постановивший, что Граник, Крикс и Эномай также будут иметь каждый четырех ординарцев в своих палатках для связи между собой, сообщил Эномаю, что отослал ему для услуг одного из своих ординарцев.
Эномай немало изумился, увидев перед собою Эвтибидэ. Он восхищался ее прелестным лицом и роскошными формами, но никогда не сказал ей ни единого слова, потому что был уверен, что она – любовница Спартака.
– Как!.. Ты!.. – воскликнул ошеломленный германец. – Да неужели Спартак посылает мне для услуг именно тебя из своих ординарцев?
– Меня… именно меня! – отвечала молодая девушка; ее бледное лицо было подернуто тяжелой заботой и глубокой печалью. – Чему ты так удивляешься?
– Потому что… потому что… мне думалось, что ты была Спартаку милее всех…
– Э! – молвила с горькой усмешкой девушка. – Спартак не знает слабостей; он думает только о торжестве нашего дела.
– Это не должно было помешать ему сознаться, что ты – самая красивая девушка на свете, – такой красавицы не создавал еще резец художника и не видело еще греческое солнце.
Должно быть, красота Эвтибидэ сильно поразила германца, – медведь становился ручным; грубый дикарь сразу обращался в человека с мягкой речью.
– Надеюсь, ты не намерен надоедать мне признаниями в любви. Я пришла сюда сражаться против наших притеснителей. Ради этого святого дела я отказалась от удобств, богатства и любви. Учись у Спартака быть скромным и воздержанным.
Надменно сказав эти слова, молодая девушка повернулась к германцу спиной и прошла в ближайшую палатку, где жили его ординарцы.
– Клянусь божественной красотой Фреи, матери всего существующего, эта девушка так же красива и горда, как самая гордая из валькирий! – воскликнул Эномай, думая с безотчетным чувством нежности и любви о прелестных формах и милом личике девушки.
Легко понять план, составленный Эвтибидэ: влюбить в себя до безумия сурового германца. А что касается цели, которой она желала достигнуть посредством этой любви, – кто мог бы поведать ее?.. Но такая любовь, по всей вероятности, не могла быть чужда замыслам мести, которые она питала в своей душе.
Такой женщине, как Эвтибидэ, редкой красавице, искусной обольстительнице, не понадобились продолжительные усилия, чтобы привлечь в свои сети простоватого и честного германца. Вскоре она приобрела неограниченную власть над его душой.
Между тем в лагере близ Венозы Спартак неутомимо обучал военному делу два новых легиона. Для их вооружения в лагерь гладиаторов были присланы спустя восемнадцать дней после разговора Спартака с консулом Марком Теренцием Варроном Лукуллом десять тысяч кольчуг, щиты, мечи и дротики в обмен на четыре тысячи пленников; последние, обезоруженные, были отправлены в Рим.
Тотчас после сформирования двух последних легионов, из которых одиннадцатый, составленный из галлов, был присоединен к четырем легионам под начальством Крикса, а другой, состоявший полностью из фракийцев, был отдан под команду Граника, Спартак двинулся в Апулию, сперва подступил к Бари, а затем к стенам Бриндизи, самого значительного и величественного порта римлян на Адриатическом море.
Поход этот продолжался два месяца. Между римлянами и гладиаторами не произошло за это время значительных стычек, и города сдавались Спартаку после слабой обороны.
В конце августа Спартак отступил от Бриндизи и расположился лагерем близ Эгнации, в укрепленном месте, которое он окружил траншеями. Он порешил перезимовать в этой провинции, отличавшейся плодородием почвы, прекрасными пастбищами и обилием домашнего скота, что обеспечивало его войску хорошее продовольствие.
Вождь гладиаторов обдумывал в это время, что ему следовало предпринять для решительного успеха его дела. На обсуждение он собрал в строгом секрете военный совет из поставленных им военачальников. На этом совещании было принято важное решение, которое должно было сохраняться в тайне.
На следующую ночь после совещания Эвтибидэ, завернувшись в пеплум, с красиво обнаженными плечами и грудью, расположилась на скамье у себя в палатке. Небольшая медная лампа, подвешенная к жерди, которая поддерживала палатку, слабо освещала последнюю.
Эвтибидэ была бледна, и угрюмый взгляд ее темных зрачков был неподвижно устремлен на вход в палатку, словно он приковал все ее внимание, тогда как мысль ее была занята совершенно другими глубокими соображениями.
Вдруг она встрепенулась, стала прислушиваться; глаза ее сверкнули веселым блеском, потому что звуки шагов, раздававшиеся все явственнее и ближе, возвестили ей о скором приходе желанного гостя.
И вот у входа в палатку появилась громадная фигура Эномая. Он должен был сильно наклониться, чтобы войти в храм Венеры, как он в шутку называл палатку Эвтибидэ.
Войдя, великан опустился перед куртизанкой на колени, взял обе ее руки и поднес к губам своим.
– О, моя божественная Эвтибидэ! – произнес он.
Даже стоя на коленях, Эномай должен был склонить голову, чтобы заглянуть в лицо красавицы.
Эта странная пара представляла удивительный контраст. Правильные черты, ослепительная белизна лица Эвтибидэ придавали еще более грубый вид неуклюжим очертаниям лица Эномая, и его смуглая кожа казалась черной, как земля; его взъерошенные волосы и косматая бородища каштаново‑пепельного цвета придавали еще больше блеска золотистым косам обворожительной куртизанки.
– Вы долго совещались между собой? – спросила Эвтибидэ, даря благосклонным ласкающим взглядом огромного германца, раба, простертого у ее ног.
– Долго… чересчур долго, – отвечал Эномай. – Могу тебя уверить, что мне страшно надоедают все эти совещания. Мое дело – сражаться… Клянусь громом бога Тора, я ни черта не смыслю во всех этих сходбищах.
– Да ведь и Спартак не убегает от войны. Храбрости не мешает осторожность, – для успеха нашего дела так будет лучше.
– Будет… так‑то оно так… не спорю… да мне приятнее было бы прямо идти на Рим.
– Что за безумие!.. Будь нас даже двести тысяч, и тогда такое смелое предприятие – большой риск.
Оба замолчали. Эномай смотрел на гречанку с выражением преданности и нежности, на которые никто не счел бы способным этого с виду грубого и сурового великана. Эвтибидэ старалась принять маску любви, которой не чувствовала, и притворно‑наивными взглядами, какие только были в запасе у этой чаровницы, ласкала сурового германца.
– И вы говорили о серьезных и важных вещах на сегодняшнем совещании? – спросила она немного погодя.
– Да… серьезных и важных… они говорят… Спартак, и Крикс, и Граник.
– Вы обсуждали план новой кампании будущей весной…
– Не вполне так… но то, о чем мы говорили, пожалуй, относится к этому… Обсуждали… Ах! кстати, – продолжал он, вдруг остановившись, – мы дали друг другу клятву никому не говорить, о чем у нас шла речь… А я возьми да и выболтай тебе все сразу…
– О, надеюсь, ты не хочешь сказать мне о ваших намерениях не потому, что считаешь меня врагом!
– О, моя обожаемая Венера!.. неужели ты можешь думать, что я не сообщаю тебе принятых нами решений, потому что не имею к тебе доверия?
– Вот это мило! – вскричала гречанка с негодованием. – Клянусь Аполлоном Дельфийским! Недоставало только, чтобы после того, как я отдала на дело угнетенных все свое богатство, отказалась от жизни в роскоши и неге, после того, как я, слабая девушка, стала воином за свободу, ты или кто другой осмелился бы сомневаться в моей верности!
– Да сохранит меня Один от подобной мысли!.. Будь уверена, я не только безумно, до исступления влюблен в эту небесную красу твою, но также очарован благородством и доблестью твоей души… я уважаю и почитаю тебя так, что, несмотря на данную клятву, без малейших колебаний сообщу тебе то…
– О, никогда, никогда! – рассердилась еще больше молодая девушка, стараясь освободиться от ласк германца. – Какое мне дело до ваших тайн?.. Я не хочу ничего знать… решительно ничего…
– И ты, как всегда, пренебрегаешь мной… Да чем же я обидел тебя?.. О, моя обожаемая девочка!.. – заговорил смиренным голосом, почти плача, Эномай, осыпая Эвтибидэ нежными ласками. – Выслушай меня… прошу тебя… узнай, что…
– Замолчи, замолчи, я не хочу, чтобы ты нарушал свою клятву под опасностью предательства нашему делу, – насмешливо сказала куртизанка. – Вот если бы ты мне верил, если бы любил меня, как говоришь… вот если бы я была для тебя также дорога, как ты для меня, ты бы понял, что клятва эта обязывала тебя хранить тайну от всех, но не от меня, которая, по твоим словам, душа души твоей… Но ты не любишь меня той чистой, преданной, безграничной любовью, которая делает человека рабом любимого предмета… ты любишь во мне только мою проклятую красоту… ты жаждешь только поцелуев, а искренняя и глубокая любовь, которую я надеялась найти в тебе, – только обман воображения… это был лишь сон…
Мало‑помалу голос Эвтибидэ задрожал от волнения и слез. В конце речи молодая девушка преискусно разрыдалась.
Действие всех этих ухищрений Эвтибидэ вполне оправдало ее ожидания. В течение двух месяцев она не раз уже добивалась этого.
Великан, почти вне себя, лепеча несвязные речи в невыразимой тоске, принялся безумно целовать ноги девушки. Он просил ее сжалиться, умолял о прощении, божился, что никогда в ней не сомневался, и в горячих, искренних словах уверял, что с той минуты, как увидел ее, всегда любил ее больше самого себя, как святыню, как бога. Гречанка упрямо продолжала представляться оскорбленной и рассерженной, настаивая, что не хочет знать ничего, что ее не касается, а германец клялся всеми своими богами и упрашивал молодую девушку выслушать его. Отныне, какую бы тайну он ни обязался клятвенно не открывать никому, он будет хранить ее от всех, кроме Эвтибидэ, которая была его душой, жизнью его жизни.
Затем в коротких словах он рассказал ей о том, что обсуждали между собой военачальники гладиаторов. Эвтибидэ узнала от него, что по совету Спартака, который доказал необходимость привлечь на их сторону ту часть римской знати и молодежи, которая была в долгу, как в шелку, и охоча до новшеств и народных волнений, порешили отправить завтра верного гонца к Катилине, чтобы попросить его принять начальство над гладиаторским войском. Исполнение этого дела взял на себя по доброй воле Рутилий.
Несмотря на то что гречанке удалось выведать все, что она желала, долго еще она не успокаивалась. Наконец, она смилостивилась и обернулась к Эномаю с веселой улыбкой. А он распростерся на земле пластом и, поставив крошечные ножки Эвтибидэ себе на голову, проговорил:
– Ну вот… Эвтибидэ… смотри, я твой раб… ты попираешь меня… я лежу в прахе перед тобой, и голова моя служит скамейкой для твоих ног.
– Встань… встань, о, мой возлюбленный, – сказала куртизанка притворно‑робким, тревожным тоном, а лицо ее сияло радостью и глаза искрились свирепым блеском при виде этого громадного воина, распростертого у ее ног. – Встань… твое место не там… встань… и приди ко мне… на грудь мою…
С этими словами она схватила гладиатора за руки и привлекла его к себе. Он порывисто вскочил и, обняв девушку, приподнял ее в своих руках и начал душить своими неистовыми поцелуями.
Когда Эвтибидэ смогла наконец выговорить несколько слов, она сказала ему:
– Теперь… оставь меня… мне надобно пойти взглянуть, хорошо ли Зенократ ухаживает за моими конями… мы увидимся позже… когда все успокоится в лагере… ты придешь тогда, по обыкновению, спать со мной… И помни всегда: никому не говори ни слова о нашей любви… особенно же Спартаку…
Германец послушно опустил ее на землю. Поцеловав ее страстно в последний раз, он вышел и направился к своей палатке, стоявшей неподалеку от палатки Эвтибидэ.
Немного спустя вышла и сама Эвтибидэ. Идя к палатке, где помещались ее два конюха, рабы, готовые отдать за нее жизнь, она бормотала про себя:
– Ого!.. недурно придумано!.. поставить Катилину во главе этих шестидесяти тысяч рабов… да ведь это значило бы облагородить войско и предприятие… За Катилиной потянется все, что есть знатного и доблестного в Риме… за ним, быть может, поднимется и римская чернь… мятеж рабов, который должен быть подавлен, обратится в серьезнейшую гражданскую войну, а вероятным последствием ее будет полнейшее изменение государственного строя… Если вождем будет избран Катилина, то власть Спартака ничуть не уменьшится от этого: у Катилины достаточно ума, чтобы понять, что без Спартака ему не сладить с этими дикими полчищами гладиаторов… А! нет, нет… это мне не на руку… и на этот раз славному и доблестному Спартаку не будет удачи!..
С этими мыслями Эвтибидэ подошла к палатке своих верных рабов, отозвала в сторону Зенократа и принялась вполголоса оживленно беседовать с ним на родном языке.

На рассвете следующего дня можно было увидеть на дороге из Бриндизи в Беневенто статного и сильного юношу в простой тунике из грубой шерстяной ткани, в широком плаще темного цвета и в войлочной шапке. Он ехал на стройном апулийском коне гнедой масти легкой рысью из Эгнации в Бариум. Смуглое лицо этого юноши привлекало взоры своими смелыми очертаниями и довольным, спокойным видом. Непринужденность его осанки сразу убеждала каждого, что это был зажиточный земледелец из окрестной деревни, отправлявшийся по делам в Бари.
После трех часов пути путешественник остановился у почтовой станции, находившейся на полпути между Эгнацией и Бариумом. Он остановился здесь, чтобы дать отдых своему коню и самому перекусить чего‑нибудь.
– Здорово, друг, – приветствовал он работника хозяина станции, пришедшего отвести его коня в стойло. Спрыгнув на землю, он обратился к толстому краснощекому мужчине, появившемуся на пороге дома, со следующими ласковыми словами: – Да хранят боги тебя и твое семейство!
– Да сохранит тебя Меркурий в пути. Не пожелаешь ли отдохнуть и закусить после долгой дороги? Кажись, твой славный, добрый конь пробежался изрядно.
– Уже шесть часов, как он бежит рысью, – отвечал путешественник. И вдруг прибавил: – Тебе нравится мой конь? Не правда ли, он красавец?
– Клянусь крыльями божественного Пегаса, никогда не видел я коня красивее этого!
– Ох, бедняжка. Как знать, что с ним станется через месяц! – вздохнув, молвил путешественник, входя в дом хозяина станции.
– А почему ты так думаешь? – спросил хозяин, следуя за своим гостем и предлагая ему сесть на лавку перед одним из трех небольших столов, расставленных у стен залы. – Не хочешь ли чего‑нибудь поесть? А почему же это животное бедное?.. Не угодно ли выпить тебе старого вина, которое может поспорить вкусом с нектаром Юпитера?.. А почему же твоя лошадь через месяц должна очутиться в таком дурном положении? Не откажешься ли ты от котлетки из ягненка?.. ягненка вкусного и сладкого, как молоко, которым вскормила его мать?.. Могу предложить тебе также чудесного масла… и свежего сыра со слезой, словно роса на мягкой траве, где пасутся коровушки, из чьего молока он приготовлен… А что же будет с этой бедной лошадкой, о которой ты сейчас поминал?
Путешественник поднял полуудивленный, полушутливый взгляд на хозяина. Его шутливость не уступала его болтливости. Продолжая быстро работать языком, ни разу не взглянув на гостя, он проворно накрывал на стол.
Болтовня словоохотливого добряка была прервана прибытием нового путника, который в эту минуту соскочил на землю с сильного и горячего коня. По дымящимся ноздрям его и пене, покрывавшей уздечку, по тому, как он часто и тяжело дышал, можно было утверждать, что конь этот проскакал галопом немалое расстояние.
Новоприбывший был высок и тучен, с сильно развитыми, крепкими членами, с виду лет сорока, не более, с загорелым, совершенно безбородым и довольно умным лицом. По одежде его можно было сразу догадаться, что он был либо рабом, либо вольноотпущенником в услужении в каком‑нибудь знатном и богатом доме.
– Да сопутствуют тебе боги! – приветливо обратился хозяин к вошедшему путешественнику. – И да пошлют силу твоему могучему коню; ведь хоть он и кажется ретивым на славу, но коли ты станешь надрывать его такой нещадной ездой, как нынче, так, пожалуй, ему недалеко и ноги протянуть. Издалека ли будешь?.. Не присядешь ли малость, не расправишь ли косточки богатырские? Не угодно ли скушать жареную котлетку из ягненка?.. ягненка нежного, словно травушка, которую щипала его мать?.. Как не проголодаться после такой долгой и быстрой езды… Должно быть, издалека несет тебя… Могу дать тебе стаканчик вина, которое не стыдно поставить рядом с нектаром, что подается за столом державного Юпитера… Хорошо выпить стаканчик крепкого, доброго винца, когда протрясешься на коне столько миль, не правда ли?.. О, я тебе подам такого масла и сыру, что у тебя слюнки потекут… увидишь сам… спасибо скажешь… Да присядь же, ведь ты, должно, крепко устал…
– От твоего пустомельства?.. Да, оно меня утомило, надоело мне, клянусь Сатурном!.. – отвечал путник резким, нетерпеливым тоном.
– И было бы не в пример лучше, коли бы ты, вместо того чтобы начинять нам брюхо любопытными расспросами да россказнями о своих припасах, подал бы поскорее своего жареного ягненка, свое хваленое масло, свой сыр и свое вино… – заметил, в свою очередь, тот, кто приехал раньше; затем, обернувшись к новоприбывшему, прибавил: – Не правда ли?
– Здравствуй! – сказал раб или вольноотпущенник, почтительно кланяясь землепашцу, поднося руки ко рту. – Разумеется, правда.
Говоря это, он также уселся, а хозяин, накрыв стол и поставив приборы, объявил:
– Сейчас подам вам кушанье… сами увидите, что мне не стыдно было похвастаться своей кухней.
– Хвала Юпитеру, великому освободителю, – сказал апулиец, – что избавил нас от несносных россказней этого говоруна.
– Уж вправду, надоедливый малый, – согласился вольноотпущенник.
И разговор между обоими путешественниками прекратился на этом.
Вольноотпущенник, казалось, весь ушел в свои думы, а апулиец бросал на него пытливые взгляды, играя ножом, лежавшим на столе.
Хозяин вернулся с жарким из ягненка. Оба путешественника принялись его уплетать с большим аппетитом. Вино, поданное каждому из них в большой чаше, хоть и не вполне годилось для стола Юпитера, все же было настолько хорошо, что заслужило их одобрение и заставило их простить словоохотливому хозяину его преувеличенные похвалы ради краснобайства.
– Итак, – сказал апулийский землепашец после того, как покончил с жарким, – тебе нравится мой конь, не правда ли?
– Клянусь Геркулесом!.. нравится ли он мне… разумеется, нравится! настоящий апулийский конь… быстроногий… горячий… Бока у него чуть крутые, ноги тонкие и крепкие, шея прекрасивая… у него все достоинства наших апулийских лошадей. Ведь я более двадцати лет состою в станционных смотрителях, поэтому понимаю толк в лошадях вообще, а уж что касается апулийских, можно сказать, собаку съел, – знаю все их достоинства и недостатки: меня в этом деле не проведешь… Например…
– А ты мне дашь взамен моего коня, – спросил выведенный из терпения землепашец, – одну из твоих двадцати лошадок?..
– Сорока, гражданин, сорока. У меня станция первосортная, а не последнего класса, а ты знаешь…
– Ну, дашь ли ты мне одну из твоих сорока, ста… из твоих тысячи лошадей, что у тебя в конюшне? – пылко вскричал апулиец. – Типун тебе на язык!
– Э?.. как бишь его… променять лошадь, которую я знаю, на лошадь… которая так красива… которая кажется такой молодой… но совсем неизвестную мне… – отвечал с плохо скрытым смущением хозяин станции, почесывая у себя за ухом и даже не обратив внимания на проклятие землепашца. – Мне это не с руки… раз, пять лет тому назад, случилась со мной такая история…
– Да я и не думаю уступать тебе своего коня; я не променяю его и на лучшую лошадь, чем твои. Хочу только оставить его тебе на время… ты дашь мне одну из своих лошадей, чтобы доехать до первой станции, где я оставлю твою лошадь и возьму себе другую, и так далее, пока не доберусь…
Тут апулиец остановился, скользнув недоверчивым взглядом по молчаливому и почтительному вольноотпущеннику. Затем он закончил свою речь следующими словами:
– Пока не доберусь туда, куда мне надобно. А на обратном пути сделаю то же и здесь заберу Аякса. Моего гнедого зовут Аяксом.
– Ох, уж об этом не беспокойся. Ты найдешь его в наилучшем виде – упитанным, с лоснящейся шерстью, здоровым. Я знаю, как надобно ходить за лошадьми… уж не сомневайся. Ну вот, не угадал ли я, что тебе к спеху и путь твой лежит далеко?.. Неужто в Беневенто?..
– Все может быть! – улыбаясь, отвечал апулиец.
– А то, может, в Капую?
– Может быть, и туда.
– Как знать, как знать, может, еще тебе надобно проехать до самого Рима?
– Может быть.
Оба замолчали.
Впрочем, апулиец, продолжавший еще уплетать масло и сыр, смотрел с улыбкой на уморительную рожу добродушного и словоохотливого хозяина при всех этих «может быть»: тут были и неудовлетворенное любопытство, и досада.
– Ну что же, ты остановился на этой догадке? – молвил апулиец после небольшого молчания. – А быть может, я еду в Корфинию, в Асколи, в Камерино, в Равенну? И разве не могу я ехать в Фалерию, в Сполето, в Киузи, в Кортону, в Ареццо, во Флоренцию? Разве я не могу…
– Да хранит тебя на пути державный Юпитер! Ты потешаешься надо мной? – спросил разобиженный хозяин станции.
– Чуточку! – с простодушной улыбкой сказал землепашец, подавая этому достойному человеку свою чашу, до краев наполненную вином.
– Выпей‑ка из чаши дружбы, да не обижайся на мои шутки, которые подстрекают твое любопытство. У тебя вид вполне честного человека, но ты ужасно болтлив и не в меру любопытен…
– Но без дурных намерений, – заволновался честный человек. – Клянусь всеми небесными и адским богами, я – человек достойный и жалостливый… а коли говорю неправду, пусть боги поразят чумой мою жену и детей моих!
– Не божись, я и так тебе верю. На, пей!
– Счастливого пути тебе и всего хорошего! – сказал хозяин станции и, отпив два или три глотка, передал чашу апулийцу.
Последний не взял ее и сказал:
– Передай ее вон этому путешественнику, да сперва выпей также за его здоровье. – И, повернувшись к вольноотпущеннику, апулиец прибавил: – Ты, кажется, вольноотпущенник?
– Да, вольноотпущенник, – почтительно отвечал путешественник богатырского сложения, – отпущенник из дома Манлия Империозо…
– Знаменитый и древний род, – заметил хозяин станции, – один из предков этой фамилии был римским консулом, а другой…
– И я еду в Рим рассказать Титу Манлию об убытках, причиненных у него на вилле близ Бриндизи нашествием мятежных гладиаторов.
– А!.. гладиаторы, – сказал полушепотом хозяин станции, невольно вздрогнув, – не говорите мне о них. И задали же они мне страху два месяца назад, как проходили тут по дороге в Бриндизи…
– Да будут прокляты они и их подлый вождь! – пылко воскликнул апулиец, стукнув кулаком по столу. – А они тебе наделали много убытку? – спросил он хозяина станции.
– Правду сказать, не особенно много… уж если говорить по совести… они не тронули ни меня, ни моей семьи… взяли у меня сорок лошадей… но заплатили мне за них чистым золотом… они не дали настоящей цены, что мне стоили лошади… Но могло быть и хуже того, что случилось…
– Потому что, в конце концов, – перебил вольноотпущенник хозяина станции, – они могли преспокойно забрать у тебя лошадей и не дать тебе ни одного терунция!
– Я это и говорю! Но, признаться, война эта ужасна; она позорит римских граждан, – продолжал хозяин станции все тем же полушепотом, предосторожности и страха ради. – Надо было видеть, как они тут проходили… Войску их, казалось, конца не будет!.. А уж как снаряжены их легионы!.. Коли б не зазорно было сравнивать наших славных солдат с этими головорезами, я бы сказал, что их легионы ничем не хуже наших…
– Скажи без утайки, – прервал его вольноотпущенник, – может, коли хочешь, оно и зазорно, а все же сущая правда, что Спартак – великий полководец. Из шестидесяти тысяч рабов и гладиаторов он сумел образовать войско в шестьдесят тысяч сильных и хорошо обученных солдат.
– Ах!.. клянусь богами, благоприятными Риму! – воскликнул апулиец, с удивлением и негодованием обращаясь к вольноотпущеннику. – Как?.. Презренный гладиатор разорил виллу твоего господина и благодетеля, а ты, негодный, осмеливаешься защищать его поступки и хвалить его доблести?
– Да не допустит державный Юпитер, чтобы ты думал это! – молвил смиренным и почтительным тоном вольноотпущенник. – Право, я этого не говорил!.. Да притом ты должен знать, что гладиаторские легионы не разоряли моего хозяина…
– О, тогда зачем же ты только что сказал, что едешь в Рим уведомить Тита Манлия Империозо о больших убытках, причиненных гладиаторами на его вилле в этой местности?..
– Да убытки эти не касаются дворца или полей моего господина… я говорил о бегстве пятидесяти четырех невольников из шестидесяти человек, которые служили на вилле. Всех их освободили гладиаторы, предоставив им волю – следовать за их знаменами или оставаться. Из шестидесяти остался только я один; остальные, что со мной на вилле, – старики да увечные. Другие все ушли в стан Спартака. А тебе это кажется не убыточным? Кто же теперь станет работать, пахать землю, сеять, ухаживать за виноградниками, собирать доход с поместий моего господина?..
– Пусть их поглотит ад, и Спартака, и его гладиаторов! – крикнул суровым презрительным тоном апулиец. – Выпьем за их усмирение и за наше благоденствие!
Сперва хозяин станции снова выпил за здоровье вольноотпущенника, затем тот выпил за счастье своих собеседников и передал чашу апулийцу, который в свою очередь выпил за благополучие хозяина и вольноотпущенника.
Потом апулиец заплатил за обед и постой, встал и направился в конюшню, чтобы выбрать лошадь.
– Погоди минуточку, почтенный гражданин, – сказал хозяин станции, – пусть не говорят люди, что хороший человек заезжал на станцию Азельоне и не увез с собой залога гостеприимства.
Азельоне тотчас же вернулся с деревянной дощечкой, на которой написал свое имя. Затем, сломав ее пополам, отдал апулийцу половину дощечки, где осталось «льоне», сказав при этом:
– Эта половинка пригодится тебе также на других станциях; покажи ее смотрителю, и тебе тотчас же дадут самую хорошую лошадь…
– Спасибо тебе превеликое за твою любезность, – сказал апулиец. – Будь уверен, что, невзирая на твою бесконечную болтливость, Порций Мутилий, гражданин Эгнации, всегда будет вспоминать о твоей доброте и сохранит к тебе искреннюю дружбу.
– Порций Мутилий!.. – сказал Азельоне. – Очень хорошо… я запишу твое имя, чтобы не забыть его…
Он вышел и вскоре вернулся, чтобы проводить Порция Мутилия в конюшню, где тот должен был выбрать себе лошадь.
В эту минуту подъехал другой путник, который, судя по одежде, был рабом. Он сам провел свою лошадь в конюшню, где находился Порций Мутилий, наблюдая за конюхом, который снаряжал выбранную им лошадь.
Раб, появляясь неожиданно то здесь, то там, приветствовал Порция и Азельоне обычным «здравствуй!». Он сам отвел свою лошадь в стойло, разнуздал ее и задал ей овса.
В то время как раб был занят своим делом, в конюшню вошел вольноотпущенник Манлия Империозо, чтобы взглянуть на своего коня, которого он принялся оглаживать, обменявшись украдкой, чтобы не заметили Порций Мутилий и Азельоне, быстрым многозначительным взглядом с рабом, вошедшим раньше его.
Спустя некоторое время раб, устроив свою лошадь как следует, направился к выходу и, проходя мимо отпущенника, притворился, будто только что заметил и узнал его.
– Ах!.. клянусь Кастором!.. Лафрений!.. – вскричал он.
– Ба! – отвечал тот, быстро оборачиваясь. – Кребриций… Как ты сюда попал?.. Откуда боги несут тебя?..
– Откуда я?.. Да из Рима, а еду в Бриндизи.
– А я из Бриндизи в Рим.
На эти восклицания двух встретившихся приятелей обернулся Порций Мутилий и исподтишка принялся наблюдать за обоими. Очень скоро эти молодцы заметили, что апулиец поглядывает на них украдкой и вслушивается в разговор, который они вели полушепотом между собой. Поэтому они разошлись в разные стороны, пожав друг другу руки. Порций, уходя, приблизился к ним, делая вид, что не обращает на них никакого внимания, и явственно расслышал следующие слова:
– У колодца.
Раб вышел из конюшни, а вольноотпущенник продолжал гладить свою лошадь.
Порций также вышел, бормоча сквозь зубы слова гладиаторской песенки:

Но крыса хитрая была,
Ловка, проворна и смела…
И позади его прошла…

А вольноотпущенник Лафрений, в свою очередь, напевал про себя греческую мелодию.
Сказав Азельоне: «Подожди меня здесь, я сейчас возвращусь», Порций Мутилий обежал кругом дома станционного смотрителя, где действительно находился колодец, откуда накачивали воду для орошения окрестной местности. За каменной кладкой, окружавшей этот колодец, и притаился Порций.
Он стоял тут уже около трех минут, как вдруг услышал звуки шагов: один человек шел навстречу другому, и оба остановились у колодца.
– Так вот оно что, – сказал Лафрений, которого Порций узнал по голосу.
– Знай, что брат мой Марбриций, – отвечал торопливым полушепотом другой, который, как догадывался Порций, был известный нам раб, – также ушел в стан наших братьев, а я убежал из виллы моего господина и тоже спешу туда.
– А я, – тихим голосом повествовал Лафрений, – под предлогом отнести в Рим весть Титу Империозо о бегстве всех его невольников, бывших на вилле, иду за своим Эгнацием, за своим ненаглядным сыночком, которого не хочу оставить во власти наших притеснителей. А затем во весь дух помчусь с ним в стан нашего славного полководца.
– Итак, да хранят тебя боги, берегись, как бы нас не открыли. Этот апулиец поглядывал на нас такими подозрительными глазами, что…
– Да и я боюсь, что он за нами подсматривает. Прощай, всякого тебе благополучия!
– Постоянство!
– И победа!
И Порций Мутилий услыхал, что раб и отпущенник удалились поспешно, каждый в ту сторону, откуда пришел.
Тогда Порций Мутилий вышел из того места, где прятался. Он осмотрелся кругом с удивлением, словно безумный спрашивая себя, неужели это та тайна, которую он дал себе слово открыть, и неужели это те его враги, которых он надеялся поймать в ловушку. Подумав немного об этом приключении, покачивая головой и улыбаясь, он снова простился с Азельоне, который проводил Порция нескончаемыми напутственными пожеланиями. Порций вскочил на коня и, пришпорив его, поехал по дороге в Бари. Азельоне пробежал за ним шагов с десять, крича ему вслед:
– Счастливого пути, да хранят тебя боги! Ух! Как славно он скачет!.. Ух!.. каким молодцом он сидит на моем Артаксерксе! Уж и знатный конь этот Артаксеркс!.. Прощай!.. Прощай, Порций Мутилий!.. А ведь уже полюбил его: мне жалко, что он уехал.
И когда гость его скрылся за углом, станционный смотритель вернулся к себе, бормоча:
– Уж таким меня мать родила… Слишком чувствителен я… – Говоря это, он смахнул рукой слезу, катившуюся у него по щеке.
Что касается до Порция Мутилия, – под этим вымышленным именем читатели уже узнали свободнорожденного начальника легиона Рутилия, посланного Спартаком к Катилине, – то он продолжал ехать рысью, размышляя о странном приключении на станции. После часовой езды он прибыл в Бари, но остановился не в городе, а в придорожной таверне, где дал отдых Артаксерксу, который действительно оказался бодрым и сильным конем, и сам заснул вплоть до рассвета.
На следующий день, еще не взошло солнышко, а уж Рутилий мчался по дороге в Эгнацию. Под вечер он увидал облако пыли, поднятое всадником, который ехал впереди. Рутилий, пришпорив своего коня, нагнал всадника и узнал в нем отпущенника Лафрения, с которым встретился накануне на станции Азе‑льоне, близ Бари.
– Здравствуй, – сказал отпущенник, не поворотив головы, чтобы взглянуть на человека, нагнавшего его.
– Здравствуй, Лафрений Империозо! – отвечал Рутилий (вольноотпущенники, став свободными, получали право носить после своего имени имя своих господ).
– Ты кто?.. – с изумлением воскликнул вольноотпущенник, быстро обернувшись назад.
При виде Рутилия, которого он узнал, Лафрений воскликнул со вздохом облегчения:
– А! так это ты, почтенный гражданин? Да сопутствуют тебе боги!..
Рутилий, обладавший великодушным и благороднейшим сердцем, был взволнован при виде этого бедного вольноотпущенника, который ехал в Рим, чтобы похитить своего сына и бежать с ним в стан гладиаторов. Он посматривал на него несколько минут в молчании, и вот ему захотелось пошутить над вольноотпущенником.
– И ты едешь в Рим, – сказал Рутилий суровым голосом, – чтобы взять своего сына из дома твоих господ и благодетелей, а затем убежать в лагерь ненавистного и презреннейшего Спартака?
– Я?.. Что ты говоришь?.. – пролепетал Лафрений в сильном смущении и, как показалось Рутилию, побледнев.
– Я все слышал вчера за колодцем, на станции Азельоне. Мне все известно, преступный и неблагодарный раб… На первой же станции скажу, чтобы тебя арестовали. Тебе придется сознаться претору, как начнут тебя пытать, в своей измене…
Лафрений остановил коня, Рутилий последовал его примеру.
– Ни в чем я не сознаюсь, – сказал отпущенник глухим, угрожающим голосом, – потому что не страшна мне смерть.
– И креста тоже не боишься?
– Не боюсь… Я знаю, как мне от него избавиться.
– А как? – спросил, словно изумляясь, Рутилий.
– Убив такого доносчика, как ты! – яростно закричал Лафрений, потрясая короткой, но здоровой железной палицей, которая была у него спрятана подчепраком, и, пришпорив своего коня, он бросился на Рутилия.
Последний разразился веселым хохотом и закричал:
– Остановись… брат!.. Постоянство и…
Лафрений сдержал левой рукой коня, а правой рукой продолжал сжимать высоко поднятую палицу и произнес только в изумлении продолжительное «о!».
– И?.. – спросил Рутилий, требуя ответного пароля.
– И… победа!.. – пролепетал Лафрений; казалось, он еще не оправился вполне от своего оцепенения.
Тогда Рутилий подал ему руку и троекратным пожатием указательного пальца правой руки о ладонь левой руки успокоил вольноотпущенника относительно своей личности и сам окончательно убедился, что его собеседник и спутник – брат Союза угнетенных.
Оба всадника продолжали путь вместе, обнявшись и поцеловавшись, и повествуя друг другу о своих несчастьях.
– Тебя может удивлять, – сказал Рутилий, – да оно и понятно, как это я, свободнорожденный, продался в гладиаторы к ланисту. Я родился и вырос в полном довольстве. У меня еще молоко на губах не обсохло, а я уже предался беспутству и расточительности; в это же время отец мой, без моего ведома, проиграл в кости почти все свое состояние. Мне было двадцать два года, когда он умер; долги поглотили сполна имущество, оставленное им мне, так что моя мать очутилась в крайней бедности. Нищета не пугала меня лично, потому что я был молод, силен, смел и мужествен, но я боялся за свою бедную мать. Собрав кое‑как двенадцать – пятнадцать тысяч сестерциев – последние остатки нашего минувшего благополучия – и прибавив к ним десять тысяч, которые я выручил, продав себя в неволю, я обеспечил для своей старой и бедной родительницы кусок хлеба до глубокой старости… и я остался один‑одинешенек, потому что продал свою свободу. Теперь, после восьми лет тяжких страданий и пережитых опасностей, теперь, когда матери моей уже нет в живых, я стал мятежником, чтобы отомстить за себя.
В конце речи своей Рутилий пришел в волнение; голос его дрожал, и слезы текли по щекам, побледневшим от душевного потрясения.
Между тем ночная темнота сгущалась. Братья проезжали по возвышенности; по обеим сторонам ее был лес, отделенный от проезжей дороги большими рвами.
Оба всадника в молчании поднимались с четверть часа в гору, как вдруг лошадь Лафрения, испугавшись, быть может, тени какого‑нибудь дерева при свете восходившей луны или по какой‑нибудь другой причине, шарахнулась в сторону и, сделав два‑три бешеных прыжка, свалилась в ров, окаймлявший дорогу слева.
Лафрений закричал «Караул!». Рутилий тотчас же остановил своего коня, спешился, привязал поводья к кусту и бросился в ров выручать друга.
Но, еще не успев разглядеть, что случилось, он был ошеломлен сильным ударом в поясницу. Рутилий упал от ушиба, и в то время, как старался понять, кто и за что его бьет, новый удар обрушился на его плечо.
Тогда Рутилий понял, что попался в сети вероломства, расставленные ему с таким искусством. Он выхватил из‑под туники кинжал, а Лафрений между тем нанес ему со всего размаха третий удар в голову; но Рутилию удалось встать, и он бросился на своего убийцу с криком:
– А! низкий, подлый предатель… Ты не напал на меня лицом к лицу!
Он ударил убийцу кинжалом в грудь, но обнаружил, что у того под туникой была надета кольчуга.
Тогда завязалась короткая и отчаянная драка между Рутилием, израненным и почти умирающим, и Лафрением, который, хотя и был цел и невредим, однако, казалось, трепетал перед лицом своего неустрашимого и благородного противника, – борьба, в продолжение которой были слышны только скрежет, сдавленные проклятия и богохульства.
Через минуту послышались глухой шум от падающего безжизненного тела и слабеющий стон Рутилия:
– О, подлое предательство!..
Затем все стихло.
Лафрений встал на колени над убитым, прислушиваясь, не дышит ли он еще. Затем, поднявшись на ноги и выйдя на дорогу, принялся что‑то бормотать задыхающимся голосом, направляясь к лошади Рутилия.
– Геркулес! – вскричал вдруг убийца, чувствуя, что ему делается дурно. – Я чувствую… что же это такое? – И он пошатнулся. – Какая боль!.. – проговорил он слабеющим и отрывистым голосом; он поднес к сонной артерии правую руку, но тотчас же отвел ее – она вся была в горячей крови. – О, великие боги!.. Человек этот… поразил меня… как раз… сюда… в единственное место… где… я не был защищен.
Он снова пошатнулся и упал, обливаясь кровью, которая бежала ручьем из сонной артерии, совершенно перерезанной Рутилием.
Здесь, на пустынной дороге, среди глубокого ночного безмолвия, делая отчаянные усилия, чтобы подняться на ноги, пытаясь звать на помощь, человек, называвшийся Лафрением Империозо и бывший не кем иным, как гнусным исполнителем мести Эвтибидэ, в ужасных судорогах мучительной агонии, которая продолжалась более часа, испустил наконец последний вздох в нескольких шагах от рва, где лежал труп предательски убитого им бедного Рутилия.

