Уилки Коллинз
Призрак Джона Джаго, или Живой покойник

Глава 1. БОЛЬНОЙ

Сердце в порядке, — сказал врач. — Легкие тоже. Органических заболеваний не нахожу. Не волнуйтесь, Филип Лефрэнк, смерть вам пока не грозит. Недуг, поразивший вас, — переутомление. Лучшее лекарство от него — отдых.
Дело происходило в Лондоне, в моей адвокатской конторе; за врачом послали после того, как полчаса назад я перепугал клерка, прямо за письменным столом потеряв сознание. Не смею без лишней на то нужды задерживать внимание читателя на своей особе, но, полагаю, обязан пояснить, что занимаю должность «младшего» барристера и весьма загружен работой. Родом я с острова Джерси, из семьи с французскими корнями, свидетельством чему является наша фамилия, переделанная на английский лад много поколений тому назад. Семейство мое, надо сказать, исстари привыкло считать, что лучше острова Джерси на земле места нет. И по сей день всякое упоминание обо мне как о члене английской адвокатской коллегии вызывает неизбывную досаду у моего отца.
— Отдых? — повторил я вслед за моим врачевателем. — А известно ли вам, дорогой друг, что идет сессия? Судебные заседания в разгаре! Видите, сколько дел скопилось у меня на столе? В моем случае отдых — это крах!
— А работа, — спокойно заметил врач, — это смерть.
Я внимательно посмотрел на него. Нет, непохоже, чтобы он собирался просто припугнуть меня: лицо его сохраняло совершенно серьезное выражение.
— Это всего лишь вопрос времени, — продолжил врач. — У вас крепкий организм, вы молоды, но вам больше нельзя до такой степени перегружать себя. Вот мой совет: уезжайте немедленно. Вернейшее средство восстановить силы — морской воздух. Нет-нет, я не собираюсь вам ничего прописывать. Более того, я отказываюсь вас пользовать. Прощайте.
С этими словами мой друг-доктор откланялся. Но я был упрям: в тот же день я отправился в суд.
Там главный адвокат обратился ко мне за сведениями, предоставить ему которые входило в мои обязанности. К своему ужасу и изумлению, я обнаружил, что совершенно неспособен собраться с мыслями: все факты и даты смешались у меня в голове. Потрясенный этим, я позволил отвезти себя домой. На другой день, вернув все свои дела поверенным моих клиентов, я, следуя совету врача, первым же пароходом отправился в Нью-Йорк.

Путешествие в Америку я предпочел всем иным странствиям, поскольку много лет тому назад один из родственников моей матери уехал в Соединенные Штаты и вполне преуспел там на ниве земледелия. Он не раз приглашал меня к себе. Вот я и подумал, что долгое бездействие под названием «отдых», к которому приговорила меня медицина, нельзя провести приятнее, чем исполнив родственный долг и попутно посмотрев на Америку. После недолгого пребывания в Нью-Йорке я отправился поездом к мистеру Айзеку Мидоукрофту, в имение под названием «Морвик-фарм».
Должен вам заметить, что Америка поразила меня на редкость величественной красотой природы, но, по контрасту, в некоторых штатах попадались и самые монотонные, однообразные и не интересные для проезжающего виды. Местность, где располагалась ферма мистера Мидоукрофта, относилась как раз к последней категории, так что, выйдя из вагона на станции Морвик, я огляделся и сказал себе: «Если исцелиться в моем случае — означает попасть в наискучнейшее место на земле, что ж, я не мог выбрать лучше».
Теперь, когда я вспоминаю эти слова, то расцениваю их — и вы вскоре в этом со мной согласитесь — как суждение в высшей степени поспешное и поверхностное, поскольку мне не было дано предвидеть, какие неожиданности могут таить время и случай.
Старший сын мистера Мидоукрофта, Эмброуз, встречал меня на станции.