XVII. Арторикс – паяц

До январских календ 682 римского года оставалось две недели, наступило 19 декабря 681 года. Этот день был веселым, шумным праздником для римского народа, который бежал по улицам, радостно хлопая в ладоши, наполняя форум, храмы, базилики, главные улицы, бани и винные погреба, трактиры и кабаки, отдаваясь самому необузданному разгулу.
В этот день праздновались сатурналии, продолжавшиеся трое суток. Согласно издавна заведенному обычаю, который некоторые историки относят ко временам Януса, царя коренных жителей Италии, гораздо ранее основания Рима, или ко временам пелазгов, последователей Геркулеса, а другие приписывают царю Туллу Гостилию, установившему эти празднества после того, как он счастливо окончил войну с албанцами и сабинянами, невольникам разрешалось пользоваться в эти дни некоторым подобием свободы. Смешавшись с гражданами и в беспорядочной толпе и тесноте с сенаторами, всадниками, плебеями обоего пола и всякого возраста, рабы восседали за общественным столом с яствами и в течение этих трех дней утешались своим положением.
По общепринятому мнению, подобные празднества действительно отправлялись с незапамятных времен в честь Сатурна, но обрядности этих празднеств были установлены двумя консулами – Семпронием Атратином и Минуцием Авгурином, которые воздвигли в Риме храм Сатурну в 257 году, тринадцатом по счету со времени изгнания царей.
Таким образом, по всей вероятности, с этой эпохи велось правильное отправление сатурналий, во время которых жрецы совершали жертвоприношения с покрытой головой, в противоположность жертвоприношениям в честь всех других божеств, при совершении коих жрецы оставались с обнаженной головой.
Такие празднества, посвященные Сатурну, богу земледелия, были вначале земледельческими и пастушескими праздниками. Свобода, которая давалась рабам и во время этих трехдневных оргий переходила часто в бесчинство, служила воспоминанием о тех счастливых временах Сатурна, когда еще все люди были свободны и равны.
Пусть теперь читатель вообразит себе огромный город Рим, стены которого в эти времена имели более восьми миль в окружности и открывались двадцатью тремя воротами; пусть он вообразит себе этот необъятный город со множеством величественных храмов, грандиозных цирков и амфитеатров, великолепных дворцов, изящнейших портиков, роскошных базилик; пусть вообразит себе эту столицу, число граждан которой, по последней переписи, сделанной одиннадцать лет перед тем, при третьем консульстве Луция Корнелия Цинны и при первом консульстве Кнея Папира Карбона, достигало четырехсот шестидесяти трех тысяч душ и где было не менее двух миллионов рабов; пусть он вообразит себе такой город с таким огромным населением, к которому присоединялись все жители пограничных и в те времена богатейших деревень и соседних городов, стекавшиеся тысячами на сатурналии; пусть он вообразит себе эти три миллиона человеческих существ, которые мчались по улицам, ликующие и словно безумные, при всеобщем неумолкаемом страшном крике: «Да здравствуют веселые сатурналии! Да здравствуют веселые сатурналии!» – и он может составить себе слабое понятие о чудном, величественном, поразительном впечатлении, которое произвел Рим в этот день, 19 декабря 681 года, на юного паяца, вошедшего в Рим через Эсквилинские ворота, по консульской Прэнэстинской дороге, в сопровождении собаки, неся за плечами небольшую деревянную лестницу, несколько веревок и железных колец различного калибра, а на левой руке – маленькую обезьяну.
Паяц этот был рослый, статный, русокудрый молодец с гибкими и изящными формами тела; его бледное, слегка худощавое лицо и голубые глаза светились умом. Словом, он был красавец, привлекательный и симпатичный. На голове у него была войлочная шапка, а поверх короткой туники из грубой шерстяной материи серого цвета была накинута на плечи суконная накидка.
Паяц этот был Арторикс.
Войдя в город, он заметил, что на ближайших к воротам улицах царило безмолвие; они были пусты, безлюдны. Но неясный гул, напоминавший жужжание огромного и рассвирепевшего пчелиного роя, доносившийся до его слуха в эту отдаленную часть города, оповещал его о суматохе, шуме и толкотне, происходивших в центре великого города. По мере того как Арторикс продвигался по кривым, извилистым улицам Эсквилина, отголоски этого отдаленного гама и ропота становились все явственнее и яснее, и вскоре, едва он очутился в первых переулках Субурры, до его уха стал долетать повторяемый тысячами голосов крик.
– Да здравствуют веселые сатурналии! Да здравствуют веселые сатурналии!
В самом деле, когда он вступил в Карийскую улицу, его взорам представилась шедшая прямо на него толпа людей всякого вида и сословия, впереди которой двигался хор музыкантов и цитристов, а толпа между тем безумно плясала и распевала во все горло гимн в честь Сатурна.
В этой людской сутолоке Арторикс, хорошо знакомый с римскими обычаями, очень скоро различил смешение разнородных гражданских элементов и рядом с одеждой римского всадника мог заметить серую тунику сборщика податей, а возле белой столы матроны – красную куртку бедного раба.
Паяц посторонился, прижимаясь как можно плотнее к стене, чтобы дать дорогу этой людской волне, которая бурно текла вперед, и в то же время старался избежать внимания этих людей, усиливаясь спрятать обезьяну, лесенку и кольца, эти вещественные атрибуты его профессии. Ему не хотелось, чтобы эта шальная толпа принудила его дать ей представление и отсрочила его путь, имевший заранее намеченную цель.
Но старания его были напрасны: все проходившие мимо посматривали на него, и скоро некоторые из них подметили, что он – паяц, и принялись кричать тем из своих товарищей, которые шли впереди, чтобы они остановились, затем, остановившись сами, заставили сзади идущих также остановиться.
– Да здравствует паяц!.. Да здравствует паяц! – кричали одни, весело хлопая в ладоши.
– Ура, ура, ура паяцу! – кричали другие.
– Покажи нам свои штуки! – шумел один.
– Отдай честь Сатурну! – кричал другой.
– Посмотрим‑ка, что умеет делать твоя обезьяна! – воскликнул третий.
– Заставь плясать свою собаку!
– Обезьяну!.. обезьяну!..
– Собаку… собаку!..
– Расступись, братцы!..
– Очистим ему место!..
– Станем все кругом…
– Расступись! Расступись!..
Все кричали разом, приглашая один другого отодвинуться назад и дать паяцу место, но при этом все еще более теснились, толкались, надвигались друг на друга, чтобы лучше видеть. Арторикс не только не мог пошевельнуться, чтобы показать требуемые фокусы, но был так сильно притиснут к стене, что не мог сделать ни одного шага.
В это время те, что стояли к нему поближе, ободряли его ласковыми словами и заманчивыми обещаниями, прося его поторопиться и дать им представление.
– Не бойся, голубчик…
– Мы дадим тебе деньжонок!
– Доверху наполним твою шапку!
– Угостим тебя чудесным винцом!
– Какая прелесть твоя обезьянка!
– Что за красивая собака!
Один гладил собаку, другой ласкал обезьяну, тот трогал лесенку, а этот – веревки и железные кольца, и каждый высказывал о назначении этих предметов нелепейшие предположения.
Но посреди этого шума и гама никто не двигался с места, и давка эта немало досаждала Арториксу, так что наконец он сказал:
– Ладно, ладно, я покажу вам свои фокусы. Я и мои животные употребим все наше умение в честь Сатурна, чтобы угодить вам, добрые квириты, – только очистите мне свободное местечко.
– Верно!
– Он прав!
– Он говорит дело!
– Надо посторониться!
– Подайте, братцы, назад!
– Отодвиньтесь!
Но все кричали, и никто не двигался с места. Наконец, кто‑то гаркнул громовым голосом:
– Поведем его в Каринэнзийскую курию!..
– Да, да!.. в Каринэнзийскую курию! – закричало сперва десять, затем двадцать, а потом сто голосов.
– В Каринэнзийскую курию! В Каринэнзийскую курию!
Но хотя все желали идти в вышеназванную курию, никто, однако, не трогался с места. Наконец, те, что были поближе к паяцу, притиснув его отовсюду, действуя кулаками направо и налево, раздвинули толпу, повернулись в ту сторону, откуда все это скопище людей только что пришло, и скоро все хлынули разом по дороге в Каринэнзийскую курию.
Во время этого нового шествия толпы те, что ранее были ближе к паяцу, ныне очутились во главе колонны, а музыканты и цитристы, бывшие сперва впереди, теперь очутились в хвосте.
Но это не помешало им снова запеть и заиграть гимн в честь Сатурна под аккомпанемент тысячеголосой толпы, которая в конце каждой строфы выкрикивала свой припев:
– Да здравствуют веселые сатурналии!
Толпа эта, увеличившаяся случайно попадавшимися ей по дороге людьми, скоро подошла к широкой площади, где возвышалась третья из тридцати курий, на которые разделялся город, называвшаяся Каринэнзийской. Словно бурный поток, она ворвалась в это пространство, причинив немало стеснения другим скопищам людей, сидевших за столом или растянувшихся на импровизированных ложах и жадно поглощавших яства и вина среди тысячи шуток и прибауток, бешеных воплей и смешных сцен.
Сперва это вторжение вызвало некоторый переполох, глухую брань, громкие и презрительные угрозы, взаимные препирательства, но среди ссор и упреков послышалось также множество примирительных голосов и успокоительных речей. Наконец, во время этой сумятицы распространилась весть, что паяц намерен дать представление тут же, на площади, без предварительной подготовки. Все страшно обрадовались. Тесно напирая на первый ряд, образовавший кольцо вокруг площадки, одни стали на цыпочки, другие взобрались на скамейки, на столы, на ступени, третьи вскарабкались на оконные решетки нижних этажей смежных домов. Скоро все стояли в глубоком молчании, полные ожидания, устремив взоры на Арторикса, который приготовился дать желанное представление.
И после нескольких минут неподвижного раздумья, установив на земле различные предметы, составлявшие неотъемлемую принадлежность его ремесла, юный галл подошел к одному из стоявших в толпе и подал ему шарик из слоновой кости со словами:
– Передавай его толпе.
Затем он вручил другой шарик рабу, который, будучи навеселе, с раскрасневшимся лицом и смеющимся ртом, стоял в первом ряду круга, образовавшегося на площади, с видом вполне счастливого человека, надеявшегося, однако, получить еще больше наслаждения. Арторикс и ему приказал:
– Передавай его по рукам.
Затем, выйдя на середину свободного пространства, он обратился к своему большому эпирскому псу с прекрасной белой шерстью с черными пятнами, тот сидел, повернув к хозяину морду, его глаза светились умом.
– Эндимион!
Пес вскочил, помахивая хвостом и пристально глядя на паяца, словно хотел сказать ему, что готов исполнить его приказания.
– Скорей найди мне белый шарик…
И пес сейчас же посмотрел в ту сторону, где белый шарик передавался зрителям из рук в руки.
– Нет, сыщи мне красный, – сказал Арторикс.
И Эндимион, быстро повернувшись в ту сторону, где находился раб, который получил красный шарик, уже перешедший через тридцать рук, хотел броситься под ноги зрителей, чтобы подбежать к тому, у кого в эту минуту был шарик, как вдруг Арторикс закричал ему, словно командовал ротой солдат:
– Стой!
Пес остановился сразу.
Затем, обращаясь к толпе, паяц сказал:
– Пусть те, у кого находятся теперь шарики, оставят их у себя, не передавая далее: мой пес сейчас пойдет взять их у тех, кто их имеет в эту минуту.
В толпе пробежал ропот отчасти любопытства, отчасти недоверия, уступивший место еще более глубокому молчанию и живейшему вниманию, как только Арторикс, скрестив руки на груди, приказал псу:
– Сыщи и принеси мне белый шарик.
Эндимион одно мгновение нюхал воздух носом и потом смело направился в сторону толпы, прошел проворно между ног зрителей вплоть до того человека, у которого находился белый шарик. Положив передние лапы ему на грудь, пес, казалось, просил его своими умными глазами отдать шарик.
Человек этот (его туника, обшитая пурпурной тесьмой, обличала в нем патриция) вынул из‑под тоги, куда он его спрятал, искомый шарик и подал его собаке; та взяла его в зубы и отправилась с ним к своему хозяину.
Этот подвиг собачьего ума вызвал крики одобрения и шумные рукоплескания, когда с тем же проворством собака вернулась, неся в зубах красный шарик.
Тогда Арторикс развернул ручную лесенку, которую имел при себе. Она состояла из двух частей, соединявшихся посредством винта в точке, где лесенка эта, будучи раскрыта, образовывала вершину угла, который она представляла в этом виде. Он плотно укрепил ее на земле и, привязав конец веревки, которую продел в три больших железных кольца, к верхней оконечности одной из двух осей лестницы, взял другой конец веревки в руки и, отойдя на небольшое расстояние от лестницы, поднял веревку, натянув ее, на четыре фута от земли. Затем он поставил свою обезьянку, которая сидела у него на плече, на веревку и обратился к ней со следующими словами:
– Психея, покажи‑ка всем этим славным сынам Квирина твою ловкость и твое проворство!
И в то время, как обезьяна, став на задние лапы, довольно ловко карабкалась по веревке, Арторикс, обернувшись к собаке, внимательно смотревшей ему в лицо, воскликнул:
– А ты, Эндимион, покажи этим обитателям знаменитого города Марса, как ты умеешь взбираться по лестнице.
И между тем как обезьяна расхаживала по веревке, собака с немалыми усилиями и трудом всходила по ступеням лестницы под рукоплескания толпы. Сначала редкие, рукоплескания эти разразились бурно и единодушно, когда обезьяна, приблизившись к первому железному кольцу, спустилась на него и обежала кругом кольца несколько раз, чтобы снова подняться на веревку и покружиться во втором кольце, и так далее.
В то же время собака дошла до вершины лестницы. Тогда Арторикс сказал ей:
– А как же ты теперь спустишься с такой высоты, мой бедный Эндимион?
Собака смотрела на хозяина своего, оживленно виляя хвостом.
– Тебе удалось подняться туда, хотя и не без малого труда. Но как ты сойдешь теперь, уж и не придумаю! – воскликнул Арторикс.
Обезьяна между тем совершала свои кружения в третьем и последнем кольце.
Собака продолжала махать хвостом, смотря на паяца.
– Как же ты выйдешь из беды? – еще раз обратился Арторикс к Эндимиону.
Собака, сделав прыжок, очутилась на земле и, с торжествующим видом смотря на толпу, величественно уселась на задние лапы.
Продолжительные и единодушные рукоплескания встретили ловкий способ, употребленный Эндимионом для разрешения головоломной задачи, предложенной ему паяцем. В это время и обезьяну, которая, взобралась и уселась на самой высокой ступеньке лестницы, зрители приветствовали живыми криками одобрения.
– Дай‑ка мне твою шапку, – обратился к Арториксу всадник, выходя из толпы. – Я соберу деньжонок если не для тебя, то, по крайней мере, для твоих славных животных.
Арторикс снял шапку и подал ее всаднику; тот бросил в нее первый сестерций, а затем обошел всех кругом, и скоро в шапку паяца посыпались медные деньги разной ценности.
Вынув из‑под туники пару крошечных игральных костей и стаканчик подходящих размеров, паяц воскликнул:
– Ну, теперь сыграйте‑ка партию в кости, Психея и Эндимион! Пусть эти благородные и великодушные зрители посмотрят, кто из вас искуснее и счастливее в игре.
И посреди безумного хохота тесно их обступивших зрителей собака и обезьяна, усевшись друг против друга, начали играть в кости.
Эндимион первый бросил кости. Лапой он сильно подтолкнул стаканчик, поставленный перед ним его хозяином: стаканчик опрокинулся, и кости покатились далеко, почти к ногам нескольких зрителей. Последние, всецело занятые игрой собаки, наклонились к земле, чтобы посмотреть, сколько очков получил Эндимион. Многие закричали тотчас, захлопав в ладоши:
– Венера!.. Венера!.. Ай да молодец, Эндимион!
Пес, казалось, понял, что он удачно бросил кости, и радостно завилял хвостом.
Арторикс поднял кости, снова положил их в стаканчик и подал Психее.
Обезьянка взяла своей лапкой крошечный стаканчик и принялась потряхивать его, корча такие уморительные рожи и с такими ужимками, что возбудила всеобщий смех. Затем она бросила кости на землю.
– Венера!.. Венера!.. она тоже славно играет!.. – вскричало несколько голосов. – Да здравствует Психея! Мастерица Психея!
Тогда это забавное созданьице стало на задние лапки, а передними лапами принялось посылать зрителям воздушные поцелуи, как бы в благодарность за ласковый прием. Толпа безумно хохотала.
А в это время римский всадник, который собирал плату за труды паяца, обратился к последнему и подал ему шапку, почти доверху наполненную мелкой монетой. Арторикс положил деньги в кожаный кошель, висевший у него на поясе, поблагодарив патриция за оказанную им благосклонную услугу.
Но в ту минуту, как галл приготовлялся заставить своих животных снова бросить кости, внимание толпы внезапно было отвлечено сильным шумом кричащих голосов, который несся по длинной аллее, выходившей на площадь, где возвышалась Каринэнзийская курия и где стоял Арторикс, окруженный зрителями.
Крики, которые отвлекли внимание толпы от паяца, исходили из труппы мимов и скоморохов. Ряженые, с забавно загримированными лицами или в странных и смешных масках, подпрыгивая и приплясывая под звуки флейт и гитар, они приближались к Каринэнзийской курии в сопровождении огромного скопища народа.
Вскоре весь люд, окружавший паяца, устремился навстречу новоприбывшим; музыканты, которых Арторикс встретил по Каринэнзийской дороге, заиграли на своих инструментах; восхваления, обращенные к Сатурну, загремели еще оглушительнее, и галл на мгновение остался один посреди площади. Тогда он собрал все свои пожитки – лестницу и прочие принадлежности, – взял на руки обезьяну и пошел в ближайшую таверну. Здесь он спросил и выпил чашу вина, с очевидным намерением укрыться от любопытства толпы.
Случилось именно то, что он предполагал: очень скоро площадь снова наводнили новые скопища народа, образовавшие одну громадную толпу. Мимы, взойдя на лестницу курии, принялись за представление непристойной и смехотворной пантомимы самого дурного сорта посреди бесстыднейшего хохота и галдения толпы, теснившейся на площади.
Арторикс воспользовался удобным моментом и, прижимаясь к стене, тихонько ускользнул незамеченным от этого столпотворения. С большим трудом, спустя добрую четверть часа, ему наконец удалось выбраться на ту улицу, которая должна была привести его к Большому цирку.
А пока он идет по этой улице, кишащей ликующим людом и оглашаемой его веселыми криками, вкратце объясним читателям, как и зачем Арторикс явился в Рим в одеянии паяца.
На другой день после того, как был убит бедный Рутилий, отряд гладиаторской конницы, отправясь на фуражировку в Бари, открыл таинственное убийство, которое произошло накануне на дороге в Эгнацию, найдя здесь, неподалеку один от другого, трупы двух неизвестных людей. Один из них, по‑видимому, был зажиточный местный землевладелец, а другой – вольноотпущенник, принадлежавший к богатой патрицианской фамилии.
Начальнику отряда происшествие это пришлось на руку: два месяца назад, когда войско мятежников стояло лагерем близ Венозы, у него в этих местах завязалась любовная интрижка с деревенской красавицей; он отправился в Канозу, где жила его зазнобушка, под благовидным предлогом произвести строжайшее расследование относительно таинственного преступления, совершенного на консульской дороге, которое могли взвалить на гладиаторов, бывших здесь у себя дома, тогда как, наоборот, они соблюдали самую строгую дисциплину и неприкосновенность собственности и личности.
К немалому удивлению своему, гладиаторы признали в одном из трупов начальника легиона их войска, доблестного Рутилия, переодетого (они никак не могли взять в толк причины этого переодевания!) апулийским землевладельцем. Таким образом, Спартак узнал роковую весть. Хотя у него и явилось подозрение, что, быть может, в его лагере скрывался предатель, которому было выгодно расстроить его планы, однако ему не удалось вполне выяснить, была ли смерть Рутилия следствием поставленной ему западни или несчастной случайностью вследствие стычки, которая произошла по дороге между ним и его противником.
Как бы то ни было, после того как умершего похоронили с честью, приходилось подумать об отправлении в Рим другого посла к Катилине. А так как уже было решено общим советом начальников гладиаторского войска послать к Катилине гонца, то Спартак счел ненужным советоваться с кем‑либо относительно выбора лица, которое должно было взять на себя исполнение этой миссии. Рутилий умер, и Спартак выбрал – но так, что об этом не ведала ни одна душа в лагере, – для этого трудного и опасного посольства верного и дорогого его сердцу Арторикса.
Последний, чтобы устранить препятствия и избежать опасностей, которые могли встретиться ему на пути, решил выучиться фокусам и штукам, которые умели делать паяцы и которыми он часто занимался мальчиком ради забавы, участвуя в гладиаторских играх.
Поэтому он призвал к себе паяца и, выучившись у него, под строжайшей тайной, у себя в палатке, фокусам, которые он затем показывал в Риме перед Каринэнзийской курией, купил у своего наставника собаку и обезьяну. Он постоянно упражнялся с этими животными в фокусах с августа по ноябрь, чтобы, когда понадобится, исполнять их ловко и умело. Затем он тайно удалился из гладиаторского лагеря, после двухнедельного пути переоделся в паяца и небольшими переходами, останавливаясь почти во всех городах и деревнях, прошел в Рим, чтобы исполнить взятую на себя миссию относительно Катилины.
Читатели уже видели, как неожиданно ему пришлось выказать свое умение в качестве паяца перед добрыми квиритами. А теперь последуем за нашим славным юношей по дороге к Большому цирку. Скоро Арторикс очутился перед Салиарской курией, где за столом сидело множество лиц всякого звания и чина, шумевших и весело кричавших среди непрерывного содома.
Любимым блюдом во время сатурналий была свинина. Из нее приготовлялись всевозможные кушанья.
– Итак, да здравствует Сатурн! – гаркнул каппадокийский невольник огромнейшего роста, сидевший у стола, возле которого как раз в эту минуту находился Арторикс. – Да здравствуют Сатурн и вкуснейшие сосиски, которые нам приготовил Курион! Этот трактирщик не имеет себе равного в стряпне из свинины.
– О, да сохранят меня боги от глупого хвастовства! – отвечал Курион, небольшой человек, толстенький, пузатенький, кругленький, в эту минуту поставивший большое блюдо дымящихся сосисок на соседний стол. – Но могу сказать во всеуслышание, что таких сосисок, колбас и требушины, какие подаются у меня, не едал никто за столом ни у Лукулла, ни у Марка Красса, клянусь в том черными косами Юноны, особой покровительницы моего заведения.
– Ура! веселые сатурналии! – заорал уже порядком нализавшийся невольник, поднимаясь с чашей, наполненной вином до краев.
– Ура! ура! веселые сатурналии! – закричали, повскакивав с мест, все застольные приятели невольника.
И все залпом выпили вино из своих чаш.
– И пусть всевышние боги, – воскликнул каппадокиец, когда шум затих и он один остался на ногах, между тем как все другие снова уселись по своим местам, – вернут нам царство Сатурна, и да исчезнут с лица земли все следы рабства!
– Но тогда ведь ты бы должен распроститься с чудесными сосисками Куриона и с этим превосходнейшим вином.
– Ну так что ж? – закричал возмущенный невольник. – Да разве для жизни необходимо вино? Разве недовольно для утоления жажды свободного человека ключевой воды в моих родных горах?
– Вода годится, не спорю, для омовения грешного тела, – возразил другой невольник с лукавой усмешкой, – а для питья я предпочитаю винцо.
– И палку смотрителя! – досказал каппадокиец. – Ох, Гинезий! Ох, афинский выродок! Рабство низвело тебя на степень грубого животного.
Арторикс остановился, чтобы выпить кубок тускуланского вина, и жадно вслушивался в разговор за столом, где сидели каппадокиец и грек.
– Ого! – воскликнул римлянин, оборачиваясь при словах каппадокийца. – Ого! милейший Эдиокий, да ты, кажется, под покровом сатурналий являешься распространителем мятежных идей между невольниками? Уж не желаешь ли ты переметнуться к Спартаку?
– Да поглотит преисподняя подлого гладиатора! – крикнул патриций, возмущенный при одном упоминании имени Спартака.
– Пусть Минос даст ему там на веки вечные в подруги адских Эринний! – подхватил римский гражданин.
– Да будет он проклят! – закричали другие, человек шесть‑семь из пировавших за столом с каппадокийцем.
– Ой, храбрые, ой, бесстрашные люди! – с насмешливым спокойствием молвил каппадокиец. – Не расточайте понапрасну ваших стрел на презренного гладиатора: близок локоть, да не укусишь!
– Клянусь богами, покровителями Рима! Этот мерзкий раб осмеливается поносить нас, римских граждан, защищая гнуснейшего варвара!
– Потише! Не следует горячиться, – сказал Эдиокий, – никого я не поношу, а тем менее вас, преславные патриции и граждане, к которым также принадлежит и мой господин. Не пойду я, как и не пошел до сих пор, за Спартаком. Не верю я в успех его дела; ведь это противоречило бы судьбе Рима, столь любимого богами. Но, не будучи его последователем, я не считаю себя обязанным ненавидеть и презирать его, как это делаете вы, за то, что он, надеясь вернуть свободу себе и своим товарищам, взялся за оружие и доблестно сражается против римских легионов. Говоря это, я пользуюсь той полной свободой действий и речей, которая нам, рабам, предоставляется в продолжение этих трехдневных празднеств священными обрядами сатурналий.
За этими словами каппадокийца последовал сильный ропот неодобрения, а римлянин, бывший его господином, закричал в страшном гневе:
– О, клянусь белым покровом богини целомудрия, мне невыносимо слушать твои речи!.. Меня бы менее оскорбило, нелепый раб, если бы ты ругал меня, мою жену и мой дом!.. Моли… моли своих богов, как бы я не припомнил тебе твоих безумных речей, когда кончатся сатурналии!
– Защищать гладиатора!..
– Восхвалять его гнусные деяния!..
– Превозносить этого подлейшего разбойника!..
– Клянусь Кастором и Поллуксом!..
– Геркулес!.. Какая наглость!..
– И сегодня, именно сегодня, мы более всего чувствуем зловредность его возмущения! – воскликнул господин Эдиокия. – Благодаря ему сегодня в Риме не найдется и десяти гладиаторов, чтобы перерезаться им в цирке в честь бога Сатурна!
– Что ты говоришь? – спросил один из восьми горожан, бывших за столом, полным печали и удивления голосом.
– Клянусь Венерой, в этом году сатурналии празднуются без гладиаторских состязаний!..
«Нечего сказать, великая беда!» – подумал Арторикс, который попивал маленькими глотками свое тускуланское вино.
– А по древнейшему преданию, всегда соблюдавшемуся с неуклонной точностью, – объявил патриций, – Сатурну приносили в жертву людей. Ведь Сатурн сначала был адским божеством, а не небесным, и хотелось ему, чтобы его умилостивляли человеческой кровью.
– Хоть бы, по крайней мере, Сатурн испепелил гнуснейшего Спартака, первого и единственного виновника такого злополучия! – воскликнула одна свободная женщина, сидевшая возле патриция. Лицо ее раскраснелось от чрезмерных возлияний вина.
– Так нет же, клянусь всеми богами, – закричал патриций, вставая, – мы не допустим себя до такого позора! Добрый бог Сатурн получит следуемые ему человеческие жертвы. Я первый подам пример и отдам жрецам раба для заклания на жертвеннике этого божества. У нас в Риме не будет недостатка в набожных людях, – недаром он славится своим благочестием! – которые последуют моему примеру, и Сатурну будут принесены человеческие жертвы, как и в прежние годы.
– Н‑да… Все это прекрасно, – воскликнул печальным тоном господин Эдиокия, – ну а нам, римскому народу, кто же даст приятное зрелище гладиаторов?
– Кто же даст нам его? – спросила римлянка с выражением глубокого сожаления, потопляя вздох в десятой чаше вина.
– Кто, кто даст нам его? – грустно воскликнуло множество голосов.
Наступило минутное молчание, в течение которого Арторикс закрыл лицо свое руками от охватившего его стыда, что он так же, как и эти люди, принадлежит к человеческому роду.
– Нам дадут его наши доблестные консулы Геллий Публикола и Корнелий Лентул, которые будущей весной вдвоем двинутся на гладиатора, – сказал патриций, и глаза его сверкнули свирепой радостью, – каждый с тридцатитысячным войском… Посмотрим, посмотрим, клянусь победоносным Геркулесом, как этот дикарь, грабящий домашнюю скотину, сможет удержаться против четырех консульских легионов с их вспомогательными и союзными войсками.
– Кажется, действительно разбитые им легионы при Фунди, – насмешливо пробормотал каппадокиец, – не были консульскими легионами.
– О, между преторианским войском и двумя консульскими войсками – большая разница, которой тебе, варвару, не понять! О, клянусь божественным мечом Марса, мы их живехонько разделаем в лоск, а все те, что попадут в наши тюрьмы, должны будут тысячами резаться в цирке!
– И не ждать им милосердия!
– Никакого сострадания к этим гнусным разбойникам!..
– Уж мы вознаградим себя за то, что теперь лишены гладиаторских игр!
– Клянусь Геркулесом Музагетом, мы вознаградим себя!
– У нас будут такие гладиаторские состязания, каких еще свет не видывал в течение круглого года!
– Я жажду упиться предсмертными стонами этих тридцати тысяч издыхающих тел!..
– Вот так будет праздник!.. Уж повеселимся мы вовсю!..
– Позабавимся мы на славу!..
– Следует намотать себе это на ус, – проворчал сквозь зубы Арторикс, побледнев еще более, и весь затрепетал от страстного гнева.
И между тем как эти звероподобные люди продолжали упиваться мыслью о предстоявших кровавых игрищах, паяц, уплатив за выпитое вино, удалился оттуда со своими животными и принадлежностями своего ремесла. Он направился к Палатинскому холму по Высочайшей Священной дороге, где кишела густая, многочисленная толпа. Среди тесноты и давки при громких и неистовых воплях он медленно продвигался, энергично действуя локтями направо и налево.
Таким образом Арторикс, с большим трудом и спустя добрый час, выбрался из этой давки, которая, начинаясь на Высочайшей Священной дороге, заполняла все улицы вокруг Палатина, где должен был проходить паяц, чтобы попасть в северную часть названного холма, где находился дом Катилины.
Наконец, Арторикс пришел туда, утомленный и оглушенный этим невообразимым столпотворением. Портик, который служил преддверием к дому патриция, был битком набит необычайным множеством клиентов, вольноотпущенников, невольников дома Сервия. Они сидели как попало за столом, пьянствовали и бражничали. И весь дом свирепого сенатора ломился от пировавших гостей, как свидетельствовали доносившиеся оттуда песни и крики.
Появление паяца вызвало гром бешеных рукоплесканий, и скоро он должен был повторить перед этой ватагой пьяных кутил те фокусы, которыми уже увеселял три часа назад народ, шедший по Каринэнзийской дороге. И теперь, как тогда, Эндимион и Психея чудесно исполнили свои номера и вызвали живейшее одобрение, безумный хохот и безмерное восхищение зрителей.
Пока один из гостей, приглашенных в дом Катилины, обходил кругом стола, собирая плату паяцу, последний, во время своего представления неутомимо наблюдавший за всем, что тут происходило, обратился к управителю, которого Арторикс легко узнал по платью и по повелительному обращению этого человека с рабами, составлявшими кухонный персонал дома, и спросил о его господине, сказав, что имеет сообщить Катилине нечто весьма важное.
Управитель перво‑наперво осмотрел его с головы до ног, а затем ответил с небрежностью, которая граничила с презрением:
– Моего господина нет дома, – и повернулся к нему спиной.
– А если я пришел с Тускуланских холмов и послан к нему Аврелией Орэстиллой? – спросил Арторикс полушепотом.
Управитель остановился, быстро обернулся к паяцу и тихо произнес:
– А!.. Ты пришел?.. – И, лукаво усмехнувшись, добавил: – Понимаю… ремесло паяца не мешает тебе быть посредником любовных шашней… Ха!.. ха!.. ха!.. понимаю!
– Ты удивительно догадлив, – с тонкой иронией отвечал Арторикс. И сейчас же прибавил простодушно: – Что же делать?.. будешь брезговать – будешь голодать.
– Э!.. да я ничего дурного в этом не вижу, – сказал управитель. Затем немного погодя прибавил доверительным тоном: – Коли хочешь увидать Катилину, спустись к форуму… Там, вероятно, найдешь его. – И управитель ушел.
Арторикс, как только ему удалось освободиться от приветствий своих новых почитателей, ушел с Палатинского холма и со всей поспешностью, какую только дозволяло ему скопление праздного люда, спустился к форуму, где, разумеется, было еще больше давки и шума, чем в других частях города.
Здесь медленно двигалось в противоположных направлениях более трехсот тысяч человек обоего пола, всякого возраста и всякого состояния и звания. Одни направлялись к храму Сатурна, другие возвращались оттуда.
Вокруг форума, портики храмов Конкордии, Кастора и Поллукса, Весты, портики Грекостазиса и курии Гостилии, портики базилик Порции, Семпронии, Фульвии и Эмилии также были переполнены патрициями, всадниками, плебеями, но в особенности здесь толпилось множество женщин всякого звания, самых прелестных, какие только были в Риме. Благодаря меньшей сутолоке и меньшей толкотне они отсюда могли спокойно любоваться величественным зрелищем, которое представлял необъятный форум, сплошь покрытый веселым, праздничным людом.
Вереницы народа, тянувшиеся к храму Сатурна для поклонения божеству, в честь которого совершались эти празднества, встречались с толпами, возвращавшимися оттуда. Впереди тех и других шли мимы, флейтисты, трубачи, гитаристы. Все эти люди распевали гимны во славу великого отца Сатурна и все, как бесноватые, оглашали воздух громкими кликами при его имени.
Этот невообразимый оглушительный шум и гам усиливался поминутными выкрикиваниями на тысячу ладов продавцов игрушек и съестного, массы паяцев и бесконечного ряда мелочных разносчиков.
Арторикс, попав в этот людской поток, по необходимости уносился им, хотя медленно, но безостановочно, по направлению к храму чествуемого бога.
Таким образом, подвигаясь понемногу вперед, по временам принужденный останавливаться, затем снова увлекаемый общей сутолокой вперед, юный гладиатор озирался направо и налево в надежде, что ему посчастливится увидеть Катилину.
Собака Арторикса не отставала от него, и по временам паяц слышал ее жалобный лай: несмотря на свою быстроту и ловкость, бедное животное не могло избежать, чтобы ему несколько раз не отдавили то одну, то другую лапу среди ужасного натиска толпы.
В нескольких шагах впереди юного галла шли старик и двое юношей весьма различного звания. Несмотря на роскошную и богатую одежду старика, Арторикс определил наряд мима. Действительно, человек этот, среднего роста и, по‑видимому, лет пятидесяти с большим хвостиком, был мим; его безбородое, изнеженное лицо, изрытое глубокими морщинами, выступавшими из‑под слоя белил и румян, которыми его вымазал комедиант, отражало с первого взгляда все самые гнусные и низменные страсти.
Наоборот, оба юноши, шедшие рядом с мимом, принадлежали к сословию патрициев, о чем свидетельствовали их туники, обшитые пурпуром. Одному из них едва можно было дать двадцать два – двадцать три года. Он был выше среднего роста, гибкого и стройного сложения, с бледным лицом, носившим печать тихой грусти, с черными роскошными волосами, с необычайно черными, живыми и выразительными глазами. Другому было, вероятно, лет семнадцать. Он был худ и скорее мал ростом, но его белое, несколько утомленное, лицо отличалось красотой; резкие и правильные черты этого лица показывали чистую, глубоко чувствительную душу и сильный решительный характер.
Старик был Метробий, а юноши – Тит Лукреций Кар и Кай Лонгин Кассий.
– Клянусь славой моего бессмертного друга Луция Корнелия Суллы! – сказал комедиант, обращаясь к двум другим и продолжая начатый между ними разговор. – Божусь, мне никогда еще не доводилось видеть женщину прекрасней этой Клавдии.
– О, если в твоей распутной жизни, – возразил Лукреций, – ты и знавал таких красавиц, как она, зато не знал ни одной, которая была бы так бесстыдна и развратна, как эта. Не правда ли, старый повеса?
– Поэт, поэт, не подзадоривай меня, – отвечал комедиант, польщенный словами Лукреция. – Знаем мы, что и за тобой водится немало грехов, клянусь Геркулесом Музагетом!
– Ах, клянусь Юноной, что я влюблюсь, как безумный, в эту Клавдию! – воскликнул Кассий; взоры его были обращены на портик храма Весты; в эту минуту толпа, за которой они шли, очутилась у самого храма, и глаза его, устремленные на обворожительную Клавдию, стоявшую возле своего брата, Клавдию, едва вышедшую из детства, горели страстным желанием. – Как хороша она!.. как божественно прекрасна!
– Клавдию легко покорить, Кассий, – улыбаясь, сказал Лукреций, – если ты так решительно желаешь ее поцелуев.
– О, она не заставит себя долго просить, могу тебя уверить в этом, – заявил Метробий.
– Заметил ты, как похожа она на своего брата?
– Они похожи друг на друга как две капли воды… Если бы Клавдия оделась в мужское платье, не отличить бы юношу от девушки.
В эту минуту толпа, пройдя, по обыкновению, десять шагов, остановилась, и Арторикс увидел неподалеку от себя, у колонны портика храма Весты, ту женщину, на которую были обращены влюбленные взоры Кассия.
Ей могло быть лет двадцать. Она была высокая, стройная, с роскошными формами, которые чудно обрисовывала короткая туника из тончайшей белоснежной шерстяной ткани, отделанная пурпурной каймой и плотно облегавшая ее тело, чтобы рельефнее выставить его сладострастные изгибы. Несмотря на ослепительную белизну ее тела, лицо Клавдии казалось еще белее; ее щеки были чуть‑чуть окрашены слабым румянцем, и только благодаря ему зрители убеждались, что это лицо, эта шея, эти плечи и эта грудь не принадлежали статуе из белейшего и прозрачного паросского мрамора, изваянной бессмертным резцом Фидия. Густые шелковистые волосы ярко‑золотистого цвета прелестно обрамляли это белоснежное лицо, оживленное вызывающими, смелыми взглядами голубых, как южное небо, искрометных очей.
Похожий как две капли воды на эту юную красавицу, уже разведенную со своим первым мужем, стоял рядом с ней Клавдий, которому едва минуло четырнадцать лет, – будущий преступный трибун черни. Смотря на его детское, невинное личико, никто бы не мог предположить в то время, что из него выйдет жестокий злодей, несколько лет спустя наполнивший Рим раздорами и убийствами.
– Венера и Диана, какими их представляет себе доверчивый народ, не могли быть прекраснее ее! – вскричал Кассий после минутного безмолвного восторга.
– Венера, Венера… – сказал, улыбаясь, Тит Лукреций Кар. – Оставь Диану в покое. Сравнение с Дианой слишком целомудренно для квадрантарии!
– Кем и почему дано это позорное прозвище Клавдии?.. Кто и за что осмеливается ее поносить? – спросил разгневанный Кассий.
– Римские матроны из зависти. Такие же развратницы, только далеко не такие смелые и не такие красивые, они не могут выносить ее и сделали мишенью своих насмешек и своей жестокой ненависти.
– Ого, – воскликнул Метробий, – вот она, та, что первая назвала Клавдию квадрантарией!
Говоря эти слова, он кивнул на женщину, в которой по ее одежде можно было узнать патрицианку. Великолепно сложенная, строгого и почти сурового вида, она стояла неподалеку от той колонны, у которой находились Клавдия и ее брат, возле статного и видного мужчины лет за тридцать, с величественной осанкой, с поразительно широким лбом, с густыми и взъерошенными бровями, с близорукими и словно полузажмуренными глазами, с орлиным носом. В целом облик этого человека был замечателен и строг.
– Кто?.. Теренция?.. Жена Цицерона?..
– Именно она… Взгляни‑ка на нее с ее рабски покорным муженьком!
– Так вот оно что! Ей куда как пристало бичевать порок и разврат, – молвил с иронической улыбкой Лукреций. – Ведь все знают о преступной связи ее сестры, весталки Фабии, с Катилиной! Геркулес!.. Если цензор должен заниматься безнравственным поведением Клавдии, то еще с большим основанием ему следовало бы обратить внимание на более безнравственное поведение Фабии.
– Эх!.. – заговорил Метробий, качая головой с видом человека, изверившегося в людях. – Мы теперь дошли до того, что если бы строжайший и неподкупнейший Катон, самый суровый и мужественный цензор, когда‑либо имевшийся в Риме, встал из гроба, то не знал бы, с чего начать, чтобы исправить испорченность нравов, клянусь Кастором и Поллуксом! Если бы он должен был изгнать из Рима всех женщин, которым не следовало бы здесь оставаться, то – клянусь Кастором и Поллуксом! – Рим обратился бы в город, обитаемый только мужчинами, как в прекрасные времена Ромула, а для сохранения племени Квирина понадобилось бы прибегнуть к новому похищению сабинянок. Кстати, стоят ли нынешние сабинянки этой чести?..
– Чудесно, чудесно, клянусь божественным Эпикуром! – воскликнул Лукреций. – Метробий, который принимается громить испорченные нравы! На первых же выборах… я хочу подать голос за тебя и намерен расположить в твою пользу избирателей, чтобы ты был выбран в цензоры!
В эту минуту толпа снова двинулась в путь. Кассий со своими приятелями очутился возле ступенек портиков храма Весты, неподалеку от Клавдии; он поклонился ей, поднеся правую руку к губам, и закричал:
– Здравствуй, Клавдия, прелестнейшая из всех римских красавиц!
Молодая женщина подняла на него глаза и ответила на его приветствие легким кивком и очаровательной улыбкой, бросив при этом долгий пламенный взор на юношу.
– Вот взгляд, который обещает много хорошего, – сказал, улыбаясь, Лукреций Кассию.
– Я вполне одобряю твою страсть, славный Кассий, – сказал Метробий, – потому что никогда не знавал женщины красивее ее, кроме одной, которая была такая же красавица, как Клавдия, – гречанка, куртизанка Эвтибидэ!..
– Эвтибидэ! – повторил Лукреций, вздрогнув при этом имени. И, помолчав немного, прибавил с легким вздохом: – Прелестная девушка эта Эвтибидэ!.. Да где же она теперь?
– Ты бы не поверил собственным глазам, если бы увидел ее там, но что правда, то правда: она в стане гладиаторов!
– Наоборот, по‑моему, нет ничего очевиднее, – отвечал Лукреций. – Для такой, как она, место именно в лагерь гладиаторов!
– Ну, так узнай же, что Эвтибидэ ушла в стан этих разбойников лишь для того, чтобы добиться любви только одного из них. Ведь она безумно влюблена в Спартака…
– Вот как!.. Геркулес!.. Что ж, она имеет любовника, достойного себя!
– Ничуть не бывало, клянусь державным Юпитером!.. Спартак с презрением оттолкнул ее!
Все трое замолчали на одно мгновение.
– А знаешь ли, – прибавил спустя минуту Метробий, обращаясь к Лукрецию, – ведь очаровательная Эвтибидэ несколько раз приглашала меня в лагерь гладиаторов…
– А на какой черт ты там понадобился? – спросил изумленный Лукреций.
– Пьянствовать, что ли? – добавил Кассий. – Но, кажется, ты и в Риме не отказываешь себе в этом удовольствии, так что…
– Смейтесь себе, смейтесь… А я бы пошел туда.
– Куда?
– В лагерь Спартака. Пошел бы туда, переменив имя и совсем другим человеком. Сумел бы войти к нему в милость, заставил бы его полюбить меня, узнал бы его планы, его намерения, его приготовления и преспокойно обо всем бы донес консулам.
Оба патриция разразились громким хохотом.
Метробий обиделся не на шутку и энергично заговорил:
– А! Вы все труните надо мной? Да разве не я предупредил консула Луция Лициния Лукулла два года назад о подготовлявшемся восстании гладиаторов? Разве не я открыл их заговор в роще богини Фуррины?
«Занятно! Это стоит запомнить!» – подумал Арторикс. Лицо его вспыхнуло огнем; он окинул Метробия, шедшего на несколько шагов впереди, косым, зловещим взглядом.
В это время толпа приблизилась к подножию Капитолия, где стоял храм Сатурна – массивное и величественное здание, в котором, кроме жертвенника этого божества, хранились также утвержденные законы и государственная казна. Здесь была такая теснота и толкотня, что движение еще более замедлилось.
– Клянусь богами, покровительствующими Риму, – воскликнул Кассий, – здесь можно задохнуться!
– И то верно, – заметил Лукреций.
– Так оно и будет, клянусь плющевым венком Бахуса Дионисия! – заявил Метробий.
– Право, я не знаю, зачем нас понесла нелегкая в эту сутолоку, – сказал Лукреций.
И все более и более теснимые, все более и более сдавливаемые, почти задыхающиеся, Метробий, Лукреций и Кассий, а с ними и Арторикс, продвигаясь черепашьим шагом, вступили наконец в храм. Здесь они увидели отлитую из бронзы статую бога, представленного с серпом в руке, который служил для расчистки почвы от сорных растений, и окруженного земледельческими орудиями и аллегорическими знаками пастушеской и сельской жизни. Статуя эта была внутри полая и наполнена оливковым маслом в знак изобилия.
– Посмотри, посмотри, вон божественный Цезарь, верховный жрец; он только что совершил жертвоприношение, – сказал Метробий, – в честь божества. А теперь, сняв с себя священные одежды, выходит из храма.
– Как смотрит на него Семпрония!.. прекрасная и многоумная Семпрония!
– Ты бы мог прибавить также: неукротимая Семпрония.
– Клянусь всеми богами, она – красавица, эта смуглянка!.. Истинный тип красоты римской патрицианки!..
– Взгляни, какие молнии мечут ее черные очи, полные страстных желаний!.. Как сладко улыбается она красавцу Юлию…
– А сколько других матрон и молодых девушек преследует Цезаря нежными взглядами!
– Посмотри‑ка на рыжеволосую Фаусту!
– Дочь моего бессмертного друга, Луция Корнелия Суллы, счастливого диктатора.
– Что ты был другом этого чудовища и другом всех его пакостей, мы отлично это знаем и не нуждаемся, чтобы ты беспрестанно повторял это.
– Что это за новый переполох?
– Что значат эти шумные крики?
И все бросились к выходу в ту сторону, откуда неслись громкие, оживленные крики в честь Сатурна.
Скоро толпа, наполнявшая за минуту перед тем храм, была прижата к его колоннадам и стенам новым людским потоком, который ворвался в нее, опередив городского претора. Последнего несли с триумфом человек пятьдесят, бледных, изнуренных, у каждого из них в руке была железная цепь.
– Ха!.. ха!.. теперь я понял… Это преступники, сидевшие в Мамертинской тюрьме в ожидании приговора, а теперь, по обычаю, они получили помилование, – сказал Лукреций.
– И по обычаю же, они приходят повесить на алтарь божественного Сатурна цепи, которые раньше были у них на руках, – прибавил Метробий.
– Взгляни… взгляни‑ка, вон страшный Катилина! – сказал Кассий, кивнув по направлению к жертвеннику божества.
Здесь стоял свирепый и развратный патриций, весь углубленный в созерцание собрания весталок: он впился в одну из этих юных жриц.
– Было бы бесполезно отрицать это… человек этот и в любви смотрит зверем. Обратите внимание, какими скотски‑алчными взглядами он пожирает сестру Теренции.
Между тем как Лукреций и Метробий снова принялись болтать с юным Лонгином Кассием о святотатственной любви Катилины, Арторикс окинул Катилину пристальным взором, и глаза его радостно заблестели. Затем он начал вежливо пробиваться сквозь толпу, от которой ломился храм, стараясь подойти к Катилине.
Но лишь через полчаса и только следуя за общим движением толпы, торопившейся выйти из храма, юному галлу удалось приблизиться к Луцию Сервию, все еще погруженному в созерцание предмета своих желаний – весталки Фабии, и шепнуть ему на ухо:
– Свет и свобода.
Катилина вздрогнул и быстро обернулся. Лицо его нахмурилось, брови сдвинулись; с суровым, почти угрожающим видом, устремив пристальный взгляд своих серых глаз на паяца, он спросил:
– Что это значит?
– От Спартака, – отвечал тихим голосом Арторикс, – из Апулии, переодевшись в этот чуждый для меня наряд, я пришел к тебе, о славный Катилина, поговорить об очень важных делах.
Еще раз патриций окинул беглым взглядом юного паяца, а затем молвил:
– Я тебя выслушаю… иди рядом со мной, пока нам не удастся выйти из храма… затем ты последуешь за мной издали, пока я не приведу тебя в такое место, где никто нам не помешает.
И с тем презрением, которое всегда питают всесильные особы к своим ближним, – а в Катилине это качество доходило до высших пределов небрежности и нахальства, – он принялся пролагать себе дорогу своими многомощными локтями, понукая толпу зычным голосом расступиться, так что гораздо скорее всякого другого очутился у выхода. Арторикс неуклонно шел за ним по пятам, почти ухватившись за его платье.
Таким же маневром продолжая действовать в портике, а затем на улице, Катилина через каких‑нибудь полчаса выбрался из толпы и направился к Бычачьей площади, где собирались торговцы рогатым скотом. Благодаря огромному пространству, отведенному для их торговли, здесь было гораздо меньше тесноты и давки, и он мог свободно пройти к круглому храму Победоносного Геркулеса; Арторикс шел за ним по‑прежнему на некотором расстоянии.
Катилина, оставив позади себя храм Геркулеса, дошел до небольшого капища, посвященного богине целомудрия, остановился здесь и подождал паяца, который скоро очутился перед ним.
Арторикс передал Катилине поручение, возложенное на него Спартаком. С жаром, искренне и страстно описал он могущество гладиаторских легионов, искусно сумев польстить гордости Катилины; постарался доказать ему, насколько возросла бы отвага этих шестидесяти тысяч рабов, уже испытанных в стольких битвах, если бы вождем их сделался Луций Сервий Катилина; число их в этом случае удвоилось бы в самом коротком времени. Это дало бы ему возможность с безошибочной точностью рассчитать победоносное шествие гладиаторского войска и через год подойти к воротам Рима с неотразимыми силами.
При этих словах глаза Катилины загорелись кровожадным блеском; страшно напряглись мышцы его свирепо‑выразительного лица; он грозно сжимал время от времени свои могучие кулаки, испуская вздохи удовлетворенной ярости, напоминавшие рычания дикого зверя.
Когда Арторикс закончил свою речь, Катилина ответил ему отрывистыми словами, тяжело переводя дух:
– Ты искушаешь меня сильнейшим образом… о юноша!.. не знаю, должен ли я… потому что, не скрою от тебя, что мне, римлянину и патрицию… внушает непобедимое отвращение мысль стать вождем войска рабов… отважных, если хочешь… но рабов и мятежников. Во всяком случае… мысль, что я могу иметь в своем распоряжении столь сильное войско… мысль, что могу сам победоносно повести его… я, рожденный для великих свершений и вынужденный прозябать без достойного дела, превторения в жизнь высоких замыслов… я чувствую, что эта мысль…
– Ты не дойдешь до такого умопомрачения и ослепления, чтобы забыть, что ты – римлянин, что ты – патриций по рождению. Если олигархия, господствующая у нас, и должна быть подавлена, то подавить ее следует рукой свободных граждан и римским оружием, а не преступными действиями варваров.
Слова эти произнес патриций, которому едва минуло тридцать лет, величавый, с суровым лицом, высокого роста. Он шел за Катилиной и теперь выступил из‑за угла храма богини целомудрия, где стояли, разговаривая, Луций Сервий и Арторикс.
– Лентул Сура! – воскликнул изумленный Катилина. – Как ты здесь очутился?..
– Мне показался подозрительным этот человек, и я последовал за тобой. Много раз я предсказывал тебе, что судьба назначила трех Корнелиев для управления Римом. Уже правили Корнелий Цинна и Корнелий Сулла; ты же – третий избранник судьбы для господства над Римом. Я хочу помешать тебе сделать неверный шаг, который, вместо того чтобы приблизить тебя к цели, удалит от нее.
– Итак, Лентул, ты думаешь, что представится в другой раз такой же удобный случай, как настоящее предложение Спартака? Неужели ты думаешь, что впоследствии мы можем иметь в нашем распоряжении такое войско, как войско гладиаторов, чтобы привести в исполнение наши планы?
– Я думаю, что, приняв услуги гладиаторов, мы не только навлечем на себя ненависть нашего народа и проклятие всей Италии, но будем сражаться не на пользу римского плебса и обездоленных, разоренных долгами граждан, а исключительно для выгод варваров, врагов римского имени. Если бы, благодаря влиянию и помощи наших друзей, они явились защитниками Рима, неужели ты думаешь, что они остановились бы перед каким‑нибудь законом или перед какой‑нибудь преградой?.. Неужели ты думаешь, что они оставили бы в наших руках господство над Римом?.. Каждый римский гражданин был бы в их глазах врагом. Они опутали бы нас сетью раздоров, и мы перерезались бы между собой, думая по чрезмерному простодушию, что обрушиваемся только на голову оптиматов.
По мере того как Лентул продолжал говорить твердым и энергичным голосом, по всем движениям Катилины заметно было, что и в душе его угас пыл, казалось, недавно еще обуревавший ее. Когда Сура закончил свою речь, убийца Гратидиана уныло склонил лицо свое на грудь, прошептав с глубоким почтением:
– Твоя правда остра как нож.
Арторикс собирался обратиться с речью к Лентулу, но последний остановил его повелительным жестом и сказал ему голосом, не допускавшим возражения:
– А ты иди и возвратись к Спартаку. Скажи ему, что мы дивимся вашей доблести, но что, прежде всего, мы – римляне. Здесь, на берегах Тибра, стихает вся кий раздор, если он должен повлечь за собой большую опасность для общего отечества. Скажи ему, пусть воспользуется счастьем, которое ему благоприятствует, чтобы отвести вас за пределы Альп, по домам вашим. Дальнейшая война в Италии может быть для вас гибельной. Иди же, и да сопутствуют тебе боги!
С этими словами Лентул Сура взял под руку Катилину, мрачно и безмолвно погруженного в глубокую думу, и увлек его с собой к Бычачьей площади.
Арторикс долго простоял в раздумье, провожая глазами удалявшихся патрициев. Наконец, он был выведен из задумчивости Эндимионом, который прыгал на него и лизал ему руки. Мнимый паяц решился уйти из этого места и медленно направился к Герма‑ленской курии.
Когда галл дошел до этой курии, где все еще пировал люд, солнце уже близилось к закату, и скоро должны были наступить вечерние сумерки. Арторикс так глубоко погрузился в печальные мысли, вызванные в нем словами Суры, что не заметил, как за ним уже довольно долго шел по пятам Метробий. Последний, то идя позади галла, то опережая его, не спускал с него глаз. Когда Арторикс подошел к площади Гермаленской курии, то, заметив мима, тотчас же узнал его, потому что во время своего продолжительного пребывания на вилле Суллы в Кумах хорошо знал комедианта, постоянного посетителя дома диктатора. При виде Метробия Арторикс сильно встревожился, опасаясь, как бы мим также не признал в нем гладиатора Суллы.
Он решил выйти из этой беды, ускорив шаги, в надежде, что Метробий находился там случайно и не узнал его. В худшем случае Арторикс мог скрыться от него, затерявшись в толпе.
Судьба, по‑видимому, благоприятствовала Арториксу; неподалеку от дверей одного патрицианского дома толпилась многочисленная группа клиентов; у каждого из них была в руках восковая свеча. То были клиенты одного из сенаторов, и, по обычаю, каждый принес в дар своему патрону восковую свечу по случаю сатурналий.
Подойти немедленно к этой группе и при помощи локтей протиснуться в нее – для Арторикса было делом минуты.
Смешавшись с клиентами, которые входили в дом патриция, он вошел туда же вместе с ними, и на вопрос привратника, зачем он здесь, отвечал, что по приглашению хозяина этого дома явился дать даровое представление клиентам за счет хозяина, в награду за их приношения.
Таким образом, привратник пропустил его вместе с клиентами своего господина в атриум. Тем временем Арторикс, которому было хорошо известно, что дома богатых римлян были построены все на один лад, тотчас же заглянул за жертвенник богам‑ларам, стоявший посреди внутреннего двора (имплувия), чтобы узнать, имеется ли по ту сторону сада другой выход из этого дома. Такой выход действительно имелся. Удостоверившись в этом, он, не теряя времени, воспользовался сутолокой среди посетителей и суматохой, царившей здесь же среди невольников вследствие сатурналий, а теперь еще более усилившейся от наплыва клиентов, прошел во внутренний двор, перестиль, затем длинную галерею, которая вела в сад; в конце сада находился задний выход из дома. Арторикс заявил стоявшему здесь привратнику, что закончил свое представление и уходит по своим делам незамедлительно, так как его ждут еще в другом месте. Он вежливо попросил привратника отворить ему эту дверь, так как главный вход осаждала огромная толпа народа. Привратник нашел просьбу паяца основательной, отворил ему дверь и, приветливо улыбаясь, выпустил его в короткий переулок, выходивший на Новую дорогу.
Темнота сгущалась. Арторикс понял, что теперь ему необходимо во что бы то ни стало поскорее выйти из города через ближайшие ворота. Он спустился по этому небольшому переулку на Новую дорогу, которая шла от Большого цирка вплоть до реки. Скоро он очутился на набережной Тибра. Это была великолепная улица, которая тянулась вдоль левого берега реки от Речных ворот к Тройным воротам. Арторикс взял налево, направившись к последним воротам, как к ближайшим.
Дорога эта, отдаленная от центра города, была почти пуста. Паяцу встречались только изредка одинокие граждане, торопившиеся в цирк или на форум. Тишина, царившая на этой улице, нарушалась лишь рокотом реки, которая катила свои мутные вздувшиеся от недавних дождей волны, да отдаленными и неясными отзвуками шума и кликов, доносившихся из центра великого города.
Арторикс прошел по этой улице, быть может, шагов триста, как вдруг ему послышались чьи‑то быстрые шаги, словно кто‑то следовал за ним по пятам. Он на мгновение остановился, насторожился – шаги все приближались. Он вынул из‑за пояса кинжал и снова быстро пошел вперед.
Но тот, кто шел сзади его, казалось, двигался еще быстрее, потому что шаги слышались все ближе и ближе. Тогда, воспользовавшись поворотом, который описывала в этом месте дорога, Арторикс остановился у одного из тенистых дубов, которые окаймляли эту улицу, и притаился за его массивным стволом. Удерживая дыхание, он старался удостовериться, был ли это Метробий или другой безобидный гражданин, спешивший по своим делам. Скоро паяц услышал приближение ожидаемого человека, услышал его тяжелое дыхание, увидел его лицо… Это был Метробий.
Это был Метробий, который, не видя более перед собой Арторикса, остановился и, осмотревшись кругом, произнес непринужденным голосом, как бы разговаривая сам с собой:
– О, да куда же он скрылся?
– Вот я, милейший Метробий, – молвил, выходя из своего убежища, Арторикс.
Он решился убить комедианта, чтобы отомстить за старые обиды и тяжкие бедствия, причиненные им делу гладиаторов, и в то же время спасти себя от гибели, которую Метробий, несомненно, подготовлял ему.
Метробий отступил на несколько шагов в сторону, где каменная кладка высотой в половину человеческого роста отделяла улицу от этой части реки, и сказал мягким, вкрадчивым голосом, обращаясь к Арториксу:
– А! Так это ты, ты сам, мой прелестный гладиатор… Я узнал тебя… а потому пошел за тобой… Мы познакомились с тобой на кумской вилле Суллы… Я хочу, чтобы ты поужинал со мной… Выпьем хорошего фалернского вина…
– На ужин в Мамертинскую тюрьму хотелось бы тебе отвести меня, старый предатель, – молвил Арторикс тихим, угрожающим голосом, приближаясь к миму, – чтобы затем меня распяли на кресте, а тело мое бросили на съедение воронам Эсквилина.
– Да нет же… что это за нелепые мысли пришли тебе в голову? – отвечал дрожащим голосом Метробий, продолжая пятиться назад. – Пусть Юпитер испепелит меня своей молнией, если я не хотел угостить тебя отборнейшим фалернским…
– Нет, помутневшей воды светлого Тибра напьешься ты нынче вечером досыта, подлый пьяница, – прошептал гладиатор. Отбросив далеко в сторону лестницу, веревки и обезьяну, он бросился на старого комедианта.
– Помогите!.. Караул!.. Друзья мои!.. Он меня убивает!.. Скорее!.. Идите сюда, бегите… – кричал комедиант.
Он побежал по направлению к Новой улице. Но он не смог закончить призыв: Арторикс, взяв кинжал в зубы, догнал его и схватил могучими руками за горло так, что у Метробия занялся дух и слова замерли на губах, а галл продолжал говорить сквозь зубы:
– Ага!.. ты пригласил и других приятелей… низкий трус… для ужина, который мне готовил… В самом деле… вон они идут…
И правой рукой он схватил кинжал в то время, как Метробий во всю мочь закричал «Караул!», обернувшись к группе невольников и клиентов дома того патриция, где незадолго перед тем укрывался Арторикс. По наущению Метробия они бросились по следам гладиатора. При свете факелов, которые несли эти люди, и Метробий, и Арторикс увидели как раз в том месте, где Новая дорога выходила на набережную Тибра, толпу, сбежавшуюся на бешеные вопли комедианта. Тогда Арторикс, всадив несколько раз кинжал в грудь Метробия, произнес глухим, яростным голосом:
– Им не удастся спасти тебя и захватить меня… гнуснейший злодей!..
И, подняв обеими руками, словно тюк, полумертвого мима, из груди которого лилась ручьями кровь и который испускал слабые стоны, Арторикс бросил его в реку.
– Нынче вечером, старый пьянчуга, – закричал он, – в первый и последний раз ты будешь пить воду…
При этих словах раздался всплеск воды от падающего тела и отчаянный крик Метробия, который исчез в мутных водах реки.
– Мы здесь… Метробий…
– Не бойся…
– Быть ему на кресте, подлому гладиатору!
– Не убежать ему от нас, голубчику, – кричали разом рабы и граждане, которые находились теперь всего за пятьдесят или шестьдесят шагов от Арторикса.
Между тем гладиатор сорвал с себя тогу и, бросив в реку Эндимиона, сам вскочил на каменную ограду и бросился в воду.
– Помогите!.. умираю… пом… – крикнул еще раз Метробий, появляясь над поверхностью бурливых волн, быстро уносивших его к Тройным воротам.
Люди, сбежавшиеся на помощь, очутились теперь на том месте, где только что разыгралась эта кровавая драма. Они суетливо метались из стороны в сторону, все разом крича, что надобно выручить комедианта, но никто пальцем не шевельнул для его спасения.
А между тем Арторикс, рассекая волны, быстро плыл, направляясь к противоположному берегу.
Присутствующие посылали ему вдогонку проклятия и ругательства с левого берега и вопили о жестокой участи Метробия, который больше не показывался из водоворота, а гладиатор благополучно достиг правого берега, быстро двинулся к Яникуловой арке и вскоре совсем скрылся из вида в ночной темноте, которая все плотнее окутывала Вечный город.

XVIII. Военные действия консулов. – Камеринская битва. – Смерть Эномая

Когда гладиаторы потеряли всякую надежду уговорить Луция Сервия Катилину стать во главе их движения, они приняли предложение Спартака. Было решено, что с наступлением весны они выступят в путь по направлению к Альпийским горам. Здесь войско повстанцев должно будет распасться: каждый отправится к себе на родину и постарается поднять против владычества римлян население своей страны. Спартак понял с тем благоразумием и с той предусмотрительностью, которые поставили его наряду с величайшими полководцами его времени, что дальнейшая война с Римом, ведомая в Италии, может повести лишь к полнейшей победе квиритов.
Итак, в конце февраля 682 года Спартак двинулся из Апулии по направлению к Самниуму вдоль приморского побережья с двенадцатью легионами из пяти тысяч человек каждый, с легкой пехотой в пять тысяч человек с лишком и с восьмитысячной конницей. В целом войско его состояло из семидесяти тысяч солдат.
После десятидневного марша Спартак узнал, что консул Лентул Клодиан с тридцатитысячным войском приготовился перерезать ему дорогу в По, а в это же самое время с тыла на фракийца должен был двинуться из Лациума другой консул, Геллий Публикола, с тремя легионами и с войсками союзников, чтобы помешать его возвращению в Апулию. Римский сенат, встревоженный не только позором подобного восстания, но побуждаемый также страхом перед угрожавшей опасностью, отправил на эту войну, оказавшуюся столь неблагоприятной, обоих консулов, дав им два громадных войска с повелением раз и навсегда покончить с гладиатором.
Хотя между обоими консулами существовала глухая вражда вследствие ли взаимного соперничества или, быть может, из‑за жажды изменчивой славы, что помешало единству их действий, тем не менее в Риме на эту двойную экспедицию возлагали большие надежды и рассчитывали, что ею навсегда будет подавлена эта постыдная для римлян война с рабами.
Узнав о намерениях своих врагов, Спартак поспешно прошел через Самниум, чтобы атаковать Геллия, который должен был двинуться из Лациума и которого фракиец надеялся встретить между Корфинием и Аквилой.
Но в Аквиле Спартак узнал от рабов, находившихся в услужении у патрициев близлежащих городов и оказывавших огромные услуги вождю гладиаторов в качестве лазутчиков, что Геллий, не успев еще собрать свою конницу, не мог выйти в поход ранее пятнадцатидневного срока.
Тогда полководец гладиаторов порешил отправиться через область пиценов – сабинского племени, где надеялся наткнуться на Лентула, шедшего из Умбрии, сразиться с ним, разбить его и затем либо вернуться назад, чтобы драться с другим консулом, либо, минуя его, прямо пройти к Альпам.
Прибыв в Аскулум, Спартак узнал от своих многочисленных и верных разведчиков, что Лентул двинулся на него из Перуджии с тридцатитысячным войском через Камерино. Спартак остановился и выбрал для своего лагеря крепкую позицию, решив обождать четыре или пять дней, которые понадобятся консулу, чтобы дойти до Камерино, куда Спартак намеревался явиться для битвы с ним.
На следующее утро того дня, когда гладиаторы стали лагерем близ Аскулума, Спартак выехал во главе тысячи всадников на рекогносцировку окрестной местности. Он ехал один впереди своего небольшого отряда, погруженный в глубокие думы, от которых затуманилось грустью его лицо.
О чем же были эти важные, эти тяжкие думы?
С того дня, как Эвтибидэ стала любовницей Эномая, последний, попав в сети куртизанки, сделался мало‑помалу угрюмым и молчаливым и во многих случаях показывал, что у него на душе не было более к Спартаку того уважения и той любви, которые германец прежде неоднократно выражал ему на деле. Во время последнего совещания вождей в военном совете, собравшемся в лагере под Эгнацией, после отказа Катилины принять начальство над гладиаторскими легионами, только один Эномай воспротивился решению – которое затем было принято – удалиться за Альпы и вернуться каждому в свое отечество. Свое мнение, несогласное с мнением Спартака, Эномай высказал в грубых и резких выражениях; у него сорвались с языка неясные угрозы, сбивчивые фразы о каких‑то непонятных насилиях и заносчивом властолюбии, которых не следовало более терпеть, о равноправии, которое гладиаторы взялись отстаивать и которое оставалось невозможным из‑за нестерпимых диктаторских замашек вождя.
Сначала Спартак вскочил, страшно разгневанный дикой выходкой германца, но затем снова уселся на свое место и отвечал ему мягко и ласково, стараясь убедить этого человека, которым он так дорожил. Но Эномай, видя, что Граник, Крикс и другие военачальники поддерживали мнение Спартака, в бешенстве вышел из палатки, не желая более присутствовать на совещании своих братьев.
Вот почему фракиец уже несколько дней был сильно озабочен поведением Эномая, постоянно избегавшего с ним встречи. А если случайно германец был вынужден говорить с ним, то выказывал смущение, отмалчивался и всячески увертывался от объяснений с верховным вождем, который постоянно добивался получить их от него.
Это происходило оттого, что Эномай, враждебно настроенный Эвтибидэ против Спартака, находясь в присутствии последнего, такого доброго, ласкового и необычайно скромного в своем величии, чувствовал, как в его душе стихало раздражение. Честная душа германца возмущалась злыми внушениями гречанки, когда он становился лицом к лицу со Спартаком, и почти помимо своей воли, так сказать, назло самому себе, Эномай был вынужден признать высоту души и ума фракийца, к которому он питал чувства преданности и любви, напрасно стараясь заглушить их неприязнью.
Со своей стороны, Спартак, при всем своем желании, не мог понять, что было причиной внезапной перемены к нему Эномая, которого он искренне и горячо любил. Эвтибидэ, ловко забравшей в свои руки Эномая, удалось скрыть от посторонних взоров свою связь с вождем германцев. А Спартак, по своему великодушию, не мог даже вообразить себе хитрого обмана и низких козней, которыми куртизанка опутала их обоих, или подумать, что Эвтибидэ имела влияние на странное, необъяснимое поведение германца. Эта девушка избегала встречи с верховным вождем гладиаторов, и последний почти даже забыл о ее существовании.
Вернувшись из похода в мрачном раздумье, Спартак ушел в свою палатку и приказал одному из своих ординарцев попросить Эномая зайти к нему.
Ординарец ушел исполнить приказание, но быстро возвратился назад.
– Я шел за Эномаем, – доложил он Спартаку, – и встретил его по дороге… вот он сам к тебе жалует.
С этими словами ординарец отступил в сторону, чтобы дать пройти Эномаю. Последний подошел к Спартаку хмурый.
– Здравствуй, Спартак, верховный вождь гладиаторов! Мне надобно поговорить с тобой… – начал он.
– И мне также хочется поговорить с тобой, – прервал его Спартак, вставая и давая знак ординарцу удалиться. Затем прибавил мягким, ласковым голосом: – Будь желанным гостем, Эномай, брат мой, скажи мне все, что у тебя на душе.
– Я хотел… – угрожающим тоном и с пренебрежительным видом начал германец, но опустил глаза в землю, – мне… надоело… я… устал… служить игрушкой… твоих прихотей… уж если рабство, то предпочитаю быть рабом римлян… хочу драться, но не желаю быть ничьим рабом.
– А! клянусь громами Юпитера! – воскликнул Спартак, сложив руки с видом глубокой горести и подняв глаза к небу. – Но ты, кажется, решительно сошел с ума, Эномай…
– Клянусь шелковистыми волосами Фреи, – перебил своего собеседника германец, подняв голову и уставившись горящими маленькими глазками в лицо Спартака, – я говорю с полным пониманием своих слов!
– Да будут с тобой милостивые боги! В чем же состоят эти мои прихоти? Когда я делал посмешище из тебя или какого другого товарища по несчастью и оружию?
– Этого я не говорю… не знаю, делал ли ты… – ответил Эномай, снова опуская глаза и путаясь в словах, – не знаю… но знаю, что ведь в конце концов я также человек…
– Разумеется, и честный, храбрый человек, каких было немного и в прежние времена, да вряд ли будет и в будущие, – молвил Спартак, устремив пытливый взор своих огненных глаз на глаза и на чело Эномая, словно желая прочесть в них самые сокровенные его помышления, – но какое отношение может иметь это к тому, что ты желаешь сказать мне?.. Разве я когда‑нибудь сомневался в твоем значении для нашего лагеря?.. Как может прийти тебе в голову мысль, что я могу пренебрегать или мало ценить твою отвагу и твое мужество, которые вдохновляют всех, мало‑мальски знающих тебя?.. Как мог ты это подумать… и что сделал я тебе, чтобы заслужить такое подозрение с твоей стороны? Что за причина твоего необъяснимого, непонятного поведения со мной?.. Чем я обидел тебя?.. В чем провинился я перед тобой или перед делом, которое взялся защищать и которому отдал всю свою жизнь?..
– Обидел… провинился… чтобы сказать правду… как оно есть… обидел, провинился… поистине говоря, нет… ты меня не обидел… ты ни в чем не провинился относительно нашего общего дела… наоборот, искусный полководец… преискусный… в конце концов ты показал себя таким… счастливый… победоносный… из гладиаторских полчищ сделал честное войско, послушное и грозное… и… и… да, наконец… мне не в чем тебя упрекать…
Речь Эномая, сперва угрюмая и сердитая, мало‑помалу, почти незаметным образом, перешла в мягкий, покорный тон.
– Почему же ты сразу так сильно изменился?.. Почему же ты выказываешь мне неприязнь, мне, когда я не только постоянно заботился о благе и торжестве гладиаторов, но, будучи несколько раз избран верховным вождем, – хотя я не желал и не домогался этого, – всегда обращался со всеми моими товарищами по несчастью, а с тобой в особенности, как брат, как искренний друг, как товарищ по оружию?..
Когда Спартак произносил эти слова, лицо его дышало печалью и огорчением и настойчивым желанием проникнуть в сокровенные тайники души германца.
– Нет… Спартак… не говори так со мной… не смотри на меня так… – отвечал Эномай полусуровым, полурастроганным тоном, с трудом скрывая свое волнение, – я не говорил… я не имел намерения сказать…
– Если я стоял за возвращение на родину, то потому, что, по зрелом обсуждении, понял, что, сражаясь в Италии, мы никогда не одолеем совершенно Рим. Рим!.. Завоевать Рим!.. Ниспровергнуть его могущество… уничтожить его тираническое господство!.. Да неужели ты думаешь, что мысль эта не заставляет трепетать мое сердце от радости?.. Неужели ты думаешь, что мысль эта не навевала на меня мучительных сновидений, не нарушала покоя моих ночей?.. Стать выше Бренна, Пирра, Ганнибала!.. Сделать то, чего не могли достигнуть такие знаменитые полководцы, разве это, по‑твоему, была бы малая заслуга? Но нам не преуспеть в этом, как не преуспели они, сраженный Рим, все равно что Антей, который, будучи низвергнут на землю Геркулесом, встает еще более сильный, чем прежде. Когда римское войско терпит поражение, Рим через несколько дней высылает против тебя другое войско, а затем еще другое, и, наконец, перед тобой вырастет рать в шестьдесят, в семьдесят легионов, которая вконец сокрушает тебя. Чтобы сразить Антея, божественный Геркулес не повергал его более на землю, а задушил своими мощными руками. Чтобы победить Рим, мы должны поднять против него одновременно всех угнетенных, двинуться на Италию со всех концов земли, все теснее сближая наше кольцо вокруг стен Сервия Туллия, нагрянуть полчищами в несколько сотен тысяч и одолеть – задушить навсегда роковой народ и роковой город. Вот единственное средство победить Рим, единственный путь сокрушить его владычество. Если мы не сделаем этого, это сделают наши внуки и сделают только таким образом. Все же другие способы войны бессильны против римского могущества. Митридат будет побежден, как был побежден Ганнибал; народы Рейна и парфяне будут побеждены, как были побеждены греки и иберы. Только единовременный союз всех угнетенных народов против единственного угнетателя будет в состоянии одержать верх над этим исполинским полипом, который медленно, постепенно, но непреодолимо захватывает своими чудовищными руками всю земную поверхность.
Так говорил Спартак. Голос его дрожал от душевного волнения, глаза метали молнии, и понемногу Эномай, честный и глубоко преданный Спартаку, невольно увлекся, поддаваясь очарованию красноречия фракийца. В сердце германца потух гнев, который с таким трудом долго и искусно разжигала Эвтибидэ. Когда полководец гладиаторов закончил свою речь, германец, сам не заметив, как это случилось, очутился совсем близко к нему; германец сложил свои руки и с умоляющим жестом простер их к прекрасному величественному освободителю рабов, который в эту минуту казался окруженным светлым ореолом.
– О, прости!.. Спартак!.. прости!.. – взмолился Эномай дрожащим от волнения шепотом. – Ты – не человек, а полубог!..
– Нет!.. я – счастливейший из людей, потому что снова нашел тебя, брат мой! – воскликнул потрясенный фракиец, широко раскрывая свои объятия Эномаю, который бросился ему на шею, повторяя:
– О, Спартак, Спартак… еще пуще прежнего я уважаю и люблю тебя!
Друзья несколько времени молча оставались в этом тесном братском объятии. Первым оторвался Спартак и взволнованным голосом обратился к германцу:
– А теперь скажи мне, Эномай, зачем ты пришел ко мне?
– Я?.. Да… и сам не знаю… – отвечал тот в смущении и замешательстве. – Да и к чему стану я вспоминать об этом?.. или говорить тебе… – Он немного помолчал, добавив с живостью: – Ну, уж раз я пришел и ты непременно желаешь, чтобы я попросил у тебя чего‑нибудь, то я прошу тебя в предстоящей нам битве с консулом Лентулом предоставить мне и моим германцам самую опасную позицию.
Спартак посмотрел на него с сердечным участием.
– Всегда тот же!.. – воскликнул он. – Доблестный и отважный!.. Ты получишь самую опасную позицию.
– Так ты мне обещаешь это?
– Да, – отвечал Спартак, протягивая Эномаю правую руку. – Тебе известно, что в душе моей нет места ни лжи, ни страху.
Поговорив еще некоторое время между собою, друзья вышли из палатки вместе, так как Спартак хотел проводить Эномая до палаток германцев.
Спартак не успел еще отойти на четверть стадии от преториума, как его поспешно нагнал Арторикс, которого вождь гладиаторов отправил три дня назад с отрядом из тысячи всадников на разведку в Риети, чтобы получить сведения о войске Геллия. Узнав, что Спартак только что вышел из преториума с Эномаем, Арторикс отправился вслед за ними и нагнал Спартака у палаток германских легионов.
– Здравствуй, Спартак! – приветствовал Арторикс вождя. – К Геллию пришла уже часть его конницы, и он вышел из Аньяни; завтра вечером он будет в Арсоли, а оттуда через Риети двинется атаковать нас самое позднее дней через пять.
При этом известии Спартак задумался.
– Итак, – начал он немного погодя, – завтра вечером мы снимемся отсюда и двинемся на Камерино, а послезавтра будем там, идя усиленным маршем, за несколько часов до полудня. По всей вероятности, Лентул придет туда послезавтра вечером или на следующее утро. Его войско будет утомлено маршем, а мы, отдохнув, вместе нападем на него и разобьем его. Затем тотчас же повернем на Геллия, с которым, без сомнения, справимся, и затем беспрепятственно будем продолжать наш путь через Альпы. Что скажешь об этом плане, Эномай?
– Превосходная мысль, достойная ума великого полководца, – отвечал Эномай.
Когда вождь гладиаторов отпустил Арторикса, германец пригласил Спартака в свою палатку и усадил его за стол со своими ординарцами, из которых отсутствовала только Эвтибидэ. У куртизанки было слишком много причин избегать встречи со Спартаком и не попадаться ему на глаза.
В дружеских разговорах и возлияниях терпкого, но крепкого вина быстро бежали часы для Спартака и Эномая, и уже давно забрезжил утренний свет, когда Спартак вышел из палатки германца. Эномай, который уже порядком захмелел, по обыкновению хватив лишнего, хотел проводить Спартака до преториума. Но тот не соглашался, и, только уступив настоятельным просьбам ординарцев Эномая, Спартак позволил им проводить себя до своей палатки.
Едва Спартак вышел с ординарцами и Эномай остался один, как Эвтибидэ – бледная с распущенными по плечам пышными рыжими волосами – выбежала из одного из малых помещений, на которые делилась палатка военачальника германцев. Скрестив руки на груди, она стала перед Эномаем. Последний проводил Спартака до выхода и, вернувшись к себе в палатку, сел снова на скамью. Его душа была полна нежной дружбы к фракийцу.
– Итак, – спросила Эвтибидэ, пристально оглядев Эномая жестокими зелеными глазами, в которых выражались ненависть и презрение, – итак, Спартак опять будет пользоваться твоей силой, твоей отвагой, чтобы идти самому в гору?
– А!.. ты опять за старое! – произнес германец глухим, угрожающим голосом, бросая суровые взгляды на девушку. – Да когда же покончишь ты со своими гнусными оговорами?.. Когда перестанешь язвить мне душу своими ядовитыми нашептываниями?.. Ты лукавее злого волка Фенриса, распроклятая женщина!
– Хорошо!.. прекрасно!.. Клянусь богами Олимпа, теперь ты, жестокий и грубый человек, обращаешь, подобно глупому, безмозглому животному, свою ярость на меня! А я‑то, дура и низкая тварь, люблю тебя, когда должна бы презирать тебя, а не заботиться о тебе… Хорошая мне награда за мою собачью преданность!
– Да зачем же ты настраиваешь меня против Спартака, этого благороднейшего, великодушнейшего человека, зачем внушаешь мне ненависть к этому возвышенному уму? Ведь я не стою мизинца на его руке!
– Ах, глупый человек, меня также он обворожил своими ложными добродетелями. Я считала его не человеком, а полубогом. Я также, будучи гораздо развитее тебя, долго воображала, что у него доблестная душа, но вскоре, помимо воли, должна была убедиться в лицемерии Спартака. Все его действия, все его речи сплошное притворство; одно лишь пламя горело в его душе – честолюбие. Я поняла, я раскусила его, я разглядела то, что для тебя, глупый баран…
– Эвтибидэ! – остановил ее Эномай. Он дрожал, и его голос напоминал сдавленное рычание льва.
– …глупый баран, – дерзко повторила куртизанка, гневно сверкая очами, – не видно. Напившись допьяна, ты готов петь ему хвалебные гимны и распластаться перед ним в прахе, словно презренный раб.
– Эвтибидэ! – снова воскликнул, с трудом сдерживаясь, германец.
– Не боюсь я твоих угроз, – презрительно сказала гречанка. – Для того ли я вверилась словам твоей любви, чтобы теперь возненавидеть тебя так же сильно, как презираю тебя!
– Эвтибидэ! – загремел Эномай, в бешенстве вскакивая со своего места и бросаясь на девушку с поднятыми кулаками.
– Только посмей подойти! – заговорила Эвтибидэ, гордо выпрямляясь перед гладиатором и с вызывающим видом отбивая такт ногой. – Ну же, доблестный, храбрый воин, ну же, бей, колоти, задуши своими свирепыми лапищами лютого зверя – бедную девушку… это принесет тебе больше чести, чем убивать своих товарищей в цирке… Смелее же… не робей!..
При этих неожиданных словах, произнесенных Эвтибидэ, Эномай бросился на нее, несомненно решившись в порыве страстного гнева раздавить ее. Но он так и замер с поднятыми кверху руками, которыми приготовился схватить куртизанку, и задыхающимся от ярости голосом закричал:
– Уходи… Эвтибидэ… уходи… именем твоих богов, приказываю тебе… прежде чем я потеряю остатки здравого смысла.
– И это все, что ты можешь сказать?.. Это все, что ты можешь; отвечать женщине, которая тебя любит, единственному человеку, который тебя любит на земле?.. Так‑то ты платишь мне за любовь мою, такова‑то твоя благодарность за нежные заботы, которыми я тебя окружаю, такова моя награда за то, что в течение долгих месяцев я думала только о тебе, о твоей славе, о твоей чести?.. Хорошо… очень хорошо… я должна была ожидать этого… Вот и делай добро после этого, – продолжала девушка, понижая голос, и гневно расхаживая по палатке, как только заметила, что Эномай снова упал на скамейку, – заботься о счастье другого… хорошую награду готовит вам судьба! Безумная!.. Да разве я не должна была думать о тебе?.. беспокоиться о твоей славе?.. навлечь на себя твой свирепый гнев и твои ужасные ругательства ради спасения тебя от гнусных козней, которые против тебя замышляются!..
И немного погодя куртизанка прибавила голосом, который мало‑помалу перешел в дрожащий, взволнованный шепот:
– Но допустить, чтобы тебя презирали… допустить тебя погибнуть… Ох, если бы я могла это сделать!.. По‑крайней мере, теперь я бы не испытывала этого страдания, которое хуже смерти… Быть оскорбленной, униженной тобой… тобой, которого я так сильно любила… тобой, который для меня дороже собственной жизни… Ах! слишком тяжело мне!.. слишком много страданий, как бы ни были велики мои прошлые грехи!.. Я не заслужила такого горя!
И куртизанка разразилась страстными рыданиями.
Всего случившегося было более чем достаточно, чтобы свести с ума бедного германца. Мало‑помалу ярость его уступила место сперва какому‑то отупению и замешательству, а потом постепенно перешла в жалость и нежность. Когда Эвтибидэ, закрыв обеими руками лицо свое, собралась выйти из палатки, он вскочил и, подбежав к выходу, произнес присмиревшим голосом:
– Прости меня… Эвтибидэ… я не понимаю, что ты говоришь… что ты делаешь… не покидай меня, прошу тебя, таким образом.
– Прочь от меня, заклинаю богами‑покровителями Афин, – сказала куртизанка, гордо подняв лицо свое и презрительно устремив на германца заплаканные глаза, – прочь!.. Оставь меня в покое! Я пойду куда глаза глядят, унося свой позор и сладкое воспоминание о моей несчастной обманутой любви.
– О, никогда… никогда… я не позволю тебе уйти… я не пущу тебя… – отвечал германец, схватив за руку девушку и мягко, но с силой увлекая ее в глубину палатки, а сам загораживая выход. – Ты меня выслушаешь, ты выслушаешь мои оправдания… прости меня… прости меня, Эвтибидэ, прости, если я обидел тебя… не знаю… то не я говорил… а гнев, обуявший меня… то было… да выслушай же меня, умоляю тебя!
– Неужели я мало наслушалась унижений и оскорблений, что еще должна подвергать им себя?.. Оставь, пусти меня, Эномай!.. Я не хочу снова увидеть, как ты бросишься на меня, не хочу умереть от твоей руки и знать, что ты – мой убийца.
– Нет, нет… Эвтибидэ… не считай меня способным… не пользуйся так безжалостно правом презирать меня, которое я дал тебе в этот вечер… не злоупотребляй благоприятным положением, в которое тебя поставила моя зверская ярость… не доводи меня до сумасшествия… выслушай, выслушай меня, Эвтибидэ, или, клянусь тебе священным и страшным змеем Мидгардом, что я перережу себе горло тут же, в твоем присутствии.
С этими словами германец выхватил кинжал, висевший у него за поясом.
– Ах, нет!.. нет!.. заклинаю тебя громами Юпитера!.. – закричала куртизанка, притворяясь пораженной ужасом и с мольбой простирая руки к богатырю. – Жизнь твоя слишком дорога для меня, – прибавил она слабым, печальным голосом, – слишком мила… о, мой обожаемый Эномай… о, мой возлюбленный!
– Ох, Эвтибидэ!.. ох, моя Эвтибидэ! – проговорил гладиатор нежным, полным любви голосом. – Прости мой безумный гнев… прости… прости!..
– О, славное сердце, о, благороднейшая душа! – вскричала взволнованным голосом девушка. Лицо ее озарилось светлой улыбкой; она обняла шею великана, который лежал, распростертый, у ее ног. – Я также должна просить у тебя снисхождения к моим выходкам, которые так раздражают тебя.
Германец пылко прижал ее к груди, покрывая лицо ее поцелуями, а она немного погодя продолжала томным голосом:
– Я слишком горячо люблю тебя!.. Я не могла бы жить без тебя!.. Простим друг друга и забудем то, что случилось.
– О, моя добрая… моя великодушная Эвтибидэ!..
И долго в молчании сжимали они друг друга в страстном объятии: Эномай на коленях перед Эвтибидэ, а Эвтибидэ стоя.
Наконец, Эвтибидэ вырвалась из объятий Эномая и заговорила вкрадчивым голосом:
– Веришь ли ты, что я тебя люблю?
– Ох, верю, как верю во всемогущество бессмертного Одина. Да пошлет он мне силу перейти через большой трехцветный мост, когда душа моя расстанется с телом, чтобы я мог выйти в большой город блаженных и освежиться там в тени исполинского ясеня Иггдрасиля!
– Так отчего же ты хоть на одну минуту можешь предположить, что я не желаю тебе добра?
– Да я никогда в этом не сомневался!
– А если не сомневаешься и не сомневался в этом, почему же отталкиваешь мои советы, почему веришь больше притворному другу, который тебя предает, а не женщине, которая любит тебя более самой себя и желает тебе величия и счастья?
Эномай вздохнул, не ответил ни слова, встал и принялся ходить взад и вперед по палатке.
Эвтибидэ наблюдала за ним исподлобья; она сидела на скамейке, опершись правым локтем о близстоящий стол и склонив голову на ладонь. Указательным пальцем левой руки она играла запястьем в виде змеи, кусавшей себя за хвост. Запястье это она сняла с руки и положила на стол.
Прошло минуты две, и ни тот ни другая не вымолвили ни слова. Наконец, Эвтибидэ, словно рассуждая сама с собой, заговорила томным голосом:
– Быть может, предупреждая его, я имела в виду какую‑нибудь личную корысть?.. Прося его не предаваться откровенным порывам своего честного сердца, не вверяться слепо, указывая ему, какими путами самого низкого предательства окружен он и бедные гладиаторы, доблестно восставшие в надежде на свободу, а вместо того обреченные еще худшей участи, чем их прежняя доля, быть может, поступая таким образом, я имела в виду свою корысть, не правда ли?
– Да кто же говорил это, кто думал это? – спросил Эномай, остановившись перед девушкой.
– Ты! – вскричала резко куртизанка. – Ты!
– Я? – проговорил в невыразимом изумлении Эномай, поднося обе руки к груди.
– Да, ты! Ну, словом, одно из двух: или ты веришь, что я люблю тебя и желаю тебе добра, и должен верить, что Спартак продает вас и изменяет вам, или ты уверен в благородстве и честности Спартака и в таком случае считаешь меня притворщицей и предательницей.
– Да нет же, нет!.. – воскликнул, почти плача, бедный германец, который не был силен в диалектике и которому страшно хотелось как‑нибудь увернуться от неумолимого требования разрешить эту дилемму.
– Ради чего стала бы я тебя обманывать?.. – продолжала Эвтибидэ.
– О, прости меня, моя чудная Эвтибидэ, я никогда и в мыслях не имел, чтобы ты могла или хотела обмануть меня: ведь ты дала мне столько ярких доказательств своей любви… но… извини меня… но… я также не возьму в толк, ради чего Спартак стал бы обманывать меня.
– Ради чего!.. ради чего! – повторила Эвтибидэ, вставая и приближаясь к Эномаю, который почти боязливо понурил голову.
– О!.. – воскликнула немного погодя девушка, сложив свои крошечные руки и подняв огненные глаза к небу, – неразумный, ослепленный человек, еще спрашивает меня об этом! Скажи мне, скажи, легковерный, – прибавила куртизанка после минутного молчания, – разве после битвы при Фунди сам Спартак не сказал, что консул Варрон Лукулл предлагал ему высокий пост в испанском войске или должность префекта в Африке, если бы он захотел предоставить вас, гладиаторов, самим себе?
– Да, он говорил это, но ведь ты же знаешь, как отвечал Спартак консулу…
– А знаешь ли ты, бедный глупец, почему он ответил таким образом?.. Да потому, что сделанные ему предложения не соответствовали важности требуемой от него услуги.
Эномай снова принялся расхаживать по палатке, молча опустив голову на грудь.
– Потому, что ему было мало чина квестора и должности префекта.
Эномай не отвечал и продолжал мерить шагами палатку.
– А теперь предложения эти были возобновлены, удвоены, утроены, а он вам обо всем этом не обмолвился ни словечком.
– Да как же ты‑то знаешь? – спросил Эномай, останавливаясь перед Эвтибидэ.
– Да неужели ты воображаешь, что Рутилий, переодевшись в апулийского землевладельца, отправился в Рим только затем, чтобы предложить Катилине начальство над гладиаторским войском?
– Но если…
– Только вас мог в этом уверить лукавый и хитрый обманщик, но не меня, – я отлично поняла, что посол его отправлялся в Рим возобновить переговоры, которые были начаты в Фунди консулом лично.
Эномай продолжал ходить в молчании.
– Если это было не так, то зачем же послал Спартак Рутилия, именно Рутилия, который был латинского происхождения и свободнорожденный?
Эномай оставил и это замечание без ответа.
– Почему, когда Рутилий умер таинственным образом, почему, не спросив совета ни у кого из вас, таких же вождей, как он сам, притом более доблестных и храбрых, чем он, Спартак послал в Рим своего верного Арторикса, переодетого фокусником?.. Почему именно Арторикса, любовника своей сестры Мирдзы?.. Почему не другого?
Помолчав немного, между тем как Эномай продолжал расхаживать по палатке, Эвтибидэ продолжала:
– И почему, как только Арторикс вернулся из Рима, Спартак захотел, чтобы вы согласились во что бы то ни стало выйти из Италии, вернуться во Фракию, в Галлию, в Иллирию и в Германию?
Эномай приостановился. Он уставился неподвижным, бессмысленным взглядом на одно из железных колец, которыми придерживалась палатка за крюки, вбитые в землю, кусая машинально ногти правой руки и подперев другой рукой левый бок.
– Разве все это так просто?.. справедливо? честно? – проговорила через минуту Эвтибидэ и после небольшой паузы прибавила: – Как?.. Рим, истощенный до того, что не знает, где набрать войско для сопротивления победоносному Серторию в Испании, победоносному Митридату в Азии… а у нас в эту страшную для Рима минуту – семьдесят тысяч солдат, хорошо обученных, превосходно вооруженных, победивших римлян во многих битвах, – и вот, вместо того чтобы идти на неприятельский город, мы бежим от его стен, обладания которыми никто не оспаривает у нас?.. ну разве это разумно?.. разве это не подозрительно?..
Эномай продолжал стоять неподвижно, только время от времени медленно покачивая головой.
– Лентул, Геллий, их войска… все это басни, придуманные им, чтобы обелить, оправдать каким‑нибудь способом это постыдное и непонятное бегство, чтобы замазать глаза обманутым, чтобы скрыть ужасное и слишком очевидное предательство… Геллий!.. Лентул!.. их войска!.. – продолжала рассуждать словно сама с собой куртизанка. – А почему на рекогносцировку движений этого воображаемого войска Лентула он отправился сегодня сам с конным отрядом в тысячу человек, почему посылал к Риети следить за несуществующим войском Геллия вплоть во вчерашнего дня этого Арторикса?.. Почему всюду и везде сует он своего Арторикса? Почему не послал ни одного из вас?..
– Ты права… слишком… права, – прошептал едва слышно Эномай.
– Клянусь всеми богами светлого неба! – со страшной силой воскликнула Эвтибидэ. – Да проснись же наконец от этого рокового оцепенения, в котором тебя продолжает убаюкивать предатель, проснись, заклинаю тебя твоими богами! Открой глаза и загляни в ту страшную пропасть, на краю которой ты находишься и куда собирается тебя ввергнуть рука друга, которая довела тебя до этой роковой бездны… А коли желаешь других доказательств и побудительных причин предательства этого человека, то вспомни, что он безумно любит одну римскую патрицианку, Валерию Мессалу, вдову Суллы. Ради неги, ради любви своей он продает вас римскому сенату, а тот, в награду, даст ему в жены его возлюбленную патрицианку, виллы и богатства, почести и отличия…
– Правда!.. Правда!.. – вскричал германец, пораженный этим последним размышлением и отныне вполне поддавшись доводам куртизанки, которые, взятые все вместе, доказывали как нельзя убедительнее предательство фракийца. – Спартак – предатель, это ясно как день… пусть свирепый и кровожадный пес Манагармор вечно терзает его проклятое тело в безднах Нифльгейма!
Глаза Эвтибидэ заблестели жестокой радостью при этом проклятии германца. Она приблизилась к нему и проговорила, задыхаясь, быстро и внушительно:
– Чего же ты ждешь еще?.. Или ты желаешь, чтобы тебя и твоих верных германцев увели в какое‑нибудь горное ущелье, где вас принудят позорно сложить оружие без боя, а затем отдадут на распятие или на съедение диким зверям в цирках?
– А! Нет!.. Клянусь всеми громами бога Тора! – яростно загремел германец; он схватил из угла свою исполинскую кольчугу, надел ее на себя, покрыл голову шлемом, опоясался мечом и взял в руки щит. – Нет!.. Не позволю ему продать меня… и мои легионы… Теперь же, сейчас… ухожу из предательского лагеря…
– А все другие последуют за тобой завтра же. С тобой уйдут галлы, иллирийцы и самниты. С ним останутся только фракийцы и греки; ты сделаешься верховным вождем, и тебе одному достанется слава осады и взятия Рима… Иди… иди… пусть твои войска встают потихоньку… пусть и галльские легионы собираются без шума… и отправляйся… отправимся в эту же ночь… слушайся советов той, которая тебя любит… обожает тебя… которая желала бы видеть тебя выше и славнее всех мужчин на свете.
Говоря это, Эвтибидэ также надела на себя кольчугу и шлем. Увидев, что Эномай собрался уходить, она прибавила:
– Я сейчас велю вывести лошадей.
Через несколько минут трубы германских легионов протрубили утреннюю зорю, и не прошло часа, как десятитысячная рать Эномая сняла палатки и, выстроившись в боевом порядке, приготовилась идти в поход.
Часть лагеря, занятая германскими легионами, находилась возле главных ворот справа. Декурион караула, поставленный у этих ворот, пропустил Эномая по паролю, а за ним в молчании промаршировали его легионы. Когда затрубили утреннюю зорю у германцев, поднялись также галлы, их соседи; одни из них думали, что все войско собралось в поход, а другие вообразили, что неприятель напал неожиданно на лагерь. Все повскакивали со своих мест, поспешно вооружились, вышли из палаток и, не дожидаясь ничьего приказания, пригласили трубачей играть зорю. Очень скоро от одного конца до другого поднялся на ноги весь стан гладиаторов, все легионы приготовились к бою посреди суматохи и беспорядка, которые даже в самом дисциплинированном войске постоянно наблюдаются при внезапном нападении врага.
Одним из первых вскочил и Спартак. Выйдя на порог своей палатки, он спросил у часовых, охранявших преториум, что значило все это движение.
– Кажется, идет неприятель, – отвечали ему солдаты.
– Да где?.. откуда?.. какой неприятель?.. – спрашивал снова Спартак, изумленный этим ответом.
Быстро вернулся он в палатку и, так как на войне считал возможными всякие неожиданности, предположил самую удивительную случайность; один из консулов мог дойти до Аскулума форсированным маршем по известной дороге. Спартак поспешно вооружился и, выйдя из палатки, направился к центру лагеря.
Здесь он узнал, что Эномай со своими легионами вышел из лагеря через главные ворота справа, что другие легионы также выстроились в боевом порядке, собираясь последовать его примеру, в той уверенности, что приказ выступить шел от самого Спартака.
– А!.. да что же… это такое? – воскликнул фракиец, ударив себя по лбу ладонью левой руки. – Ах, нет!.. Это невозможно!..
И при свете факелов, горевших там и сям, быстрыми шагами он направился к вышеупомянутым воротам.
Когда он подошел к ним, второй германский легион почти уже весь вышел из лагеря. Расталкивая своими богатырскими локтями солдат направо и налево, Спартак опередил последние ряды и вышел из ворот. Бегом пробежал он шагов четыреста – пятьсот и очутился в том месте, где Эномай на коне, окруженный своими ординарцами, ожидал прохождения своего второго легиона.
Впереди Спартака бежал человек, также вооруженный с головы до ног. Фракиец распознал в нем Крикса, услыхав его громовой голос, задыхающийся от быстрого бега.
– Эномай, что ты делаешь?.. что случилось?.. Зачем ты взбаламутил весь стан?.. куда ты идешь?..
– Подальше от стана предателя, – отвечал германец своим страшным голосом с полнейшей невозмутимостью. – И если ты не желаешь сделаться также жертвой обмана, если не желаешь, чтобы твои легионы были преданы подлым образом в руки неприятеля, иди со мной и вместе двинемся на Рим.
Крикс, удивленный этой речью, собрался отвечать, но тут подошел сам Спартак и тревожно обратился к Эномаю с вопросом:
– О каком предателе говоришь ты, Эномай, на кого намекаешь?
– О тебе говорю я, на тебя намекаю. Я выступил войной против Рима и на Рим хочу я идти. Не хочу я идти к Альпам, чтобы попасть в лапы неприятеля где‑нибудь в непроходимом горном ущелье будто бы по несчастной случайности!
– Клянусь благостью великого Юпитера! – воскликнул Спартак вне себя от гнева. – Ты, должно быть, шутишь, хотя, уверяю тебя, такой ужасной шутки не выдумать никому другому.
– Не шучу я, клянусь Фреей!.. я не шучу. Говорю с полным пониманием своих слов.
– Ты считаешь предателем меня? – произнес Спартак. Он задыхался в порыве негодования.
– Не только считаю, но признаю тебя таким и говорю это во всеуслышание.
– Ты лжешь!.. пьяный дикарь!.. – загремел Спартак. Выхватив из ножен свой громадный меч, он яростно бросился на Эномая, который, потрясая своим мечом, направил своего коня на Спартака.
Но в это самое время ординарцы Эномая удержали его, а Крикс, бросившись перед ним, схватил за поводья его коня и, сильно дернув за удила последнего, осадил его назад, закричав:
– Эномай!.. если бы ты не потерял рассудка, что доказывают твои поступки, я бы утверждал, что ты предатель, продавшийся за золото римским наушникам и…
– Что ты говоришь, Крикс? – сказал германец, содрогнувшись.
– А! клянусь могуществом лучей Белена! – закричал галл в сильнейшем раздражении. – Только один из римских консулов, будь он на твоем посту, мог бы поступить таким образом!
Между тем Спартака окружили Арторикс, Борторидже, Фессалоник и другие двадцать высших его сподвижников. Граник уговаривал фракийца, но им овладел такой неудержимый порыв гнева, что сила его богатырских мышц удвоилась. Он оттолкнул с силой тех, кто его удерживал, почти опрокинув окружавших его одних на других, пробил себе дорогу к Эномаю и, подойдя к последнему, спокойно вложил свой меч в ножны и, пристально глядя в лицо Эномая глазами, еще недавно грозными, метавшими молнии, а теперь полными слез, сказал дрожащим голосом:
– Я не сомневаюсь, что устами твоими говорит одна из злых фурий. Ты, Эномай, мой товарищ во время опасного путешествия из Рима в Капую, во время страшных тревог и во время первых радостных событий нашего восстания, не мог бы говорить так, как говорил сейчас. Я не знаю… не понимаю… но, быть может, ты и я стали жертвами страшных козней, идущих из Рима, которые, не могу угадать, каким образом, проникли и в наш лагерь. Но дело не в этом теперь: если бы кто другой, а не ты, которого я всегда любил, как родного брата, произнес те слова, что были сказаны за минуту перед этим тобой, он был бы уже мертв теперь… Итак, уходи… покинь дело твоих братьев и твое знамя… я же клянусь здесь, перед твоей ратью и перед твоими братьями, клянусь прахом моего отца, памятью моей матери, жизнью моей сестры, клянусь всеми небесными и адским силами, что неповинен я в гнусностях, о которых ты говоришь и которые мне приписываешь, которые остаются для меня непонятными. А если я хотя на одну минуту был неверен малейшей из своих обязанностей, как брат и вождь гладиаторов, пусть громы Юпитера испепелят меня, пусть имя мое передастся самому отдаленному потомству, неизгладимо заклейменное позорным пятном предателя, пусть ненавидят и проклинают это имя более ужасными проклятиями, чем имена братоубийцы Фиеста, детоубийцы Медеи и гнусного Долона!
Спартак произнес эту клятву твердым, звучным, торжественным голосом; лицо его было бледно, но дышало спокойствием и уверенностью. Слова его, по‑видимому, произвели сильное и глубокое впечатление на его слушателей и даже как будто поколебали упорство необузданного Эномая. Но вдруг зазвучали трубы третьего легиона (первого легиона галлов) у главных ворот справа, и это отвлекло внимание всех присутствующих, которые при этих звуках раскрыли рот от изумления, не зная, что подумать.
– Что такое случилось? – спросил Борторидже у Арторикса.
– Что это еще значит? – спросил в то же время последний.
– Адские силы! – крикнул Спартак, и лицо его покрылось мертвенной бледностью. – Неужели и галлы уходят?
Все бросились к воротам ограждения.
Тогда Эвтибидэ, которая до сих пор не поднимала с лица забрала, оставаясь на своем небольшом изящном коне возле Эномая, почти закрытая его богатырской фигурой, взяла его коня за поводья и рысью увлекла его за собой на дорогу, по которой уже быстрым маршем двигались оба легиона. А за германцами и гречанкой удалились и другие ординарцы Эномая.
В то время как Крикс и Спартак поспешно возвращались к воротам лагеря, отряд из тридцати германских конных стрелков, оставшийся позади, вышел оттуда, чтобы присоединиться к своим землякам. Завидев шедших навстречу Спартака и Крикса, стрелки закричали:
– Вот Спартак!
– Вот он, предатель!
– Убьем его!
И, схватившись за лук, они вытянули каждый левую руку, прицеливаясь в обоих вождей, а декурион закричал:
– Так тебе и надо, Спартак. Так тебе и надо, Крикс, предатели!
И тридцать стрел со свистом полетели в Спартака и Крикса.
Они едва успели прикрыть свои лица щитами, в которые вонзилось несколько спущенных стрел. Крикс, закрывшись щитом, бросился перед Спартаком и закрыл его своим телом.
– Ради нашего дела, прыгай через ров! – крикнул он.
Одним прыжком Спартак перескочил через ров, окаймлявший дорогу, и очутился на лугу, куда скоро к нему присоединился и Крикс. Германские стрелки, не обращая более внимания ни на Спартака, ни на Крикса, спешили догнать германские легионы.
– Да будут прокляты перебежчики! – воскликнул Крикс.
– И пусть консул Геллий искрошит вас в куски! – прибавил Спартак, пылая гневом.
Скоро он и Крикс подошли к воротам, где Арторикс и Борторидже с величайшим трудом, просьбами и ругательствами старались удержать солдат третьего легиона, которые хотели выйти из лагеря и последовать за германцами.
Однако Криксу удалось остановить их. Он принялся увещевать их на родном языке, грозно, громовым голосом призывая их к порядку. Он называл их подлой сволочью и сбродом разбойников, так что скоро заставил молчать самых непокорных. Когда же, в заключение своей речи, Крикс поклялся Эссусом, что, как только рассветет, он откроет и велит распять зачинщиков и подстрекателей этого позорного бунта, галлы присмирели, словно овечки, и вернулись в свой лагерь.
Завершая речь, Крикс вдруг страшно побледнел; его голос, сперва сильный и звучный, стал слабым и хриплым, и едва первые ряды взбунтовавшихся легионов повернули налево кругом, как он покачнулся и почти без чувств упал на руки Спартака, который стоял возле него и бросился поддержать его.
– Великие боги! – печально воскликнул фракиец. – Тебя, верно, ранили, когда ты закрыл меня собой от их стрел?!
Действительно, одна стрела вонзилась Криксу в бедро, а другая, разорвав кольца железной брони, проникла между пятым и шестым ребром.
Его отвели в палатку и тотчас же занялись лечением его ран. Хотя от потери крови он порядком ослаб, но врач уверил Спартака, который стоял, бледный и встревоженный, у койки своего друга, что ни та ни другая рана не представляли никакой опасности для жизни.
Всю ночь Спартак провел без сна возле Крикса, отдавшись всецело горькому раздумью по поводу всего случившегося. Он был возмущен необъяснимым бегством Эномая, но едва ли не больше мучился страхом перед теми опасностями, которым пошли навстречу эти десять тысяч германцев.
На рассвете следующего дня, согласно своему плану и побуждаемый к тому же Криксом, Спартак приказал своим легионам снять лагерь и двинулся в Камерино, куда и пришел, как предполагал заранее, поздним вечером. Консул Лентул подошел туда со своим тридцатитысячным войском спустя один день.
Консулу, который был патрицианского рода (в военном деле он не был силен, но пропитан до мозга костей латинской спесью), казалось невозможным, чтобы четыре римских легиона из двадцати четырех тысяч солдат, подкрепленные двенадцатитысячной ратью союзников, не разбили наголову нестройное сборище шестидесяти тысяч гладиаторов, плохо вооруженных, незнакомых ни с воинской честью и верой, ни с военной дисциплиной. Если войска преторов и были разбиты ордой гладиаторов, то не потому, что последние обладали военной доблестью, а потому, что преторы были плохими полководцами.
На этом основании Лентул занял хорошую позицию у подножия нескольких холмов, обратился к своим полкам с величественной и смелой речью, которая должна была зажечь в душе римлян военную отвагу, а на следующий день завязал битву со Спартаком, который благодаря своей проницательности сумел извлечь выгоду из большей численности своей рати. Не прошло и трех часов, как консул был почти совершенно окружен гладиаторами. Несмотря на отчаянную храбрость, с которой сражались римские легионы, они были вынуждены отступить, чтобы избежать нападения с тыла.
Но искусный вождь гладиаторов воспользовался этой нерешительностью врага. Он воспламенил сердца гладиаторов своей беспримерной отвагой, и они так мужественно преследовали римлян, что в несколько часов разбили последних наголову, причем перерезали массу римлян, захватили их лагерь и обоз.
Оставшиеся в живых легионеры Лентула разбежались. Сам консул спасся бегством в Этрурию.
Но среди радости, вызванной этой новой и столь блестящей победой, еще более славной, потому что она была одержана над одним из консулов, Спартаку не давала покоя мысль о том, что Геллий, другой консул, мог повстречаться с Эномаем и вырезать все его войско.
Поэтому на следующий день после Камеринской битвы, сняв лагерь, он вернулся назад и направился обратно к Аскулуму; впереди, по обыкновению, скакал многочисленный отряд всадников с самыми ловкими из вождей. Этот передовой отряд собирал постоянно известия о действиях неприятеля.
Отдохнув в Аскулуме, Спартак на другой же день двинулся по направлению к Монте‑Леоне. Здесь под вечер его догнал Мамилий, начальник всей конницы, и объявил ему, что Эномай расположился лагерем близ Монте‑ди‑Нориа. Геллий же, проведав, что десять тысяч германцев из презрения к Спартаку отделились от последнего, двинулся на них, чтобы изрубить их в куски.
После семичасового отдыха Спартак отправился в полночь к Нории. А в это самое время консул Геллий Публикола со своей ратью из двадцати тысяч солдат нагрянул туда ночью. Заря только что занялась, когда он стремительно атаковал Эномая, которому пришлось неожиданно вступить в этот столь неравный бой.
Сеча была ожесточенная и кровопролитная. В продолжение двух часов с лишним нельзя было предугадать, кто останется победителем, так как обе стороны дрались с равным пылом и с одинаковой храбростью. Но скоро Геллию удалось окружить германские легионы, а чтобы теснее сомкнуть круг, консул приказал своим двум легионам, дравшимся с гладиаторами, отступить, и этот маневр чуть‑чуть не причинил поражения римлянам. Германцы, вообразив, что консульские легионеры начинают сдавать позиции, воодушевленные примером Эномая, ринулись на них с такой стремительностью, что те принуждены были отступить на самом деле, и в их рядах произошло большое смятение.
Но легкая римская пехота атаковала гладиаторов с флангов, а с тыла на них бросились далматские пращники, и вскоре германцы были совершенно стиснуты в этом круге смерти. Увидев, что им нет выхода, они решились дорого отдать свою жизнь. Два часа бились они, как разъяренные львы, и все пали, причинив большой урон римлянам.
В числе последних павших германцев был и Эномай, который собственноручно убил военного трибуна, центуриона и множество легионеров. Он продолжал сражаться с необычайной храбростью посреди трупов, нагроможденных горой вокруг него, покрытый ранами; пораженный, наконец, несколькими мечами сразу в спину, он упал, испустив яростный стон, напоминавший рычание раненого льва, рядом с Эвтибидэ, которая упала тут же раньше его.
Так окончилась эта битва, в которой Геллий вырезал все десять тысяч германцев. Ни один не спасся.
Но едва прекратилась эта сеча, как хриплый звук букцинов, призывавших к атаке, известил победителей о приходе нового врага.
То был Спартак; прибыв только что на поле сражения, он построил свои легионы в боевом порядке и, обходя ряды, горячими речами воодушевлял гладиаторов сразиться с врагами, чтобы отомстить за избиение погибших братьев. Затем он атаковал приведенные в беспорядок полки консула Геллия.
Завязалась еще более свирепая битва, чем первая.
Между тем умирающий Эномай испускал тяжелые стоны и по временам произносил имя Эвтибидэ.
Новая битва отвлекла римлян в другую сторону, и в том месте, где произошла резня германцев, не осталось никого. Посреди этой бесконечной груды трупов раздавались лишь слабые стоны да мучительные крики, испускаемые по временам ранеными и умирающими.
Кровь лилась ручьями из страшных ран, которыми было усеяно богатырское тело Эномая, но сердце его продолжало еще биться. Среди хрипов агонии он призывал имя любимой девушки. Она поднялась с того места, где упала. Оторвав лоскут от туники мертвого ординарца, лежавшего возле нее, она обернула этим лоскутом свою левую руку. Щит ее разломался на куски, и осколком ее довольно сильно ранило в руку, которая была вся в крови. Вследствие неожиданности нападения Геллия Эвтибидэ не успела дезертировать к римлянам или уйти подальше от места боя. Принужденная оставаться в свалке и получив первую рану, она сочла наименее рискованным из всех опасных положений, представлявшихся ей на выбор, упасть посреди восьми или десяти убитых повстанцев и легионеров и притвориться мертвой.
– Ох! Эвтибидэ!.. ох! моя ненаглядная!.. – шептал слабеющим голосом Эномай, на побелевшее лицо которого медленно опускался покров смерти. – Ты жива?.. Жива… Ох!.. теперь я умру… довольный!.. Ох!.. Эвтибидэ!.. пить хочу!.. пить!.. в горле горит!.. губы мои пересохли!.. принеси мне глоток воды… и поцелуй меня в последний раз!
А в это время Эвтибидэ, с бледным лицом, искаженным выражением зверской радости, которая казалась особенно ужасной среди этого унылого поля, усеянного человеческими трупами, остановила на этом поле свои зеленые глаза с видом свирепого наслаждения. Только вдоволь налюбовавшись этим кровавым зрелищем, она повернула голову в ту сторону, где лежал германец.
Сквозь туман, заволакивавший его глаза, Эномай увидел девушку, запачканную кровью, своей собственной, но еще более кровью трупов, посреди которых она улеглась. Он подумал, что она умирает, но злой блеск ее глаз, между тем как она удалялась от него, отбрасывая ногами тела, лежавшие грудами на земле, заставил его догадаться, что она была только ранена, и, быть может, легко ранена. Страшная мысль сверкнула у него в уме. Но он прогнал от себя эту роковую догадку и становившимся с каждой минутой слабее голосом сказал:
– Ох! Эвтибидэ!.. поцелуй… дай мне… ох!.. Эвтибидэ!..
– Мне некогда! – отвечала гречанка, проходя мимо умирающего и бросая на него равнодушный взгляд.
– А!.. гром… Тора… пусть испепелит тебя!.. – закричал, делая последнее усилие, Эномай. Приподнявшись на один бок и собрав весь остаток жизненной энергии, с грозно расширенными глазами, он закричал ей вслед: – А!.. Теперь все понимаю!.. подлейшая куртизанка!.. Спартак невинен… Ты – чудовище… злодейка… проклятая… прокл…
Он снова упал без движения на землю: он умер.
При первых проклятиях Эномая Эвтибидэ обернулась и направилась к нему с угрожающим видом, с гневным взором, словно приготовляясь броситься на него. Но, увидев, что он упал мертвым, она остановилась и, протянув свою маленькую белую руку, запачканную кровью, с жестом проклятия, закричала:
– В ад!.. Я видела, как ты умер в отчаянии, а ныне молю великих богов послать мне возможность увидеть смерть ненавистного Спартака!..
И она пошла к тому месту, откуда доносился отдаленный грохот новой битвы.