Во внешности Эмброуза Мидоукрофта не было ничего, что позволило бы предугадать странные и ужасные события, разразившиеся вскоре после моего приезда. Видный, пышущий здоровьем парень, каких тысячи, сказал:
— Здравствуйте, мистер Лефрэнк. Рад вас видеть, сэр. Усаживайтесь в коляску, а за чемоданом вашим присмотрят.
Я ответствовал со столь же приличествующей случаю вежливостью:
— Благодарю. Все ли благополучно дома? — и мы отправились в путь.
Наша дорожная беседа началась было с обсуждения вопросов сельского хозяйства, но не успели мы преодолеть и десяти ярдов пути, как я выказал полное невежество и в земледелии, и в животноводстве. Эмброуз Мидоукрофт попытался найти более подходящую тему для разговора, однако не преуспел в этом. Тут за дело взялся я и для начала осведомился, удачное ли время выбрал для визита. Бесстрастное, загорелое лицо молодого фермера на глазах оживилось. Видимо, я случайно затронул предмет, волнующий его.
— Лучше быть не может, сэр, — сказал он. — Никогда в нашем доме не было так весело, как теперь.
— У вас еще кто-то гостит?
— Не то чтобы гостит, сэр. Это, видите ли, новый член семьи, который приехал жить с нами.
— Новый член семьи? И могу я спросить, кто же это?
Прежде чем ответить, Эмброуз Мидоукрофт помолчал, потрогал кнутом лошадь, с какой-то робостью на меня поглядел и, наконец, выпалил самым простодушным образом:
— Это девушка, сэр, и милее ее вы в жизни не видали!
— Вот как? Подруга вашей сестры, я полагаю?
— Подруга? Господь с вами, сэр! Это наша маленькая американская кузина, Нейоми Коулбрук.
Я смутно помнил, что младшая сестра мистера Мидоукрофта когда-то вышла замуж за американца, занятого в торговле, и много лет тому назад умерла, оставив единственное дитя. Теперь я узнал, что и отец также умер, перед кончиной препоручив беззащитную дочь попечению морвикских родственников своей покойной жены.
— Он все время спекулировал, — продолжил Эмброуз, — хватался то за одно, то за другое, но ничего не добился. Того, что он оставил после себя, едва хватило на похороны. Мой отец опасался немного перед ее приездом, как эта племянница себя покажет. Видите ли, сэр, мы — англичане и, хотя и живем в Соединенных Штатах, все-таки крепко держимся нашего английского уклада. В общем, могу вам признаться, мы не слишком одобряем американских женщин, но, когда Нейоми приехала, она нас всех покорила. Такая девушка! Сразу повела себя как родная. В неделю выучилась помогать в коровнике. Я вам даже больше скажу: двух месяцев не прошло, как она здесь, а мы уж и представить себе не можем, как без нее обходились!
Разговорившись о Нейоми Коулбрук, Эмброуз до самого дома, не умолкая, не менял темы. Не требовалось большой проницательности, чтобы понять, какие чувства вызвала в нем его кузина. Восторг молодого человека в легкой форме заразил и меня. Так что, когда мы, уже к ночи, подкатили к воротам дома, я с некоторым даже возбуждением предвкушал знакомство с Нейоми Коулбрук.

Глава 2. НОВЫЕ ЛИЦА

Немедленно по приезде я был представлен мистеру Мидоукрофту, главе семейства.
За последние годы старик одряхлел; хронический ревматизм приковал его к инвалидной коляске. Принял он меня любезно, хотя выглядел утомленным. Его незамужняя сестра — сам он вдовел уже много лет — сидела в той же комнате, она ухаживала за братом. Это была меланхолического склада, средних лет женщина, лишенная всяких следов внешней привлекательности. Похоже, она принадлежала к той породе людей, которые живут как бы против воли, словно жизнь — тяжкая обязанность, бремя, коего они никогда бы не приняли, спроси их об этом заранее. Обмениваясь вопросами и ответами, мы провели несколько отчаянно скучных минут в неуютной гостиной, а затем меня отпустили наверх, в отведенную мне комнату, распаковать чемодан.
— Ужин в девять часов, сэр, — сказала мне вслед мисс Мидоукрофт, произнеся эту фразу так, словно «ужин» — нечто вроде домашней пытки, причем мужчины, по заведенному обычаю, выступают палачами, а женщины — покорными жертвами. Не слишком обрадованный первыми впечатлениями от дома, я последовал за слугой.
Пока что — ни Нейоми, ни романтики.

Комната моя оказалась опрятной — и до такой степени, что это действовало уже угнетающе. Я просто возжаждал увидеть хоть пылинку. Выбор книг ограничивался Библией и молитвенником. Из окна открывался вид на утомительно плоскую, кое-где возделанную равнину, да и та печально меркла в сгущающихся сумерках. Над изголовьем девственно белой постели был прибит свиток, на котором кричащими черно-красными буквами была написана мрачная цитата из Святого писания. И в комнате сразу ощутилось угнетающее присутствие мисс Мидоукрофт; пахнуло тленом. Настроение мое еще более упало. Ужина оставалось ждать довольно долго. Я зажег свечи и достал из чемодана книгу, которой, в этом я твердо уверен, привелось стать первым французским романом, появившимся под этим кровом. Это была одна из очаровательных, мастерски написанных историй Дюма-отца, так что через пять минут я очутился совсем в другом мире, и унылую комнату наполнили звуки оживленной французской речи. Властный, непререкаемый удар колокола вернул меня к действительности. Я посмотрел на часы. Девять.
Эмброуз встретил меня у подножия лестницы и сопроводил в столовую.
Во главе стола помещался мистер Мидоукрофт в инвалидной коляске. По правую руку от хозяина сидела его суровая, молчаливая сестра. С медлительной торжественностью призрака она указала мне на пустующее место по левую руку от главы семейства. В это время в столовую вошел Сайлас Мидоукрофт, и Эмброуз нас познакомил. Я отметил сильное сходство между братьями, хотя старший был и выше ростом, и представительнее. Но в чертах лиц недоставало характера, оставалась некая недоговоренность. Я решил, что эти люди не выявили своих свойств, и — как добрые, так и дурные — они ждали подходящего часа и обстоятельств, чтобы проявить их в полной мере.
Я все еще разглядывал братьев. И их внешность, должен честно признаться, не слишком расположила меня в их пользу, когда дверь снова растворилась и еще один домочадец вступил в столовую, незамедлительно завладев моим вниманием.
Это был мужчина — невысокий, худощавый, жилистый и удивительно бледный для деревенского жителя, чья жизнь протекает на свежем воздухе. Кроме того, его лицо и по другой причине производило сильное впечатление. Нижняя часть его скрывалась под густой черной бородой и усами — и это во времена, когда было принято бриться и бороды в Америке встречались до чрезвычайности редко. Что же до верхней, то на ней горели блестящие карие глаза, исступленное выражение которых навело меня на мысль о психической неуравновешенности их владельца. Хотя все, что этот человек говорил и делал, было, на мой сторонний взгляд, вполне здраво, что-то в бешеном блеске его глаз заставляло думать, что в обстоятельствах необычайных или же в состоянии крайнего утомления даже людей, хорошо его знающих, он способен поразить действиями либо неожиданно жестокими, либо удивительно глупыми. «Немного сдвинутый» — этим широко распространенным выражением я определил свои впечатления от человека, появившегося в гостиной.
Мистер Мидоукрофт-старший, до того не проронивший ни слова, сам представил мне вновь прибывшего. При этом он бросил на сыновей взгляд, в котором читалось нечто вроде вызова, — и этот взгляд, отметил я с огорчением, был возвращен ему сыновьями той же монетой.