XIX. Битва при Модене. – Мятежи. – Марк Красс на поле действия

Невозможно было сомневаться относительно исхода битвы между Спартаком и Геллием. Пробираясь вперед посреди трупов, Эвтибидэ увидела издали слабое сопротивление римлян неотразимому натиску гладиаторских легионов, которые протянулись длинными рядами справа и слева неприятеля с очевидным намерением взять его с флангов.
В то время как смелая куртизанка остановилась и наблюдала за сражающимися, перед ней промчался как бешеный белый конь под светло‑голубым чепраком и в красивом убранстве. В глазах его стоял ужас, уши были насторожены, он метался между грудами павших воинов, перескакивая через трупы.
Эвтибидэ узнала этого коня: он принадлежал Уцилиаку, юному ординарцу Эномая, она видела, как юноша пал в самом начале кровопролитной битвы этого утра. И у нее была такая же белая лошадь, – она быстро сообразила, какую выгоду могла извлечь из этого коня для своих тайных планов.
Она направилась в ту сторону, где носился испуганный конь, и принялась звать его, прищелкивая языком и пальцами правой руки. Но благородное животное, словно предугадывая готовившуюся ему участь, со страхом убегало от куртизанки все дальше и дальше. Вдруг конь споткнулся, упал, напрасно силясь подняться на ноги; Эвтибидэ подскочила к нему и, схватив за поводья, помогла ему встать.
Поднявшись, животное старалось вырваться из рук Эвтибидэ, тряся изо всех сил головой и поводьями, за которые его удерживала куртизанка, яростно подскакивая, становясь на дыбы и лягая задними ногами. Но молодая девушка продолжала держать коня крепко, в то же время успокаивая его лаской и словами; ретивый конь мало‑помалу присмирел, позволил гречанке погладить себе шею и спину и сполна доверился руке, которая вела его.
А в это время полки консула Геллия, стиснутые со всех сторон постоянно прибывавшими силами гладиаторов, в беспорядке отступали к тому полю, где утром они вырезали германские легионы. Солдаты Спартака бешено преследовали римлян, оглашая воздух свирепыми криками, напоминавшими рев слонов, коля и рубя неприятеля, чтобы отомстить за своих так жестоко перебитых десять тысяч товарищей.
Стук мечей и щитов, громкие и неистовые крики сражающихся приближались; сеча, поначалу неясная и нестройная, с каждой минутой становилась отчетливее и решительнее. Эвтибидэ мрачно смотрела на это зрелище; лицо ее потемнело от гнева, белые зубы судорожно скрежетали от прилива ярости.
– А!.. – воскликнула она вполголоса, словно говоря сама с собой. – Великий Юпитер Олимпийский! есть ли тут справедливость?.. Я ли не старалась увлечь германцев из гладиаторского стана в надежде, что за ними последуют галлы, но галлы остаются в лагере; заставив перебить эти десять тысяч германцев, я понадеялась, что Спартак очутится в железных тисках у обоих консулов, а ему удалось со всеми своими силами поразить Геллия, затем он бросится на Лентула и разобьет его наголову, если уже не сделал этого!.. Да неужели же этот ужасный человек непобедим?.. Клянусь Юпитером Мстителем! Неужели человек этот непобедим?..
А римляне, продолжая сражаться с наступавшими на них гладиаторами, подходили все ближе и ближе к полю утреннего кровопролития. Эвтибидэ, вся бледная от негодования и гнева, держа за повод белую лошадь ординарца, направилась к тому месту, где пал и лежал теперь похолодевший, бездыханный Эномай. Здесь, облюбовав небольшое пространство между двумя грудами изрезанных тел, куртизанка остановилась и, вынув из ножен небольшой и необычайно острый меч (который она подняла, встав с того места, где лежала, притворившись мертвой), быстро вонзила его два раза в грудь бедного коня. Раненое животное бросилось в сторону, испуская громкое отчаянное ржание и пытаясь бежать. Но Эвтибидэ крепко держала коня за поводья, и после нескольких судорожных прыжков он упал на передние колена, а затем распростерся на земле, залитый кровью, которая била ручьями из двух глубоких зияющих ран. Скоро животное умерло в страшных судорогах.
Тогда гречанка прилегла на землю возле мертвого животного и одну из своих ног подсунула ему под шею, так что каждому могло представиться, что лошадь и всадница упали здесь вместе, пораженные неприятельской рукой. Между тем шум битвы усиливался и приближался к тому месту, где лежала Эвтибидэ. Свирепые проклятия галлов и жалобные стоны латинян убедили ее в полнейшем поражении римлян.
Размышляя об этом быстром появлении Спартака, так некстати разрушившем все ее расчеты, о неудавшейся мести, о затруднениях и опасностях новых козней, которые она уже придумывала с целью погубить Спартака и его предприятие, Эвтибидэ испытывала противоречивые чувства, которые, казалось, лишили силы ее члены и ослабили упорную энергию ее духа. Ею овладело какое‑то беспокойство, какая‑то истома, какая‑то непостижимая тоска, подавлявшие пыл ее гнева.
Вдруг ей показалось, что солнечный свет померкнул, окружающие предметы скрылись в густом тумане, и она ощутила острую боль в левой руке. Ощупав ее правой рукой, Эвтибидэ почувствовала, что эта рука вся мокрая: перевязка на ней насквозь пропиталась алой кровью. Лицо Эвтибидэ покрылось мертвенной бледностью; она хотела позвать на помощь, но из ее побелевших и горячих губ вышел лишь слабый стон; она хотела приподняться, но голова ее закатилась назад, и она замерла без слов, без движения. А римляне продолжали бежать, преследуемые гладиаторами с яростью, которая еще усилилась при виде германского легиона, разбитого незадолго перед тем консульским войском. Резня приняла ужасающие размеры: было изрублено более четырнадцати тысяч римлян, так что силы Геллия были вконец разбиты; сам он был ранен и спасся только благодаря быстроте своего коня. Остатки войска Геллия разбежались, потеряв обоз и знамена.
Радость, которую должна была бы принести гладиаторам эта блестящая победа, омрачилась печалью от гибели германцев. Спартак приказал, чтобы в этот день гладиаторы не предавались выражениям ликования, а занялись выполнением печальных обрядов, как подобало похоронному дню.
На другой день этой двойной битвы мятежники занялись сжиганием трупов своих павших братьев: по всем окрестностям пылали огромные костры, на которых сотнями были сложены тела погибших гладиаторов.
Вокруг костра, на который было положено только тело Эномая, безмолвно и грустно столпились все полководцы и выстроились четырехугольником четыре легиона.
Тело славного германского богатыря, покрытое двадцатью семью ранами, сперва омыли и умастили душистыми мазями и благовониями, присланными, по требованию Спартака, устрашенными жителями соседнего города Нурсия; затем его завернули в белый саван из тончайшего полотна, покрыли цветами и возложили на костер. Спартак несколько раз поцеловал мертвое лицо героя; голосом, прерывавшимся от рыданий, весь бледный, с чувством глубокой печали, он сказал ему похвальное слово, припомнил его подвиги, его непобедимое мужество, его благородную душу, а затем, схватив горящий факел, первый зажег костер, который ярко запылал от множества факелов тысячами огненных языков, распространяя дым благовоний.
Прах германца, собранный в полотно из нетленного горного льна, был положен в маленькую бронзовую урну, присланную также жителями Нурсии. Спартак постоянно имел эту урну при себе и хранил ее в числе самых дорогих для себя предметов.
Из десяти тысяч германцев, сражавшихся под начальством Эномая, только пятьдесят семь человек имело некоторые признаки жизни, хотя все они были ранены. Но осталось в живых лишь девять из них, в том числе Эвтибидэ, которая – как полагали ее товарищи – упала, храбро сражаясь, тяжело раненная в левую руку, под своего собственного коня, убитого в ту минуту, когда она, по всей вероятности, мчалась, чтобы передать какое‑нибудь приказание доблестного Эномая. Гладиаторские легионы осыпали молодую девушку единодушными похвалами. Всеобщее восхищение ее мнимой доблестью было так велико, что даже Спартак разделял его. Великодушный и благородный, он и в других чтил эти качества, поэтому он присудил гречанке цивический венок, считавшийся у древних почетной наградой, и сам возложил его на Эвтибидэ в присутствии и при громких одобрениях всех легионов, спустя двадцать два дня после битвы под Нурсией, на самом поле сражения.
Молодая девушка выказала сильнейшее волнение, принимая эту завидную почесть, с мертвенно‑бледным лицом, судорожно трепеща всем телом. Гладиаторы приписали это странное волнение ее женственной скромности, тогда как то было действие запоздалого угрызения совести.
Таким образом, получив награду за свое самоотвержение и доблестное служение общему делу, Эвтибидэ, все еще не вполне оправившаяся от раны, объявила, что желает следовать за войском мятежников, и попросила чести быть занесенной в список ординарцев Крикса. Желание гречанки было удовлетворено с общего согласия Спартака и Крикса.
После двадцатидневного отдыха Спартак вышел из‑под Нурсии и через Апеннинские горы двинулся снова на Пицены, намереваясь пройти в По, а оттуда в Галлию.
После четырнадцатидневного марша Спартак подошел к Равенне. Он стал лагерем в нескольких милях от этого города, чтобы привести в боевой порядок три новых легиона из пятнадцати тысяч невольников и гладиаторов, прибежавших в его стан в последнее время. Начальниками этих новых легионов Спартак назначил свободнорожденного гладиатора Кая Канниция, галла Каста и фракийца Идомея, выказавшего необычайную доблесть в сражениях под Камерино и Нурсией. Спартак выступил вновь в поход по дороге к По с войском из семидесяти пяти тысяч солдат.
Кай Кассий, бывший в это время претором в Галлии по эту сторону Альп, проведав о поражениях двух консулов и об угрожающем приближении Спартака, поспешно собрал войско из римской и союзной милиции, что составило двадцать тысяч; с этой ратью претор перешел По у Пьяченцы с намерением помешать дальнейшему продвижению гладиаторов.
Между тем последние подошли к Болонье и вечером, по обыкновению, стали лагерем неподалеку от этого города, который они не имели намерения осаждать. Спартак объявил гладиаторам, что они должны простоять здесь несколько дней, пока конные разведчики, посланные фракийцем, не соберут точных сведений о намерениях и силах неприятеля.
На заре следующего дня, в то время как гладиаторы были заняты обычными военными маневрами (каждого солдата из пятнадцати тысяч новобранцев обучал военному искусству и дисциплине один из гладиаторов Капуи и Равенны, так как эти гладиаторы составляли отборную силу ветеранов в войске Спартака), Эвтибидэ пришла в палатку великого полководца и вызвала Мирдзу.
Сестра Спартака вышла к ней навстречу, приняла ее радушно и ласково, так как, будучи женщиной, еще более мужчин восхищалась мужеством и отвагой Эвтибидэ.
Среди искренних излияний великодушной сестры Спартака и притворных уверений в расположении коварной гречанки последняя сказала Мирдзе, что питала к ней всегда самую горячую симпатию; в этом огромном лагере, который состоял весь из мужчин и где были только две женщины, весьма естественно, эти женщины должны были соединиться узами самой нежной и преданной дружбы.
С радостью честного, благородного сердца Мирдза отвечала на слова Эвтибидэ. Молодые девушки скрепили свою дружбу священными клятвами и горячими поцелуями, обещаясь жить и умереть вместе, и проговорили более двух часов, обмениваясь взаимными признаниями и секретами…
Наконец, Эвтибидэ собралась уходить. Еще раз поцеловав Мирдзу, гречанка обещала прийти к ней вечером, если войско не выступит в поход. А Мирдза осталась очарованной льстивыми речами своей новой подруги, которая так искусно сумела пленить бесхитростную душу сестры фракийца.
Впоследствии читатель узнает намерения пронырливой куртизанки и новые происки, ради которых она вздумала снискать дружбу Мирдзы. А пока последуем за Эвтибидэ в ту часть лагеря, где возвышались палатки галлов.
В узких проходах, которыми отделялся один ряд палаток от другого, обучались боевому искусству пять тысяч галлов, образовавших в последнее время четырнадцатый легион. Таким образом, к десяти первоначальным легионам гладиаторского войска, образовавшимся в Кампаньи, прибавилось два легиона в Апулии, и еще составилось три легиона под Равенной. Ныне же, под Болоньей, в лагере гладиаторов находилось тринадцать легионов, так как первые два, целиком состоявшие из германцев, были вырезаны сполна консулом Геллием.
Перед каждым новым солдатом стоял ветеран; держа в руке деревянный меч, он обучал новобранцев тайнам фехтования. От голосов этих пяти тысяч учителей стояли шум и гул невообразимые, наполнявшие собой все обширное пространство этого громадного лагеря.
– Защищайся!
– Держи щит!
– Опусти немного меч!
– Смотри мне прямо в глаза!
– Подними лицо кверху!
– Гляди молодцом!
– Отбой щитом удара лезвием по голове и удар острием!
– Быстрее, именем богов!.. у тебя словно не меч в руках, а прялка!
– Шаг вперед!.. шаг назад!.. быстро! действуй ловчее!
– Защищайся!
– Отбой удара острием и удар лезвием меча в голову!
– Прыжок направо!
– Прыжок назад!
– Сильней! Вперед!.. Нападай на меня!.. Вперед!..
Все эти приказания, отдаваемые одновременно пятью тысячами смелых, воинственных голосов, непрерывное движение этих десяти тысяч солдат, которые одновременно размахивали двадцатью тысячами рук, придавали лагерю галлов удивительно оживленный вид.
Эвтибидэ подошла и остановилась, чтобы посмотреть на эту картину, полную жизни. Но внимание ее внезапно было привлечено голосами, доносившимися из соседней палатки, которая принадлежала начальнику пятого легиона, галлу Арвинию.
В палатке шли горячие переговоры. Слышался шум многих голосов, затем выделился смелый голос, который заглушал все остальные потоком громких, смелых речей. Почти все эти голоса были хорошо знакомы гречанке; вслушиваясь, она понемногу узнавала голос каждого говорившего. Притворяясь, будто вся поглощена фехтовальными упражнениями галлов, она незаметно приблизилась к палатке.
– В конце концов, – загремел грубый бас, по которому Эвтибидэ узнала начальника одиннадцатого легиона, состоявшего из нумидийцев и африканцев, по имени Ордзил, – ведь мы не бараны, которыми можно помыкать подобным образом…
– Да без нас чем был бы он сам? – воскликнул другой голос, принадлежавший свободнорожденному Каю Канницию, начальнику тринадцатого легиона.
– Человеком… даже менее чем человеком… Он был бы презренным и подлым гладиатором! – гневно заявил Брезовир.
– Не пойду я со своими африканцами в Галлию, клянусь великим могуществом бога Ваала!.. Ни за какие блага мы туда не пойдем, – продолжал Ордзил.
– Правду говорил Эномай, – заорал Каст, начальник четырнадцатого легиона, состоявшего из тех самых пяти тысяч молодцов, которые в эту минуту занимались фехтованием.
– Бедный Эномай… жертва очевидного предательства Спартака! – выпалил Онаций, самнит, поставленный после смерти Рутилия начальником восьмого легиона.
– Великие, всемогущие боги! – гневно загремел мощный голос эпирота Фессалоника, начальника седьмого легиона. – Спартака называть предателем!.. Это уже слишком!..
– Да, и он, и Крикс, и Граник, – они продают нас римскому сенату!..
– Все вы – предатели, те, что желают увести нас за реку По, подальше от Рима!
– На Рим, на Рим хотим мы идти!..
И семь‑восемь голосов разом с силой закричали:
– На Рим!.. на Рим!..
– Я доверяю Спартаку, самому благородному и самому честному из всех людей, доверяю Криксу и Гранику, этим лучшим воинам после него в нашем стане, поэтому со своим легионом, который имеет ко мне доверие, я последую за ними, а не за вами.
– И я также, – сказал Борторидже.
– Ну и уходите с ними. А мы с нашими семью легионами завтра же утром вернемся назад по Равеннской дороге и двинемся в поход на Рим.
– Поди, совершите превеликие дела, как не будет с вами Спартака, который своим проницательным умом и знанием руководит вами, – насмешливо заметил Борторидже.
– Вас всех вырежет первый же претор, который на вас нападет, – прибавил Фессалоник.
– А еще взялись за оружие добывать себе свободу!.. – иронически воскликнул Кай Канниций. – А теперь обратились в рабов такого же человека, как сами!
– Если свобода по вашему разумению – беспорядок, смута и безначалие, так мы не желаем такой свободы! – крикнул Фессалоник. – Мы предпочитаем дисциплину и порядок и останемся с тем, кто дольше двух лет показывал себя доблестным полководцем.
В эту минуту раздались хриплые звуки труб, призывавших к боевому порядку гладиаторов третьего легиона. Переговоры были прерваны, и Эвтибидэ должна была оправиться от безумного восторга, в который ее привели речи, направленные против Спартака, и недовольство начальников гладиаторских легионов.
Она обратилась в ту сторону, откуда забили тревогу, и направилась туда. В то же мгновение вожди легионов, находившиеся в палатке Арвиния, стремительно бросились вон, едва раздался неожиданный сигнал, и каждый поспешил к месту стоянки своего легиона.
Скоро затем тревога распространилась по всему гладиаторскому лагерю. Все солдаты побежали к своим палаткам, оделись в кольчуги и шлемы, вооружились и разместились в боевом порядке по манипулам и когортам.
По второму сигналу были сняты палатки, и через два часа лагерь приготовился в молчании и стройном порядке выступить в поход. По третьему сигналу начальники легионов были признаны выслушать приказания своего верховного вождя.
Они примчались к преториуму, пришпорив своих коней. Здесь Спартак объявил им, что на них идет претор Кай Кассий и будет в Модене вечером того же дня. Необходимо было настигнуть неприятеля завтра же, прежде чем другие войска присоединятся к нему, чтобы помешать желанному переходу гладиаторов через По.
Когда Спартак закончил свое извещение, наступило всеобщее молчание. Затем, после небольшого колебания, Кай Канниций, опустив взор в землю и, очевидно, смущенный, проговорил вполголоса:
– Что ж, сразимся с Кассием. Только через По мы не пойдем.
– Что такое?.. – сказал пораженный Спартак. Словно не понимая, он устремил на самнита глаза, сверкающие молниями из‑под грозно нахмуренных бровей, и спросил суровым голосом: – Что ты сказал?
– Он сказал, что мы не пойдем за тобой за реку По, – отвечал нумидиец Ордзил, дерзко смотря в лицо Спартаку.
– Семь легионов не хотят возвращаться в свою сторону, а хотят идти походом на Рим, – сказал Кай Канниций.
– Вот оно что! – воскликнул гневно, но с оттенком печали Спартак. – Опять новая крамола!.. Неужели, несчастные, вам мало примера злополучного Эномая?..
Послышался слабый ропот, но никто не ответил Спартаку.
– Великие боги! – продолжал пылко Спартак после минутного молчания. – Говорю вам, что вы – безумцы и изменники!
Мятежные начальники легионов безмолвствовали по‑прежнему.
– Теперь на нас идет неприятель, и все вы должны мне повиноваться, чтобы нам разбить Кассия. А потом мы будем держать совет и решим, как нам сделать лучше. Теперь уходите. – И повелительным жестом руки он отпустил начальников легионов.
Между тем как последние приводили в порядок своих лошадей, Спартак прибавил громким голосом:
– Во время похода и битвы берегитесь выказывать малейшее ослушание, а не то, клянусь Юпитером, первый, кто позволит себе одно мятежное слово или движение, погибнет от моего меча, который еще ни разу не промахнулся!
Новым жестом он отпустил своих военачальников; побежденные величием Спартака, они безмолвно удалились каждый к своему посту.
Гладиаторское войско двинулось в поход на Модену и, промаршировав всю ночь, пришло туда за час до наступления следующего дня.
Кассий занял здесь два высоких холма и обнес свой лагерь крепким частоколом и широким рвом.
В полдень Спартак повел своих солдат в атаку на рать претора Цизальпинской Галлии. Занятая претором позиция на склоне холмов была довольно благоприятна для римлян.
Но гладиаторское войско превосходило их численностью и с таким рвением бросилось в атаку, что скоро одержало полнейшую победу над ними. Двадцать тысяч римских воинов, большей частью ветеранов Мария и Суллы, дравшихся с отчаянным мужеством, были разбиты в каких‑нибудь два часа. Преследуемые гладиаторами со всех сторон, римляне обратились в бегство. Почти десять тысяч римлян легли в этой битве мертвыми; другие рассеялись по окрестностям, спасаясь бегством. В числе последних находился сам претор, под которым была убита лошадь. Лагерь и обоз римского войска достались в руки победителей, потери которых на этот раз были очень незначительны.
На следующий день после этой победы, третьей победы, одержанной Спартаком над римлянами в течение месяца с небольшим, гладиаторские легионы выстроились в четырех рядах четырехугольником на равнине, вдоль реки Скультенны. Спартак созвал своих солдат, чтобы решить сообща, идти ли им дальше за реку По и вернуться каждому в свою страну или обратным маршем двинуться на Рим.
Спартак обратился к гладиаторам с пламенной речью, доказывая им целесообразность и своевременность первого плана, несомненный вред, который повлечет за собой второй план; припомнил оказанные им услуги святому делу угнетенных, которому он посвятил десять лет своей жизни с полным самозабвением, и, напоминая об этом, имел в виду не удовлетворение пустого тщеславия, а желание более наглядно убедить своих товарищей по несчастью, войне, страданиям и победам, что он настаивал на необходимости покинуть Италию, так как был уверен, что страна эта будет могилой гладиаторов; она уже стала могилой галлов Бренна, греков Пирра, карфагенян, тевтонов, кимвров и всех других чужестранных народов, которые хотели воевать с ней в ее пределах. Спартак торжественно поклялся, что имел в виду только благо гладиаторов, когда защищал и продолжает защищать первый план действий. Пусть солдаты его решают: он готов подчиниться воле большинства. Полководцем или простым солдатом он всегда будет сражаться рядом с ними, довольный, если в книге рока ему суждено пасть и умереть с ними.
Речь Спартака вызвала горячие рукоплескания. Быть может, если бы тотчас же вслед за ней перешли к голосованию, предложенный им план был бы принят, вероятно, большинством. Но многие выдающиеся победы, одержанные над римлянами, главным образом благодаря военному искусству Спартака, сделали гладиаторов не в меру дерзкими. Многим из военачальников, быть может в душе мнивших себя достойнее фракийца, стала невыносима железная дисциплина, которую он строго поддерживал в своем войске, дисциплина, запрещавшая грабеж и расхищение. Мало‑помалу это породило глухое недовольство и возмущение сперва среди отдельных личностей, а затем постепенно проникло, подобно чумной заразе, в массу солдат.
«Теперь‑то, – думала Эвтибидэ, – настало удобное время извлечь пользу из этого мятежного состояния, которое тлело в стольких душах, и возбудить гладиаторское войско против Спартака, чтобы обрушить на его голову страстно желанное мщение». Ради этой цели хитрая куртизанка сумела подчинить своей воле Эномая, который мог быть признан всеми мятежниками достойным преемником Спартака, по крайней мере по храбрости и доблести.
Мы уже знаем, как благодаря своей упорной энергии Крикс сумел удержать галльские легионы от пагубного примера германских и как были разрушены злые планы гречанки.
Но пример германцев, вырезанных почти поголовно, вместо того чтобы вызвать в солдатах Спартака спасительное раскаяние, только подлил масла в огонь и разжег желание массы идти на Рим, отчасти для отмщения за перебитые легионы, отчасти для разграбления города, причем каждый рассчитывал получить львиную долю добычи. Кроме того, склоняясь к плану похода на Рим, за который стоял и умер всеми любимый Эномай со своими германцами, многие гладиаторы как будто выражали свою преданность павшему герою и стремление совершить подвиг, достойный его памяти и приятный его бессмертному духу.
Кай Канниций ловко воспользовался всеми этими страстями, медленно клокотавшими среди легионов, и этим настроением умов. Прежде чем продаться в гладиаторы, он был постоянным завсегдатаем народных сборищ на вечевой площади Рима и умел говорить ярко и убедительно. Заговорив после Спартака, Кай Канниций начал восторженными восхвалениями его доблести и проницательности (чтобы не возбудить подозрения в злых умыслах, которые питал против Спартака, что ослабило бы действие самой речи), а затем в ярких красках изобразил неприглядные условия римлян и их бессилие в данную минуту сопротивляться нашествию грозного гладиаторского войска, представлявшего силу семидесяти пяти тысяч мечей. Он горячо доказывал, что не следовало упускать столь благоприятного случая, который, быть может, никогда более не повторится, завладеть Римом, и в заключение предложил войску мятежников завтра же двинуться быстрым маршем к берегам Тибра.
– На Рим!.. На Рим!.. – разнесся громовой гул пятидесяти тысяч голосов, когда Кай Канниций закончил свою речь. – На Рим, на Рим!
При подсчете голосов получился следующий результат: семь легионов, как один человек, приняли предложение Канниция; остальные шесть отвергли его неполным большинством. Только конница почти единодушно держалась за предложение Спартака. Итак, более пятидесяти тысяч гладиаторов желали похода на Рим, тогда как число солдат, желавших последовать совету Спартака, не составляло и двадцати тысяч.
Легко себе представить, как огорчил Спартака этот неожиданный исход голосования. Таким образом, расстраивались все его планы, и, по его убеждению, мятежники не приближались к достижению конечной цели своих усилий ниспровергнуть Рим и его тираническое могущество, а удалялись от нее.
Долго стоял он мрачный, безмолвный. Наконец, подняв побледневшее и затуманенное печалью лицо, он обратился с горькой иронической усмешкой к Криксу, Гранику и Арториксу, которые молча окружили его, грустные и пораженные не менее его.
– Клянусь олимпийскими богами, после стольких трудов, стольких опасностей и стольких огорчений не особенно много приверженцев у меня между гладиаторами!.. Право, если бы меня не поддерживали чувство долга и голос совести, было бы отчего пожалеть, что я не принял предложений консула Марка Теренция Варрона Лукулла!.. Прекрасно!.. клянусь Геркулесом! Хорошая мне награда за все!
Постояв несколько минут в раздумье, он быстро оправился и, обернувшись к легионам, все еще хранившим молчание в ожидании решения, громко сказал:
– Хорошо. Пусть будет по‑вашему: вы пойдете на Рим, но под предводительством другого полководца, потому что с этого часа я отказываюсь от звания вашего верховного вождя, которое вы когда‑то на меня возложили и которым почтите ныне другого, более достойного, чем я.
– Нет!.. клянусь именем богов! – закричал Грандений, самнит, начальник двенадцатого легиона. – Ты всегда будешь нашим верховным вождем, потому что нет между нами равного тебе.
– Да будет Спартак снова утвержден нашим верховным вождем! – воскликнул во весь голос Борторидже. – Спартак – верховный вождь!
– Спартак – наш верховный вождь!.. – закричали, как один человек, семьдесят тысяч гладиаторов, высоко поднимая свои щиты.
Когда этот страшный гул стих, Спартак загремел:
– Нет!.. Никогда!.. Я против похода на Рим и не хочу вести вас туда!.. Выберите одного из тех, кто уверен в победе.
– Тебя хотим вождем… тебя!.. Спартак, ты – наш вождь! – закричали насколько раз тридцать или сорок тысяч голосов.
Крикс, желая прекратить беспорядочный шум, сделал знак, что хочет говорить. Когда молчание водворилось вновь, он сказал:
– Здесь сто тысяч вооруженных гладиаторов… но лишь один может и должен быть их полководцем… Победитель при Аквино, при Фунди, под Камерино, под Нурсией и под Моденой один только может и должен быть нашим вождем!.. Да здравствует Спартак‑император!
По всей равнине, где собрались гладиаторы, разнесся потрясающий, оглушительный клик:
– Да здравствует Спартак‑император!
Возмущенный фракиец сопротивлялся, в сильных выражениях отказывался принять этот титул и всячески старался отделаться от настоятельных просьб своих друзей. Но все начальники легионов, а между ними горячее остальных Арвиний, Ордзил и Кай Канниций, все шестьдесят пять военных трибунов, все центурионы и декурионы от имени своих полков упорно просили его сохранить за собой высшее начальство над гладиаторскими легионами. Наконец, видимо тронутый до глубины души этой блестящей демонстрацией любви и уважения со стороны своих товарищей в самый момент их непокорности его желаниям, Спартак сказал:
– Вы желаете этого?.. Пусть будет так. Я даю свое согласие, потому что понимаю, что избрание другого вождя на мое место неизбежно повело бы нас к внутренним раздорам; соглашаюсь сражаться рядом с вами, умереть во главе вас.
И в то время, как все солдаты благодарили его – одни целовали его одежду, другие – его руки, третьи громко восхваляли его доблести и заслуги, – Спартак прибавил с необычайно печальной улыбкой:
– Я не сказал, что поведу вас одержать победу, так как мало верю в успех этой безрассудной войны. Во всяком случае, мы выступим в поход на Рим. Завтра мы двинемся через Болонью.
Таким образом, Спартак был вынужден попытать счастья в таком деле, которое считал невыполнимым. На следующий день лагерь его снялся, и фракиец повел свое войско через Болонью к Римини.
В ряды гладиаторов проникли ослабление дисциплины и непослушание, и это уже столь грозное войско, одержавшее столько блестящих побед под предводительством искуснейшего полководца, каким был Спартак, над самым могущественным народом в мире, начало распадаться и приходить в расстройство под влиянием алчного стремления к грабежу, которое отныне овладело им.
Как ни старался Спартак противодействовать этому стремлению, он не мог помешать, чтобы то тот, то другой легион, а иногда и несколько легионов вместе не разграбляли и не опустошали города, через которые гладиаторы проходили; такое поведение было вдвойне гибельно: оно лишало легионы гладиаторов достоинства дисциплинированного войска, низводя его на степень разнузданных разбойничьих орд и вызывая среди обиженных народов ненависть и проклятия; а кроме того, постоянные остановки задерживали быстроту переходов, которая до сих пор составляла главную тайну побед Спартака.
Негодование последнего при виде таких бесчинств легче вообразить себе, чем пересказать. Вначале он пришел в неописуемую ярость, осыпал энергичной бранью, громил проклятиями тринадцатый легион, бывший под начальством Кая Канниция, первый, подавший пример грабежа; но Спартаку не удалось прекратить это зло, так как не далее как через два дня пятый и шестой легионы, шедшие в хвосте колонны, пока Спартак вступил в Фавенцию, вошли в Имолу и предались здесь неистовому грабежу, так что фракиец вместе с Криксом и тремя фракийскими легионами принужден был вернуться, чтобы водворить порядок и дисциплину среди грабителей. А пока он был занят этим прискорбным делом, одиннадцатый легион (африканский) удалился из лагеря под Фавенцией, вступил в Бертинорум, небольшой городок, где предался безудержному грабежу и насилию. Спартак должен был поспешить также туда, чтобы положить конец бесчинствам солдат.
Между тем в Риме быстро разнеслись вести о последовательных поражениях консулов и затем об обращении в бегство претора Цизальпинской Галлии, что возбудило сильный ропот и ужас среди римских граждан. Очень скоро дошло известие о принятом гладиаторами решении идти на Рим, что усилило всеобщую панику в народе и сенате.
До сих пор еще не собрались комиции для избрания консулов на следующий год: после поражения Лентула и Геллия значительно уменьшилось число кандидатов, которые уже ходатайствовали об избрании их на эту должность. Тем не менее эти два вышеупомянутых поражения дали Каю Анфидию Оресту смелость просить консульской должности. Он доказывал, что не по его вине, с таким незначительным войском, он был разбит при Фунди Спартаком; ведь и двух консулов с шестидесятитысячной армией постигла та же участь. Наоборот, битвы при Камерино и Нурсии, повторял он, служили ему полнейшим оправданием, более того, являлись наглядным доказательством его заслуг, которые до сих пор отрицались и оставались непризнанными. Он говорил, что битва при Фунди была для римлян менее убыточна, а гладиаторам принесла больше потерь, чем две последние консульские битвы, в которых Спартак вырезал совершенно римские войска.
Такой способ рассуждения казался несколько странным с точки зрения здравого смысла: если Анфидий Орест был лучше других, но все же он был плох; но отныне война с гладиаторами повлияла таким удручающим образом на мышление римлян, что логика Анфидия Ореста была найдена основательной, и ввиду незначительного числа соискателей консульской должности большинством были избраны консулами на следующий год вышеназванный Анфидий Орест и Публий Корнелий Лентул Фура, родственник того самого Лентула Клодиана, которого Спартак разбил при Камерино.
Между тем движению Спартака на Рим мешали наглое поведение и непослушание тех самых легионов, которые так шумно требовали этого похода. Остановившись на месяц в Римини, Спартак отказался от начальства и по целым дням сидел у себя в палатке, отклоняя от себя просьбы и мольбы. И вот в один день все войско прибежало к преториуму, поверглось на землю и, громко оплакивая свои собственные преступления и злодейства, умоляло своего вождя о прощении. Это заставило Спартака выйти из палатки.
Когда фракиец предстал перед войском с мертвенно‑бледным лицом, на этом благородном, открытом лице ясно отражались следы страданий, на которые его осудило недостойное поведение его солдат. Вид у него был измученный и расстроенный, а веки его покраснели от горьких и тяжких слез.
При взгляде на него вопли гладиаторов, выражения преданности и раскаяния стали еще громче и энергичнее.
Спартак сделал знак, что желает говорить. Наступило молчание. Суровым и сильным голосом он стал укорять легионы, которые проявили себя не людьми, страстно стремящимися к свободе, а самыми подлыми разбойниками по своим гнусным поступкам. Он решительно отказывался идти с ними, если только они не дадут ему полного и неограниченного права примерно расправиться с зачинщиками грабежа и возмущения.
Когда легионы единодушно сдались на его требование, Спартак снова принял на себя начальство над гладиаторской ратью и ознаменовал свою власть рядом строжайших мероприятий, чтобы восстановить в сердцах мятежников уснувшее чувство долга и снова вдохнуть в них дух самой суровой дисциплины.
Он приговорил к смертной казни нумидийца Ордзила, самого свирепого и буйного из начальников легионов, который запятнал себя гнусным преступлением в Бертиноруме. В присутствии всех легионов он был распят на кресте своими же нумидийцами по приказанию Спартака.
Затем Спартак приказал отодрать розгами и прогнать из лагеря двух других начальников: галла Арвиния и самнита Кая Канниция.
Потом он осудил на распятие двести двадцать трех гладиаторов, которые во время происшедших разграблений выказали особенное зверство.
После этой расправы он перетасовал все легионы и распределил их не по народностям, а, наоборот, ввел в каждую роту и в каждую когорту соразмерное число солдат различных национальностей, так что каждая рота (манипул) была составлена из сорока галлов, тридцати фракийцев, двадцати самнитов, десяти иллирийцев, десяти греков и десяти африканцев.
Таким образом переформированное войско было разделено на четырнадцать легионов, и начальниками поставлены следующие гладиаторы:
Первый легион – Брезовир, галл.
Второй легион – Фессалоник, эпирот.
Третий легион – Каст, галл.
Четвертый легион – Онаций, самнит.
Пятый легион – Мессембрий, фракиец.
Шестой легион – Ливий Грандений, самнит.
Седьмой легион – Идомей, фракиец.
Восьмой легион – Борторидже, галл.
Девятый легион – Артак, фракиец.
Над десятым легионом был назначен командиром необычайно храбрый македонец Эростэн, над одиннадцатым – важный, суровый, презиравший опасности нумидиец Вибсальда, над двенадцатым – галл Элиал, старый и бесстрашный гладиатор пятидесяти лет от роду, покрытый рубцами от пятидесяти ран, над тринадцатым – юноша патрицианского происхождения, родом из Либурнии, богатый, которого сделали рабом и гладиатором; он был слепо предан Гранику и отличался почти сверхъестественной храбростью. Наконец, начальство над четырнадцатым легионом было поручено галлу богатырского сложения, сурового вида, со всклоченной густой бородой по имени Индуциомара, который пользовался огромной популярностью у своих соотечественников. Спартак разделил все эти легионы на три войсковых корпуса; первый состоял из шести первых легионов под командой Крикса, второй – из седьмого, восьмого, девятого и десятого легионов под командой Граника и третий – из последних четырех легионов под начальством Арторикса. Кавалерия, состоявшая из восьми тысяч человек, по‑прежнему осталась под начальством Мамилия.
Но Спартак скоро увидел, что необходимо было сплотить эти заново сформированные легионы, прежде чем идти на Рим; поэтому, выйдя из Римини, он подвигался небольшими переходами по Умбрии, чтобы дать солдатам время ознакомиться и сдружиться между собой, а также привыкнуть к своим новым начальникам.
В Рим тем временем уже долетели вести о разграблениях, учиненных гладиаторами в области сеннонов, в преувеличенном виде, благодаря стоустой молве, ненависти к имени гладиатора и страху, у которого, как известно, «глаза велики». Переполох и ужас, вызванные этими слухами, усилились до того, что народные трибуны принялись громко вопить на форуме: пора‑де наконец взяться за ум и позаботиться о спасении отечества, которое находится в опасности.
Сенат собрался. Одни высказывали сожаление, что сенаторы Древнего Рима были вынуждены благодаря неспособности полководцев, которым до сих пор поручали это дело, серьезно обсуждать смехотворное восстание гладиаторов, обратившееся в страшную вой ну, угрожавшую самому Риму; другие кричали, что настало время выступить со всеми силами государства против гладиаторов, раз римляне допустили себя до такого позора.
С другой стороны, сенат постановил своим решением, что консулам нечего более вмешиваться в эту войну, так как оба консула, состоявшие на должности, были разбиты Спартаком, а от двух, назначенных на следующий год, нельзя было ждать ничего хорошего; один из них тоже потерпел поражение от мятежников, а другой вообще не смыслил в военном деле. Сенат полагал поручить ведение этой войны хорошему и доблестному полководцу, в распоряжение которому надлежало предоставить сильное войско и дать неограниченные полномочия, дабы он поскорее покончил с этим предерзостным Спартаком, который, не довольствуясь столькими победами, осмелился, наконец, угрожать стенам Рима.
Поэтому решили возложить усмирение Спартака на сицилийского претора, которого избирали как раз в это время.
Как только разнеслась весть об этом решении, все кандидаты на должность сицилийского претора отказались от кандидатуры, испуганные важностью этой войны. Приближался день комиций (народного собрания), и все оставались в нерешительности, так как не представлялось никого для избрания.
Римляне сожалели об отсутствии Метелла и Помпея: за первым числились старые подвиги, а второй отличился недавней доблестью. Оба легко могли справиться с этой трудной задачей. Многие предлагали отозвать из Азии Лукулла, который приобрел славу храбрейшего и проницательнейшего полководца, и возложить на него ведение войны с гладиаторами.
Друзья Юлия Цезаря уговаривали последнего предложить себя в полководцы для предстоящей кампании; они обещали исходатайствовать у сената и народа для Цезаря войско из восьми легионов, доказывая ему, что, имея в своем распоряжении сорок тысяч легионеров и двадцать тысяч легкой рати и кавалерии союзников, ему легко будет одержать победу над гладиаторами.
Но Цезарь, которому не давали спать триумф и победы Помпея, ни за что не хотел взяться за это дело, которое, представляя такие же трудности, как война в Африке (доставившая Кнею Помпею триумф), имело то неудобство, что победителю не принесло бы ни триумфа, ни даже почетной овации: ведь гордые римляне не согласились бы оказать презренным гладиаторам честь, поставив их на одну доску с обыкновенным врагом.
– Если уж мне поручат вести войну, то война эта должна быть такого рода, чтобы после победы я мог рассчитывать на триумф, который послужит мне к достижению консульского поста.
Вот что ответил Цезарь своим друзьям. Нетрудно, однако, догадаться, что другая, более могущественная причина побуждала его к такому отказу. Цезарь орлиным взором изучал бедствия, которые терзали республику внутри, понимая, что причины этих бедствий лежали в ее прошедшем и должны были, несомненно, отразиться на ее будущем. Он отлично понимал, что эти мятежники гладиаторы, взявшиеся за оружие, эти несчастные рабы, присоединившиеся к ним, и эти жалкие самнитские пастухи, последовавшие за их знаменем, представляли собой три класса из той огромной массы обездоленных и угнетенных, страсти и силы которых он намеревался употребить в дело, чтобы навсегда сломить заносчивость и тираническую власть олигархии. А потому он понимал также, что при привлечении на свою сторону симпатий и любви этих злополучных классов ему было бы невыгодно явиться к ним в роли освободителя, запачканного кровью этих несчастных гладиаторов.
Таким образом, в день комиций вместо Цезаря на форуме предстал, завернувшись в белую тогу, Марк Лициний Красс, прося, чтобы его назначили претором Сицилии. Его поддерживали самые влиятельные сенаторы, его бесчисленные клиенты; добиваться этой должности побуждало его главным образом личное честолюбие. Ему было мало считаться первым богачом в Риме, пользоваться здесь самым широким кредитом и влиянием: его смущала неудержимая жажда военных лавров, которые уже стяжал себе великий и славный Помпей.
В те годы Марку Лицинию Крассу было около сорока лет, и он уже несколько лет сражался под начальством Суллы, сперва в союзнической войне, а затем принимал деятельное участие в междоусобных распрях и стычках, выказав при этом не только силу духа и необычайную доблесть, но также недюжинный ум и способность к ведению более значительных предприятий.
Итак, народ, увидев Красса в белом одеянии, приветствовал его продолжительными и шумными рукоплесканиями, что доказывало, как велико было народное доверие к нему в этот момент всеобщего смятения и ужаса, какие надежды возлагались на его будущие действия против гладиаторов.
Наступило молчание. Народный трибун Луций Аквилий Лемнон обратился к римлянам с речью, увещевая народ и сенат к единодушному избранию Красса в полководцы, лучше которого им нельзя было желать в эти тяжелые времена для похода на Спартака. Необходимо было, по словам трибуна, снабдить Красса такой силой, которая дала бы ему возможность быстро покончить с этой постыдной войной, растянувшейся на три года.
Все одобрили речь Луция Аквилия, и Красс единогласно был избран в преторы Сицилии. Ему было даровано право собрать шесть легионов со вспомогательными войсками и было дозволено переформировать остатки войск Лентула и Геллия, чтобы образовать четыре новых легиона. Таким образом Красс получал в свое распоряжение шестьдесят тысяч легионеров и двадцатичетырехтысячную вспомогательную рать, а всего восемьдесят четыре тысячи солдат. Такого огромного войска римляне еще никому не давали со времени возвращения Суллы из Италии по окончании войны с Митридатом.
На следующий день после своего избрания Красс обнародовал эдикт, которым призывал к оружию граждан для войны со Спартаком. Декретом сената обещались чрезвычайно высокие награды тем ветеранам войск Суллы и Мария, которые захотят принять участие в этой кампании.
Декрет и эдикт подняли упавшее мужество граждан: народ был охвачен новым приливом воинственного пыла; между юношами знатнейших фамилий возникло благородное соревнование, и все они бежали записаться в ряды легионов Красса.
С лихорадочной поспешностью последний занялся устройством своего войска и выбрал квестора и трибунов среди самых знаменитых военных деятелей Рима, не обращая внимания на положение или ранг данного лица. Таким образом, в квесторы Красс избрал Публия Элия Скрофу, землепашца из Тубура, который после деятельного участия в одиннадцати войнах и более чем в ста тридцати битвах и сражениях, получив двадцать две раны, много наград и венков, удалился на покой. Красс не поленился самолично отправиться к нему, чтобы попросить его присоединиться к экспедиции против Спартака. Скрофа, глубоко тронутый посещением Красса, охотно согласился быть квестором его войска и, покинув мирную обитель родных веселых холмов Тиволи, последовал в Рим за Крассом, откуда последний, через две недели после избрания своего в преторы, двинулся во главе четырех легионов, составленных из старых солдат, собранных в Риме и в пограничных легионах. Один из военачальников Красса, Авл Муммий, собирал и обучал два других легиона и союзные войска.
При отходе Красса из Рима весь народ радостно вышел пожелать ему доброго пути и успеха за Рутаменские ворота, где стоял его лагерь. Претора сопровождали не только усердные пожелании всего римского населения, но и покровительство богов, которые, согласно предзнаменованиям, отнеслись благосклонно к этой экспедиции.
Все родственники, друзья и клиенты Красса и его военачальников провожали легионы довольно далеко. После четырехдневного марша Красс пришел в Отриколи и здесь стал укрепленным лагерем, решившись заняться устройством своего войска. В то же время он был убежден, что эта позиция служила прикрытием Рима от нападения гладиаторов как со стороны Умбрии, так и со стороны Пицен.
В продолжение почти целого месяца Красс простоял в Отриколи, а Спартак – в Ареццо. Каждый занят был обдумыванием новых военных хитростей и планов, чтобы опутать ими неприятеля.
Когда Спартаку показалось, что наступила удобная минута двинуться в поход, он приказал своим легионам снять лагерь в бурную ночь и, оставив на месте стоянки семь тысяч кавалерии под начальством Мамилия, отправил остальную часть кавалерии вперед как разведчиков. Под покровом страшно бушевавшего урагана, промаршировав всю ночь и почти весь следующий день, Спартак дошел до Игнувия, откуда намеревался без ведома Красса через Камерино, Асколи, Сулмону пройти к Риму.
Между тем кавалерия, оставшаяся в лагере под Ареццо, продолжала свои экскурсии и свои разведки, по обыкновению запасаясь провиантом в соседних городах на семьдесят восемь тысяч гладиаторов, с целью заставить думать устрашенных жителей, что гладиаторское войско еще стояло под Ареццо. Спартак рассчитывал, что Крассу будет сделано донесение об этом и таким образом римский полководец будет введен в заблуждение.
Фракиец же, огибая цепь Апеннинских гор, трудными переходами заставляя свое войско делать в сутки не менее двадцати пяти – тридцати миль, прошел бы через Пицены и явился бы под стенами Рима, как нежданный гость. Этот план удался бы, если бы случай не открыл Марку Крассу стратагемы Спартака.
Через три дня после отбытия из Ареццо гладиаторского войска Красс, видя, что неприятель не выходит из своих траншей, решился атаковать его, чтобы всеми средствами вызвать его на бой и сразу покончить с войной.
Поэтому он вышел из Отриколи и после быстрого четырехдневного марша (проницательный Красс понял, что со Спартаком следовало сражаться, употребляя в дело его собственную тактику) подошел к лагерю в Ареццо. Мамилий же, узнав о приближении римской армии, следуя приказаниям верховного вождя гладиаторов, вышел из Ареццо со всей кавалерией втихомолку, ночью. Когда на рассвете следующего дня лазутчики Красса прошли до укреплений мятежников, то весьма скоро убедились, что войско Спартака покинуло лагерь.
Сильно удивился Красс при этом известии и призадумался, стараясь угадать, по какой дороге двинулся Спартак; затем Красс отправил свою кавалерию обследовать все окрестные дороги из Ареццо, приказав разведчикам проехать в сторону более тридцати миль. Ему было вскоре донесено, что конница мятежников бежала из Ареццо при его приближении и направилась в Камерино, куда прошел незадолго перед тем Спартак со всем своим войском.
Тогда Красс, с проницательностью великого полководца, тотчас же понял намерение Спартака и стал обдумывать, как поправить дело. Спартак шел по дороге, огибавшей восточный склон Апеннинских гор, и Красс решился быстрым маршем отступить к Риму, идя вдоль западного склона вышеназванных гор. Спартак шел по кривой, и поэтому путь его был длиннее, а Красс шел прямой дорогой, следовательно, кратчайшей; это давало Крассу возможность выиграть три дня, что было необходимо, так как он хотел наверстать время и расстояние, пройденное уже Спартаком. После в высшей степени тяжелого марша в течение целых пяти суток, совершенного римскими легионами с похвальным рвением, Красс пришел в Риети и здесь дал своей армии суточный отдых.
А в это самое время Спартак, идя с большой скоростью, вступил в Клитернум, близ озера Фуцино, но по непредвиденной случайности его задержала река Велико, которая вздулась от проливных дождей. Гладиаторы были вынуждены остановиться здесь на два дня, чтобы соорудить мост на скорую руку и употребить целые сутки на переход через реку.
Между тем разведчики донесли Крассу о присутствии Спартака в Клитернуме, и римский полководец приказал Авлу Муммию перейти реку Велико близ Риети с двумя легионами и шестью тысячами союзников, затем быстрым маршем двинуться на Авеццано, а оттуда пройти в Клитернум. Но Красс строжайше запретил своему военачальнику вступать в битву со Спартаком, пока сам Красс не подойдет и не атакует гладиатора с тыла.
Муммий буквально исполнил приказания Красса относительно движения войска и на третий день на рассвете прибыл в Авеццано. Но он не мог стать здесь лагерем и должен был тотчас же выйти отсюда, чтобы догнать Спартака.
Несмотря на крайнее утомление своих солдат, Муммий ретировался через горное ущелье к Субиако, где занял грозную позицию у подножия утесистой и крутой горы, предполагая двинуться оттуда на другой же день.
Но трибуны его стали доказывать ему, что теперь‑то не следовало отступать перед неприятелем: отчего бы ему не воспользоваться благоприятным случаем, который ему посылала сама Фортуна, побить Спартака без содействия Красса? Ведь в этих узких горных ущельях гладиатору невозможно было развернуть свои превосходные по численности силы.
Пусть Муммий подождет его в этой грозной позиции: она обещала военачальнику Красса блестящую победу над неприятелем.
Муммия очень прельщала мысль об этой победе, которая, по всем его соображениям, почти наверняка ожидала его, и на другой день, как только Спартак подошел к тому месту, римлянин завязал с ним сражение.
Фракиец понял, что при такой позиции он не мог извлечь никакого преимущества из своих четырнадцати легионов, а потому, пока с неприятелем дрались тринадцатый и четырнадцатый легионы, Спартак собрал всех велитов и пращников других легионов в один корпус и приказал им взобраться на вершины окружных гор и, ринувшись на римлян с тыла, осыпать их огромными каменными глыбами и стрелами.
Приказ Спартака был исполнен гладиаторами с большим рвением. После трехчасовой битвы, в которой обе стороны выказали одинаковое мужество и ожесточение, римляне увидели с изумлением, граничившим с ужасом, что все соседние вершины покрылись неприятельскими пращниками и стрелками, которые, осыпая их градом камней и стрел, принялись спускаться с горы, чтобы захватить римлян с флангов и с тыла. Тогда римляне обратились в бегство, побросав оружие и щиты для того, чтобы легче было бежать.
Но оба легиона с такой бешеной пылкостью ринулись на беглецов, причем отовсюду со скал и каменных утесов выступили гладиаторы, что в этом сражении было изрублено и вырезано более семи тысяч римских солдат.