— Филип Лефрэнк, хочу представить вам моего управляющего, мистера Джаго, — произнес старик, по всей форме представляя нас друг другу. — Джон, а это мой молодой родственник по линии жены, мистер Лефрэнк. Он не вполне здоров и пересек океан, чтобы отдохнуть и переменить образ жизни. Филип, мистер Джаго — американец. Я надеюсь, у вас нет предубеждения против американцев? Подружитесь с ним. Садитесь рядом. — Он окинул сыновей тяжелым взглядом, и те снова ответили ему тем же. Они подчеркнуто отстранились, когда мистер Джаго прошел мимо, чтобы занять свое место подле меня, и перешли по другую сторону стола. Было ясно, что бородатый пользуется благорасположением старика и то ли за это, то ли по какой-то другой причине они ненавидят его всем сердцем.
Дверь снова отворилась. К компании присоединилась некая молодая леди.
Неужели Нейоми Коулбрук? Я взглянул на Эмброуза и прочел ответ на его лице. Нейоми Коулбрук, наконец-то!
Я сразу решил, что она хорошенькая и, сколько можно судить по внешности, славная. Чтобы дать о ней общее представление, скажу, что у нее были маленькая, аккуратно посаженная головка, яркие серые глаза, взор прямой и честный. Фигурка — элегантная и хрупкая, даже слишком хрупкая по нашим английским понятиям о красоте. Сильный американский выговор и редкое в Америке достоинство — приятно звучащий голос — примирил мое английское ухо с ее акцентом. Наше первое впечатление о людях есть, в девяти случаях из десяти, верное. Нейоми Коулбрук понравилась мне с первого взгляда, понравились ее приятная улыбка, сердечное пожатие руки, когда нас познакомили. «Если я полажу с кем-либо в этом доме, — подумал я, — то уж с тобой — непременно».
На сей раз мое пророчество оправдалось. В удушающе-враждебной атмосфере Морвик-фарм мы с хорошенькой американкой с начала до конца оставались подлинными друзьями.
Эмброуз отодвинул свой стул так, чтобы Нейоми смогла занять место между ним и его братом. Она слегка порозовела и, усаживаясь, посмотрела на него с нежным укором. Подозреваю, что под покровом скатерти молодой фермер пожал ей руку.
Ужин был не из веселых. Только мы с Нейоми оживленно переговаривались через стол.
По какой-то неведомой мне причине Джона Джаго, казалось, смущало присутствие его молоденькой соотечественницы. Он нерешительно поднимал на нее глаза, а потом, хмурясь, опускал их в тарелку. Когда я обращался к нему, он отвечал принужденным тоном. Даже беседуя с мистером Мидоукрофтом, он держался напряженно, и, судя по направлению его взглядов, настороженность эта относилась к двум братьям: он словно ждал от них какого-либо подвоха. Когда мы приступили к еде, я обратил внимание, что левая рука Сайласа перевязана, а позже приметил, что блуждающий взор карих глаз Джона Джаго, украдкой оглядывающего всех присутствующих за столом по очереди, с особым, циничным выражением останавливается на пораненной руке младшего из братьев.
Мое чувство неловкости, естественное для человека, впервые попавшего в дом, усугубилось, когда я обнаружил, что отец и сыновья обмениваются мнениями не напрямую, а через посредство мистера Джаго и мое. Так, когда мистер Мидоукрофт со злорадством рассказывал своему управляющему о какой-то давней ошибке в распоряжении пахотными землями, его глаза недвусмысленно указывали на объект его уничижительной критики — а именно на сыновей. Когда же сыновья, с недобрым смехом подхватив мое, брошенное вскользь и самое общее замечание о животных в целом, перевели разговор на конкретную неудачу в содержании коров, то они при этом в упор глядели на Джона Джаго. В подобных случаях, — а они возникали то и дело, — в разговор решительно вступала Нейоми, умело направляя его в безопасное русло. И всякий раз, когда она таким образом сохраняла за столом мир, меланхолическая мисс Мидоукрофт кисло оглядывала ее, явно, но молчаливо порицая за вмешательство. В жизни своей не сидел я в семейном кругу более безрадостном и разобщенном. На мой взгляд, зависть, ненависть, злорадство и жестокосердие производят впечатление самое отвратительное, именно когда прячутся под завесой приличий. Если бы не мой интерес к Нейоми и ее отношениям с Эмброузом — время от времени я перехватывал их мимолетные, нежные взоры, — никогда бы мне не высидеть этот ужин: я предпочел бы ему свой французский роман.
Наконец невыносимо долгая, напоказ изобильная трапеза подошла к концу. Мисс Мидоукрофт поднялась со своего места и все с той же торжественной медлительностью призрака отпустила мне мои грехи со словами:
— Мы тут на ферме ложимся рано, мистер Лефрэнк, желаю вам доброй ночи. — И, возложив свои костлявые руки на спинку коляски мистера Мидоукрофта, она на полуслове пресекла его обращенные ко мне прощальные речи и покатила в спальню так, словно это был прямой путь к могиле.
— Вы сейчас собираетесь в свою комнату, сэр? Если нет, смею ли предложить вам сигару? С позволения молодых джентльменов, разумеется?
Таким вот образом, с болезненным тщанием подбирая слова и сардонически-косым взглядом сопроводив ссылку на «молодых джентльменов», мистер Джаго выполнил свой долг гостеприимства. Извинившись, я отказался от сигары, и обладатель неестественно горящих глаз нарочито любезно пожелал мне спокойной ночи и покинул столовую.
Эмброуз и Сайлас приблизились ко мне с раскрытыми портсигарами в руках.
— Вы верно сделали, что сказали ему «нет». — заявил Эмброуз. — Никогда не курите с Джоном. Отравит.
— И не верьте ни единому его слову, — прибавил Сайлас. — Самый отъявленный лжец в Америке, не говоря уж обо всем прочем.
Нейоми укоризненно погрозила им пальчиком, словно перед ней были дети, а не широкоплечие фермеры.
— Что подумает о вас мистер Лефрэнк, — проговорила она, — если вы так отзываетесь о человеке, который пользуется доверием и уважением вашего отца! Ну, идите курить! Мне стыдно за вас обоих!
Сайлас безропотно скрылся. Эмброуз не тронулся с места, явно желая перед уходом помириться с ней.

Чтобы не мешать им, я отступил в дальний конец комнаты, где была стеклянная дверь, выходившая в маленький, ухоженный сад, прелестно залитый сейчас лунным светом. Я вышел наружу насладиться этим зрелищем и отыскал скамейку, укрытую в тени густого вяза. Никогда еще величественная гармония природы не казалась мне такой невыразимо торжественной и прекрасной, как сейчас, после всего, что я увидел и услышал. В этот момент я понял — или думал, что понимаю, — то безысходное отчаяние, которое в старые времена приводило людей в монастырь. Мизантропическая сторона моего характера (есть ли на свете больной, которому неведомо чувство отчуждения от себе подобных?) начала овладевать мною, когда я почувствовал легкое прикосновение к плечу и, обернувшись, обнаружил, что готов примириться с родом человеческим ради Нейоми Коулбрук.

Глава 3. СВИДАНИЕ ЛУННОЙ НОЧЬЮ

— Я хочу поговорить с вами, — начала Нейоми. — Вы ведь не станете осуждать меня за то, что я последовала сюда за вами? Мы здесь в Америке, знаете, не слишком придерживаемся церемоний.
— И вполне в этом правы. Садитесь, прошу вас.
Она уселась подле, прямо и доверчиво глядя на меня в лунном свете.
— С этой семьей вы связаны узами родства, — сказала она. — Я тоже. Мне кажется, вам я смело могу сказать то, что не смогла бы открыть человеку со стороны. Я так рада, мистер Лефрэнк, что вы приехали! Рада по причине, о которой вы даже не подозреваете.
— Спасибо за добрые слова, мисс Коулбрук, независимо от того, что вас заставило их произнести.
Она не обратила на эту реплику никакого внимания, целиком поглощенная своими мыслями.