XX. Битва у горы Гаргано и похороны Крикса

Хотя в битве близ Субиако погибло великое множество римлян и гладиаторы остались полными победителями, тем не менее Спартак не мог с выгодой для себя воспользоваться победой, а Красс, в свою очередь, не мог пополнить ущерба, нанесенного его войску. В тот самый момент, когда фракиец обратил римлян в бегство, он узнал от Мамилия, оставленного для разведок вдоль побережья реки Велино, что армия Красса перешла через эту реку в тот же день, и Спартак увидел, что ему невозможно идти на Рим, имея с тыла Красса. Поэтому в тот же вечер Спартак вышел из Субиако и двинулся по направлению к Кампанье.
Что же касается Красса, то последний мог выступить только в тот самый вечер, когда Спартак удалился из Субиако, и лишь вечером следующего дня он узнал о поражении своего лейтенанта.
Претор страшно возмутился поведением Муммия, но еще более – поведением его легионов. Беглецы подошли к стенам Рима, и весть об этом новом поражении распространила среди граждан великого города невообразимую панику, которая стихла только с приходом гонцов Красса.
Последние восстановили истину, лишив битву при Субиако того значения, которое ей придал ужас, успокоили сенат относительно действительного положения вещей, прося его в то же время немедленно отослать назад в лагерь претора всех разбежавшихся легионеров Муммия.
Через несколько дней все они вернулись в лагерь; легко вообразить себе, как велики были их стыд и унижение.
Тогда Красс, собрав вокруг преториума все свои войска, построил их четырехугольником, посреди которого появились беглецы‑легионеры, обезоруженные, унылые, посрамленные.
Красс начал говорить. Он обладал красноречием и в резких, мощных словах укоризны изобразил малодушие, которым они запятнали себя, убежав, словно толпа трусливых баб, побросав оружие, то самое оружие, которым их славные предки, пройдя через самые тяжелые и опасные превратности и испытания, завоевали мир. Он доказал необходимость положить конец этим безумным страхам, которые уже три года давали возможность свободно разгуливать по Италии, опустошая ее, презреннейшим гладиаторам, этим скопищам подлых рабов. Они казались мужественными и храбрыми не в силу своей доблести, а вследствие малодушия римских легионов, некогда славившихся своей непобедимой мощью, а ныне ставших посмешищем для всего мира. Он сказал, что не желает более этих постыдных «улепетываний» с бранного поля. Пора было заявить о себе доблестными делами и блестящими победами. А если для этого было недостаточно личного чувства гордости и достоинства римского имени, то отныне пригодится соблюдение строжайшей дисциплины и спасительный страх самых суровых наказаний.
– Я восстановлю, – заключил свою речь Красс, – децималию – наказание, к которому в редких случаях были вынуждены прибегать наши отцы. Децемвир Аппий Клавдий впервые подвергнул децималии свои легионы в 304 году римской эры. В течение почти двух веков не представлялось печальной необходимости в этом наказании. Но так как вы продолжаете бежать перед тем же неприятелем, позорно бросая свое оружие, то – клянусь великими богами! – я подвергну вас децималии, и с нынешнего же дня наказание это постигнет тех девять тысяч трусов, которые стоят здесь передо мной пристыженные, чувствуя всю тяжесть своего позора, с бледными, унылыми, заплаканными лицами, терзаясь слишком поздним раскаянием.
Как ни упрашивали его самые почтенные из трибунов и патрициев, которых было очень много в его лагере, он оставался непоколебимым в принятом им решении и хотел привести его в исполнение до наступления вечера.
Таким образом, из каждого десятка одного солдата, на которого падал злополучный жребий, ликторы сперва секли розгами, а затем отрубали ему голову.
Это страшное наказание, по которому часто осуждались на смерть именно те, кто мужественно сражался и не был виноват в бегстве товарищей, произвело глубокое и в высшей степени скорбное впечатление в стане римлян. За несколько тягостных часов экзекуции девятистам солдатам были отрублены головы. Пять или шесть славнейших легионеров Муммия, выказавших чудеса доблести на глазах у всех участвовавших в битве при Субиако, были казнены, оплакиваемые всеми, за малодушие других. В числе этих пяти или шести храбрых воинов более всех вызвал к себе сострадание двадцатилетний юноша по имени Эмилий Глабрион, который до последней минуты мужественно сопротивлялся натиску гладиаторов, получил две раны и оставался на своем посту, а затем был увлечен потоком бежавших далеко от поля битвы. Все это знали, все громогласно утверждали это, но неумолимый рок поразил его, и он должен был умереть.
Посреди всеобщего плача доблестнейший юноша с мертвенно‑бледным лицом, но спокойный и твердый, как достойный соотечественник Муция Сцеволы и Юния Брута, подошел к претору и сказал мужественным голосом:
– Децималия, которой ты нас подверг, не только полезна и необходима для блага республики, но она справедлива, и позорное поведение наших двух легионов во время последней битвы заслуживает этого наказания. Судьба оказалась неблагоприятной для меня, и я должен умереть. Но так как ты знаешь, Марк Красс, так как все мои товарищи по оружию знают, что я не был трусом и не бежал, а дрался, как подобает римлянину, с мужественным упорством, хотя и раненый, – ты можешь сам увидеть, – и юноша показал забинтованную левую руку и окровавленную перевязку, покрывавшую его грудь под военным плащом, – твердо сопротивляясь наступавшему неприятелю; так как я вел себя храбро, то прошу у тебя в виде милости, чтобы спины моей не коснулись позорные розги ликтора. Пусть он казнит меня только топором.
Все плакали вокруг претора, а сам он побледнел, слушая юношу, и казался потрясенным.
– Дарую тебе то, чего у меня просишь, о благородный Эмилий Глабрион, – отвечал Красс. – Мне прискорбно, что суровый закон наших предков запрещает мне пощадить твою жизнь, как ты заслуживаешь…
– Умереть на бранном поле и от руки неприятеля или здесь, в преториуме, под топором ликтора, – одно и то же, потому что я посвятил свою жизнь отечеству. Для меня довольно, чтобы все знали, чтобы в Риме узнала мать моя, чтобы узнал народ, чтобы узнал сенат, что я не был трусом. Мне все равно, как умереть, раз честь моя спасена.
– И ты не умрешь, юный герой! – воскликнул солдат, выступая из рядов Муммия. Подбежав к претору, он возопил громким, дрожащим от волнения голосом: – Преславный Красс! Я – Валерий Атал, римский гражданин и солдат в третьей когорте третьего легиона, одного из тех двух, что дрались и были разбиты при Субиако. Я находился возле этого доблестнейшего юноши и видел, как упорно он сражался, когда мы все ударились бежать, увлекая и его за собой помимо его воли. Уж коли топор ликтора должен отсечь голову одному из десяти бежавших, так пусть отсечет мою, потому что я бежал, как последний дезертир, а не казнить того, кто вел себя как истый древний римлянин, да сохранят его великие боги!
Поступок этого солдата, который в минуту паники мог обратиться в бегство, а ныне выказал столько душевного благородства, усилил всеобщее волнение. Но хотя между Аталом и Глабрионом завязалось великодушное состязание и каждый из них просил топор для себя, Красс остался непреклонным, и Глабрион был передан в руки ликтора.
Вопли двух наказанных легионов усилились. Тысячи солдат других легионов стояли в унынии, плача от жалости. Глабрион обратился к своим товарищам по оружию и сказал:
– Если вы думаете, что я умираю напрасно, если участь моя возбуждает в вас истинное сожаление, если хотите порадовать и утешить мою душу сладкой надеждой в покое елисейских полей, то поклянитесь именем великих богов, поклянитесь, что скорее все умрете, но никогда более не побежите перед ненавистными гладиаторами,
– Клянемся в том!.. Клянемся!
– Великими богами в том клянемся! – словно раскаты грома, загудели разом шестьдесят тысяч голосов.
– Да сохранят праведные боги Рим!.. Я умираю довольный! – воскликнул несчастный юноша.
Он подставил обнаженную шею под топор ликтора, который быстрым и верным ударом отсек белокурую голову юноши; она покатилась, истекая кровью, на землю среди всеобщего вопля жалости и ужаса.
Марк Красс отвернулся, чтобы скрыть слезы, скатившиеся по его щекам.
После этой экзекуции Марк Красс велел снова раздать оружие беглым легионерам и после короткого увещания выразил надежду, что они никогда более не обратятся в бегство.
Приказав похоронить тела девятисот казненных, на следующий же день Красс снял свой лагерь и отправился вслед за Спартаком. Последний, увидев, что ему отрезан путь к Риму, быстрым маршем прошел через Кампанью и Самниум и снова повел свое войско в Апулию, твердо уверенный, что заманит сюда Красса, сразится с ним и разобьет наголову его легионы, а затем пойдет к Тибру.
Но как быстро ни шел Спартак, с не меньшей скоростью шли легионы Красса, которых децималия сделала нечувствительными к усталости, возбудив в них страстное желание вновь помериться в бою с гладиаторами.
На пятнадцатый день претор догнал Спартака, ставшего лагерем возле Сипонтума. Красс, намереваясь отрезать гладиаторам путь, разбил свои палатки между Арпи и Сипонтумом. Теперь он ждал только удобного случая вступить в бой со Спартаком.
Уже три дня оба войска стояли лицом к лицу. Поздним вечером, когда все смолкло в римском лагере, Красса разбудил один из его ординарцев и доложил ему о приходе гладиаторского гонца, который сказал, что ему надобно переговорить с претором о чрезвычайно важных вещах.
Красс встал. Он был очень воздержан и привык мало спать. Он приказал ординарцу ввести гладиатора.
Лицо последнего, который был мал ростом и одет в богатые доспехи, скрывалось под опущенным забралом. Гладиатор приподнял его, оставшись наедине с Крассом.
То была Эвтибидэ, пришедшая предать Крассу своих братьев по оружию.
– Итак, ты не узнаешь меня, Марк Лициний Красс? – молвила она насмешливым тоном.
– Но… разумеется… в самом деле… лицо твое я вижу не в первый раз… наоборот… – пробормотал претор, стараясь припомнить имя, вертевшееся у него в уме. – Но, всемогущие боги, ведь ты не юноша, а женщина! Возможно ли? Клянусь Венерой, ты…
– Неужели ты так скоро позабыл поцелуи Эвтибидэ, которых никогда не забывал ни один мужчина, вкусивший их?
– Эвтибидэ!.. – воскликнул восхищенный и удивленный Марк Красс. – Клянусь громом Юпитера!.. Эвтибидэ!.. Да как ты сюда попала?.. Зачем пришла сюда в этот поздний час… в этом одеянии?
И, внезапно охваченный недоверием, он отступил на шаг, скрестил на груди руки и пристально уставился на нее своими серо‑желтыми глазами, вспыхнувшими ярким огнем, который по временам оживлял их обычный тусклый взгляд.
– Если ты явилась с целью опутать меня своими сетями, – сказал он спокойным, строгим голосом, – то предупреждаю тебя, меня не проведешь: ведь я не Клавдий, не Вариний и не Анфидий Орест…
– Но это нисколько не мешает тебе быть весьма ограниченным человеком, бедный Марк Красс, – возразила гречанка с усмешкой и обычной своей наглостью, бросив на претора один из своих молниеносных взоров, полных гнева и ненависти. – Ты – самый богатый из римлян, – продолжала она после минутного молчания, – но отнюдь не умнейший из них.
– Да что тебе надобно?.. к чему ведешь свою речь?.. Говори, не томи меня.
Эвтибидэ помолчала немного. Затем, покачивая головой и продолжая смотреть на претора с сардонической улыбкой, проговорила:
– Клянусь славным Юпитером Олимпийским, не думала я не гадала, что встречу у тебя такой прием, когда шла сюда принести тебе победу!.. Вот и делай после этого добро людям!.. Хороша их благодарность, нечего сказать!
– Да объяснишься ли ты наконец толком? – спросил Красс по‑прежнему недоверчиво и теряя терпение.
Тогда Эвтибидэ в пламенной и гневной речи высказала причины своей неутолимой ненависти к Спартаку, рассказала, как благодаря ей были перерезаны десять тысяч германцев. Она объявила претору, что после этой сечи попала в большую честь у гладиаторов за свою мнимую доблесть, что она пользуется у них безграничным доверием, и заключила свой рассказ уверениями, что решилась теперь, под покровом этого доверия, будучи ординарцем Крикса, предать гладиаторское войско, разделенное на две части, в руки римлян, чтобы они одержали над ним блестящую и окончательную победу.
Красс очень внимательно выслушал Эвтибидэ, устремив на нее пытливый взгляд; когда она перестала говорить, он медленно и спокойно отвечал ей:
– А что, если все эти твои россказни – хитрая уловка, чтобы завлечь меня в сети, расставленные Спартаком?.. Что ты на это скажешь, моя раскрасавица? Кто мне поручится в искренности твоих речей и твоих намерений?..
– Сама я, отдав свою жизнь в твои руки в залог верности моих обещаний.
Красс подумал немного и затем сказал:
– А если и это военная хитрость?.. Если ты не дорожишь жизнью, лишь бы восторжествовало дело рабов?..
– Клянусь твоими богами, Красс, твое недоверие доходит до абсурда.
– А не думаешь ли ты, – медленно возразил претор Сицилии, – что с людьми лучше держаться чрезмерного недоверия, чем чрезмерного доверия?
Эвтибидэ не отвечала.
Посмотрев на Красса полунасмешливым, полуиспытующим взглядом, она сказала немного погодя:
– Эх!.. как знать? Быть может, ты прав. Во всяком случае, выслушай меня, Марк Красс. Как я уже сказала тебе, я пользуюсь полнейшим доверием Спартака, Крикса и других вождей гладиаторского войска. Мне известно, что замышляет против тебя ненавистный фракиец.
– В самом деле? – спросил Красс полунасмешливым, полусерьезным тоном. – Ну, что же такое он замышляет?.. Послушаем, послушаем…
– Завтра, среди белого дня, у всех на виду, чтобы до тебя поскорее дошла весть об этом, два гладиаторских корпуса со своими начальниками, Граником и Арториксом, состоящие из восьми легионов и кавалерии в сорок тысяч солдат, выступят под начальством Спартака из Сипонтума по дороге в Барлетту, а Крикс со своим корпусом из тридцати тысяч человек останется в Сипонтуме, распустив слух среди окрестных жителей, будто бы он рассорился со Спартаком вследствие непримиримых несогласий между ними. Узнав об уходе Спартака, ты нагрянешь тотчас же на Крикса, после чего вы вступите в бой, а Спартак, спрятавшийся в лесах, огибающих дорогу из Сипонтума в Барлетту, быстро вернется к своим, атакует тебя с тыла, и твое храброе войско будет изрублено в куски.
– Ха! ха! – засмеялся Красс. – Так вот каковы их планы?
– Именно.
– Посмотрим, попадусь ли я в эту ловушку.
– Не предупреди я тебя, Красс, тебе бы не миновать ее. Ну, а не хочешь ли чего‑нибудь посущественнее, чем просто избежать их сетей? Не хочешь ли опутать их теми самыми сетями, которые они расставили для тебя? Не хочешь ли разбить и истребить совершенно тридцатитысячную рать Крикса и ринуться затем с твоим почти вдвое сильнейшим войском на Спартака?
– А что я должен сделать для этого?
– Выйти завтра отсюда на рассвете и двинуться к Сипонтуму. Ты придешь туда, когда Спартак будет уже за пятнадцать – двадцать миль. Он будет ждать известия о твоем движении, что дало бы ему возможность захватить тебя в расставленную тебе западню. Сообщить ему об этом поручат мне. Но я, наоборот, скажу ему, что ты не выходил из своих укреплений. Затем вернусь к Криксу и передам ему приказ от имени Спартака подняться на гору Гаргано и защищаться до последней возможности в случае нападения с твоей стороны. Как только Крикс отойдет от Сипонтума на значительное расстояние и станет приближаться к подножию горы Гаргано, ты атакуешь его и успеешь разбить наголову, прежде чем Спартак подойдет к нему на помощь, если по какому‑нибудь непредвиденному случаю проведает об опасности, угрожающей Криксу.
Красс с удивлением слушал, как эта женщина‑изверг излагала ему с таким тонким пониманием и с такой глубокой проницательностью целый план войны, искуснее которого, пожалуй, не придумать бы ему самому.
Он долго, молча смотрел на куртизанку, щеки которой покрылись ярким румянцем от сильного возбуждения своей пламенной речью, и вдруг воскликнул:
– Клянусь всесильным Юпитером, ты – ужасная женщина!
– Такой сделали меня люди, клянусь всеми богами! – пылко отвечала молодая девушка, затем прибавила с горькой усмешкой и напускным спокойствием: – Но об этом не стоит говорить. Ну, что скажешь о моем плане и о моих соображениях?
– В самых глубоких безднах ада не придумать более страшных и кровавых замыслов! Но только повторяю тебе: я не доверяю твоим речам и…
– Ну, так выслушай меня. Какая беда угрожает тебе, если завтра за два или за три часа до полудня ты отправишься к Сипонтуму, послав вперед своих лазутчиков? В худшем случае, предположив, что я изменю тебе, ты очутишься лицом к лицу со всем гладиаторским войском. Да разве ты не для этого пришел сюда?.. Да разве ты не жаждешь встретиться с ними на бранном поле?.. Что за беда, если вместо одного Крикса ты найдешь там и Спартака?
Красс подумал немного и сказал:
– Хорошо, я тебе верю… то есть хочу тебе верить. Даю слово, если все случится согласно твоему искусному и глубоко обдуманному плану, я щедро награжу тебя, а сенат наградит еще щедрее. Я извещу его о важных услугах, которые ты окажешь римскому народу.
– А на что мне ваши награды, и какое мне дело до римского народа? – заговорила гречанка дрожащим сердитым голосом, с жестоким и презрительным выражением лица, между тем как ее глаза мрачно и гневно засверкали. – Не ради тебя и не ради римлян пришла я подарить тебе победу, а для того, чтобы отомстить за себя!.. Понимаешь ли ты то чудное и неизъяснимое блаженство, которое доставляют нам несчастья ненавистного врага? Мы упиваемся его слезами, мы наслаждаемся при виде его крови… Только бы мне стать коленом на грудь издыхающего Спартака, когда будут резать и убивать его товарищей! Только бы мне услышать его предсмертные стоны посреди необозримой груды трупов. И не надо мне твоих подарков! Не хочу я наград сената!
Куртизанка произнесла эти жестокие слова, полные ненависти, злым шипящим голосом. Губы ее дрожали, лицо побледнело, глаза зажглись мрачным огнем. Она была так ужасна в эту минуту, что Красса охватило чувство отвращения, и по телу его пробежала дрожь.
Они сговорились, потому что Красс, серьезно озабоченный исходом войны, решился не быть слишком разборчивым относительно средств, которые могли доставить ему победу. Затем Эвтибидэ вскочила на коня, выехала втихомолку из римского лагеря и быстрой рысью унеслась в стан гладиаторов.
На рассвете Красс приказал лагерю сняться. Послав авангард из пяти тысяч кавалерии с приказанием осторожно обследовать всю окрестную местность на расстоянии трех миль от колонны его легионов во избежание какой бы то ни было западни или неожиданности, сам претор тотчас же после солнечного восхода двинулся на Сипонтум медленным маршем, отчасти чтобы не попасть в ловушку, отчасти чтобы не утомить солдат, если последним предстояла неожиданная схватка с врагом.
Между тем Спартак, велев снять палатки, вышел из лагеря с восемью легионами и кавалерией, направляясь прямо в Барлетту. А Крикс остался с шестью легионами в Сипонтуме, и кругом быстро разнеслась молва, что вследствие ожесточенной ссоры между Спартаком и Криксом рать мятежников распалась на два лагеря. Одна часть намеревалась атаковать римские легионы, стоявшие близ Арпи, а другая – решилась двинуться на Рим через Беневенто.
Скоро и разведчики Красса донесли об этих слухах своему полководцу.
«До сих пор, – подумал про себя Красс, – сообщения Эвтибидэ подтвердились в точности, а следовательно, она не надула нас. Это может служить хорошим ручательством и для остального».
И действительно, оно так и случилось…
На следующую же ночь Эвтибидэ по приказанию Крикса мчалась во весь опор по дороге в Барлетту, чтобы донести Спартаку о выходе из Арпи врага, который таким образом должен был попасть в расставленные ему сети: Спартаку следовало немедленно вернуться в Сипонтум.
Когда гречанка очутилась перед Спартаком, укрывшимся со всеми своими легионами в чаще вдоль оврагов, окаймлявших дорогу из Сипонтума в Барлетту, вождь гладиаторов обратился к ней с тревожным вопросом:
– Ну, как идет дело?
– Красс еще не вышел из Арпи; он выслал несколько тысяч своих лазутчиков в Сипонтум, но наши лазутчики уверили Крикса, что римские легионы и не думают снимать лагерь.
– Великие боги! – воскликнул фракиец. – Да этот Красс гораздо умнее и хитрее, чем я полагал!
После небольшого раздумья он обратился к Эвтибидэ со следующим приказанием:
– Вернись и скажи Криксу, чтобы он ни в каком случае не выходил из лагеря. А когда Красс вступит с ним в бой, пусть Крикс пришлет мне трех ординарцев предупредить меня об этом, так, чтобы между отправкой каждого прошло около четверти часа. Не знаю… но мне кажется, что это замедление со стороны Красса воспользоваться удобным случаем побить нас порознь является для нас дурным предзнаменованием.
И фракиец несколько раз провел правой рукой по лбу, словно пытаясь прогнать печальные мысли. Потом, обращаясь к Эвтибидэ, спросил:
– Сколько времени употребила ты, чтобы прискакать из нашего лагеря сюда?
– Менее двух часов.
– Ты ехала во весь дух?
– Ты можешь удостовериться в этом, взглянув на моего коня.
Спартак отдался минутному размышлению, затем прибавил:
– Отправляйся в таком случае и назад во весь опор.
Эвтибидэ отдала честь Спартаку и, поворотив лошадь, галопом удалилась по направлению к Сипонтуму.
Здесь она сказала Криксу, что Спартак приказал ему выступить из Сипонтума и пройти к подножию горы Гаргано, стараясь занять там угрожающую позицию.
Эвтибидэ прибыла в стан легионов Крикса за два часа до рассвета. Галл тотчас же приказал своим полкам убрать палатки и двинулся в поход к горе Гаргано задолго до солнечного восхода.
После четырехчасового марша он подошел к подножию высочайшей горы, откуда открывался вид на всю ширь прозрачного Адриатического моря, на волнах которого медленно качались паруса барок рыбаков с побережья.
В то время как Крикс облюбовал удобное и хорошо защищенное место на последней горе Гарганской цепи, как раз у самого моря, и отдавал приказание разбить лагерь, внезапно загремели тысячи голосов:
– Римляне!.. Римляне!..
То были легионы Красса, которые, следуя указанию низкой предательницы, атаковали тридцать тысяч гладиаторов, находившихся в это самое время на расстоянии семи часов от рати Спартака.
Но Крикс не потерял присутствия духа при этом неожиданном нападении. С мужественным спокойствием доблестного полководца он построил свои легионы в боевом порядке, соображаясь с неровностями почвы. Четыре легиона он построил на открытом месте перед неприятелем, развернув фронт, по возможности на большем протяжении: правый фланг упирался в холм (где предполагалось разбить лагерь), защищенный пятым и шестым легионами, поставленными здесь в резерв, а левый фланг Крикс отодвинул вплоть до крутых, неприступных утесов, о которые разбивались с легким рокотом морские волны.
Вскоре шесть римских легионов тесно сомкнутыми рядами с ужасающим натиском бросились на гладиаторов. Дикие вопли сражающихся, оглушительный шум и звон мечей и щитов нарушили вековую тишину этого пустынного уголка, покрытого дремучим лесом, и эхо пещер и скал повторяло эти непривычные, заунывные звуки.
С одной стороны Крикс ободрял ряды своей рати, с другой стороны Красс ободрял своих легионеров. Оба полководца воспламеняли своих воинов боевой отвагой. И загорелся ужасный бой: ни с той, ни с другой стороны рать не подавалась ни на шаг, с лютой яростью даруя и принимая смерть.
Крайнее левое крыло легионов Крикса не было атаковано римлянами, которые повели нападение на гладиаторов в самом стройном порядке. Таким образом, более трех тысяч солдат четвертого гладиаторского легиона оставались в бездействии, пассивными свидетелями сражения, сгорая желанием принять в нем деятельное участие. Заметив это, самнит Онаций, командовавший названным легионом, поспешил стать во главе этих трех тысяч и, приказав им повернуться направо, повел их на правое же крыло римлян; гладиаторы ринулись с такой стремительностью, коля и рубя ряды врага, что вскоре римский легион, составлявший крайнее правое крыло, будучи окружен с фронта и с фланга, не выдержал бешеного натиска мятежников и был опрокинут.
Но это было обманчивое и кратковременное торжество: квестор Скрофа, начальствовавший над этим крылом, помчался к тому месту, где стоял резерв римской конницы, и приказал ее начальнику, Кнею Квинту, отправить шесть тысяч всадников для атаки гладиаторов с той стороны, которая вследствие маневра Онация осталась незащищенной, чтобы окружить крайнее левое крыло гладиаторов и захватить их с тыла. Квинт полетел со своими всадниками, и весьма скоро третий и четвертый гладиаторские легионы были немилосердно стиснуты с тыла римской конницей, ряды их расстроены, смяты и вырезаны.
Между тем Красс отправил два легиона и шесть тысяч пращников на атаку правого крыла Крикса. С необычайным пылом и с изумительной быстротой они взобрались на пригорки и вершины, находившиеся над холмом, где стояла запасная гладиаторская рать, и, стремительно спустившись полукругом, ворвались в ряды пятого и шестого легионов, которые, развернувшись с правого фланга, насколько дозволяло место, образовали новую боевую линию. Таким образом две линии гладиаторского войска представили две стороны треугольника, основанием которого было море, а вершиной – вышеупомянутый холм.
И здесь завязалась жесточайшая сеча.
А Красс, увидев это искусное движение Мессембрия и Ливия Грандения, начальников пятого и шестого легионов, делавшее совершенно излишним его намерение окружить гладиаторов с правого фланга, воспользовался промахом Онация, так ловко использованным Скрофой, и атаковал гладиаторов с тыла остатком кавалерии и двумя легионами с этой же стороны.
Таким образом, несмотря на чудеса храбрости, проявленные гладиаторами в этом неравном бою тридцати тысяч человек против восьмидесяти тысяч, не прошло и трех часов, как шесть легионов Крикса, окруженные со всех сторон, сломленные почти втрое большей численностью неприятеля, были искрошены и изрублены, и, не имея возможности спастись от всеобщей бойни, отчаянно дрались, словно разъяренные звери, и падали, с честью отражая удары врагов на этом огромном поле смерти.
Крикс, дравшийся с начала до конца, как подобало доблестному воину, до последней минуты надеялся на приход Спартака, видел падение большинства своих товарищей. Он остановил своего коня – сегодня то был уже третий конь, так как под ним были убиты две лошади, – и бросил взгляд, полный неописуемой жалости, на эту свирепую сечу, происходившую у него перед глазами. Он почувствовал, что по щекам его катятся крупные и горячие слезы. Тогда, устремив глаза в ту сторону горизонта, откуда, по его расчету, должен был прибыть Спартак, Крикс воскликнул дрожащим от горькой печали голосом:
– О, Спартак!.. Тебе не прийти вовремя, не спасти тебе нас, не отомстить за нас!.. О, как велика будет горесть твоего сердца, когда глаза твои увидят эти тридцать тысяч твоих доблестнейших товарищей, зарезанных таким жалким образом!
Подняв левую руку решительным движением, он утер ею слезы, от которых были влажны его глаза, и, обратившись к своим ординарцам (Эвтибидэ не появлялась более между ними с самого начала сражения), спокойным и звучным голосом произнес:
– Братья!.. Пришла нам пора умереть!
И, схватив могучей рукой меч, обагренный кровью римлян, убитых им во время сражения, он пришпорил свою лошадь и неистово ринулся на роту неприятельской пехоты, которая тесным кольцом сомкнулась вокруг восьми или десяти гладиаторов, исколотых, израненных, но все еще сопротивлявшихся и продолжавших сражаться. Завертев высоко над головой тяжелым клинком меча, Крикс закричал громовым голосом:
– Эй, вы, храбрые римляне, блистающие своей доблестью всякий раз, когда вас трое против одного, я прихожу, чтобы умереть!
И с этим громким вызовом он и его четверо ординарцев повергали наземь, топтали своими конями и рубили мечами римлян, которые, хотя их было в шестнадцать, в двадцать раз больше, с трудом успевали защищаться от этого урагана мощных ударов. Сперва римские легионеры отступили, слегка приведенные в смятение, но вскоре подошли к ним на помощь новые роты, которые плотной стеной окружили этих пятерых гладиаторов; их лошади уже пали, пронзенные несколькими мечами, и они продолжали драться пешие с неслыханной яростью; но римляне напали на них с фронта, с фланга, с тыла и скоро покончили с ними, нанеся им сотни ударов. Упал также Крикс, тело которого представляло теперь одну сплошную рану. Падая, он обернулся к римлянину, который ранил его в спину, и заколол его своим мечом, увлекая его за собой.
Но лезвие так и осталось в груди легионера, потому что у Крикса не было силы извлечь его. Пронзенный стрелой в грудь, Крикс прошептал:
– Пусть боги даруют тебе… о Спартак… победу… и тебя… – Уста его сомкнулись, так как в эту минуту другой легионер поразил его в окровавленную и уже исколотую грудь дротиком, крикнув:
– А ты прими поражение и смерть!
– Клянусь наблюдными богами, – воскликнул старый римский воин, – еще ни разу не доводилось мне видеть, когда мы воевали с Суллой, человека, который так долго боролся бы со смертью!
– А мне еще ни разу не довелось встретить такого богатыря и удальца в наших походах при Марии ни в Африке, ни у тевтонов и кимвров, – заметил другой ветеран.
– Да разве вы не видите, братцы, – сказал третий легионер, показывая на тела римлян, лежавшие вокруг Крикса, – сколько перерезал он наших‑то! Цербер ему в товарищи!
Таким образом закончилась эта трехчасовая битва у горы Гаргано, в которой лишились жизни десять тысяч римлян и были изрублены в куски тридцать тысяч гладиаторов.
Только восемьсот человек из последних, большей частью раненых, были, по повелению Красса, взяты в плен и обречены на распятие по дороге, которую римляне должны были пройти в течение ночи.
Поэтому Красс вскоре после полудня приказал бить вечернюю зорю и сжечь трупы римлян. Он предупредил трибунов и центурионов, чтобы они подготовили легионы и когорты выступить отсюда до наступления полуночи.
Со своей стороны Спартак прождал в невыразимой тревоге весь день и всю ночь ординарцев Крикса, которые должны были уведомить его о внезапном нападении римлян. Видя, что никто не является, Спартак отправил на рассвете следующего дня двух ординарцев с сотней всадников, одного через полчаса после другого, к Сипонтуму, чтобы разузнать, что случилось с неприятелем и с Криксом. Притом же солдаты Спартака при выходе из лагеря взяли с собой провианта только на трое суток и по истечении настоящего дня остались бы без продовольствия.
Первый ординарец Спартака, прибывший в сипонтумский лагерь, к величайшему удивлению своему, нашел его покинутым гладиаторами. Не зная, что делать, что думать, он подождал прибытия второго ординарца, чтобы вдвоем посоветоваться, как тут быть. Пока они стояли в нерешительном раздумье, они увидели двух ординарцев Крикса, мчавшихся во весь дух на взмыленных и запыленных конях. Крикс отправил их навстречу Спартаку, думая, по словам Эвтибидэ, что он уже давным‑давно двинулся к Сипонтуму, чтобы поторопить приход фракийца.
Легче вообразить себе, чем описать, как были поражены четыре ординарца, когда поняли предательский замысел Эвтибидэ и ужасное положение, в котором очутился Крикс. По их разумению, в этих прискорбных обстоятельствах оставалось одно средство: лететь, не жалея лошадей, оповестить обо всем Спартака.
Так они и сделали, но когда они домчались до того места, где стояли гладиаторы в засаде, битва у горы Гаргано уже близилась к концу.
– Ах, заклинаю вас адскими богами, – загремел Спартак, побледнев, словно мертвец, при этом роковом донесении о гнусном предательстве, все страшные последствия которого предстали в его воображении в одно мгновение ока, – скорее, скорее в поход к Сипонтуму.
Садясь на коня, он подозвал Граника и сказал ему взволнованным голосом, в котором слышалось сдержанное рыдание.
– Тебе вверяю в обязанность повести усиленным маршем восемь легионов, заклинаю именем богов всех и каждого лететь туда на крыльях!.. Настал день великого горя для нас… пусть душа каждого будет тверда, как алмаз… летите… летите… летите… Крикс умирает!.. Братья наши умирают, зарезанные тысячами!.. Я помчусь туда стрелой и буду там ранее вас с кавалерией… заклинаю вас всем, что для вас дорого и свято, летите, неситесь!..
С этими словами Спартак во главе восьмитысячной кавалерии помчался во весь опор по направлению к Сипонтуму…
Через полтора часа он доехал туда, загнав лошадей. Первые люди, которые попались ему навстречу, когда он приблизился к тому месту, где до сего дня стоял лагерь Крикса, были семь или восемь гладиаторов, окровавленные, задыхающиеся от изнеможения. Они бежали с бойни у горы Гаргано, откуда спаслись каким‑то чудом.
– Именем Юпитера‑Мстителя, скажите мне, что случилось? – спрашивал Спартак встревоженным голосом.
– Нас разбили… нас истребили… от наших шести легионов в эту минуту осталось лишь одно название!..
– О, мои бедные братья!.. о, мой возлюбленный Крикс!.. – завопил Спартак, закрыв лицо руками, и залился горькими слезами.
Все начальники кавалерии и ординарцы Спартака замолчали при виде этой благородной и святой горести. Печаль и тревога, отразившиеся на всех лицах при роковом известии, увеличились выше меры при виде слез, которые проливал герой‑полководец.
Долго длилось это молчание; наконец, Мамилий, бывший возле Спартака, сказал ему мягким, дрожащим от волнения голосом:
– Послушай… благороднейший Спартак… будь мужествен в такую злополучную минуту…
– О, мой Крикс! мой бедный Крикс!.. – воскликнул голосом полным тоски фракиец, обняв правой рукой шею Мамилия и спрятав лицо свое на его груди. И снова он горько разрыдался.
Немного погодя Спартак приподнял свое заплаканное и бледное как полотно лицо, а левой рукой смахнул слезы, затуманившие его глаза.
– Мужайся, Спартак!.. – утешал его Мамилий. – Подумаем, как нам спасти остальные восемь легионов.
– Правда… надобно найти средство избежать гибели; надобно по возможности отвратить роковые последствия гнусной измены этой презреннейшей фурии ада!..
И, погрузившись в глубокую думу, Спартак долго простоял с широко открытыми глазами, неподвижно устремленными на главные ворота справа, открывавшиеся на ограждение соседнего лагеря.
Наконец, он тряхнул головой и сказал:
– Нам надобно бежать!.. После такой кровопролитной битвы, какую им пришлось выдержать, прежде чем они перерезали наших братьев, легионы Красса вряд ли будут в состоянии двинуться с горы Гаргано без восьми– или десятичасового отдыха. Поэтому мы должны воспользоваться этим временем, чтобы наверстать потерянное. – Затем, обратившись к одному из своих ординарцев, он прибавил: – Скачи к Гранику, скажи ему, чтобы он остановился и повернул фронт легионов обратно на дорогу, уже пройденную ими.
Ординарец помчался галопом, а Спартак снова повернулся к Мамилию со следующей речью:
– Проходя по тридцать миль в сутки, через пять‑шесть дней мы придем в Луканию, где к нам прибегут новые толпы рабов, а потом, если нам нельзя будет сопротивляться Крассу, мы можем броситься в Бруттию, пройти оттуда в Сицилию и раздуть там плохо потушенное пламя войны рабов.
После получасового роздыха, данного коням, заморенным бешеной быстрой скачкой, Спартак, приказав своим всадникам повернуть назад и некоторым из них посадить за собой восемь измученных гладиаторов, оставшихся в живых после сечи у горы Гаргано, возвратился к восьми легионам, которые ожидали его, остановившись на полпути.
Здесь Спартак отозвал в сторону Граника и сообщил ему свой план, который был вполне одобрен иллирийцем. Исполнение его Спартак возложил на него, убедительно прося его идти двенадцатичасовым маршем вплоть до Гердонеи, между тем как сам фракиец намеревался удалиться от войска с тремястами всадниками, твердо решившись проехать к горе Гаргано, чтобы взять тело Крикса.
Граник пытался отговорить Спартака, доказывая ему, что он не имеет права подвергать свою жизнь опасностям, так как стоит во главе святого и трудного предприятия.
– Не умру я и снова соединюсь с вами – я в этом твердо уверен! – через три дня на высотах Апеннинских гор. Но если бы даже мне суждено было умереть, в тебе, доблестный и мужественный Граник, достаточно умения, силы и проницательности, чтобы продолжать войну с нашими угнетателями.
Как ни упрашивал Граник Спартака, последний не захотел отказаться от своего намерения.
Взяв с собой одно крыло кавалерии, фракиец обнял Граника и Арторикса, которому велел всегда повиноваться распоряжениям доблестного иллирийца, и, не сказав ни слова сестре своей Мирдзе, которую поручил попечениям своих обоих друзей, удалился от своих легионов, безмолвный и печальный, а его солдаты, сойдя с преторианской дороги и в точности следуя его приказаниям, двинулись проселком, через поля и виноградники, по направлению к Гердонее.
Вечером Спартак подъехал к окрестностям Сипонтума. Он приказал небольшому отряду своих всадников проехать еще мили на четыре далее по направлению к горе Гаргано, чтобы произвести рекогносцировку местности и действий неприятеля. Получив с этой стороны успокоительные вести, Спартак приказал своим солдатам спешиться и вести лошадей за повода. Сам первый показав им пример, он повел их лесом, окаймлявшим дорогу, которая из Сипонтума вела к морю через Гарганскую гору. Чтобы проложить себе путь с лошадьми, ратникам пришлось мечами рубить ветви терновника, ежевики и молодых деревьев, которые образовали густую, непроходимую чащу в этом девственном лесу. Гладиаторы медленно подвигались более двух часов по этой утомительной дороге и, наконец, очутились на небольшой, окруженной со всех сторон дубами и соснами прогалине, на которой находились хижины нескольких дровосеков, проводивших большую часть года в этом лесу.
Прежде всего Спартак позаботился арестовать всех этих дровосеков и держать их под строгим присмотром, чтобы они не могли пойти и донести римлянам о присутствии его в этих местах; затем, успокоив своих пленников относительно их дальнейшей участи, приказал им потушить огни, которые могли привлечь внимание неприятеля, а своим солдатам велел хранить глубокое молчание и внимательно прислушиваться ко всем звукам.
Случилось именно то, что предугадал Спартак. Вскоре после наступления вечера Красс приказал своим легионам снять лагерь и повел их к Сипонтуму. В полночь гладиаторы, окоченевшие от холода, услыхали топот пехоты и конницы и шумные клики тысячеголосого римского войска, которое проходило по вышеуказанной дороге без всяких предосторожностей, гордое своей победой и сознанием, что неприятель обратился в бегство и находился, без сомнения, далеко от этих мест.
Для гладиаторов было счастьем, что радостная уверенность в одержанной победе выразилась так шумно у римлян, иначе последние, по всей вероятности, заметили бы присутствие Спартака и его всадников в лесу, так как их лошади, заслышав приближение римской рати, залились громким звонким ржанием.
Тем не менее, спустя два часа после того, как взошло солнце, закончилось прохождение победителей у горы Гаргано. Спартак – бледный, усталый, измученный душой – мог выйти из леса со своими всадниками и, помчавшись во весь опор, через два часа очутился на огромном поле битвы, простиравшемся от подножия горы Гаргано до самого моря.
Сердце его сжалось, в глазах у него помутилось при виде этого ужасного побоища, перед этими тридцатью тысячами трупов, устилавших землю, куда ни обращался взгляд; а посреди них исполинские костры, пепел которых еще дымился едкими испарениями сожженного мяса, свидетельствовали о недавнем присутствии здесь многих тысяч павших римлян. Вид этого погребального и безмолвного поля, где перед тем бурно кипела жизнь, а ныне царила немая и неумолимая смерть, вызвал в душе Спартака страшное сомнение: имел ли он право обрекать на смерть столько людей – как ни была худа и презренна их жизнь! – и вести их в объятия смерти?.. Был ли он прав, поступая таким образом?.. Хорошо ли он делал, следуя по этому пути?..
В то время как все его товарищи предавались самым печальным и тяжелым думам, в душе его, охваченной невыразимой тоской, происходила борьба мучительнейших размышлений; словно железные тиски, сомнение, овладевшее сердцем, давило, принижало его, и ему казалось, что он задыхается под этим невыносимым гнетом.
Он неистово погнал своего коня, стараясь стряхнуть эту тяжелую борьбу мыслей, и поехал по бранному полю, пока ему не загородили дороги груды мертвых тел. Тогда Спартак спешился. Отдав своего коня на попечение одного из всадников, он взял с собой сто пятьдесят человек, а остальные сто пятьдесят оставил за чертой побоища сторожить коней; затем, с отчаянием в душе, он обошел это роковое поле. На каждом шагу взор его встречал знакомое лицо, покрытое трупной бледностью, обезображенные смертью черты друга, и глаза его наполнились слезами.
Здесь он увидел бедного Фессалоника, молодого и великодушного эпирота, упавшего на бок: тело его было изодрано сотней ран, и рука так и застыла, крепко сжимая меч.
Продвигаясь далее, Спартак с трудом признал Брезовира, у которого грудь была насквозь исколота восемью или десятью ударами меча, а череп был проломлен и раздроблен копытами лошадей. А в другом месте он наткнулся на труп доблестного и храброго самнита Ливия Грандения, начальника шестого легиона, почти погребенного под телами убитых им врагов, затем – на труп Онация, немного далее он нашел галла Каста, начальника третьего легиона, который был еще жив, хотя весь в ранах, и слабым голосом взывал о помощи. Его подняли, раны его перевязали как можно лучше, и несколько гладиаторов отнесли его на руках туда, где находились полтораста солдат, смотревших за лошадьми. Здесь Каста окружили нежнейшими попечениями.
Пробродив более двух часов в полнейшем отчаянии по этому полю, усеянному мертвецами, Спартак отыскал наконец окровавленный и почти изрубленный в куски труп Крикса. Только лицо его, которого не коснулось оружие неприятеля, хотя и безжизненное, хранило еще отпечаток благородной отваги и бесстрашной доблести, которыми он всегда славился при жизни.
При взгляде на труп героя у Спартака сердце сжалось еще неизведанной жалостью и грустной нежностью. Он бросился на землю и несколько раз поцеловал лицо своего друга. Горько плача и рыдая, он воскликнул:
– Ты стал жертвой самой черной измены, благороднейший Крикс… Ты пал, и мне не дано было прийти к тебе на помощь! Ты пал неотомщенный посреди этого ужасного побоища стольких храбрых!.. О, великодушный и возлюбленнейший Крикс!.. – И Спартак замолчал, прижимая к груди своей правую руку убитого гладиатора. Затем, разразившись проклятиями, гневный и грозный, он загремел мощным голосом: – Призываю в свидетели всех небесных и адских богов, мстительных фурий, зловещую Гекату и клянусь здесь, на твоих безжизненных останках, брат мой, что отомщу за твою смерть кровавой местью низкой виновнице предательства, хотя бы она укрылась в глубочайших пучинах океана или в неизведанных безднах тартара!.. Клянусь здесь и призываю всех богов в свидетели, что для успокоения души твоей принесу в жертву вокруг костра твоего триста римлян, самых блестящих и знатнейших по рождению!..
Он встал с земли, поднял руки и взоры к небу; глаза его налились кровью и пылали яростью. Затем, взяв на руки тело Крикса, в сопровождении своих солдат, понес его к берегу моря. Здесь, сняв с него при помощи других разорванные, исколотые доспехи и окровавленную одежду, погрузил тело в морские волны и омыл, как должно. Спартак сбросил с себя короткую тогу, покрывавшую его кольчугу, завернул в эту тогу труп усопшего гладиатора и приказал отнести его туда, где стояли в ожидании своего вождя остальные всадники и лошади.
Спартак передал Каста – который вследствие тяжких ран не мог вынести переезда на лошадях по крутым, обрывистым дорогам, предстоявшим им на пути, – на попечение привратника патрицианской виллы, находившейся вблизи Сипонтума; привратник этот во время пребывания гладиаторов в этой местности выказал себя втайне и с большой осторожностью искреннейшим приверженцем Спартака и мятежников. Затем уложил труп Крикса на лошадь, которая скакала на поводу возле лошади, бывшей под фракийцем, отряд конницы понесся по дороге в Арпи и в Гердонею.
В Арпи Спартак узнал об отбытии Красса со своими полками в Канны; фракиец немедленно вышел из Арпи и во весь дух поскакал к Гердонее. Но не отъехал он и на милю от Арпи, как глазам его представилось страшное, кровавое зрелище. Он увидел свесившиеся с деревьев, окаймлявших дорогу, трупы распятых гладиаторов, взятых в плен Крассом на гарганском побоище; продолжая ехать по этой дороге, бледный, с искаженным лицом и горячими от гнева глазами при виде этого нового избиения, этого нового посрамления, Спартак удостоверился, что с каждого дерева свешивался труп распятого гладиатора. Всего их было восемьсот человек.
В числе распятых Спартак признал окровавленное и израненное тело своего доблестного земляка Мессембрия. Спартак при этом виде закрыл рукой глаза свои, заскрежетал зубами и, испустив вопль, напоминавший рычание льва, погнал своего коня во весь опор, чтобы поскорее удалиться от этого ужасного зрелища.
– О! Марк Красс!.. – воскликнул он. – Ты распинаешь пленников!.. Прекрасно, Марк Красс!.. Ты не желаешь хлопот и забот в своих походах!.. Клянусь богами, от вас, римляне, прославившиеся воители, надобно всему поучиться, и всему я научился!.. Хорошо же: возьму пример с вас и в этом!.. Стану и я распинать пленных римлян, премудрый Красс!.. – И, подумав немного, он прибавил громовым голосом: – А! римляне ставят нас, гладиаторов, вне общественных законов!.. А!.. мы для них – дикие звери, отвратительные гады, негодная падаль!.. С нами дозволены все жестокости, потому что разве мы – люди?.. Ну, так клянусь всепожирающим пламенем тартара, и мы – гладиаторы – поставим римлян вне закона, и мы будем обращаться с ними как с отвратительными животными!.. Итак, отныне – слезы за слезы, кровь за кровь, резня за резню!
Не жалея лошадей, Спартак мчался всю следующую ночь по крутым тропинкам и, миновав Гердонею, узнал, что гладиаторские легионеры прошли здесь не останавливаясь; он отправился далее в Аскулум‑Анулум, куда прибыл на следующий день в двенадцать часов утра, загнав вконец лошадей.
Гладиаторское войско стояло лагерем за городом. Оно радостно приветствовало возвращение своего верховного вождя.
В полночь сорок тысяч гладиаторов сняли палатки и двинулись на Минервино, где простояли только четыре часа, а затем, вернувшись обратно по дороге в Венозу, они пришли в этот город под вечер усталые, измученные долгим маршем по неровной дороге.
На другой день Спартак велел своим солдатам снять лагерь, который они разбили вечером на хорошо защищенном холмистом возвышении близ города; он повел их на вершины окрестных гор и сказал им, что наступило время располагать их лагерь в неудобных местах, подвергая себя холоду и лишениям, чтобы избежать нападения Красса.
Римский полководец между тем, идя быстрым маршем из Арпи через Канны и Канозу, дошел до Руво, где устроил главную квартиру свою, оставив четыре легиона, десять тысяч союзных войск и пять тысяч всадников в Андрии под начальством Скрофы, который должен был впоследствии, по плану Красса, двинуться на Венозу с одной стороны, тогда как он, Красс, отправится туда же с другой стороны. Красс в то же время послал в Бари, в Бриндизи и другие соседние города призвать рекрутов для образования из них нового легиона, который до некоторой степени мог бы возместить потерю десяти тысяч солдат в гарганской сече.
В то же время он отправил сенату письмо с известием об одержанной им победе, превознося свыше меры ее значение и заявляя, что отныне приведенные в уныние гладиаторы намеревались, по‑видимому, удалиться в Луканию, где он приготовлялся окружить их тесным кольцом с двух сторон и сокрушить их совершенно.
После двухдневного отдыха Спартак отправил свою конницу на разведку о действиях неприятеля; через два дня он получил об этом достоверные сведения. Он вышел из Венозы в ночное время, шел весь день и всю ночь, внезапно появился под стенами Руво и спрятался здесь, дав лишь шестичасовой отдых своему войску. В полдень Спартак ринулся на Красса, который полагал, что он и его легионы стоят в Венозе, атаковал римского полководца с яростью, после трехчасового боя разбил его легионы, заставив Красса отступить в сильнейшем беспорядке к Андрии, при этом было убито шесть тысяч римлян и взято в плен гладиаторами три тысячи человек.
Спустя восемь часов Спартак отправился прямо в Метапонт. По дороге он велел распять две тысячи шестьсот пленных, захваченных в битве при Руво, оставив в живых четыреста узников, которые почти все принадлежали к знатнейшим патрицианским фамилиям Рима.
Одного из них он отпустил на свободу, отправив его обратно к Крассу, чтобы оповестить последнего, как он, Спартак, подражая жестокому примеру римского полководца, поступил с военнопленными, и заявить ему, что отныне со всеми ими будет поступать таким образом. Кроме того, он поручил юному патрицию предложить Крассу от его имени предоставить в его распоряжение гречанку Эвтибидэ в обмен на сто человек из четырехсот военнопленных, которые еще оставались в живых, так как Спартак был уверен, что предательница нашла себе убежище в римском лагере.
Через четыре дня Спартак прибыл в Метапонт, а отсюда прошел в Туриум. Он взял этот город приступом и укрепился в нем с целью собрать рабов и составить из них новые легионы.
В самом деле, в течение недели к нему прибежало более шестнадцати тысяч рабов, и он постарался сделать из них хороших солдат. Затем, отняв по две тысячи человек от каждого из своих восьми легионов, образовал из них другие четыре легиона, что вместе составило двенадцать легионов, а шестнадцать тысяч новоприбывших ратников распределил поровну между этими двенадцатью легионами. Таким образом, в каждый легион вошло четыре тысячи семьсот солдат, и численность рати Спартака снова возросла до пятидесяти тысяч пехоты и восьми тысяч конницы.
Тотчас же после переформирования своего войска Спартак вывел его из Туриума и, построив кругом на обширной равнине, приказал посредине воздвигнуть высокий‑превысокий костер, на который велел положить тело Крикса, умащенное благовониями.
Потом он приказал привести туда триста пленных римлян: половина их была одета на манер фракийских гладиаторов, а другая половина – как самнитские гладиаторы. Он приказал им построиться перед собой. Сам же, бледный, с горящими глазами, с дрожащими от ярости губами, в императорской мантии и регалиях, уселся на возвышении, неподалеку от костра, на котором лежало тело Крикса.
Лица римских юношей были бледны от негодования: у всех от стыда головы свесились на грудь, и многие проливали безмолвные слезы бессильного горя и гнева.
– Эй, вы, славные юноши, – молвил Спартак взволнованным голосом, который звучал горьким сарказмом, – вы, которые происходите от знатнейших фамилий Рима; вы, чьи предки прославили свое имя наподобие знаменитых разбойников, путем благородных предательств, великодушных грабительств, отменных обманов, блестящих низостей, достославных подлостей, покоряя народы, сжигая города, избивая нации и созидая величие бессмертного города Рима на слезах, на крови, на трупах всех людей! Ну‑ка, славные юноши, вы, которые, покинув азиатскую негу вашего пышного города, взялись за слишком тяжелое оружие, что не под силу вам, белоручкам, и пришли сразиться с этими подлыми и презренными гладиаторами, которых справедливо ставят ниже скота! Ну же, славные юноши, вы, которые так часто забавлялись в амфитеатрах и цирках вашего прекраснейшего отечества кровавыми состязаниями между нами, жалкими, дикими зверями в образе человеческом; вы, которые с таким наслаждением потешались над шутовской резней слепых андабатов и, опустив большой палец вниз, требовали с громкими, бешеными криками смерти Рециария, упавшего под ударом Мирмильона; вы, которые упивались зрелищем мучительных судорог, звуками предсмертных стонов сотни фракийцев и сотни самнитов, убивавших друг друга с яростью зверей вам на потеху среди арены, залитой кровью! Ну‑ка, докажите теперь вашу пресловутую доблесть, позабавьте один разок тех, которые забавляют вас уже столько лет; ну‑ка, сразитесь между собою и убейте друг друга, и умрите с достоинством вокруг костра этого бедного и презренного гладиатора, чья подлая и гнусная душа желает утолить свой гнев благородной и преславной римской кровью!
Спартак произнес эти слова с возрастающей силой и энергией. Вокруг лица его, дышавшего грозным гневом и жаждой мести, казалось, зажглось молниеносное сияние: зрачки его горели мрачным пламенем. И он предстал перед своей шестидесятичетырехтысячной ратью гладиаторов и перед многотысячной толпой жителей города Туриума, приглашенных им на погребение Крикса, во всем блеске своей мужественной и величавой красоты.
Когда он перестал говорить, из уст всех гладиаторов вырвался бешеный, мощный, не поддающийся описанию вопль, глаза их сверкали радостью: то была жестокая, но справедливая радость, потому что в этот день это состязание благородных римских юношей являлось возмездием за все выстраданные ими унижения, за то презрение, на которые они были осуждены, за непрерывное избиение их братьев в цирке на потеху римского народа.
Идея Спартака имела высокое значение: подняться из того унизительного положения, в которое они были незаслуженно поставлены. Угнетенные возвышались таким образом, сильные и доблестные, перед лицом своих угнетателей. Они требовали обратно признания своего человеческого достоинства, попранного низведением их к позорным столбам убойного скота. На один час они явятся в роли зрителей обоюдной резни тех, которые до сих пор упивались кровавыми состязаниями других людей. На одно мгновение они переменятся ролями и из рабов станут господами, и посмотрят на спесивых и надменных господ, обращенных в рабов, и насладятся, видя, как будут резать друг друга те, которые придумали и постоянно поддерживали этот безумный и жестокий обычай. Глядеть на тех, кто всегда смотрел со ступеней ристалища, на гладиаторов посреди цирка, присутствовать при их бойне, досыта натешиться их слезами, увидеть, как будет литься их кровь, услышать их предсмертные стоны, вопли, их мучительные и отчаянные крики – ах!.. все это было полно великого смысла для бедных гладиаторов… все это им казалось недосягаемым, божественным!.. А эта месть!.. ах!.. эта месть была достойна только всесильных богов!..
Невозможно описать дикие и шумные крики, которыми гладиаторы огласили воздух, и бесконечные «ура», и восторженные рукоплескания, которыми они приветствовали Спартака. То было какое‑то исступление обезумевших людей, праздновавших в этот день над римлянами самую блестящую из побед, одержанных ими в продолжение трех лет.
Триста римлян, из коих более тридцати юношей принадлежали к сенаторскому званию и более ста человек к сословию всадников, стояли, опустив глаза в землю, безмолвные и неподвижные, посреди собравшихся вокруг них гладиаторов.
– Ну же, славное племя, знаменитые отпрыски гордых патрицианских родов Рима! – закричал Спартак громовым голосом. – Ну же, беритесь за мечи и сражайтесь!.. Я зажигаю этот костер!.. Сражайтесь!.. Клянусь великими богами!.. мы хотим позабавиться!
И с этими словами Спартак, взяв факел из рук ординарца, поджег погребальный костер. Все вожди, трибуны и центурионы тотчас же последовали его примеру.
Между тем как сухое смолистое дерево, из которого был сложен костер, быстро разгоралось, римляне продолжали стоять на поляне, не думая сражаться, не желая подчиниться добровольно этому позору.
– А!.. – закричал Спартак, – вам нравится только смотреть на игрища гладиаторов, а быть гладиаторами вам не по нутру? Хорошо же! – И, обращаясь к легионам, он прибавил: – Пусть выйдут лорарии и силой заставят сражаться этих молодцов.
По приказанию Спартака из рядов легионов вышли девятьсот гладиаторов, вооруженных длинными рогатинами и раскаленными железными шестами. Они принялись колоть и жечь спины римских юношей, толкая их одного на другого, помимо их воли.
Как ни противились римляне вступлению в это братоубийственное и позорное состязание, они были вынуждены покориться своей участи под напором раскаленных железных прутьев: они бросились друг на друга, и между ними завязалась свирепая битва не на жизнь, а на смерть!
Никакими словами не описать ярых криков, хохота, рукоплесканий, которыми загремели ряды гладиаторов. То был вой диких зверей, то был свирепый хохот, то были неистовые рукоплескания, в которых выражалось неизреченное наслаждение, внушаемое местью!
– Бей его… бей его!..
– Убей!.. убей!..
– Режь!.. коли!.. режь!..
– Вот так бой!.. вот так резня!..
– Вот так кровопролитие!.. Убей!.. – ревели шестьдесят четыре тысячи голосов, сливаясь в один оглушительный гул страшных воплей и неясных проклятий!
Через полчаса костер обратился в груду пепла, а триста славных римских юношей лежали все зарезанные либо при последнем издыхании посреди кровавого озера вокруг испепелившихся останков Крикса.
– Ах!.. как справедлива, как неотразимо сладка месть! – воскликнул с выражением довольства Спартак, от которого не ускользнуло ни одно движение этого кровопролитного состязания.