— Мне кажется, ваш приезд может пойти на благо этому несчастному дому, — продолжала девушка, не отрывая серьезных глаз от моего лица. — Здесь, на Морвик-фарм — ни любви, ни веры, ни покоя. Здесь нужен человек, который, но только не думайте плохо об Эмброузе — он просто не ведает, что творит! — так вот, здесь нужен человек, который заставил бы их устыдиться своей жестокости, завистливости, лицемерия! Вы — джентльмен, мистер Лефрэнк, вы обладаете обширными познаниями, волей-неволей они станут смотреть на вас снизу вверх; в конце концов, им просто придется прислушаться к вашему мнению. Умоляю, мистер Лефрэнк, если представится случай, попытайтесь примирить их. Вы были свидетелем тому, что происходило за ужином, и вам это не понравилось! О да, я сама видела, как вы поморщились, а я знаю, что это значит, когда морщатся англичане!
Мне ничего не оставалось, как открыть Нейоми свои мысли. Я описал свои впечатления так же просто, как сделал это на предыдущих страницах. Нейоми, слушая, кивала головкой, недвусмысленно одобряя мою искренность.
— Благодарю вас за ваше прямодушие, — сказала она, — но, Бог свидетель, вы рассказали о своих чувствах в выражениях чрезмерно мягких, сэр, когда заметили, что люди здесь, по вашему мнению, не слишком ладят. Куда там! Они просто ненавидят друг друга. Именно это слово, мистер Лефрэнк, вполне отвечает их чувствам. Ненависть — злая, злая, злая! — Она ударяла каждый раз кулачком в такт последним словам, прибавляя им выразительности, и тут вдруг снова вспомнила про Эмброуза. — Но, пожалуйста, не судите строго Эмброуза. Он не способен на дурное.
Невинная откровенность этой девушки была воистину неотразима.
— Смею ли высказать предположение, — осведомился я, — что вы несколько пристрастны к бедному Эмброузу?
Любая англичанка, отвечая на подобный вопрос, почувствовала бы некоторое смущение — или притворилась, что чувствует. На лице Нейоми не отразилось ничего подобного.
— Вы совершенно правы, сэр, — сказала она с полным самообладанием. — Если все пойдет как следует, я собираюсь выйти замуж за Эмброуза.
— «Как следует?» — переспросил я. — Что вы имеете в виду? Деньги?
Она покачала головой.
— Я имею в виду страх, который меня терзает. Страх перед тем, мистер Лефрэнк, что отношения между мужчинами в этом доме могут принять дурной оборот. Эти люди жестоки, порочны, бесчувственны. Я говорю не об Эмброузе, сэр. Я говорю о Сайласе и Джоне Джаго. Вы заметили, что с рукой Сайласа? Под повязкой — ножевая рана, сэр, и это дело рук Джона Джаго.
— Это произошло случайно?
— Нет, не случайно. Удар ножом последовал в ответ на удар кулаком.
Столь безыскусное описание положения вещей на Морвик-фарм просто потрясло меня. Рукоприкладство и поножовщина под богатым и респектабельным кровом мистера Мидоукрофта? Рукоприкладство и поножовщина! И к тому ж не между работниками — между хозяевами! Не сомневаюсь, что и вы, читатель, почувствовали бы то же самое. Я так просто едва верил своим ушам.
— Вы уверены в том, что говорите? — переспросил я.
— Мне рассказал об этом Эмброуз. Он никогда меня не обманывает. И он знает все подробности.
Мое любопытство было возбуждено до крайности. И ради такого семейства я необдуманно пересек океан в поисках покоя и отдохновения!
— Не могли бы вы посвятить в эти подробности и меня?
— Попытаюсь передать вам то, что рассказал Эмброуз. Но сначала вы должны пообещать одну вещь, мистер Лефрэнк. Обещайте, что не уедете и не оставите нас, когда узнаете всю правду. Дайте мне руку, сэр, в знак того, что не уедете. Ну же, прошу вас!
Невозможно было устоять перед ее безыскусной прямотой. Я протянул ей руку в знак того, что сдержу обещание, и Нейоми, ни минуты не тратя на предисловия, рассказала мне все, как оно было.
— Когда завтра вас проведут по хозяйству, — начала она, — вы увидите, что на самом деле здесь две фермы. По одну сторону, если смотреть от этого вяза, выращивают хлеб. По другую — и обратите внимание, это большая часть земель, — разводят скот. Когда мистер Мидоукрофт сделался слишком стар и немощен, чтобы приглядывать за фермой, ребята (я имею в виду Эмброуза и Сайласа) разделили обязанности между собой. Эмброуз взялся за зерновые, Сайлас — за скот. Однако дело под их началом не заладилось. Не могу сказать, почему, знаю только, что Эмброуз не виноват. Старик расстраивался все больше и больше, особенно из-за скота. Скот — его гордость. И вот, ни слова не говоря сыновьям, он в тайне — и, что касается меня, я думаю, в этом он был неправ, не так ли, сэр? — в тайне стал наводить справки и в недобрый час услышал где-то о Джоне Джаго. Вам понравился Джон Джаго, мистер Лефрэнк?
— Пока что — нет, не понравился.
— И я разделяю ваше мнение, сэр. Впрочем, не знаю, возможно, мы ошибаемся. Я ничего не могу поставить в вину Джону Джаго, кроме того, что он так странно себя ведет. Представьте, говорят, что он отрастил бороду — а я терпеть не могу волос на лице — потому, что дал такой зарок, когда умирала его жена. Не кажется ли вам, мистер Лефрэнк, что человек, который, потеряв жену, выражает свое горе в клятве никогда не бриться, — слегка ненормален? Во всяком случае, так было, если верить слухам. Может быть, это вздор? Люди здесь такие лгуны! Но, как бы то ни было, дело в том, что — уж это-то признают даже сами ребята, — когда Джон появился на ферме, он проявил себя наилучшим образом. Старого фермера ублажить не так-то легко, но он сумел ему понравиться. Уж поверьте. Вообще-то мистер Мидоукрофт не слишком жалует моих соотечественников. В этом сыновья на него похожи: англичане до мозга костей! И несмотря на это, Джон сумел с ним поладить — может быть, потому, что в работе он знает толк. Да-да. С тех пор, как он стал управляющим, дела на ферме пошли куда лучше. Эмброуз сам мне это сказал. И тем не менее, сэр, согласитесь, мало приятного, когда тебя оттесняет чужак, не так ли? Команды сейчас отдает Джон. Ребята делают свою работу, но у них нет права голоса, когда Джон с мистером Мидоукрофтом совещаются по хозяйству. Наверно, я слишком длинно все это вам рассказываю, но зато теперь вы знаете, как и почему зависть и ненависть укоренились в отношениях между мужчинами еще до того, как я приехала. А уж с тех пор, как я здесь, все стало еще хуже. Дня не проходит, чтоб между ребятами и Джоном не вспыхнула перебранка или чтобы братья не надерзили отцу. Старик имеет привычку, мистер Лефрэнк, — досадную привычку, я бы сказала, — ухудшать отношения тем, что всегда принимает сторону Джаго. Попробуйте поговорить с ним об этом, если выдастся случай. Думаю, в том, что Джон и Сайлас поссорились в прошлый раз, больше всех виноват мистер Мидоукрофт. Не хочу оправдывать Сайласа, это было жестоко с его стороны — ударить Джона, который слабее его и меньше ростом. Но и Джон выказал себя не лучшим образом, когда выхватил нож и кинулся на Сайласа. Если бы Сайлас не перехватил лезвие рукой — поверьте, у него на ладони страшная рана, я сама ее перевязывала, — это могло кончиться убийством!
Когда последнее слово слетело с ее губ, она вдруг смолкла, поглядела через плечо и застыла, всматриваясь в темноту.