XXI. Спартак в Лукании. – Кто ближнему яму роет, сам в нее попадет

– Послушай, Мирдза, ты должна рассказать, ты должна открыть мне эту грустную тайну, которую упорно так хранишь от меня вот уже два года. Ты должна поведать мне это сокровенное горе, которое сжигает и тебя и меня на медленном огне. О, Мирдза!.. Коли есть в душе твоей чувство жалости, коли ты так же благородна и великодушна, как дивно прелестна, ты откроешь мне сегодня эту тайну, что мешает тебе отдаться моей любви, моей нежности, моим горячим поцелуям, потому что я ведь люблю тебя, о Мирдза, всеми силами пламенной души!
Так говорил Арторикс двадцать дней спустя после погребения Крикса, стоя перед входом в палатку Спартака. Спиной он обернулся к преториуму, а лицом внутрь палатки, таким образом не дозволяя Мирдзе выйти.
Из Туриума лагерь гладиаторов был перенесен в Грументум, в Луканию, и благодаря массе рабов, прибежавших туда, сила каждого легиона возросла до шести тысяч солдат, а следовательно, гладиаторская пехота увеличилась до семидесяти двух тысяч.
Спартак вышел из лагеря во главе двух тысяч всадников, чтобы проехать до подножия горы Вультур, откуда, по слухам, приближался Красс с семидесятивосьмитысячным войском.
Арторикс, два года боровшийся со своей постоянно возраставшей любовью, двадцать раз напрасно пытавшийся вырвать силой у Мирдзы, не менее его грустной, одинокой, задумчивой, ее тайну, по‑видимому, решился какой бы то ни было ценой добиться в это утро объяснения непонятного для него поведения молодой девушки, причинявшего ему такое сильное огорчение.
С того дня как Мирдза подружилась с Эвтибидэ, сестра Спартака также стала упражняться в военном деле; что же касается верховой езды, то еще в начале восстания гладиаторов сам Спартак выучил ее управлять конем для того, чтобы бедной девушке не приходилось следовать пешком за полчищами солдат, которым нередко было необходимо совершать чрезвычайно утомительные переходы в продолжение нескольких дней сряду.
Поэтому, когда войско мятежников стояло лагерем под Равенной, Мирдза получила от своего брата воинские доспехи, которые по его заказу приготовил искусный мастер, точь‑в‑точь такие, как у Эвтибидэ; Мирдза надела на себя эти доспехи и с этого дня никогда их не снимала с себя, потому что эта славная девушка понимала, что опасности, угрожавшие ее брату, увеличивались постепенно и ныне стали еще ужаснее. Мирдза решила отныне всегда быть возле него, даже в дни сражений, чтобы помогать ему, пока судьба дозволит ей это, а в худшем случае разделить его участь.
Итак, в ту самую минуту, когда Арторикс загородил молодой девушке выход из палатки, Мирдза стянула вокруг своего стана спускавшуюся почти до колен кольчугу из тончайших стальных колечек, блестевших, словно серебро; на ногах у нее были железные набедренники; ее правую руку покрывал такой же железный наплечник; левая рука ее была продета в маленький, легкий круглый щит, превосходно сделанный из бронзы; на изящной перевязи с левого бока у нее висел небольшой, легкий меч. Наконец, голову ее прикрывал серебряный шлем, над которым красовался изящный нашлемник.
Стройные и гибкие формы молодой девушки обрисовывались во всей чистоте их линий благодаря этому наряду, а выражение ее бледного личика, обрамленного густыми прядями белокурых волос, из‑под шлема казалось еще нежнее и печальнее. Мирдза была прелестна в этих доспехах, придававших красавице более энергичный и решительный вид, чем женские уборы,
– Что с тобой, Арторикс? – обратилась сестра Спартака к молодому человеку, и в голосе ее зазвучало удивление, смешанное с упреком. – Что это значит?..
– Разве я не говорил тебе? – отвечал галл тихо, любуясь молодой девушкой. – Не могу сказать, чтобы я был тебе постыл, чтобы ты меня ненавидела либо боялась меня. Не только уста твои постоянно отрицали это, но своими действиями и взглядами – этими свидетелями сердечных чувств – ты говорила мне как раз обратное. Вот я и говорю: Спартак любит меня, как родного брата, и был бы от души рад нашему союзу. Ты клялась мне тысячу раз, что не любишь никого другого, почему же, зачем же так упорно противишься осчастливить мою горячую, бесконечную, непобедимую любовь?
– А ты, – отвечала взволнованным голосом молодая девушка, и ее ясные голубые глаза, нежно устремленные на молодого человека, невольно выдавали любовь, которую она к нему питала, – а ты зачем приходишь снова искушать меня?.. Зачем подвергаешь меня этому мучению?.. Зачем терзаешь меня такой пыткой?.. Не повторяла ли я тебе тысячу раз: я не могу, не могу быть твоей… я никогда не буду твоей!..
– Но я хочу знать причину твоего решения, – молвил Арторикс. Он побледнел еще более, и его голубые глаза наполнились крупными слезами, которые он сдерживал с трудом. – Я прошу тебя, смиренно молю тебя, скажи мне, почему это невозможно, ничего другого я не прошу у тебя… Ведь имеет же право человек, который мог бы стать счастливейшим, а между тем неумолимой судьбой обречен жить несчастнейшим среди людей, – имеет право этот человек, – клянусь мечом всесильного Эссуса! – он имеет право узнать, по крайней мере, почему вместо блаженства он осужден испытывать отчаяние?
Слова Арторикса выливались прямо из сердца. Они дышали такой правдой, такой силой, какую дает только страсть, и Мирдза почувствовала себя побежденной, покоренной, очарованной… Глаза ее зажглись пламенем любви… Она смотрела на молодого человека с таким живым выражением беззаветной нежности, что Арторикс почти ощущал теплоту этих токов, которые лились на него, окутывали его, и ему показалось, наконец, что они проникли во все тончайшие фибры его существа и пробегали по ним огненной струей. Молодые люди стояли друг против друга трепетные, словно взаимно очарованные. Так оставались они, оба безмолвные и неподвижные, в течение нескольких минут. Наконец, Арторикс первый прервал молчание, между тем как крупные слезы медленно катились по его бледным щекам:
– Вот… смотри… Мирдза!.. Я не малодушен… ты это знаешь… в бою я всегда в первых рядах, ухожу всегда среди последних… у меня мужественное сердце, недоступное для низких чувств… Мне не страшны опасности… Не боюсь я смерти: еще мать моя научила меня считать смерть истинной жизнью наших душ… все это ты знаешь… А вот смотри, теперь я плачу, словно малый ребенок…
Мирдза сделала движение к Арториксу, словно желая заговорить.
– Не перебивай меня, моя ненаглядная, моя чудная Мирдза, но выслушай меня. Да, я плачу… Это сладкие слезы, нежное излияние моей любви к тебе… Уверяю тебя, мне хорошо от этих слез… я так счастлив… здесь, перед тобой, любуясь твоими грустными голубыми глазами, этим верным зеркалом твоей милой души, которые любовно и ласково глядят на меня…
Мирдза почувствовала, как щеки ее обожгло огненным заревом; она разрумянилась и опустила глаза в землю.
– Нет, умоляю тебя, Мирдза, – продолжал Арторикс вкрадчивым, взволнованным голосом, сложив руки с мольбой, – если есть у тебя чувство жалости, не лишай меня дивного света очей твоих!.. Гляди на меня, гляди, как глядела сейчас! Твой нежный, любящий взор полонит меня, влечет меня к тебе, чарует меня, уносит меня в мир светлого, неизреченного блаженства… к восторгам любви, которые я не сумею… не смогу передать словами, но они наполняют мне душу такой сладкой истомой… В эти минуты я зову, я призываю смерть, потому что чувствую, что умереть в эти минуты было бы чудным блаженством!
Он замолчал и восхищенными глазами глядел и не мог наглядеться на молодую девушку. Вся дрожа, словно в нервном припадке, она произнесла следующие отрывистые слова:
– Да зачем… ты говоришь о смерти?.. Ты должен жить… доблестный юноша… жить… и постараться быть счастливым…
– Да разве я могу быть счастливым?.. – вскричал с отчаянием гладиатор, прерывая ее. – Разве я могу жить без твоей любви?
После минутного молчания, во время которого сестра Спартака снова потупила очи, очевидно, в сильном смущении, молодой человек порывистым движением схватил ее руку и, прижимая ее к своей груди, заговорил прерывающимся, взволнованным голосом:
– Ах, моя ненаглядная, моя возлюбленная красавица!.. не лишай меня этой сладкой грезы… скажи мне, что любишь меня… позволь мне думать, что ты меня любишь… приласкай, приголубь меня своим чудным взглядом… пусть всегда сияет перед моими глазами этот луч счастья… чтобы я мог мечтать… мог грезить об этом несравненном блаженстве.
С этими словами Арторикс покрыл руку Мирдзы пламенными поцелуями, а Мирдза, дрожа, словно в лихорадке, шептала:
– Ох, перестань… перестань… Арторикс… оставь меня… уходи… коли б ты знал зло… которое ты причиняешь мне своими речами… коли б ты знал, какое мучение…
– Но если мечты мои безумны… если твои нежные взгляды были обманчивым призраком… если это неправда… так скажи мне… будь откровенна… будь сильна… скажи мне: «Напрасны твои надежды, Арторикс: я люблю другого…»
– Нет… я не люблю, я никогда не любила, – пылко отвечала молодая девушка, – никого и никогда не буду я любить, кроме тебя!
– Ах!.. – воскликнул Арторикс, не помня себя от радости. – Я любим тобой!.. тобой любим я!.. О, моя ненаглядная! Могут ли всесильные боги наслаждаться таким блаженством, какое выпало на мою долю?!
– Ох, боги! – сказала она, вырываясь из объятий молодого человека, который обхватил ее своими руками. – Ох, боги не только наслаждаются, но упиваются блаженством… а вот нам суждено любить друг друга в молчании; никогда нам не излить в поцелуе непреодолимого пыла нашей любви; никогда не…
– Да кто же?.. кто запрещает нам это? – спросил Арторикс с блестящими от радости глазами.
– Не допытывайся, кто нам это запрещает, – печально отвечала девушка, – не желай узнать это… судьбе неугодно, чтобы мы соединились… это тяжело, это жестоко… но такова роковая судьба… Оставь меня!.. уходи… не пытай меня более ни о чем.
И немного погодя, горько разрыдавшись, она проговорила:
– Ты видишь, как я страдаю?.. понимаешь ли ты, каково мне страдать?.. Узнай же, что я гордилась бы твоей любовью!.. считала бы себя счастливейшей женщиной, обладая твоей любовью… Но я не могу… не могу я быть счастливой… быть счастливой мне запрещено навсегда… Уходи же и не увеличивай своими расспросами моих терзаний… Иди, а меня оставь одну с моим горем. – И, бросив щит в угол, она закрыла лицо свое руками и залилась горючими слезами.
Арторикс, подбежав к ней, пытался утешить ее, покрывал ее руки поцелуями, но она снова отстранила его от себя ласково и в то же время решительно.
– Беги от меня, Арторикс, коли ты честен и великодушен… беги от меня, уходи отсюда подальше.
Через приподнятый полог палатки она увидела проходившую в эту минуту мимо преториума Цетуль, нумидийскую рабыню. Эта женщина прибежала в лагерь гладиаторов после того, как ее госпожа, жена патриция из Япигии, велела отрезать ей язык за разглашение некоторых тайн патрицианки. Мирдза позвала ее громким голосом:
– Цетуль!.. Цетуль!.. А теперь, когда придет сюда эта женщина… я надеюсь, Арторикс, что ты уйдешь отсюда, – прибавила девушка, обращаясь к молодому гладиатору.
Галл взял ее руку и, запечатлев на ней долгий и страстный поцелуй, отвечал:
– Ты должна открыть мне эту тайну!
– Не надейся узнать ее когда‑нибудь!
К палатке Спартака подошла Цетуль, и Арторикс, радостный и в то же время грустный, с душой, полной сладких ощущений и горьких дум, медленным шагом удалился от преториума.
– Не пойти ли нам принести в жертву Марсу Луканскому эту овцу? – сказала Мирдза, стараясь скрыть от черной рабыни свое волнение, и указала на белую овцу, привязанную веревкой к столбу в углу палатки.
Бедная рабыня, ставшая немой благодаря жестокости своей госпожи, кивнула в знак согласия на предложение Мирдзы.
– Я оделась в латы именно для того, чтобы пойти в храм бога войны, и искала тебя, – продолжала молодая девушка, поднимая щит, брошенный ею на землю и продевая в него руку, – когда сюда пришел Арторикс, думая найти здесь Спартака.
Она отошла в угол, где была овца, чтобы скрыть от нумидийки краску стыда при этой лжи.
Отвязав от столба веревку, она подала конец ее Цетуль, которая вышла из палатки, таща за собой животное, а за ней последовала Мирдза.
Обе женщины очень скоро вышли из лагеря через большие ворота, обращенные на реку Акрис, тогда как преториум выходил на Грументум.
Отойдя от гладиаторского стана на одну милю, Мирдза и Цетуль поднялись на небольшой холм, возвышавшийся неподалеку от берега реки. На этом холме стоял храм, посвященный Марсу Луканскому.
Здесь, по обряду греческого культа, а не латинского, Мирдза принесла в жертву богу войны овцу, моля его оказать свое благосклонное покровительство рати гладиаторов и ее верховному вождю.
Между тем Спартак примчался во весь опор со своими всадниками с утренней вылазки, во время которой встретил неприятельских разведчиков, вступил с ними врукопашную и обратил их в бегство, взяв семерых из них в плен. От последних он узнал, что Марк Красс идет со всем своим войском на Грументум.
Спартак приготовился к битве с Крассом, который через два дня появился в полдень со своим войском и выстроил его в боевом порядке против гладиаторов.
С обеих сторон были поданы сигналы. Началось сражение, которое очень скоро перешло в страшную и всеобщую сечу. Бой продолжался более четырех часов. Обе стороны дрались с одинаковой храбростью и с одинаковым пылом, но под вечер левое крыло мятежников, которым командовал Арторикс, начало сдавать порции: масса новобранцев, находившихся в гладиаторских легионах, не имела достаточно энергии и опыта, чтобы противостоять бешеному натиску римлян, которые после децималии стали необычайно отважными и смелыми. Возраставшие с каждой минутой беспорядок и смятение быстро распространились на центр сражения. Несмотря на чудеса храбрости со стороны Арторикса, который, встретив пешим натиск неприятеля и будучи ранен в грудь и в голову, причем его шлем был сломан и кровь заливала ему лицо, продолжал отчаянно драться, гладиаторские легионы отступали все в большем беспорядке.
Спартак нагрянул на них в ярости и, упрекая солдат в малодушии, закричал громовым голосом:
– Итак, поражения, которые до сих пор вы наносили римлянам, обратили их в храбрейших львов?.. Именем Марса Гиперборейского приказываю вам остановиться!.. Следуйте за мной и сражайтесь со мной… Если вы будете вести себя молодцами, и на этот раз мы обратим их в бегство.
С этими словами, бросив в напиравших врагов свой щит и схватив в левую руку меч заколотого гладиатора, Спартак ринулся на римлян с обоими мечами, как это делалось в гладиаторских школах; описывая мечами быстрые круги, он наносил им удары с такой силой и с такой скоростью, что изрубил, изранил и заставил отступить множество легионеров; от этих мощных ударов не спасали ни щиты, ни кольчуги, – все уступало, все разбивалось вдребезги под ударами этих двух смертоносных мечей.
Видя это, гладиаторы ободрились и с новым пылом вернулись сражаться. А Спартак, пройдя между рядами ближайшего легиона, проделал одинаковые чудеса и снова восстановил нарушенное равновесие.
Но тем временем центр гладиаторской рати, против которого были направлены все силы Красса, самолично командовавшего шестым легионом, – Красс дорожил этим легионом, составленным исключительно из старых воинов Мария и Суллы, – центр гладиаторской рати, будучи не в силах долее сопротивляться грозному и плотному натиску этих ветеранов, поколебался и, теснимый с неустанным усердием, внезапно обратился в бегство.
Спартак увидел с левого крыла это горестное зрелище бегства своих солдат; он бросился к коннице, стоявшей по его приказанию в резерве, вскочил на своего коня, которого держал под уздцы нумидиец близ того места, где находился Мамилий, и, приказав затрубить в букцины, растянул на двенадцать флангов и двинул вперед свою кавалерию; благодаря этому маневру образовалась вторая боевая линия, и это дало возможность расстроенным гладиаторским легионам вернуться на поле битвы, проходя в промежутках между флангами конницы.
Но все эти мудрые распоряжения не остановили беспорядочного отступления легионов центра и левого фланга, и римляне нещадно рубили бежавших. Только правое крыло, под начальством Граника, отступило в стройном порядке.
Чтобы положить предел натиску победителей и помешать этой битве обратиться в поражение, двенадцать флангов кавалерии под предводительством самого Спартака двинулись с необычайной яростью на солдат римских когорт, которые в пылу преследования также расстроили свои ряды; им пришлось отступить, поспешно строясь кругами, четырехугольниками, конусами, чтобы не быть изрубленными в куски гладиаторской конницей, которая, однако же, нанесла им немало вреда и в таком положении.
Крассу хотелось двинуть на поле действия свою конницу, но с наступлением ночи все предметы слились в одну темную и неясную массу, что заставило его отказаться от этого намерения. И с той и с другой стороны пробили вечерний сбор, и оба войска удалились, каждое в свое укрепление.
Таким образом закончилась эта битва, в которой погибло пять тысяч римлян и восемь тысяч гладиаторов, оставивших, кроме того, во власти неприятеля тысячу двести пленных.
Вернувшись в свой лагерь, Спартак с помощью всех других начальников, трибунов и центурионов занялся приведением в порядок своих расстроенных легионов. Отдав на попечение врача Арторикса, раны которого не представляли, по заявлению врача, опасности для жизни, Спартак приказал зажечь в лагере обычные огни, а затем, немного ранее полуночи, потихоньку вышел из Грументума, направляясь к Лагонегро. Прибыв сюда в полдень, он остановился здесь на четыре часа и двинулся далее в Лавиниум, куда пришел темной ночью, а на заре следующего дня отбыл в Пандозию, откуда рассчитывал пройти в Брутию и Козенцу.
В Пандозии его догнал посланец от Красса. Последний, уже отказавшись взять сто пленных римлян в обмен за выдачу гладиаторам Эвтибидэ, которая после измены у горы Гаргано находилась в лагере претора, предлагал ныне Спартаку отпустить тысячу двести гладиаторов, взятых римлянами в плен при Грументуме, в обмен на сто римских патрициев, находившихся во власти фракийца.
Спартак, посоветовавшись с Граником и другими начальниками легионов, принял предложение обмена. Он условился с посланцем, что взаимная выдача пленных произойдет через три дня в Росциануме.
Когда посланный Красса уехал, Спартак не без основания подумал, что римский полководец сделал это предложение в надежде остановить движение гладиаторов и наверстать потерянное время. Поэтому Спартак решил отправить в Росцианум сто пленных римлян под конвоем тысячи двухсот пехотинцев верхами и двух тысяч четырехсот кавалеристов, дав следующие точные приказания Мамилию, на которого фракиец возлагал исполнение этого дела: не выдавать ста римлян до получения тысячи двухсот гладиаторов; тотчас же после обмена посадить полученных обратно солдат на лошадей, которых в числе тысячи двухсот Мамилий вел с собой для этой цели, и немедленно скакать галопом в Тэмэзу, где Спартак рассчитывал быть на четвертый день и где располагал стать лагерем на несколько дней; наконец, при малейшем признаке недобросовестности или обмана со стороны римлян Мамилий должен был убить сто патрицианских отпрысков и присоединиться к нему, предоставив злой участи тысячу двести пленных гладиаторов.
Во время переходов из Пандозии в Тэмэзу Спартак повстречался с отрядом вооруженных людей, которых разведчики его приняли сперва за римлян; но эти люди были не кто иные, как пять тысяч рабов, собранных Каем Канницием и отлично обученных им военному делу. Канниций, горько сожалея о неудовольствиях, которые возбудил в Спартаке своим беспутным поведением и нарушениями дисциплины, вел ныне в лагерь мятежников сформированный им полк, чтобы принести повинную в прошлом содеянном им зле и дать клятву отныне хранить полнейшее подчинение дисциплине.
Спартак принял с распростертыми объятиями самнита и его солдат, которым немедленно велел раздать оружие лучшее, чем то, что было у них, распределил их по двенадцати легионам и начальство над одним из них снова вручил Каю Канницию.
Спустя пять дней вернулся Мамилий с тысячью двумястами пленных. К ним обратился Спартак перед всем своим войском с краткой, но резкой речью, стараясь дать им понять, что не всегда в его лагере будут находиться сотни юношей из патрицианских римских фамилий, чтобы своей жизнью спасать жизнь гладиаторов, которые дозволяют неприятелю брать себя заживо; что, не будь этой счастливой случайности, ныне они, все тысяча двести человек, висели бы, пригвожденные к деревьям, по дороге от Грументума в Росцианум, сделавшись добычей воронов и ястребов, обитающих в апеннинских лесах; что уж если пришлось умирать, то лучше было с честью пасть на бранном поле, чем отдаться и руки неприятеля и затем быть позорно распятым.
Красс замедлил приходом на двадцать дней, так как писал в это время письма всем муниципиям Лукании и Апулии, Мессалии и Япигии, требуя солдат; двум первым провинциям он напоминал об опустошениях, причиненных в них гладиаторами Спартака, и доказывал, какое благо для них будет, если ему удастся вконец истребить этих разбойников, а последним двум провинциям, преувеличивая сущность вещей, он старался внушить мысль, что если они не придут к нему на помощь, то и им, по всей вероятности, угрожают напасти от бича гладиаторов.
Благодаря этому он получил вспомогательные войска отовсюду и через пятнадцать дней сформировал четыре новых легиона, так что мог двинуться в поход на Спартака во главе почти стотысячного войска. А в это время фракиец вступил в переговоры с известными киликийскими пиратами, которые ходили на своих судах вдоль берегов Тирренского моря, прося их перевезти гладиаторское войско в Сицилию и обещая за такую услугу тридцать талантов, то есть всю казну, какой располагали гладиаторы, при всех приписанных им грабительствах.
Но пираты, уже согласившись на предложение Спартака и получив в задаток от Граника, который заключил с ними договор по этому делу, десять талантов, тихонько удалились из Тэмэзы в ночь, предшествовавшую отплытию гладиаторов, обманув таким образом надежды Спартака, устрашенные, быть может, при мысли о мщении римлян за оказание помощи их врагам.
Между тем как вожди гладиаторов смотрели из своего лагеря на паруса разбойничьих судов, которые отплыли уже на несколько миль от берега и постепенно уменьшались, уходя к горизонту, в стан прибежала рота разведчиков, объявившая о приближении Марка Красса.
Гладиаторы схватились за оружие и, выстроившись в боевую линию, приготовились встретить неприятеля, который появился внезапно; прежде чем римские легионы успели построиться, первая линия полков Спартака, состоявшая из шести первых легионов, бешено атаковала римлян, внеся огромный беспорядок в их ряды.
Фракиец расположил во вторую линию четыре легиона, а на обоих концах правого и левого флангов построил четыре тысячи солдат конницы.
Два легиона занимали Тэмэзу, куда Спартак, в случае несчастья, предполагал укрыться со всем своим войском в ожидании благоприятного времени или счастливой случайности, чтобы вновь победить врага, и уже, быть может, придумывая средство, как выйти из затруднительных обстоятельств.
Еще до начала сражения Спартак отдал приказ начальникам шести легионов, из которых состояла первая линия, чтобы в случае вынужденного отступления сигнал к нему был подан букцинами, и трибуны, центурионы, декурионы единогласно приказали бы своим солдатам отодвинуться за вторую линию.
Стычка продолжалась несколько часов. Обе стороны дрались с одинаковой храбростью и ожесточением; но во втором часу дня правая и левая боевые линии Красса удлинились благодаря неожиданному прибытию новых отрядов. Тогда Граник, который вел сражение, чтобы не быть захваченным с правого или с левого фланга, скомандовал к отступлению. Благодаря усердию и энергичной деятельности всех офицеров отступление это произошло чрезвычайно быстро и почти без малейшего беспорядка через промежутки второй линии, так что когда римские легионеры бросились с мечами на мнимых беглецов, то очутились неожиданно перед новой линией свежих полков, которые ринулись с обычной яростью на римлян, заставив последних отступить в страшном беспорядке и с большими потерями.
Марк Красс был принужден двинуть на поле битвы другие восемь легионов и завязать с гладиаторами новое, еще более жестокое сражение. Но в ту минуту, как он, построив два других легиона, один справа, а другой слева своего фронта, надеялся захватить гладиаторов с флангов, кавалерия Спартака разрушила план римского полководца.
А в это время Граник собрал и снова построил шесть первых легионов на склоне холмов, тянувшихся вокруг стен Тэмэзы. Когда Красс приказал своей кавалерии двинуться вперед, Спартак получил возможность отступить в стройном порядке за первую линию, которой командовал Граник и которая снова была готова сразиться с римлянами.
Таким образом, сражаясь и отступая, гладиаторы под вечер подошли к стенам Тэмэзы, а Марк Красс не мог извлечь ни малейшей выгоды из большей численности своей рати. Приказав своим солдатам удалиться с поля битвы и остановившись у подножия холмов, окружающих Тэмэзу, Красс обратился к своему квестору Скрофе со следующими словами:
– Презренный гладиатор, подлый гладиатор… называй его как хочешь… но надобно признаться, что у этого распроклятого Спартака есть много качеств, которые годятся для великого полководца.
– Скажи прямо и без обиняков, – горестно возразил Скрофа, понижая голос, – что Спартак – доблестный, проницательный, безусловно превосходный полководец.
Так закончилось это сражение, продолжавшееся более семи часов. У гладиаторов было убито шесть тысяч, а у римлян семь тысяч солдат.
Но это не помешало Крассу, ввиду того что Спартак отступил и заперся в Тэмэзе, объявить себя победителем и написать сенату, что он надеется закончить эту войну в двадцать – тридцать дней, так как гладиатор окружен римскими войсками и ему некуда убежать.
Между тем Спартак, уже укрепивший городские стены широкими окопами, наблюдал за укреплениями и втихомолку обдумывал план, с помощью которого ему возможно было бы избежать осады со стороны римлян.
Он строго‑настрого запретил жителям выходить под каким бы то ни было предлогом из города, ворота и стены которого охранялись день и ночь гладиаторской стражей.
Это решение привело в ужас обитателей Тэмэзы. Они предусматривали в этой мере все опасности и все бедствия продолжительной осады, а главным образом – блокады, которой Красс неминуемо подвергнет Тэмэзу, и заранее воображением представляли себе все ужасы голода.
Спартак воспользовался их страхом, и, когда главнейшие сановники города обратились к нему с просьбой удалиться из Тэмэзы, объявив фракийцу свою готовность снабдить его оружием, съестными припасами и крупной суммой денег, он отвечал им, что у них есть только одно средство избежать страшных бедствий осады и голода: пусть они соберут все рыбачьи суда, какие у них только имеются, лодки, челноки и ялики, и как можно скорее доставят их на морской берег, где стоит его кавалерия с тремя легионами; пусть они пришлют ему всех искусных в судостроении мастеров, какие только находятся в городе; пусть одновременно снабдят его всем строевым лесом, какой только есть в их распоряжении, чтобы дать ему возможность снарядить небольшой флот для переправы своего войска на Сицилию, так как это – единственное средство избегнуть последствий продолжительной осады и кровопролитной войны.
И муниципалитет, и патриции Тэмэзы согласились исполнить желание Спартака; согласился также и народ. Вскоре вдоль морского берега многие сотни мастеров при усердном сотрудничестве многих тысяч гладиаторов энергично занялись сооружением небольшой флотилии, в которой нуждался Спартак.
Пока происходили эти события в самой Тэмэзе, Красс, заняв наиболее значительные позиции, чтобы помешать выходу неприятеля, послал гонцов в Туриум, в Метапонт, в Гераклею, в Тарант, в Бриндизи, требуя, чтобы ему немедленно были доставлены в большом количестве осадные машины, так как он хорошо понимал, что без стеноломов, стрелометов и балист война затянется надолго.
Итак, пока один приготовлялся к энергичной осаде Тэмэзы, а другой собирался уйти на Сицилию, чтобы начать оттуда гораздо более серьезную войну, чем была настоящая, Эвтибидэ, сгоравшая нетерпением, яростью и жаждой мести, одна‑одинешенька пробиралась по римскому лагерю с той дерзкой смелостью, которая была присуща ее характеру. Ей вздумалось осмотреть окрестности города и подойти по возможности поближе к неприятельским аванпостам, чтобы узнать, не представляется ли с какой‑либо стороны более легкий доступ к городским стенам и нет ли возможности взять город нечаянным приступом.
Двум рабыням, купленным ею в Теренто и находившимся при ней, она приказала приготовить для себя мазь коричневого цвета, в течение нескольких дней красила ею свои руки, лицо и шею, так что совсем преобразилась и стала с виду настоящей эфиопкой. Она оделась в женское платье, подобрала свои рыжие косы под широкую повязку, которую обмотала вокруг лба, закрыв ею до половины уши и завязав на затылке. И вот в один прекрасный день, незадолго до рассвета, она вышла из римского лагеря, взяв под мышку глиняную амфору, чтобы походить на рабыню, идущую по воду, и отправилась по направлению к холму, на вершине которого высились крепостные стены Тэмэзы. Окрестные поселяне уверили гречанку, что на полпути склона находился источник.
Осторожно продвигалась в темноте мнимая эфиопка. Подойдя к указанному источнику, она остановилась и скоро услышала разговор вполголоса и звон мечей о щиты. Она поняла, что здесь, у источника, стоял караул из когорты гладиаторов.
Тогда она тихонько повернула влево и пошла в горизонтальном направлении кругом холма с целью обследования этой местности.
Пройдя около полумили, Эвтибидэ очутилась там, где холм, вокруг которого она продвигалась, образуя небольшое углубление, соединялся с другим более высоким холмом. Отсюда, налево от гречанки, открывалось море. Молодая девушка остановилась и окинула внимательным взглядом всю эту местность. При неясном свете первых лучей утренней зари она увидала посреди темной массы деревьев какое‑то здание: то был храм.
Она постояла в минутном раздумье, затем, словно решившись на что‑то, быстрыми шагами пошла к храму, стоявшему на далеком расстоянии от городских стен, которые в этом месте описывали кривую входящую линию над краем холма. Она полагала, что храм этот не был занят гладиаторами.
Через несколько минут Эвтибидэ приблизилась к зданию, которое, не будучи большим, отличалось великолепием и изяществом: оно было построено из мрамора в дорическом стиле. Она тотчас же догадалась, что этот храм был посвящен Геркулесу Оливарийскому. Кругом не было ни души, так как гладиаторские аванпосты с этой стороны расположились в небольшом палаццо, отстоявшем на два выстрела из лука от вышеназванного храма. Эвтибидэ захотелось войти в него, и она вошла.
В храме никого не было. Обойдя его кругом, Эвтибидэ собиралась уже выйти, как вдруг она увидала старика, по одежде казавшегося жрецом Геркулеса. Погруженный в свои думы, старик этот стоял, прислонившись к колонне храма, возле жертвенника, перед которым возвышалось великолепное мраморное изваяние бога с палицей из оливкового дерева, отчего и произошло название «Оливарийский».
Гречанка вернулась назад и, подойдя к жрецу, попросила у него позволения на ломаном латинском языке наполнить водой свою амфору из фонтана, бывшего при храме, сказав ему, что она – рабыня одного из местных землевладельцев, что хозяин ее, испуганный приближением сражающихся войск, укрылся в развалинах разрушенного храма Януса, находившегося в глубине одного из окрестных ущелий, где не было воды, годной для питья.
По дороге к фонтану жрец, принадлежавший к сословию потициев, разговорился с Эвтибидэ о наступивших печальных временах, о тяжелых последствиях этой войны, тем более горестных, что люди забросили служение богам, которое, по мнению жреца, было единственным источником человеческого благополучия. Эвтибидэ поддакивала ему и путем хитрых уловок и расспросов, с виду глупых и невежественных, заставила потиция развязать свой язык. Старик стал восхвалять благочестие и почтение к верховным богам, которыми отличались между всеми народами древние итальянцы; поэтому Сатурн, Юпитер, Марс, Юнона, Церера, Геркулес, Янус и другие боги всегда щедро осыпали их своими милостями и покровительствовали им. А ныне неверие и эпикурейское лжеучение заразили души множества людей; поклонение верховным богам было заброшено; жрецы были осмеяны, и за такое нечестивое поведение боги наслали на римлян заслуженные и тяжкие наказания. По мнению доброго потиция, все смуты, войны, раздоры, убийства, терзавшие тридцать или сорок лет Италию, являлись очевидными признаками небесного гнева.
Старик, кроме того, горько жаловался на печальные последствия этого осадного положения для себя и для других двух жрецов, которые вместе с ним укрылись в этом храме при вступлении гладиаторов в Тэмэзу. Так как Спартак запретил тэмэзинцам выходить из города, то никто более не являлся с жертвоприношениями богу, никто не мог, даже при желании, принести на его алтарь денежные и другие дары. Это особенно огорчало доброго старца, потому что жертвоприношение Геркулесу каждый раз заканчивалось большим пиршеством, а жертвенные животные и дары поступали в руки жрецов.
Очевидно, и в те времена, как и теперь, как во все эпохи, во всех религиях и у всех народов, жрец, будучи орудием лицемерия и суеверий, судил о благочестии глупых, невежественных и обманываемых людей по количеству и качеству приносимых ими даров в храм, даров, которые во имя мнимого бога служили к ублаготворению ненасытного брюха исполнителей религиозного культа.
– Вот уже двадцать дней, как ни одна живая душа не заглянула в этот храм Геркулеса Оливарийского, храм, которому благоговейно поклоняются по всей обширной стране луканцев и бруттиев… – вздохнув, закончил потиций.
– Ладно, я скажу своему господину, коли желает, чтобы боги сохранили дом и земли его от разора, пусть принесет жертву либо сам, либо пошлет с кем‑нибудь дары великому Геркулесу Оливарийскому, – проговорила рабыня с видом тупого и глубокого убеждения, коверкая слова невозможнейшим образом.
– Да сохранит тебя Геркулес своей благодатью, добрая девушка, – отвечал потиций. Немного погодя он прибавил: – Ах, вот что я скажу тебе… благочестие нередко находит себе приют в женских сердцах. Кажется, я говорил тебе, что уже двадцать дней никто не приносил жертв нашему богу?.. Я обмолвился, потому что два раза сюда приходила с жертвоприношениями молодая девушка, кажется, гречанка, из гладиаторского стана… набожная и богомольная девушка, и такая красавица!
В глазах Эвтибидэ сверкнула радость. Она затрепетала, и румянец залил ее лицо. На ее счастье, черная мазь, покрывавшая ее щеки, помешала жрецу заметить этот предательский румянец, совершенно изменивший ее наружность.
– Ах!.. – сказала она немного погодя, стараясь подавить свое волнение. – Ты говоришь, что сюда приходила молодая девушка, красавица?
– Ну да, молоденькая девушка в военных доспехах, с мечом у пояса, и оба раза ее сопровождала такая же черная рабыня, как ты… немая, бедняжка, потому что ее прежняя госпожа приказала отрезать ей язык.
Эвтибидэ содрогнулась от ужаса и после минутного раздумья сказала с напускным добродушием:
– Вот оно что… от врагов… – потому что господин мой называет этих людей врагами, – от врагов приходится учиться почитанию великих богов… О, завтра… завтра я опять сюда приду… пока не рассвело… потому что боюсь гладиаторов… А коли не смогу уговорить своего господина прислать дары Геркулесу Оливарийскому, то принесу уже свои собственные скудные дары…
Потиций похвалил ее и ласково советовал пребывать в своих благочестивых намерениях, обещая ей покровительство Геркулеса. Прощаясь с ней, жрец показал ей тропинку, которая от храма спускалась в ущелье между двумя холмами и по которой можно было легче и скорее пройти никем не замеченной.
Весело спускалась коварная гречанка с холма. Сердце ее сильно билось, словно хотело выпрыгнуть от жестокой радости, потому что она обрела в жреце такого союзника, о котором и не мечтала. Продажность и алчность его резко бросались в глаза: подкупить его не стоило никакого труда, и – как знать! – быть может, при его посредничестве римлянам удастся найти какой‑нибудь тайный доступ к стенам города. Как бы то ни было – и эта уверенность именно и заставляла сильнее биться ее сердце! – благодаря этому жрецу и этому храму, если ей не удается поразить самого Спартака, она нанесет ему смертельный удар, убив его родную сестру.
Придя в лагерь, она вошла в свою палатку и целый день не выходила из нее. Ночью она отправилась в преториум. Ее тотчас же ввели к Марку Крассу, которому она рассказала о своем открытии, которое, по ее словам, подавало надежду на блестящие результаты. Она попросила у Красса денег, и римский полководец предоставил в ее распоряжение сундуки квестора. Эвтибидэ сказала, что ей пока довольно пяти талантов, и Скрофа выдал их куртизанке. За час до полуночи гречанка снова вышла из лагеря. Волоча за собой молоденького ягненка, двух молочных поросят и четырех белых голубей, она поднялась по указанной ей потицием тропинке к храму Геркулеса и пришла туда за два часа до рассвета. Она прождала более часа прихода жрецов, которые отворили двери храма, приняли жертвоприношение бедной рабыни, и все трое в один голос похвалили ее усердие.
А тем временем молодая девушка, не переставая болтать на простом наречии с тем потицием, которого видела накануне и которого звали Айя Стендидий, объявила ему, что, может быть, завтра хозяин ее придет с богатыми дарами. А коли страх помешает ему выйти из развалин, где он теперь прячется, то она уговорит его поручить ей это благочестивое приношение.
В самом деле, на другой же день она пришла, ведя за собой вола, нагруженного пшеницей и вином, которые принесла в жертву богу от имени своего господина.
Таким образом, Эвтибидэ продолжила ходить в храм Геркулеса еще в течение пяти или шести дней, искусно выпытывая мысли Айя Стендидия и подготовляя его к признаниям, которые намеревалась ему сделать и действительно сделала в один прекрасный день. Она объявила ему, что она – не та, за которую он считал ее, что она – заодно с римлянами действует для римлян, что Красс готов щедро вознаградить за услуги, которые он и другие жрецы захотят оказать ему, открыв, с какой стороны укрепления возможно войти неожиданно в город.
Жрец, который давно ожидал этих речей, притворился крайне изумленным.
– Ах вот как! – отвечал он. – И вправду, мне казалось… Итак ты не эфиопская рабыня… ты – гречанка… ты предана римлянам? Ох, да как же ты ловко провела меня!..
– Я притворилась рабыней ради военных целей.
– Я не обвиняю тебя. Великие боги справедливо покровительствуют римлянам, которые поистине славятся своим благочестием. Священнослужители Геркулеса, разумеется, стоят на стороне римлян, всегда набожно почитавших нашего бога и соорудивших в своем городе в честь его шесть великолепных храмов.
– Итак, ты будешь помогать намерениям Красса? – спросила гречанка, радостно сверкнув глазами.
– Разумеется, постараюсь, насколько могу… чем могу, – отвечал потиций.
В конце концов они заключили между собой следующий договор: жрец обещал, несмотря на опасности, которым он подвергается, идя в город, пойти туда под каким‑нибудь разумным предлогом, при содействии Мирдзы, как только последняя придет в храм, и пойти туда вместе с ней. Он прибавил, что ему была известна только одна скалистая и лесистая тропинка, которая вела к тому месту, где крепостная стена была почти разрушена и откуда – если только ее не поправили гладиаторы – было бы легко и удобно ворваться в город. Он просил Эвтибидэ приходить к нему каждую ночь за сведениями относительно этой стратагемы – так назвал благочестивый жрец этот предательский замысел, который составил вместе с Эвтибидэ, – потому что с часа на час могла явиться в храм сестра Спартака и с часа на час для него открывалась возможность сообщить куртизанке о результатах своих разведок. Эвтибидэ, со своей стороны, обещала передать жрецу десять талантов в счет более щедрого вознаграждения, которое ему предстояло получить от Красса, когда дело будет сделано.
На следующую ночь, с большим трудом отмыв с лица темную окраску и возвратив ему привычный вид, Эвтибидэ надела свою воинскую одежду и отправилась в храм Геркулеса, чтобы передать жрецу десять талантов в уплату за изменнический замысел, о котором никто и не подозревал.
Эвтибидэ вернулась и на следующую ночь, но не нашла в храме Айя Стендидия: по словам двух других потициев, Мирдза приходила днем принести жертву Геркулесу, и Ай Стендидий отправился с ней в город.
Весь день прождала Эвтибидэ возвращения потиция, прячась в храме. Сердце ее трепетало надеждой и страхом. Наконец, под вечер, пришел жрец и рассказал ей, что Спартак укрепил новыми крепостными валами ту часть стены, которая была срыта, что этот предусмотрительный полководец уже давно тщательно освидетельствовал городские стены со всех сторон и защитил новыми сооружениями слабейшие части.
Эвтибидэ, раздосадованная сообщением жреца, пришла в ярость и проклинала предусмотрительность и проницательный ум Спартака.
– А Мирдза… сестра гладиатора, когда вернется она в этот храм? – спросила Эвтибидэ.
– Да… не знаю когда… – запинаясь, отвечал жрец. – Быть может… она придет… послезавтра… в этот день справляются антимахии – празднества в часть Геркулеса. В память его бегства в женской одежде с острова Коса в этот день нашему богу обыкновенно приносят в жертву женский наряд. Сестра фракийца говорила мне о своем намерении прийти послезавтра в храм с таким приношением, чтобы заручиться покровительством бога для сражающихся мятежных рабов и, главным образом, для их вождя, ее брата!
– А… Юпитер, ты справедлив!.. Ты справедлив, Геркулес!.. Вы справедливы все, о великие боги Олимпа! – воскликнула гречанка, подняв глаза к небу с выражением жестокой радости. Она следила за каждым словом потиция с улыбкой адской фурии и с неописуемой тревогой. – Эта месть будет еще сильнее прежней; это будет ужасная, кровавая месть!
– О какой мести говоришь ты? – спросил изумленный жрец. – Знай, что боги редко относятся благосклонно к мести или покровительствуют ей.
– Ох, но если месть является следствием несправедливо полученной обиды… если желание мести произошло от тяжкого оскорбления, нанесенного без причины… О! тогда, без сомнения, и небесные боги, a не только адские боги относятся к мести благосклонно и покровительствуют ей, – возразила Эвтибидэ, снимая с себя толстую золотую цепь, на которой висел ее небольшой меч, рукоятка меча была усыпана драгоценным жемчугом и сапфирами, и подавая все это Айю Стендидию.
– Не права ли я? О, Стендидий! – продолжала она, между тем как жрец разглядывал алчными глазами полученные подарки, прикидывая в уме их стоимость. – Не правда ли, справедливая месть приятна также небесным богам?
– Разумеется… конечно, когда она справедлива… если обида была незаслуженная, – отвечал он, – и олимпийские боги… Да притом разве месть не называют наслаждением богов?
– Ну не права ли я? – продолжала Эвтибидэ, снимая с головы серебряный шлем, увитый золотой змейкой, у которой на месте глаз были вставлены два крупных яхонта огромной ценности, и подавая этот шлем потицию. – Не права ли я?
Глаза алчного жреца разгорелись при виде этих драгоценных приношений, а Эвтибидэ продолжала:
– Непобедимому Геркулесу приношу эти ничтожные вещи, а завтра принесу ему другие десять талантов… непобедимому Геркулесу, – и на последних словах она сделала сильное ударение, – потому что ты, его жрец, поможешь мне исполнить мою месть.
– Кастор и Поллукс! – воскликнул жрец. – Ведь месть твоя справедлива!.. Разумеется, я должен тебе помочь!.. Божусь скипетром Прозерпины!.. Да разве может служитель великих богов не помогать такому делу, которому они, очевидно, покровительствуют!
– Ты должен спрятать здесь двух храбрых и верных воинов завтра ночью…
– Здесь?.. в храме?.. осквернить место, посвященное божественному Геркулесу?.. А ну как гладиаторы откроют твоих двух воинов да примут меня за римского лазутчика? Уж тогда не миновать мне распятия! – сказал жрец, отступая на два шага.
– Но каким же способом поможешь ты мне отомстить, как ты сейчас мне обещал? – спросила Эвтибидэ.
– Ведь я… не могу дозволить, чтобы эту девушку… чтобы Мирдзу… убили… Это несовместимо со званием жреца!.. Ну, еще куда ни шло… схватить ее… и отдать в твои руки…
Зеленые и светящиеся фосфорическим блеском глаза Эвтибидэ вспыхнули мрачным огнем, и невыразимая улыбка искривила ее губы.
– Да, да! – закричала она. – Схватить ее… отдать мне… потому что я… я сама хочу убить ее, если Спартак не отдаст себя в мою власть ради ее спасения…
– Что ты с ней сделаешь… я не должен… не хочу знать… я хочу только знать, что не помогаю кровавому замыслу… что не содействую убийству… – лицемерно возразил потиций.
– Правда, – отвечала Эвтибидэ, – совершенная правда. Итак, завтра ночью здесь, в храме… – немного помолчав, прибавила она, снимая с безымянного пальца золотое кольцо с большим ярко сверкавшим топазом и подавая его жрецу.
– Не здесь, не в храме, – возразил потиций, поспешно выхватив у нее кольцо. – Я покажу твоим верным воинам местечко, где они должны притаиться… неподалеку отсюда… в дубовой рощице… на краю дороги… лучше не придумать!
– А ну как она оттуда убежит?
– Да ведь я же сказал тебе, что рощу эту словно нарочно насадили для приманки глупых пташек…
– Хорошо… пусть будет по‑твоему… и да успокоится твоя совестливость честного жреца, – сказала с легкой иронией молодая девушка. Затем она прибавила: – Кстати, а ну как…
– Что такое?.. – спросил Ай Стендидий.
– Ну как в течение нынешнего дня проснутся в тебе сомнения и начнут тревожить твою душу, волновать твою честную жреческую совесть? Ну как тобой овладеют страх близости гладиаторов и боязнь быть распятым и внушат тебе дать тягу в Тэмэзу? Э?..
Медленно произнося эти слова, Эвтибидэ впилась своими глазами в глаза жреца, словно желая пронизать его душу насквозь.
– Что ты говоришь?.. – сказал Айя Стендидий, смело выдержав эти испытующие взоры и придав своему голосу выражение оскорбленного достоинства. – Что за мысли приходят тебе в голову?..
– Превосходнейшая мысль, славный и благочестивый служитель богов.
– Да какая же именно?
– Вот что: ты пойдешь со мной, не повидавшись со своими двумя товарищами‑жрецами, и спрячешь в безопасном месте эти маленькие дары, что я принесла для твоего бога. А потом ты спустишься со мной в лагерь и сядешь со мной за стол… я угощу тебя на славу… Я хочу чествовать тебя не только как почтенного жреца Геркулеса Оливарийского, но также как неподкупного и безупречного человека и добродетельного гражданина!
– Великие боги!.. – воскликнул жрец с притворным негодованием. – Итак, ты мне не доверяешь?
– Не тебе не доверяю я… а сомнениям твоей честнейшей совести.
– Не знаю, должен ли я…
– Идти со мной?.. Да ведь тебе надобно помочь мне отнести сюда, на гору, условленные пятнадцать талантов… быть может, я ранее сказала десять?
– Пятнадцать, ты сказала: пятнадцать, – уверял с большой живостью потиций.
– Во всяком случае, если я даже сказала десять, – это была ошибка… я приношу богу пятнадцать талантов за свою месть! Иди же со мной, неподкупный Айя Стендидий. Ты останешься доволен сделкой.
Жрец должен был спрятать в укромное место шлем, меч и кольцо Эвтибидэ и отправиться с ней в римский лагерь.
Марк Красс был слишком уверен в гречанке и дозволил ей свободно уходить из лагеря и возвращаться одной или в сопровождении других людей, по ее желанию.
Здесь Эвтибидэ угостила великолепнейшим обедом потиция, который утопил в восьми или десяти чашах превосходного вина печаль, причиненную ему недоверием куртизанки.
Последняя между тем позвала своего верного Зенократа и, поговорив с ним вполголоса, отпустила его.
Темной ночью Эвтибидэ, надев на голову стальной шлем и перекинув через правое плечо перевязь, на которой висел красивый небольшой меч, вышла из лагеря вместе со жрецом, который шел нетвердым шагом благодаря неумеренным возлияниям вина.
На небольшом расстоянии за ними следовали два каппадокийских невольника богатырского роста, вооруженные с головы до ног и принадлежавшие Марку Лицинию Крассу.
Пока они направляются к храму Геркулеса Оливарийского, мы войдем на минуту в Тэмэзу, где уже три дня стоит многочисленная флотилия Спартака, готовая к отплытию, в ожидании темной ночи, чтобы перевезти пятнадцать тысяч гладиаторов, так как больше этого числа их не могло поместиться в тысяче барок, собранных всякими способами.
Как только зашло бледное солнце, которое в продолжение целого дня скрывалось за серыми и черными тучами, заволакивавшими небесную лазурь, Спартак, предугадывая, что эта ночь будет желанной беспросветной ночью, приказал трем легионам, которые расположились лагерем на морском берегу, потихоньку снять палатки и сесть на лодки, стоявшие рядами в гавани. Спартак приказал Гранику отправиться с этой флотилией, дав ему необходимые инструкции. Едва наступил вечер, Спартак велел поднять паруса на парусных судах, опустить весла в воду на тех судах, у которых не было парусов, и отплыть от берега.
Гладиаторская флотилия, выйдя в открытое море среди глубочайшей тишины, удалилась из Тэмэзы.
Но тот же самый ветер, сирокко, который сгустил облака, неистово дул с берегов Африки и, несмотря на богатырские усилия гладиаторов, мешал им плыть в Сицилию и относил их к берегу Брутии.
Тем не менее, продолжая усердно работать веслами, гладиаторы подвигались вперед, но после полуночи море разыгралось сильнее, и ветер разбушевался до того, что слабой флотилии стала угрожать серьезная опасность. По совету тэмэзинских моряков и рыбаков, которые правили на многих судах, и по совету тех гладиаторов, которые хорошо были знакомы с морем, Граник подошел к берегу и велел высадить пятнадцать тысяч мятежников на пустынном берегу близ Никотеры. Намереваясь немедленно отвести их в соседние горы, он отправил обратно к Спартаку на легком челноке центуриона с восемью или десятью солдатами, чтобы оповестить его о случившемся.
Между тем оба каппадокийца, придя в храм Геркулеса Оливарийского вместе с Эвтибидэ и жрецом, притаились с полуночи в дубовой рощице, находившейся возле дороги, которая вела из города к храму. Немного повыше этой рощицы стоял небольшой палаццо, в котором помещался аванпост гладиаторов. Невзирая на все предосторожности последних, до слуха каппадокийцев доносились по временам порывы ветра, который дул немилосердно, шум шагов и говор голосов.
– Вот что, Эрцидан: мудреная штука взять эту молодую амазонку живой, – сказал чуть слышным голосом один невольник другому на своем родном наречии.
– Мы постараемся, Аскубари, – отвечал Эрцидан, – если только это будет возможно…
– Вот я то же самое говорю… коли это будет возможно.
– Потому что, говоря откровенно, коли она вздумает сопротивляться либо мечом, либо кинжалом, я с ней живо покончу. Ведь коли нам слышны отсюда перешептывания гладиаторов, тем явственнее они‑то услышат крики девчонки.
– Да, уж услышат непременно и нагрянут так, что мы и моргнуть не успеем; тогда нас ничто не спасет, ведь до гладиаторского аванпоста рукой подать, а до нашего лагеря добрых две мили будет.
– Клянусь Юпитером, ты говоришь дело!.. тут поневоле задумаешься.
– Да я уже с час времени думаю, как тут быть.
И оба каппадокийца замолчали, погрузившись в тяжелое раздумье.
Вдруг среди шелеста листвы, производимого ветром, им очень явственно послышался шум шагов в кустах, неподалеку от них в маленькой роще, где они притаились.
– Кто там? – спросил полусдавленным голосом Аскубари, обнажая меч.
– Кто там? – повторил Эрцидан, подражая своему товарищу.
– Молчать… – произнес женский голос. – Это я… Эвтибидэ… я тут прохаживаюсь… А вам нечего заниматься тем, что у вас делается за спиной, – не проглядите того, что у вас под носом.
Все это она проговорила вполголоса, подойдя к каппадокийцам, затем углубилась в чащу, и скоро кругом наступило полное затишье, прерываемое только завыванием ветра.
Аскубари и Эрцидан опять замолчали. Наконец, спустя некоторое время, первый обратился ко второму шепотом:
– Эрцидан!
– Э?
– Знаешь, что я думаю?
– Что это дело мудренее, чем казалось сначала?..
– И об этом я тоже подумал, но теперь я пораскинул умом, как нам выйти из беды с честью, чтобы не заплатить своей шкурой.
– Что дело, то дело! А придумал ты, как это сделать?
– Кажись, придумал.
– Послушаем.
– Когда эта маленькая амазонка подойдет к нам близко, и ты и я тихонько возьмемся за лук да в двенадцати – пятнадцати шагах спустим в нее две славных стрелы – одну в шею, а другую – в сердце… Пусть‑ка тогда покричит! Что скажешь об этом?
– Молодец ты, Аскубари!.. Недурно придумано.
– А той, другой, скажем, что она пыталась сопротивляться.
– Превосходно!
– Идет, что ли?
– Идет!
– Ты уверен, Эрцидан, что в двенадцати шагах попадешь ей прямо в сердце?
– Не промахнусь! А ты сможешь всадить ей жало в шею?
– Сам увидишь.
И оба каппадокийца приготовили каждый свой лук, неподвижно и молча прислушиваясь из своей засады к тому, что происходило на дороге.
Между тем Эвтибидэ бродила, пылая яростью, по окрестностям в нетерпеливом ожидании рассвета, когда Мирдза, по ее соображениям, должна была выйти из города, чтобы отправиться в храм. Куртизанке часы казались вечностью. Пройдя раз пять или шесть далеко за дубовую рощицу, очень близко к гладиаторскому аванпосту, и вернувшись той же дорогой раз пять‑шесть назад, она заметила, что сильный юго‑восточный ветер, бушевавший всю ночь, понемногу затих. На горизонте облака, окутывавшие близлежащие вершины Апеннинских гор, приняли легкую бледно‑золотистую окраску. Она испустила глубокий вздох, глядя на первые проблески утренней зари.
Тогда она вторично вышла на дорогу, которая вела в небольшой палаццо, и осторожно пошла вперед по направлению к аванпосту. Не успела она сделать и двухсот шагов, как глухой, но грозный голос остановил ее словами:
– Кто там?
То был ночной караул гладиаторов, выходивший из аванпоста на заре – как это полагается в правильно организованном войске – осмотреть окрестности.
Эвтибидэ, не отвечая и стараясь делать как можно меньше шумя, быстро побежала назад к лесу.
Караульные, не получая ответа, погнались за ней.
Вскоре и беглянка, и преследовавшие ее гладиаторы приблизились к рощице, на опушке которой притаились, натянув лук, оба каппадокийца.
– Ты слышишь топот шагов, который все приближается? – спросил Аскубари, обращаясь к Эрцидану.
– Слышу.
– Ну так смотри не оплошай.
– Небось не промажу.
Первые лучи занимавшегося утра начали разгонять густой ночной мрак, и оба невольника увидели маленького солдатика, приближавшегося в их сторону, хотя и не могли ясно различить очертаний его лица.
– Это она, – прошептал чуть слышно Аскубари своему товарищу.
– Да… на ней длинная кольчуга… шлем… и ростом мала, что тут беспременно должен быть женский пол.
– Это она… она!
И оба каппадокийца в одно и то же время натянули лук и спустили две стрелы, которые, свистя, впились – одна в белоснежную шею, а другая, сквозь серебряную кольчугу, в грудь Эвтибидэ.
Едва были спущены стрелы, как раздался продолжительный пронзительный, раздирающий душу крик. Аскубари и Эрцидан тотчас же услышали топот многих шагов, и чей‑то голос громко закричал:
– К оружию!..
Оба каппадокийца побежали стремглав по направлению к римскому лагерю, а декурион и четыре гладиатора, составлявшие дозор, остановились возле тела Эвтибидэ. Сделав несколько шагов, она зашаталась и упала на дорогу посреди огромной лужи крови, которая лилась из ее ран, главным образом из той, что была на шее, так как стрела Аскубари пронзила и разорвала сонную артерию.
Она испускала глубокие стоны и мучительно хрипела, но не могла произнести ни слова.
Гладиаторы наклонились над телом упавшей девушки и, поднимая ее с земли, все пятеро принялись расспрашивать ее, кто она и как ее ранили.
Между тем заря взошла во всем своем блеске; гладиаторы понесли Эвтибидэ и прислонили ее спиной к стволу высокого придорожного дуба, сняли шлем с ее головы и, увидев рыжие пышные волосы, рассыпавшиеся по плечам умирающей, закричали в один голос:
– Женщина!
Наклонившись к ее бледному лицу, на которое смерть уже наложила свою печать, они тотчас же узнали ее и все разом назвали ее по имени:
– Эвтибидэ!..
В эту минуту подошла рота гладиаторов, и все они тесно окружили тело раненой.
– Коли она ранена, значит, кто‑то стрелял в нее, – молвил центурион, командовавший этими солдатами. – Пусть пятьдесят из вас, не жалея своих ног, отправятся вдогонку за убийцами ее, которые не могли уйти далеко.
Пятьдесят гладиаторов побежали в ту сторону, где стоял храм Геркулеса Оливарийского.
Другие, собравшись вокруг умирающей, хранили угрюмое и глубокое молчание, глядя на предсмертные муки этой злодейки, которая причинила им столько бедствий. Кольчуга Эвтибидэ побагровела от крови, которая продолжала литься ручьями из ее шеи. Лицо куртизанки подернулось синеватой бледностью, глаза почти потухли. Она беспокойно металась, опуская голову то на одно, то на другое плечо, испускала яростные стоны, поднимала руки, словно желая схватить ими себя за шею, а затем они падали, бессильно свешиваясь вниз. Рот ее судорожно открывался, словно она желала заговорить.
– Эвтибидэ!.. проклятая предательница! – воскликнул центурион после некоторого молчания печальным, суровым голосом. – Что ты здесь делала?.. в такой неурочный час?.. кто тебя ранил? Я ничего не понимаю… но предугадываю какой‑нибудь новый злодейский замысел с твоей стороны… Но измена обратила против тебя твои же козни, и ты сделалась жертвой собственного преступления.
Из поблекших уст Эвтибидэ вырвался мучительный стон, и она сделала жест руками, как бы отстраняя от себя гладиаторов.
– Нет! – закричал центурион, гневно простирая над ней правую руку. – Ты предательски допустила избиение сорока тысяч наших братьев… Напоминая тебе о твоих злодействах, делая твои предсмертные минуты более тяжелыми, мы хотим умиротворить их неотомщенные тени!
Эвтибидэ опустила голову на грудь, и, если бы не частое, прерывистое дыхание ее, можно было бы подумать, что она умерла.
В это время пятьдесят гладиаторов, ушедших и погоню за каппадокийцами, вернулись, страшно запыхавшиеся, таща за собой Эрцидана, которого они ранили стрелой в бедро. Он упал и был ими схвачен, а Аскубари посчастливилось убежать.
Каппадокиец рассказал все, что ему было известно, и гладиаторы поняли, как произошло дело.
– Что там такое случилось? – спросил в эту минуту женский голос.
Это была Мирдза. Одетая, по обыкновению, в свои воинские доспехи, она шла в сопровождении Цетуль в храм Геркулеса.
– Стрелы, что приготовляла для тебя эта гнусная Эвтибидэ и что должны были поразить тебя в эту минуту, благодаря милостивому покровительству какого‑нибудь бога, быть может, божественного Геркулеса, поразили ее самое на смерть, – отвечал центурион, пропустив Мирдзу в круг, образованный гладиаторами.
Услыхав голос Мирдзы, Эвтибидэ приподняла голову и, увидев сестру Спартака, устремила на нее расширенные зрачки, сверкнувшие ненавистью и бессильной злобой. Губы куртизанки искривились, словно она желала что‑то сказать; она вытянула свои руки, растопырив пальцы, словно желая схватить Мирдзу, и, сделав последнее усилие, метнулась вперед. Затем, испустив последний стон, она закрыла веки и упала на землю мертвая, ударившись головой о ствол дерева.
– На этот раз оправдалась старая поговорка: кто другому роет яму, сам в нее попадает! – воскликнул центурион.
Попросив Мирдзу и других следовать за собой, он в молчании удалился от трупа этой ненавистной преступницы.

XXII. Последние битвы. – Браданское побоище. – Идиллия смерти

В ту минуту, как Эвтибидэ расплачивалась за свои злодеяния, умирая в присутствии Мирдзы на дороге, которая из Тэмэзы вела в храм Геркулеса Оливарийского, в гавань входил челнок, посланный Граником с вестями к Спартаку.
Последнего сильно озадачила высадка Граника на берег Брутии, и фракиец долго обдумывал, что следовало ему предпринять. Наконец, он обратился к Арториксу со следующими словами:
– Что ж, коли Граник находится с пятнадцатью тысячами наших братьев близ Никотеры, перевезем туда морем все наше войско; там мы снова возобновим войну с большей энергией.
Он отослал челнок туда, где находилась флотилия, с приказом, чтобы она вернулась на следующую ночь в Тэмэзу.
Таким образом, в течение восьми ночей фракиец перевез все свое войско в Никотеру, и все эти ночи, кроме последней, в которую он сам отчалил от берега со своей кавалерией, заставлял четыре легиона делать вылазки со стороны суши, чтобы отвести глаза римлянам и убедить их, что он и не думает уходить из Тэмэзы.
Не успела еще флотилия, уносившая Спартака, Мамилия и гладиаторскую конницу, отплыть на несколько миль от берега, как тэмэзинцы побежали известить Красса о случившемся.
Римский полководец страшно разгневался на тэмэзинцев, у которых не хватило мужества отправить к нему так или иначе гонца, чтобы предупредить его о бегстве гладиатора, который, выйдя из осадного положения, постарается повести еще более ожесточенную войну. А Красс надеялся и заставил надеяться в Риме, что война отныне закончена.
Поэтому он обложил жителей Тэмэзы огромным налогом в наказание за их трусость и на другой же день, сняв лагерь, повел свое войско в Никотеру.
Но Спартак на заре того самого дня, в который прибыл туда, двинулся в поход со всем своим войском и остановился только после двадцатичасового марша близ Сциллы.
На следующий день он пришел в Реггию, на пути призывая к оружию невольников, и здесь занял грозные позиции. Три дня и три ночи гладиаторы работали над окопами и частоколом вокруг своего стана.
Когда Красс подошел сюда, то увидал, что ему не взять этого заграждения.
Тогда Красс задумал принудить Спартака голодом к бою или к сдаче и предпринял колоссальное сооружение в чисто римском духе, выполнение которого показалось бы безусловно невероятным, если бы рассказ об этом сооружении не был единогласно засвидетельствован Плутархом, Аппианом и Флором.
Придя туда, Красс увидел, что сама природа этой местности указывала и внушала ему сделать то, что было необходимо: он поспешил воздвигнуть стену через перешеек, отняв таким образом одновременно покой у своих солдат и продовольствие у врагов. Работа была большая и трудная, однако, в противность общепринятому мнению, она была закончена в короткий промежуток времени. Был прорыт ров для этого возвышения от одного моря к другому длиной в триста стадий, шириной и глубиной в пятнадцать футов, а самая стена, воздвигнутая на окраине этого рва, была поразительной высоты и крепости.
Между тем как стотысячная римская рать с неутомимым усердием работала над этим грандиозным сооружением, Спартак обучал и приводил в порядок два новых легиона из одиннадцати тысяч рабов, набранных им в Брутии, и в то же время обдумывал средство выйти из этого места, обманув труды и предусмотрительность Красса.
– Послушай, Спартак… – спросил у него однажды (то был двадцатый день, как римляне приступили к своему сооружению) его любимец Арторикс, – послушай, Спартак, разве ты не видишь, что они намерены запереть нас, как мышей в западне?
– Ты думаешь, это удастся им?
– Я вижу стену, которую они возводят, которая уже теперь готова, и мне кажется, у меня есть основание это думать.
– Еще на Везувии бедный Клавдий Глабр думал, что я попадусь в его ловушку.
– Но ведь через десять дней у нас не будет провианта.
– У кого?
– Да у нас.
– Где?
– Здесь.
– А!.. да кто же тебе сказал, мой милый Арторикс, что через десять дней мы еще будем здесь?
Арторикс замолчал и опустил голову, почти устыдившись, что вздумал давать советы этому проницательному знатоку военного дела.
А Спартак с нежностью смотрел на молодого человека: его тронула эта благородная застенчивость, и, ласково потрепав галла по плечу, он сказал ему:
– Ты хорошо сделал, что предупредил меня насчет провианта, только не бойся за нас: я уже решил, что нам делать, чтобы оставить Красса с разинутым ртом перед его грозной стеной.
– А все же, надо признаться, славный полководец этот Красс.
– Самый славный из тех, которые до сих пор дрались с нами в продолжение трех лет, – отвечал Спартак и после минутного молчания прибавил: – Хотя до сих пор еще он все‑таки не победил нас.
– Да и не победить ему нас, пока ты жив.
– Но ведь я – только человек, Арторикс!
– Нет, ты – идея, ты – сила, ты – знамя! В тебе воплощается и живет принцип восстановления угнетенных, счастья обездоленных, свободы рабов. Ты так благороден и великодушен, что от тебя исходит свет, который покоряет самых буйных из наших товарищей; свет этот отражается в их душе и воспламеняет их верой в тебя, в тебя, которого они знают, которому они удивляются, которого ценят, как проницательного и доблестнейшего полководца. Пока ты жив, они будут всегда делать то, что ты пожелаешь, и ты заставишь их достигнуть невозможного. Пока ты жив, они будут идти по тридцати миль в день, будут переносить неудобства, терпеть голод, сражаться, как львы. Если же, по несчастью, ты падешь, знамя наше падет с тобой, и в двадцать дней война будет закончена полнейшим нашим истреблением… О, да сохранят тебя боги на долгие годы, чтобы дать нам окончательную победу!
– Ты надеешься, что мы добьемся окончательной победы? – сказал Спартак, печально качая головой, и губы его сложились в горькую улыбку.
– А почему бы нам не достигнуть этого?
– Потому что из десяти миллионов рабов, томящихся к цепях по всей Италии, и ста тысяч не наберется таких, которые взялись бы за оружие и стали в наши ряды; потому что идея наша не проникла в массы угнетенных и не возбудила в их сердцах мужественного духа; потому что римская тирания недостаточно истощила терпение покоренных народов; потому что Рим слишком силен, а мы слишком слабы… Вот почему нам не победить римлян. Если можно было надеяться на победу, то лишь за пределами Италии. Здесь же мы должны пасть: здесь мы умрем. – Он помолчал немного и затем произнес с глубоким вздохом: – Тем не менее кровь наша, пролитая за святое дело, будет плодотворна: мы послужим великодушным примером для потомства!
В эту минуту центурион пришел объявить Спартаку, что три тысячи далматских и иллирийских пращников и застрельщиков из римского стана явились к преторианским воротам гладиаторского лагеря и усердно просили быть принятыми в ряды их братьев.
Спартак немного подумал об этой просьбе трех тысяч дезертиров. Затем – вследствие ли недоверия к их чувствам, или из нежелания подать своим солдатам печальный пример, удостоив принять перебежчиков в ряды храброго воинства, – он пошел к воротам лагеря и сказал им следующее: покидать свое собственное знамя – поступок, заслуживающий осуждения и недостойный храброго солдата; покровительствовать дезертирству и принимать в свои ряды беглецов из неприятельского стана – не только дело неприличное для уважаемого полководца, но даже опасное, так как влечет за собой пагубный пример для его собственных солдат, если бы он решился принять в товарищи тех, которые изменили своей партии и своему знамени.
И Спартак прогнал дезертиров.
Неделю спустя после этих событий, вечером, декурионы и центурионы поспешно приказали гладиаторам от имени Спартака снять лагерь, не ожидая сигнала трубачей и в глубокой тишине.
А конница тем временем по команде верховного вождя отправилась в соседние леса, захватив с собой топоры, чтобы нарубить деревьев, которые они привезли в лагерь ночью в огромном количестве, на собственных лошадях.
Когда на небе показались первые звезды, Спартак приказал развести огни. Пользуясь дождем и снегом, которые падали не переставая в течение двух дней, под покровом глубокой темноты и бешено завывавшего ветра гладиаторы тихо прошли к тому месту рва, вырытого Крассом, где еще не была возведена стена. Спартак приказал сбросить в этот ров срубленные деревья, а на эти деревья шесть тысяч легионеров сбросили столько же мешков земли, заранее приготовленных по распоряжению Спартака. Таким образом, им удалось заполнить ров на большом протяжении. Легионы его вышли этим путем из стана, и Спартак приказал им идти безостановочно, невзирая ни на дождь, ни на снег, вплоть до Каулонии.
Сам он остался с конницей, притаившись в лесу близ неприятельского стана, а в полдень следующего дня ринулся во главе ее на два легиона Красса, которые шли за провиантом в окрестности. Он произвел в них жестокое избиение; в полчаса им было изрублено более четырех тысяч римлян.
Затем, пока римляне, пораженные изумлением, что тот, кого они еще накануне вечером оставили запертым между морем и стеной, угрожает им с тыла, снаряжались, чтобы прийти на помощь своим избиваемым легионам, фракиец со своей кавалерией умчался от них по направлению к Каулонии.
– А!.. клянусь всеми богами преисподней! – завопил Марк Красс, вне себя от ярости. – А! да кто же он такой, этот человек?.. Я уверен, что заключил его в железный круг, а он убегает от меня; я разбил его, а он собрал свежую рать и напал на меня еще с большей силой; я объявляю, что война будет скоро закончена, а он разжигает ее еще ожесточеннее прежнего!.. Да помогут мне мстительные боги! Так, значит, он – ларва?.. либо ламия, который с каждым часом все сильнее жаждет крови?.. или ненасытный версипеллис, который живет убийством и резней?
– Нет, он просто‑напросто великий полководец, – так отвечал юный Катон, который за строгое подчинение дисциплине, за выносливость и доблесть, выказанные им в эту войну, был произведен в приближенные ординарцы Красса.
Марк Красс, не помнивший себя от бешенства, злобно взглянул на юношу и сперва, по‑видимому, хотел ответить ему бранью, но сдержался.
– Я думаю, что ты прав, дерзновеннейший юноша, – сказал Красс, успокоившись мало‑помалу. Голос его еще дрожал от гнева, но тон был обычный.
– Если ты называешь дерзостью говорить всегда правду, то в этом отношении ни Персей, ни Язон, ни Диомед и никакой другой человек на свете не были дерзновеннее меня, – пылко отвечал ему Катон.
Замолчал Красс; замолчали Скрофа, Квинт, Муммий и другие начальники. Все они стояли в печальном недоумении, отдавшись самым тревожным размышлениям. Наконец, молчание это было прервано Крассом; он заговорил как человек, слова которого следуют за его мыслями:
– Мы можем погнаться за ним, только не догнать нам его. Ведь этот человек марширует со скоростью борзой или оленя, а не так, как подобает человеку!.. А что, если в это время, имея при себе восьмидесятитысячную рать, он нагрянет на Рим? Ох, великие боги!.. Какая ужасная неизвестность! Какая опасность! Что делать теперь?.. Как предотвратить ее?
Другие молчали и, только когда Красс потребовал от них ответа, выразили те же самые опасения, что их верховный вождь.
Когда же Красс спросил их совета, все они высказали следующее мнение: Красс должен написать сенату и объявить ему, что война приняла более ожесточенный и угрожающий характер, чем прежде, и для того, чтобы потушить ее сразу, необходимо выслать против гладиатора, кроме войска Красса, то войско, которое вел в Рим Кней Помпей, победитель в испанской войне, и войско Луция Лициния Лукулла, сражавшееся с Митридатом и возвращавшееся ныне в Италию. Если Спартак очутится посреди трех войск в сто тысяч каждое, предводительствуемых знаменитейшими полководцами Римской республики того времени, то только таким образом, а не иначе позорная война с гладиатором могла бы закончиться в несколько дней.
Хотя Крассу было в высшей степени неприятно писать такие вещи, он все‑таки отправил в Рим послания и, сняв лагерь, двинулся со всеми своими войсками по пятам Спартака, который шел скорым маршем по горам. Через пять дней фракиец был уже у Полеокаструма. Но здесь Кай Канниций, не умевший и не хотевший обуздывать свой упрямый и строптивый нрав, возбудил ропот в стане, взбунтовав пять легионов, крича, что прежде надо разбить Красса, а затем идти на Рим. Эти бунтовщики, на сторону которых перешел Каст, остались глухи ко всем угрозам и просьбам Спартака; они вышли из укрепления гладиаторов и расположились лагерем в восьми или десяти милях от него.
Спартак посылал Граника и Арторикса для увещания бунтовщиков, но последние постоянно отвечали, что занятая ими позиция была удобна и здесь, по их мнению, следовало им поджидать прохода легионеров Красса, чтобы вступить с ними в открытый бой.
Спартак, опечаленный преступным поведением своих легионов, не решился, однако, оставить их в этом месте на верную и совершенную гибель. Он сидел у себя в лагере, надеясь, что они образумятся, теряя, таким образом, время и давая Крассу возможность наверстать расстояние, пройденное гладиаторами.
Подвигаясь так же быстро, римский полководец подошел на четвертый день к высотам Полеокаструма, где стояли легионы Кая Канниция, стремительно атаковал их и сразился с ними. Тридцатитысячная рать Кая Канниция дралась чрезвычайно храбро, но, не подоспей Спартак к ней вовремя на помощь, солдаты Канниция были бы неминуемо изрублены в куски.
При внезапном появлении фракийца бой перешел в ожесточенную сечу. Но наступившая ночь заставила сражающихся разойтись, причем ни та ни другая сторона не подались ни на шаг. В этой битве пало двенадцать тысяч гладиаторов и десять тысяч римлян.
В ту же ночь Спартак, у которого было меньше войска, чем у неприятеля, снял лагерь и, уговорив непокорных следовать за собою, удалился в Базинианум. Красс последовал за ним, но не решился атаковать его.
Спартак занял крепкую позицию на высокой и крутой горе. Здесь он старался убедить Канниция и Каста в необходимости единодушных действий и в выгодности избегать на время боя с Крассом, которого в удобный момент они могли бы атаковать и разбить, утомив его сперва маршами и передвижениями взад и вперед.
Речи Спартака, по‑видимому, немного успокоили Каста и Канниция, которые, в сущности, не были его противниками, уважая его и удивляясь ему, но плохо подчинялись дисциплине и горели желанием во что бы то ни стало сразиться с неприятелем.
Три дня простоял Спартак на горе, расположившись лагерем неподалеку от Базинианума, а затем, в одну страшно бурную ночь, под сильнейшим проливным дождем, при раскатах грома и синеватом блеске молний, прокрадываясь по скалистым горным тропинкам, он еще раз ушел от Красса и форсированным маршем прибыл в Киарамонтэ.
Через неделю Красс догнал гладиаторов и занял такую позицию, чтобы снова запереть Спартака на горе, где был его лагерь. Канниций и Каст снова отделились от фракийца и отвели два своих легиона в сторону, за шесть миль от того места, где стоял Спартак.
В продолжение двух дней Красс изучал местность и позицию неприятеля. Затем ночью он приказал одному легиону занять холм, покрытый сплошь деревьями и кустарником. Солдаты должны были притаиться там и ринуться с тыла на Канниция и Каста, как только Скрофа с тремя легионами атакует их с фронта. Красс решил изрубить в куски эти двенадцать тысяч гладиаторов, прежде чем Спартак успеет подойти к ним на помощь, а затем вступить в бой с самим Спартаком, войско которого после сражения при Полеокаструме уменьшилось приблизительно до семидесяти тысяч; с избиением же упомянутых двенадцати тысяч оно должно было уменьшиться до пятидесяти восьми тысяч. Тогда‑то уж не уйти хитроумному гладиатору от девяностотысячного римского войска.
Ливий Мамерк, командовавший легионом, посланным Крассом в засаду, провел своих солдат на указанное возвышение с такой осторожностью, что Канниций и Каст ничего не заметили. Чтобы скрыть предательский блеск оружия, который мог обнаружить присутствие римлян в этом месте, Мамерк приказал своим воинам прикрыть каски и кольчуги листвой.
Нетерпеливо стал ждать Мамерк ночи и рассвета следующего дня, чтобы напасть на неприятеля с тыла. Но, на его несчастье, у подножия этого холма находился небольшой храм Юпитера, что дало Мирдзе возможность принести жертву отцу богов.
Мирдза обожала своего брата и постоянно страшилась за него. Она была религиозна и пользовалась всяким благоприятным случаем, чтобы приносить жертвы богам, моля их быть милостивыми к Спартаку.
Как раз в этот день она отправилась в сопровождении своей верной Цетуль в храм Юпитера, ведя белого козленка для заклания на жертвеннике этого бога.
Приблизившись к храму, Мирдза увидала на склоне пригорка римских солдат, растянувшихся на траве. Таким образом, римляне были открыты этими двумя женщинами, приносившими жертву за их врага. Не проронив ни слова, молодая девушка бесшумно вернулась назад и, быстро спустившись в долину, прошла в лагерь Канниция и Каста предупредить их о подготовлявшейся им западне. Затем она побежала вместе с эфиопкой рассказать обо всем Спартаку.
За час до полуночи Кай Канниций приказал двум легионам, бывшим с ним, снять лагерь и ринуться на полки Мамерка.
Последний старался выдержать непредвиденное нападение гладиаторов и послал одного из своих ординарцев к Марку Крассу, прося его помочь в беде.
Тотчас же римский полководец выслал два легиона, и Спартак со своей стороны выслал тоже два легиона на помощь своим. Сражение продолжалось в течение нескольких часов. Почти одновременно на поле действия подошли Спартак и Марк Красс со всеми своими силами. Завязался еще более ожесточенный бой, чем прежние. Только ночь положила конец этой свирепой сече. Со стороны римлян было убито одиннадцать тысяч, со стороны гладиаторов – двенадцать тысяч триста человек. Пали в этом бою, геройски сражаясь, Канниций, Каст и Индуциомар – все трое бывшие начальниками легионов.
Но четыре часа спустя после этой битвы Спартак собрал свое войско и продолжал поход через Петелинские горы по самым неприступным тропинкам среди лесов и скал.
Красс, завладев полем битвы, велел сжечь трупы своих солдат. С величайшим удивлением он и все его войско заметили, что из двенадцати тысяч трехсот гладиаторов, павших в этой битве, только двое были ранены в спину, все остальные погибли, сражаясь бесстрашно до конца, раненные в грудь.
После этой битвы войско Спартака скрылось в горах. Красс пожалел, что написал сенату, прося помощи Помпея и Лукулла.
На самом деле он, Красс, истощил силы гладиатора, а между тем слава победы над Спартаком будет приписана двум другим полководцам. На этом основании он решил покончить с мятежниками, прежде чем в Италию прибудет Лукулл и прежде чем Помпей, уже явившийся в Рим со своим войском, двинется в Луканию.
Передав начальство над шестидесятитысячным войском Скрофе, Красс приказал последнему идти по пятам Спартака, не давая ему ни отдыха, ни покоя; сам же, с остатками своих полков, приблизительно с двадцатью тысячами солдат и со всем обозом, маршируя день и ночь, пришел в Туриум, а оттуда в Потенцу; он разослал трибунов по окрестностям набирать солдат и формировать полки, обещая необычайно высокие награды добровольцам.
Между тем Спартак, не подозревая, что у него с тыла был только Скрофа, кружился на одном месте, предполагая истощить войско Красса или завести его в такое место, где ему нельзя было бы извлечь выгоду из численного превосходства своих сил, и лишь в этом случае вступить с ним в бой.
Скрофа всеми способами мешал отступлению Спартака, часто вступал в стычки с его арьергардом, извлекая этим путем частные преимущества над неприятелем, и нередко брал в плен целые роты гладиаторов, которых затем распинал на деревьях по дороге.
Наконец, Спартак двинулся из Киарамонтэ в Гераклею. Но по дороге туда его задержал разлив реки Казуэнтус вследствие недавних дождей; римская конница нагнала его в этом месте и стремительно атаковала хвост гладиаторской колонны.
Спартак пришел в бешенство, стал лицом к лицу с неприятелем, построил свои легионы и сказал своим солдатам, что в этой битве им необходимо победить, иначе их ждет неминуемая гибель, так как позади у них река.
Гладиаторы бросились на римлян с такой свирепостью и бешеной яростью, что через два часа разбили их и обратили в бегство, изрубив при этом жесточайшим образом их ряды.
Напрасно Квинт пытался удержать их; напрасно Скрофа неоднократно усиливался сплотить их снова, – сам он, раненный в бедро и в лицо, с большим трудом мог спастись от ярости неприятеля при помощи одного крыла своей конницы.
Поражение римлян было ужасно. Более десяти тысяч воинов лишились жизни в сече при реке Казуэнтус, а из гладиаторской рати пало всего восемьсот человек. Панический страх, обуявший римлян, был так велик, что они бросились не помня себя в разбушевавшуюся реку, и многие из них утонули; остановились беглецы, только очутившись в стенах города Туриума.
Легче вообразить себе, чем описать энергию, возбужденную в гладиаторах этой победой. Возгордившись ею свыше всякой меры, они послали своих центурионов и декурионов к Спартаку, заклиная его вести их снова на врагов и обещая истребить их всех до единого.
Но фракиец не счел своевременным атаковать Красса, оставшегося даже после этого поражения сильнее его, тем более что ему донесли, что римский вождь набирал три новых легиона.
Проведав о поражении Скрофы, Красс поспешил из Потенцы в Туриум со своим войском, увеличившимся, благодаря новобранцам, до тридцати тысяч, строго порицал полки Скрофы и угрожал подвергнуть их вновь децималии при первой попытке бежать с бранного поля.
Он пробыл несколько дней в Туриуме, чтобы привести в порядок расстроенные ряды Скрофы, а затем двинулся по следам Спартака, который, по уверениям его лазутчиков, стал лагерем близ Брадано, неподалеку от Сильвиума.
Прошло десять дней после сражения у реки Казуэнтус. Вечером, когда Спартак, отдавшись печальным думам, прохаживался по лагерю, расположенному на возвышенности близ Брадано, ему пришли сказать, что трое переодетых гладиаторов приехали верхами из Рима с чрезвычайно важным письмом к нему.
Он поспешил в свою палатку и принял здесь трех гладиаторов, которые передали ему письмо от Валерии Мессалы, сказав, что она послала их к нему именно с этой целью.
Спартак страшно побледнел и задрожал, принимая письмо. Он поднес правую руку к сердцу, словно желая сдержать его сильное биение, и отослал гладиаторов, приказав хорошенько угостить их.
Затем он развернул папирус и прочитал следующее послание:

«Непобедимому и доблестнейшему Спартаку Валерия Мессала. Слава и привет.
Так как злосчастный рок и враждебные боги не желают оказать покровительство твоему благородному предприятию, которому ты посвятил все сокровища своей великой души, о, мой возлюбленнейший Спартак; так как победа, которая, благодаря твоей необычайной доблести, твоей проницательности и твоей правоте, три года носится вокруг твоих свободных знамен, не может склонить на твою сторону неблагоприятную судьбу и сломить гордость сильных римлян; так как на тебя идет вызванный из Азии Лукулл, и в ту самую минуту, как я пишу к тебе это письмо, Помпей Великий, вернувшись победителем из Испании, выступает из Рима против тебя со всем своим войском прямо через Самниум, уступи, Спартак, уступи и сохрани свою жизнь для моей горячей, беспредельной, неизменной любви. Сохрани свою жизнь для ласк нашей прелестной крошки Постумии, которая останется сиротой без отца, если ты будешь упорно продолжать войну, отныне ставшую для тебя невозможной.
Женщина, которой принадлежит любовь Спартака, не может, не должна, не в состоянии посоветовать ему малодушный поступок. Слагая оружие после того, как ты привел в трепет Рим, после того, как три года ты держал в страхе всю Италию, после того, как ты покрыл свое имя славой стольких блестящих побед, слагая оружие ныне, ты уступаешь не из страха перед своими врагами, a покоряешься невидимой, тайной, неопреодолимой силе рока, с которой не властен бороться человек ни в прошедшем, ни в настоящем, ни в будущем. И прежде об эту силу сокрушалась воля самых непреклонных мужей, имена которых передает нам история, от Кира до Пирра, от Ксеркса до Ганнибала.
Пока еще не явился Помпей на бранное поле, сложи оружие перед Крассом. Он, без сомнения, согласится на почетные для тебя условия, лишь бы не дать своему сопернику славы победы над тобой.
Откажись от предприятия, успех которого отныне немыслим. Пусть моя тускуланская вилла станет твоим убежищем; здесь ожидает тебя самая чистая, самая нежная, самая горячая, самая преданная любовь; здесь, посреди самых пламенных поцелуев, посреди самых искренних ласк, какие когда‑либо расточала женщина любимому человеку, станет проходить твоя жизнь, вдали от мирской сутолоки и людских треволнений, полная непрерывных радостей счастливого и обожаемого супруга и отца.
О, мой Спартак, мой Спартак, тебя умоляет бедная женщина, тебя заклинает несчастная мать; твоя дочь – ты слышишь, Спартак! – твоя бедная малютка дочь вместе со мной, распростертой у твоих ног, обнимающей твои колени, покрывающей поцелуями и слезами твои руки, умоляет тебя сохранить для нас твою драгоценную жизнь, которая милее и дороже нам всех благ в мире.
О, Спартак, Спартак, сжалься над твоей дочерью, пожалей меня: ведь я только слабая и страшно несчастная женщина, я умру от отчаяния и горя, если ты погибнешь…
О, Спартак, сжалься надо мной… я люблю тебя беззаветно, я обожаю и чту тебя, как чтут и обожают великих богов!..
Валерия ».

Не рассказать словами того, что происходило в душе бедного гладиатора при чтении этого письма. Он плакал, и слезы, орошавшие его лицо, падали на папирус, смешиваясь со слезами, пролитыми Валерией, следы которых виднелись на письме. Закончив чтение, он поднес это письмо к губам и безумно‑страстно целовал его нескончаемыми поцелуями, мучительно рыдая. Затем руки его, в одной из которых он продолжал держать письмо своей милой, упали, как плети, он стоял, опустив в землю глаза, полные слез, погруженный в нежные и горькие размышления.
Кто знает, о чем он думал в эту минуту?.. Кто знает, какие милые призраки проносились в эту минуту перед его глазами?.. Кто знает, каким чудным видением он упивался в этот миг?
Долго оставался он в этом печально‑мечтательном созерцании, отдавшись этому потоку сладких и грустных дум… Наконец, внезапно опомнившись, он вытер глаза, еще раз поцеловал папирус, сложил его и спрятал за пазуху. Потом он надел на себя кольчугу и шлем, опоясался мечом, продел руку в щит, позвал ординарца, приказал привести свою боевую лошадь и объявить отряду конницы, чтобы он был готов следовать за ним.
Спустя четверть часа Спартак поскакал из стана, предварительно переговорив с Граником, во главе трехсот конных воинов.
Немного погодя после отъезда Спартака в палатку его вернулась Мирдза в сопровождении Арторикса.
Юный галл упрашивал, заклинал молодую девушку открыть ему причину, которая мешала ей сделаться его женой. По обыкновению, Мирдза отталкивала его со слезами и вздохами…
– Не могу я, не в силах я долее жить так. Поверь мне, Мирдза, – говорил галл, – поверь мне, клянусь тебе жизнью Спартака, которая для меня в тысячу раз дороже и священнее моей собственной, моя страстная любовь к тебе овладела всеми моими способностями, всеми моими чувствами, покорила себе всю мою душу. Если я узнаю, что препятствует, что мешает тебе быть моей, быть может… как знать?.. быть может, ты убедишь меня, и я также признаю эту невозможность… быть может, я покорюсь неумолимому року. Но не думай, не надейся, что я буду покорно молчать, не зная, не ведая причины, мешающей мне стать счастливейшим из людей, и соглашусь добровольно отказаться от блаженства всей своей жизни, зная, что я любим тобой!
Арторикс говорил искренним, задушевным тоном; голос его дрожал, лицо побледнело. Слова его были выражением чувств его души.
Бедная Мирдза была сильно тронута; никакими словами нельзя передать ее горести и мучений.
– Арторикс, – заговорила она голосом полным слез, – Арторикс, прошу тебя именем твоих богов, заклинаю тебя твоей любовью к Спартаку, не настаивай долее, не выпытывай у меня ничего об этом горестном предмете. Если бы ты знал, какое страдание ты мне причиняешь, если бы ты мог понять, как меня терзаешь, поверь, Арторикс, ты бы не стал меня расспрашивать.
– Так выслушай же меня, Мирдза, – сказал галл, потеряв от страсти всякое самообладание, – выслушай меня. Я не в силах жить долее в этом душевном состоянии, в этой мучительной тоске неизвестности, клянусь тебе, я не в силах! Видеть всякий день твое чудное личико, ежечасно любоваться на твои светлые, ясные очи, блистающие небесной лазурью, что обдают меня таким нежным взором любви; смотреть каждую минуту на твою прелестную, обворожительную улыбку; знать, что мог бы обладать этим бесценным сокровищем доброты и красоты – и быть вынужденным отказаться от него, не зная, ради чего, – нет! это свыше моих сил! Уж коли не хочешь ты открыть мне эту тайну, коли не хочешь доверить мне этот секрет, лучше мне поскорее умереть, так как я не могу, не могу, не могу долее переносить эту ужасную пытку! Пусть поразит всесильная Тарана своими громами Спартака, коли я не перережу себе горло у тебя на глазах, так как ты желаешь замкнуться в упорном молчании!
Лицо Арторикс при этих словах исказилось сильной страстью, обуревавшей его душу; он выхватил кинжал из‑за пояса и, высоко взмахнув его лезвием, приготовился поразить себя в грудь.
– Ах нет!.. умоляю тебя именем великих богов! – в страстном испуге вскричала Мирдза, с мольбой протянув к Арториксу сложенные руки. – Не делай! не делай этого! – И тотчас же продолжала голосом, прерывающимся от рыданий: – Пусть уж лучше я осрамлю себя… перед тобой… пусть лучше… потеряю твое уважение, только бы мне не видеть твоей смерти… Постой… выслушай меня… Арторикс… я не могу быть твоей, потому, что я не стою тебя… я умру от стыда… но ты узнаешь все, о, мой милый, мой любимый… мой ненаглядный Арторикс!
Она разразилась горькими слезами. Закрыв руками лицо, она продолжала говорить отрывисто от рыданий:
– Раба… под плетью моего хозяина… сводника… под ударами раскаленных железных прутьев, я принадлежала другим… – На мгновение она остановилась, затем едва слышно прибавила: – Я была… проституткой!
И снова несчастная девушка разрыдалась мучительными слезами. Голова ее была низко опущена на грудь, лицо скрыто ладонями рук.
Во время признаний Мирдзы лицо Арторикса исказилось гневом, глаза запылали неудержимой яростью; подняв к небу руку, в которой он держал кинжал, гладиатор закричал громовым голосом:
– О!.. да будут прокляты эти гнусные негодяи, торгующие человеческими существами!.. да будет проклято рабство!.. да будет проклята человеческая жестокость!
Затем, вложив кинжал в ножны, он бросился к ногам Мирдзы и покрыл горячими поцелуями ее руки.
– Ах, не плачь… моя ненаглядная!.. не плачь, моя родная!.. Да разве от этого ты менее чиста?.. разве ты стала менее прекрасной в моих глазах, невинная жертва римской жестокости?.. Злодеи могли надругаться над твоим телом, но не удалось им запятнать чистоту твоей души!
– Ох, оставь меня, оставь, я хочу скрыться, уйти от самой себя! – говорила девушка, отнимая у него руки и закрывая ими снова лицо свое. – Оставь меня, я хочу спрятаться от твоих взоров; мне не вынести более никогда твоего вида!..
С этими словами Мирдза убежала в глубину палатки и бросилась в объятия Цетуль.
Арторикс простоял несколько минут, с выражением обожания смотря вслед исчезнувшей девушке, а затем вышел из палатки, вздохнув с облегчением, потому что препятствие, которое Мирдза считала непреодолимым, для него не имело ровно никакого значения.
На другой день, вскоре после рассвета, Марку Крассу, стоявшему лагерем в Оппидуме, на расстоянии одних суток от укрепления гладиаторов, подали дощечку, доставленную неприятельским всадником, прибывшим к римскому вождю в качестве посла от Спартака.
Марк Красс прочитал на дощечке следующие слова, написанные по‑гречески:

«Марка Лициния Красса, императора, Спартак приветствует.
Мне надобно переговорить с тобой. В десяти милях от твоего лагеря и в десяти милях от моего по дороге от Оппидума в Сильвиум стоит загородный дом, принадлежащий венозийскому патрицию Титу Гостилию. Я нахожусь в этом доме с тремястами моих конных воинов. Не угодно ли тебе явиться сюда с таким же эскортом?.. Я пришел сюда с честными намерениями и всецело вверяюсь твоей честности.
Спартак ».

Красс тотчас же принял предложение гладиатора; позвав к себе солдата, который привез эту дощечку, он приказал ему вернуться к Спартаку и передать последнему, что часа через четыре Красс будет в условленном месте с тремястами конных воинов, полагаясь на честь фракийца так же, как тот доверялся его чести. Через три часа с половиной, а именно за два часа до полудня, Красс подъехал к вилле Тита Гостилия во главе отряда конницы. У решетчатых ворот виллы его встретили начальник гладиаторской кавалерии Мамилий, находившийся при Спартаке, центурион и десять декурионов отряда.
Они почтительно провели Красса на виллу через атриум и коридор в пинакотеку небольшую картинную галерею. На пороге ее, заслышав приближавшиеся шаги, показался Спартак. Он сделал своим воинам знак удалиться и, поднеся к губам правую руку, приветствовал Красса следующими словами:
– Здравствуй, славный Марк Красс!
Спартак отступил в глубину галереи, чтобы дать дорогу римскому вождю, который любезно ответил на привет гладиатора, входя в залу:
– Здравствуй и ты, доблестный Спартак!
И оба полководца остановились в молчании друг против друга, взаимно обмениваясь наблюдениями.
Гладиатор был гораздо выше римлянина, который приходился ему по плечо; стройный и в то же время мощный стан Спартака являл резкий контраст с приземистой дородной фигурой Красса.
Пока Спартак внимательно разглядывал Красса, изучая энергичные и строгие линии его костлявого смуглого лица римского типа, его короткую шею и широкие плечи, его могучие ноги, слегка изогнутые наружу у колен, Красс любовался величавостью, гибкостью и безукоризненной красотой богатырского сложения Спартака, его благородным высоким лбом, блеском его великолепных очей и прямодушием, которым дышали все черты его необычайно красивого лица.
Удивительнее всего было то, что Красс – он страшно досадовал за это на самого себя – не мог преодолеть, не мог подавить в себе чувства глубокого восхищения, охватившего его при виде этого человека. Спартак первый прервал молчание.
– Скажи, Красс, не кажется ли тебе эта война слишком долгой? – спросил фракиец мягким тоном.
Римлянин на мгновение оставался в нерешительности, а затем отвечал:
– Необычайно долгой!
– Не кажется ли тебе, что мы могли бы положить ей конец? – снова спросил гладиатор.
Изжелта‑серые зрачки Красса метнули яркую молнию из‑под полузакрытых век.
– Но каким образом могло бы это случиться? – отвечал он с поспешностью.
– Заключением мира.
– Мира?.. – произнес пораженный Красс.
– А почему же нет?
– Но… потому что… да и каким образом мог бы заключиться мир?
– О, Геркулес!.. Как вообще заключается мир между воюющими сторонами.
– А! вот оно что!.. – воскликнул Красс с насмешливой улыбкой. – Как заключается мир с Ганнибалом, с Антиохом, с Митридатом…
– А почему же нет? – повторил фракиец с оттенком тонкой иронии в голосе.
– Потому что… потому что… – отвечал римский полководец с презрением, смешанным с замешательством, – потому что… да разве вы – воюющий народ?
– Нас несколько народов, воюющих против римской тирании.
– Клянусь Марсом‑Мстителем! – насмешливо воскликнул Красс, заложив левую руку за раззолоченный пояс. – Вот те и на! А я‑то считал вас наглым сборищем презренных рабов, возмутившихся против своего законного господина!
– Вот что: тебе следует поправить свои слова, – спокойно отвечал Спартак. – Мы не презренные; мы – рабы вашего несправедливого и неразумного владычества, если тебе угодно, но мы – не презренные. Что же касается законности вашего права над нами, то лучше не будем об этом говорить.
– В сущности, – молвил Красс, – тебе хотелось бы заключить мир с Римом, словно какому‑нибудь Ганнибалу либо Митридату?.. Какие провинции требуешь ты себе?.. Сколько намерен получить за военные издержки?
Луч презрения сверкнул в глазах Спартака, который раскрыл было рот, чтобы отвечать Крассу едва ли в примирительном духе. Но он сдержал себя и левой рукой закрыл уста. Проведя затем несколько раз правой рукой по лбу, он отвечал:
– Я пришел к тебе, о Красс, не для препирательств; я пришел не для того, чтобы поносить тебя или быть поносимым тобой.
– А ты не считаешь поношением свое намерение унизить величие Рима переговорами о мире с мятежными рабами и гладиаторами?.. Надобно родиться не на берегах Тибра, чтобы не понимать всего позора, заключающегося в подобном предложении!.. На твое несчастье, ты не родился римлянином, хотя ты заслуживал этой чести, Спартак, – уверяю тебя! – и не можешь верно судить о всей важности нанесенного мне тобой оскорбления.
– А твоя чрезмерная гордость, которой от рождения пропитана твоя латинская порода, не дозволяет тебе понять, как тяжело ты оскорбляешь не меня и не моих товарищей по оружию, а природу и великих богов, считая все земные народы за негодных выродков, более приближающихся к бессловесным скотам, чем к людям.
И снова наступило глубокое молчание в картинной галерее. После некоторого раздумья Красс поднял голову и посмотрел на Спартака.
– Ты отныне выбился из сил; не имея возможности оказывать дальнейшее сопротивление, ты просишь мира. Хорошо… каковы же твои условия?
– У меня шестьдесят тысяч солдат, и тебе, и Риму известно, что они – храбрые молодцы… В Италии повсеместно стонут в ваших цепях рабы; они постоянно пополняют и далее будут пополнять мои легионы. Уже три года продолжается эта война; она может растянуться на десять лет и обратиться в пламя пожара, который пожрет Рим. Я устал, но не выбился из сил.
– Ты забываешь, что Помпей идет к Самниуму с легионами, победившими Сертория, а Лукулл присоединится к ним не сегодня завтра в Бриндизи с войсками, что дрались с Митридатом.
– Лукулл тоже! – вскричал Спартак, бледнея при словах Красса. – Великие боги! Какую честь Рим оказывает гладиаторам! И вы, принужденные выслать против них все войска римского государства, чтобы победить их, гнушаетесь заключить с ними мир?! – После минутного молчания он прибавил: – Я забыл о Лукулле, а ты позабыл, что если Красс, Помпей и Лукулл, имея триста тысяч солдат, победят меня, то славу этого прекрасного дела (если только может считаться славой победа над гладиаторами) разделят Лукулл, Помпей и Красс.
Римлянин прикусил себе губы, потому что фракиец коснулся его больного места. Преодолев свое волнение, Красс отвечал:
– Ну же, скажи свои условия! Послушаем.
– Вот мои условия: войско наше торжественно разойдется. Римский сенат дарует жизнь всем моим товарищам по оружию; и все те, кто были ранее гладиаторами, а равно и те, кто ими не были, поступят в качестве гладиаторов в школы и цирки Италии. Будут считаться рудиариями вместе со мной и немногими из моих товарищей, которые ранее состояли в этом звании, весь командный состав, до центуриона включительно.
– Я предпочитаю этим условиям разделить честь победы с Лукуллом и Помпеем.
– Но на каких же условиях согласился бы ты заключить мир?
– Ты и по твоему выбору сто человек получаете свободу идти на все четыре стороны; все же остальные должны сложить оружие и сдаться без всяких условий. Сенат решит сам, как поступить с ними.
– Им… – заговорил Спартак, но его прервал Красс:
– А не то, коли ты устал, уходи от них. Ты получишь свободу, гражданство, чин квестора в одном из наших войск. Без твоего разумного руководительства легионы твои распадутся сами собой и в каких‑нибудь восемь дней будут совершенно разбиты.
Горячая краска вспыхнула на лице Спартака, брови его сдвинулись; он сделал угрожающее движение к римлянину. Затем, сдержав себя, заговорил голосом, дрожащим от гнева:
– Измена?.. предательство?.. Этим условиям я предпочитаю умереть со всеми моими солдатами на бранном поле.
Спартак двинулся к выходу со словами:
– Прощай, Марк Красс!
Но, дойдя до порога, гладиатор остановился и, обернувшись к римскому полководцу, спросил у него:
– Увижусь ли я с тобой во время первой стычки?
– Ты увидишься со мной.
– Будешь ли ты драться со мной?
– Буду драться с тобой.
– Прощай, Красс!
– Прощай!
Спартак вышел на площадку виллы, приказал своим солдатам садиться на коней, сам вскочил на своего и помчался во весь дух к своему лагерю.
На заре лазутчики привели к нему римского декуриона, захваченного ими. Декурион этот с небольшим отрядом конницы ехал из Бриндизи к Марку Крассу с извещением от Лукулла, что последний не замедлит выступить из Бриндизи на гладиаторов.
Тогда Спартак потерял всякую надежду на спасение. Отныне вся судьба его зависела от исхода предстоящей битвы с Крассом.
Итак, Спартак вышел из Альтамуры и отступил к реке Брадано. Придя сюда вечером, он расположил свой лагерь на расстоянии одной мили от левого берега реки и в восьми милях от того места, где стоял лагерем накануне. Ночью Красс перевел свое войско, стоявшее на правом берегу реки, и расположился в двух милях от стана гладиаторов.
На заре четыре римские когорты принялись углублять окопы вокруг своего лагеря; в это время три гладиаторские когорты, возвращавшиеся из леса, увидев римлян, побросали вязанки хвороста и дров, которые несли на себе, и устремились на неприятеля.
При этом неожиданном нападении на крики своих товарищей из лагеря бешено выскочили все римские солдаты того легиона, палатки которого стояли поблизости, и бросились на гладиаторов.
Последние, услыхав звон оружия, взобрались на вал и увидели, что товарищи их дерутся с римлянами. Они вышли толпами из лагеря, и в одно мгновение между обеими сторонами завязалась ожесточенная сеча.
Спартак в это время свертывал свитком папирус, на котором написал письмо Валерии; он запечатал его воском, приложив медальон, подаренный ему вдовой Суллы и висевший у него на шее, затем вручил письмо одному из трех гладиаторов, посланных к нему Валерией и стоявших в палатке фракийца в почтительном ожидании его приказаний.
– Тебе вверяю, вам вверяю это письмо к вашей госпоже, которую вы так любите… – начал Спартак.
– Мы любим также и тебя, – прервал его тот гладиатор, которому он отдал письмо.
– Благодарю вас, добрые братья, – отвечал фракиец и продолжал: – День и ночь идите, не останавливаясь, пустынными дорогами, крутыми горными тропинками, со всеми предосторожностями. Если, по несчастью, один из вас погибнет, пусть другой возьмет это письмо. Сделайте все, чтобы оно дошло к ней. А теперь в добрый путь, и да сохранят вас милостивые боги!
Трое гладиаторов вышли из палатки Спартака, а он проводил их до порога и приказал своим людям:
– Пусть им отворят большие ворота!
В это мгновение до него донеслись звон оружия и шум стычки.
Он бросился посмотреть, что случилось.
То же самое сделал и Красс, решившись вступить в последний бой с неприятелем. Пока оба полководца строили свои полки в боевом порядке, Спартак, обозревая фронт своих легионов, обратился к своим солдатам со следующей речью:
– Братья!.. Бой этот должен решить исход всей войны. С тылу у нас Лукулл, высадившийся в Бриндизи, – он идет на нас. С правого фланга нам угрожает Помпей, уже подошедший к Самниуму. Перед нами стоит Красс. Победить или умереть должны мы сегодня. Нам надобно или уничтожить войско Красса, чтобы потом ринуться на Помпея, или быть побежденными и всем лечь мертвыми на бранном поле, как подобает героям, одержавшим столько побед над римлянами. Дело наше свято и справедливо; оно не умрет с нами. Путь к победе требует кровавых жертв; великие принципы торжествуют только посредством самоотвержения. Лучше мужественная и честная смерть, чем позорная и гнусная жизнь. Падая, мы завещаем потомству в наследие мщения и победы знамя свободы и равенства, окрашенное нашей кровью. Братья, будем тверды до конца: победим или умрем!
Так говорил Спартак. В эту минуту к нему подвели прекрасного нумидийского коня вороной масти. Уже более года он ездил на нем. То был красавец конь, любимец Спартака. И вот фракиец выхватил свой меч из ножен и, погрузив его в грудь коня, воскликнул:
– Не надобно мне сегодня коня: победителем смогу выбрать любого из коней неприятелей; побежденному же мне не понадобится конь ни сегодня, ни когда‑либо в жизни.
Слова эти и его поступок дали ясно понять гладиаторам, что битва эта будет последней, и с громкими кликами они просили Спартака приказать им броситься на врагов.
По знаку Спартака шумно затрубили букцины – сигнал к атаке.
Подобно бурному потоку, вздувшемуся от дождей и снегов, который бешено срывается с гор, разливаясь по окрестностям, унося и увлекая все в своем водовороте, гладиаторы устремились с необычайной пылкостью и яростью на римлян, сражаясь с отчаянной храбростью.
Легионы Красса задрожали от этого страшного натиска, пошатнулись и принуждены были отступить под неотразимым ураганом ударов.
Как только Спартак, дравшийся в первом ряду, в центре сражения, совершая чудеса храбрости своим мечом, повергая наземь врага каждым взмахом его, как только Спартак заметил колебание и отступление неприятельских легионов, он тотчас же приказал протрубить букцинам одиннадцатого легиона, в котором он сам находился, уже заранее условленный с Мамилием сигнал к нападению гладиаторов на левый или на правый фланг неприятеля.
При этом сигнале Мамилий, стоявший позади пехоты со своей восьмитысячной конницей, устремился с ней к левому флангу гладиаторской рати, опередил его на две стадии, развернул свои ряды и, поворотив направо, во весь опор понесся на правый фланг римлян.
А в это время Красс ободрял пошатнувшиеся легионы и приказал Квинту двинуться навстречу неприятельской кавалерии. С удивительной быстротой развернулась, в свою очередь, римская конница. Мамилий, надеявшийся опрокинуть пехоту правого фланга, увидел здесь перед собой неприятельскую конницу, с которой должен был завязать ожесточенный бой.
В то же самое время Муммий повел четыре легиона на правый фланг гладиаторов и яростно ринулся на них. Граник тотчас подошел туда с двумя единственными легионами резерва и, в свою очередь, напал на Муммия.
Но численность одолела в этой отчаянной борьбе пятидесяти тысяч против девяноста тысяч. Между тем как римские легионы, дравшиеся во фронте с гладиаторами, отступали под их натиском, Красс подошел с тремя последними легионами, составлявшими его резерв, и дал знак расстроившимся полкам своим удалиться с поля сражения. Они быстро отступили направо и налево в каких‑нибудь четверть часа, оставив открытым фронт свежих когорт, которые вели сам Красс и трибун Мамерк. Когорты эти бешено ринулись на Спартака и на его гладиаторов, ряды которых слегка расстроились в погоне за бегущими.
В центре загорелась битва еще ожесточеннее; часть римской конницы (пять тысяч) окружила с тыла доблестно сражавшуюся гладиаторскую кавалерию и в несколько часов опрокинула и совершенно разбила ее.
Несмотря на все искусство и энергию Граника, несмотря на нечеловеческие усилия храбрых гладиаторов, Муммию удалось выбить конницу с позиции.
Отныне мятежников не одушевляла более надежда на спасение; им не улыбалась более мысль о победе, но в их сердцах горела жажда дорого продать жизнь свою, желание мести, решимость отчаяния.
Сражение обратилось в кровопролитную резню и свирепую бойню.
Три добрых часа продолжалась борьба после того, как римляне окружили гладиаторов почти со всех сторон.
Правый и левый фланги рабов под натиском отступили назад, и только центр, где доблестно сражались Спартак и Арторикс, еще оказывал сопротивление неприятелю.
Граник, видя свое поражение, бросился в самый разгар сечи, убил трибуна, двух декурионов, восемь или десять солдат. Раненный в нескольких местах, истекая кровью, обессиленный, пронзенный двадцатью мечами, он умер, как герой. Пал также доблестно и македонец Эростэн, начальник десятого легиона.
Пораженный десятью стрелами, пал храбрый вождь гладиаторской конницы Мамилий.
Вечером бой еще продолжался: гладиаторы, обессиленные, покрытые кровью, не переставали драться, – то не были уже храбрые люди, а рассвирепевшие дикие звери.
Спартак, не отступивший ни на шаг, но продвинувшийся вперед с тысячами окружавших его воинов, врезался со своим корпусом в ряды шестого римского легиона; последний состоял из ветеранов, однако Спартак не смог отразить его натиска и вызывал на бой Красса, дравшегося неподалеку от того места, где находился фракиец. Трибун Мамерк со многими героями Мария и Суллы бросился на Спартака, но последний живо с ним покончил; в несколько мгновений от руки фракийца пали два центуриона, восемь или десять декурионов, которые, желая показать солдатам, как следует отражать нападение мятежников, нашли смерть.
Возле Спартака геройски сражался нумидиец Вибсальд, начальник одиннадцатого легиона. Кругом этого воина лежали груды страшно изрубленных им тел.
Ночной мрак сгустился над бранным полем, и римляне, ныне полные победители, все еще были вынуждены сражаться.
Скоро взошла луна и осветила своими бледными лучами эту ужасную картину кровавой бойни.
Более тридцати тысяч гладиаторов пали убитыми, и с ними легли на этом обширном поле восемнадцать тысяч римлян. Битва была закончена. Пятнадцать или шестнадцать тысяч гладиаторов после долгого сопротивления, усталые и обессиленные, спаслись от преследования римлян и разбежались по окрестным холмам и соседним горам.
Лишь в одном месте продолжали сыпаться яростные удары мечей и не прекращалась жажда крови. В центре несколько тысяч гладиаторов, тесно сомкнувшись возле Спартака, по его примеру, дрались с неослабевающим героизмом.
– Красс!.. где же ты?.. – задыхаясь, кричал Спартак время от времени. – Ты обещал сразиться со мной!.. Красс, где же ты!..
Уже два часа прошло, как Спартак приказал увести с поля сражения Мирдзу; ее пришлось удалить силой, всю в слезах.
Он знал, что ему предстояло умереть, и не хотелось ему увидеть смерть любимой сестры; не хотелось ему сделать ее свидетельницей того, как он сам будет убит.
Прошел еще час. Спартак, щит которого был продырявлен дротиками, словно решето, увидел, как пали два последние его товарища, сражавшиеся неподалеку от него: Вибсальд и Арторикс. Последний, весь искрошенный, израненный, продолжал драться; пронзенный стрелой в грудь, он упал на землю, с любовью закричав своему другу:
– Спартак… в елисейских полях… увижусь с тобой снова посреди…
Один против семи или восьми сотен врагов, покрытый ранами, окруженный сотнями нагроможденных трупов, Спартак с горящими глазами, с грозным криком, быстрыми, как молния, взмахами своего страшного меча рубил, колол, повергая на землю тех, кто пытался нападать на него. Наконец, дротиком неприятеля, брошенным с расстояния двенадцати шагов, его тяжело ранило в левое бедро. Он упал на левое колено и продолжал сражаться, подставив неприятелю щит, являя чудеса храбрости. Пронзенный в поясницу семью или восемью дротиками, брошенными на расстоянии десяти шагов, гладиатор упал навзничь и прошептал одно только слово:
– Ва… ле… рия!..
Он испустил последний вздох, оставив за собой безмолвное и восторженное удивление в душе всех римлян, видевших, как геройски сражался он с самого начала битвы до последней минуты и какой геройской смертью он умер.
Таким образом закончил свое существование этот необыкновенный человек. В нем гармонично сочетались высокие душевные качества, недюжинный ум, непобедимое мужество, редкая доблесть, глубокая проницательность – словом, все необходимые дарования, поставившие его в ряд со знаменитейшими полководцами, подвиги которых запечатлены в истории.
Спустя два часа после того римляне удалились в свой лагерь, и унылое безмолвие бранного поля, освещенного печальными лучами луны, нарушали лишь стоны раненых и умирающих, лежавших там и здесь посреди ужасающей массы трупов. Только чья‑то тень бродила по этой равнине смерти, с трудом пробираясь между бездыханными телами, которыми была сплошь усеяна равнина.
Тихо и медленно продвигалась эта тень по направлению к тому месту, где сеча отличалась особенной продолжительностью и свирепостью.
Когда свет луны падал на эту тень, последняя сверкала внезапным блеском: тень эта принадлежала воину, и его бранные доспехи, щит и кольчуга по временам сияли под лучами луны.
Несомненно, это был гладиатор или римлянин, привлеченный сюда в этот час рокового затишья каким‑нибудь великодушным чувством.
Долго шел воин, пока не очутился в том месте, где находилось особенно много трупов, нагроможденных грудами одни на другие, и где пал, наконец, сам Спартак. Здесь остановился воин. Он был мал ростом, гибок и строен. Наклонившись над бездыханными телами, он рассматривал каждое из них поодиночке. Увидев наконец тело вождя гладиаторов, воин опустился перед ним на колени, приподнял его русую голову с некоторым трудом и прислонил ее к телу одного из римских центурионов, сраженных рукой фракийца, возле которого последний упал.
Луч луны осветил бледное лицо гладиатора, все еще прекрасное в смерти, и маленький солдат, с горьким плачем и страстным рыданием, прижал губы к безжизненному лицу и стал нежно, горячо целовать его.
Читатель, вероятно, догадался, что воин этот была Мирдза. Когда гладиаторы были совершенно разбиты и каждый из них, отныне считая смерть бесполезной, стал думать о своем спасении, ища его в бегстве, Мирдза ускользнула от тех, кому поручил ее Спартак. Она вернулась на бранное поле, не надеясь найти в живых Спартака и Арторикса, но с грустной уверенностью, что отыщет их бездыханные тела и в последний раз поцелует их ненаглядные лица.
– О, Спартак!.. брат мой!.. – горестно восклицала девушка, безумно рыдая и покрывая ласками и поцелуями лицо Спартака. – В каком положении я вижу тебя снова!.. Как они изрубили… тебя, красавца!.. увы мне!.. сколько ран на тебе!.. сколько пролито крови!..
Голос бедной девушки оборвался: слух ее поразил чей‑то стон; он был явственнее и ближе прочих стонов, по временам раздававшихся среди этой могильной тишины.
– Неужели никогда больше не увидеть мне любящего взгляда твоих ясных очей, который с такой лаской останавливался на мне?.. Неужели не увидеть мне больше никогда, возлюбленный брат мой, этой чудной улыбки, которая озаряла, словно светлое, теплое солнышко, твое прекрасное лицо?.. Никогда не услышать мне более твоего звонкого голоса, твоих милых слов, которыми ты благодарил меня за мои маленькие заботы о тебе! Ох, Спартак, ненаглядный брат мой!..
И новый поток мучительных слез прервал речь Мирдзы, которая обнимала холодный труп своего брата.
В это мгновение другой стон, быть может, слабее, но продолжительнее первого, опять донесся до ее слуха.
Молодая девушка не двигалась, продолжая покрывать поцелуями мертвое лицо Спартака.
Послышался третий стон, и тот, кому он принадлежал, произнес какое‑то слово.
Она вздрогнула, напрягла свой слух и услышала голос умирающего, медленно произносившего ее имя.
Мирдза вскочила на ноги; кровь в ее жилах застыла от ужаса; капли холодного пота выступили у нее на лбу; глаза ее широко открылись от внезапного испуга. Не отдавая себе отчета в том, что она делает и говорит, словно слушая чьи‑то чужие слова, она спросила:
– Великие боги!.. Кто здесь?.. Кто зовет меня?..
Никто ей не отвечал.
Мирдза замерла на том месте, где стояла, словно окаменела.
– Мирдза!.. ох, моя Мирдза!.. – раздался на этот раз ясный голос умирающего.
– Ах!.. Что же это!.. – вскричала с внезапной радостью молодая девушка. – Неужели это правда?.. Арторикс, ты?!
И, перескакивая через трупы, Мирдза скоро приблизилась к тому месту, где лежал Арторикс в луже собственной крови, с побелевшим и холодным лицом.
По временам он открывал веки, на которые смерть уже опустила свою тяжелую руку.
Мирдза упала на землю возле него и, покрывая лицо его поцелуями, отрывисто, быстро лепетала:
– Ах!.. ты жив… мой любимый, мой ненаглядный Арторикс?.. Быть может, я спасу тебя… я отогрею тебя моим дыханием… я перевяжу твои раны… я отнесу тебя в безопасное место…
Умирающего вывели из оцепенения прикосновение этих горячих губ и теплота этих жарких поцелуев; стараясь приподнять свои полузакрытые веки, он произнес слабеющим голосом:
– Уже… мы вместе?.. так… скоро… Итак, мы уже в елисейских полях… о, моя Мирдза… но почему же так холодно… в елисейских полях?..
– Нет, – воскликнула Мирдза, в порыве любви удваивая свои ласки. – Нет, мы не в елисейских полях… Это я, твоя Мирдза… Ты жив… ты будешь жить… потому что я хочу, чтобы ты жил… мне необходимо, чтобы ты жил… Не правда ли, ты будешь жить, мой любимый Арторикс?
Галл закрыл совсем глаза, словно желая удержать это сладкое видение. Но жар от этих поцелуев согрел его, он открыл глаза, в которых на мгновение блеснула жизнь, и медленно обвил ослабевшими руками шею девушки.
– Так… значит, это не сон?.. – прошептал он. – Я еще жив… и мне дано… прежде чем умру… блаженство твоих поцелуев…
– Да, да… мой Арторикс… но ты не должен умирать… я – твоя… всей душой, всем сердцем я твоя!..
– О, я умираю счастливым… Эссус услышал мои моления…
Голос Арторикса становился все слабее и слабее. Сделанное им над собой усилие, волнение, радость совершенно истощили последние проблески тлевшей в нем жизни.
– Ох, Мирдза!.. – воскликнул он, целуя девушку. – Я умираю…
Девушка почувствовала прикосновение его дрожащих губ к своим губам и прерывистое мучительное дыхание его груди. Она поняла, что милый ее умирает.
– Ты не умрешь один… подожди меня… мы умрем вместе и вместе войдем в елисейские поля.
В одно мгновение она выхватила из‑за пояса Арторикса кинжал и твердой рукой вонзила его себе в сонную артерию; кровь сильной струей брызнула из перерезанной артерии.
– С тобой умру и я, – молвила Мирдза, сжав в тесном объятии любимого, – с тобой войду в обитель добрых душ.
– Что ты сделала? – спросил едва слышно умирающий.
– Я разделяю твою участь… мой ненаглядный…
Она говорила с трудом, потому что почти совершенно перерезала себе эту важную артерию, и все сильнее прижимала уста свои к его устам. После непродолжительной агонии они умерли оба, слившись в последнем поцелуе.
В эту минуту двое гладиаторов, осторожно ступая по полю, подошли к тому месту, где пал Спартак, и, подняв бережно его тело, обернули его в широкое шерстяное одеяло темного цвета. Один из гладиаторов взял его за голову, а другой за ноги; они унесли его с большим трудом с поля битвы и, пройдя более двух миль, свернули на дорогу, где их ожидала простая телега, запряженная двумя волами, которых стерег старый крестьянин.
Уложив в телегу тело фракийца, гладиаторы навалили на него сверху мешки с пшеницей, лежавшие на земле возле телеги, для того, чтобы скрыть тело гладиатора.
Затем телега тронулась в путь в сопровождении обоих солдат.
Эти солдаты были близнецы Ацилий и Аквилий, сыновья управителя Либедия, которые, по всей вероятности, везли останки своего покойного вождя на виллу его возлюбленной, чтобы спасти тело покойника от поруганий, которым, быть может, его подвергла бы наглая дерзость победителей.

Заключение

Две недели спустя после битвы у Брадано закончилась гладиаторская война. Несколько тысяч мятежников, переживших это поражение и рассыпавшихся по горам, лишенные отныне вождей и единства, энергично преследуемые с одной стороны, Крассом, с другой – Помпеем, также явившимся на место действия, были в течение нескольких дней все поголовно перерезаны и изрублены в куски; около шести тысяч были взяты в плен живыми и распяты вдоль Аппиевой дороги от Капуи до Рима.
Во время погребения римских солдат, убитых в Браданской битве, напрасно старались отыскать тело Спартака: его не нашли, и по поводу его исчезновения было сделано немало самых разнообразных и странных предположений, весьма далеких от истины.
Таким образом закончилась эта война, продолжавшаяся почти четыре года. В ней гладиаторы доказали своей доблестью, что они были достойны стать свободными и способны на великодушные подвиги, а Спартак выказал себя одним из самых храбрых и славных полководцев в мире.
Дело, за которое они стояли грудью, самое святое и справедливое дело, когда‑либо воодушевлявшее людей, это дело, за которое было пролито столько крови в те времена, за которое не меньше пролилось ее в последующие времена и в наш век, дело это имело минутный и скоротечный успех, но еще никогда не увенчивалось окончательной победой. Пала римская тирания, и на ее место заступили тысячи тираний других народов и мрачная эпоха Средних веков. Феодализм и католицизм скрепили цепи обманутых и угнетенных народов. Постепенно и медленно, но безостановочно шла работа человеческого духа; неутомимое движение науки, подобно глухому прибывающему приливу морских волн, после долгих веков кровопролитнейшей борьбы вызвало Французскую революцию 1793 года, которая восстановила наконец, по крайней мере в науке о праве, достоинство каждого гражданина и признала в принципе, быть может, отвлеченно, но бесспорно равенство всех людей на земле.
Законы, устанавливающие и регулирующие взаимные отношения государства и граждан и определяющие сумму прав и обязанностей каждого по отношению к другим и к самому себе, никоим образом не могут считаться совершенными, если мы остановим наше внимание на тех страшных переворотах, которые потрясали общество в позднейшее время, и если мы примем в соображение отдаленный и неясный гул смутного тысячеголосого ропота, который нарушает по временам мнимое спокойствие мира, являясь предвестником более сильных бурь в будущем.
А теперь завершим это повествование, введя наших читателей туда, где они найдут снова двух лиц этого рассказа, которые, мы надеемся, успели уже возбудить их сочувствие и о которых им не будет неприятно услышать несколько слов.
Спустя двадцать два дня после Браданской битвы, в то время как Красс и Помпей, обуреваемые взаимной ненавистью и взаимной завистью, приближались со своими войсками к Риму, приписывая себе каждый честь тушения пожара и на этом основании каждый требуя консульской должности, в конклаве на тускуланской вилле прекрасная Валерия сидела на скамеечке, завернутая в серую столу, в самом глубоком трауре. Дочь Мессалы была страшно бледна, и лицо ее носило печать недавнего и глубокого горя. Веки ее были красны и распухли от долгих слез; ее чудные, густые, черные волосы ниспадали длинными прядями на ее роскошные плечи, и в ее томных глазах и во всей ее наружности проглядывали тихая печаль, неизгладимая скорбь и глубокое отчаяние, терзавшие ее душу.
Она сидела, слегка опустив голову на ладонь левой руки, перед изящным мраморным столиком, на котором стояла вызолоченная бронзовая урна художественной работы греческого мастера. В правой, повисшей вниз руке она держала папирус. Ее черные глаза были неподвижно устремлены на урну, и в своей немой, глубокой горести римская красавица живо напоминала мифическую Пиобею, словно говорила вместе с ней: «Взгляните, найдется ли на свете страдание, равное моему!»
У того же столика, на скамеечке, стояла, одетая также в траур, белокурая и прелестная Постумия, которая была грациознейшим и очаровательнейшим ребенком. Малютка перебегала своими белыми ручками по фигурам, листьям и выпуклым украшениям погребальной урны, стоявшей на мраморном столе, изредка взглядывая своими умными глазками на свою скорбящую мать. Крошку начинало немного сердить это долгое молчание.
Валерия вдруг вздрогнула и, взглянув на письмо, которое было у нее в правой руке, снова принялась его перечитывать. Вот что заключалось в этом письме:
«Божественной Валерии Мессале от Спартака. Привет и счастье.
Из любви к тебе, моя божественная Валерия, я говорил с Марком Крассом и предложил ему сложить оружие. На все согласился бы я ради тебя, ради нашей возлюбленной Постумии; но сицилийский претор предложил даровать мне жизнь и свободу ценой предательства. Я решился скорее быть неблагодарным относительно тебя, жестоким к моей дочери, чем предать моих братьев и покрыть имя мое вечным позором.
Когда ты получишь это письмо, меня, вероятно, уже не будет: произойдет великая окончательная битва, в которой я доблестно расстанусь с жизнью. Такова будет воля злополучного рока.
Перед смертью мне хочется, о моя обожаемая Валерия, испросить у тебя прощения за все причиненные мной тебе страдания. Прости меня и живи, радостная сознанием, что, умирая, я благословляю твое великодушие, твое благородное и любящее сердце.
Будь сильна и жива. Живи из любви ко мне, живи для нашего невинного ребенка. Это мое заветное желание, просьба умирающего.
Слезы сжимают мне горло, – я задыхаюсь. Меня ободряет лишь одна мысль, что мой бессмертный дух обнимет тебя в лучшем мире.
К тебе с последним поцелуем унесется последняя мысль, последнее биение сердца твоего Спартака».
Закончив чтение письма, Валерия поднесла его к губам своим и зарыдала горькими слезами.
– Ах, мамочка!.. отчего ты так плачешь? – спросила с выражением печали малютка.
– Ох, моя бедная деточка! – воскликнула Валерия тоскующим голосом, продолжая рыдать и лаская белокурую головку Постумии. – Ничего!.. не обращай на меня внимания!.. – успокаивала она девочку, смотря на нее с невыразимой любовью. – Не огорчайся!.. моя дорогая крошка! – И, притянув к себе голову девочки, она покрыла ее лоб поцелуями и слезами.
– Отчего же ты плачешь, мамочка? – спрашивала Постумия с упреком. – Когда я плачу, ты называешь меня нехорошей девочкой!.. Вот теперь, мама, ты нехорошая!..
– Ох, не говори так!.. не говори!.. – воскликнула бедная женщина, еще сильнее лаская и целуя девочку. – Ох, если бы ты знала, мое сокровище, как мне больно от твоих слов!..
– Мне тоже больно, когда ты плачешь.
– Ох, как ты мила и как ты жестока, светлая и отныне единственная любовь моя!
И с этими словами несчастная снова поцеловала письмо и спрятала его у себя на груди. Затем она взяла Постумию на руки и посадила ее к себе на колени, стараясь сдержать свои слезы.
– Ты права, моя бедная крошка, я стала нехорошая… – говорила Валерия, целуя и гладя волосы ребенка, – но с этого часа я буду хорошая и стану думать только о тебе, и буду так крепко, так крепко‑крепко любить тебя, моя чудная девочка, что никакими словами не сказать этого! А ты всегда будешь любить свою бедную маму?
– О, всегда, всегда, вот так, вот так!
Говоря это, девочка подняла головку и, прижавшись к шее матери, осыпала ее поцелуями.
Освободившись из материнских объятий, малютка стала гладить ручонками урну.
В конклаве снова водворилось продолжительное молчание. Вдруг Постумия обратилась к своей матери со следующими словами:
– Скажи мне, мама, что там в урне?
Глаза Валерии наполнились слезами, и, набожно подняв взор к небу, она воскликнула:
– Ох, бедная малютка!.. В этой урне, моя сиротиночка, лежит прах твоего отца! – прибавила она, с трудом сдерживая душившие ее рыдания.
И снова залилась горючими слезами.