Я проследил за ее взглядом. В тени вяза виднелся мужской силуэт. Я немедля поднялся, чтобы подойти к нему, но тут к Нейоми вернулось присутствие духа, и она остановила меня прежде, чем я смог вмешаться.
— Кто вы? — спросила она, повернувшись к незнакомцу. — Что вам здесь нужно?
Человек выступил из тени, и в свете луны мы увидели, что это Джон Джаго.
— Надеюсь, я вам не помешал? — осведомился он, глядя на меня в упор.
— Что вам угодно? — повторила Нейоми.
— Не имею намерения беспокоить вас или этого молодого джентльмена, — произнес он.
— Но когда вы освободитесь, мисс Нейоми, вы меня очень обяжете, если позволите сказать несколько слов наедине.
Он держал себя с наивозможнейшей вежливостью, тщетно стараясь скрыть сильное волнение, во власти которого находился. Его странные карие глаза — в лунном свете они казались даже более дикими, чем обычно, — умоляюще и с каким-то непостижимым оттенком отчаяния не отрывались от лица Нейоми. Его руки, которые он пытался сжать, дрожали. Сколь мало симпатии ни вызывал во мне этот человек, в то мгновенье я не мог не испытывать к нему жалость.
— Вы хотите поговорить со мной сегодня? — спросила Нейоми с нескрываемым удивлением.
— Да, мисс, прошу вас. Когда вы освободитесь.
Нейоми немного подумала.
— Разве нельзя подождать до завтра?
— Завтра я на целый день уеду по делам фермы. Пожалуйста, уделите мне несколько минут сегодня вечером. — Он сделал шаг по направлению к нам, голос его дрогнул и снизился почти до робкого шепота. — Поверьте, мне в самом деле есть что сказать. Вы проявите доброту и милосердие, если позволите поговорить с вами до того, как я лягу спать.
Я снова поднялся, чтобы освободить для него место. И снова Нейоми остановила меня.
— Нет, — сказала она. — Не уходите. — Затем, с большой неохотой, она обратилась к Джону Джаго. — Если уж вы так настаиваете, мистер Джон, видимо, этого не избежать. Честно говоря, не представляю, что вы можете сказать мне такого, чего нельзя было бы выслушать при третьем лице. Однако с моей стороны было бы невежливо отказать вам в этом. Как вы знаете, моя обязанность каждый день в десять часов вечера заводить часы в холле. Если вам угодно прийти и помочь мне, вполне вероятно, что в это время мы окажемся наедине. Вас это устроит?
— Нет, мисс, с вашего позволения, в холле никак нельзя!
— Нельзя?!
— И вообще в доме, простите за дерзость.
— Что вы этим хотите сказать? — Она повернулась ко мне и нетерпеливо спросила: — Может быть, вы что-нибудь понимаете?
Джон Джаго сделал мне знак, показывая, что он сам в состоянии ответить.
— Немного терпения, мисс Нейоми, — сказал он. — Я попробую объясниться. Видите ли, в доме есть недремлющие глаза и уши, и есть шаги — не скажу вам, чьи — такие тихие, что ни один человек их не слышит.
Последний намек, очевидно, возымел силу. Нейоми остановила Джона прежде, чем он смог продолжить.
— Ну, так где же вы предлагаете нам встретиться? — спросила она, сдаваясь. — Может быть, в саду, мистер Джон?
— От всего сердца благодарю вас, мисс. Да, сад вполне годится. — Он указал на посыпанную гравием дорожку вокруг цветника, залитого лунным светом. — Здесь мы сможем видеть все, что происходит вокруг, и не опасаться, что нас подслушают. Итак, в десять. — Он помолчал и обратился ко мне: — Прошу простить меня, сэр, что помешал вашей беседе.
Бросив еще один умоляющий взгляд на Нейоми, он поклонился и исчез во мраке. Ночная тишина донесла до нас глухой стук затворившейся двери. Джон Джаго вошел в дом.
Сейчас, когда он не мог нас слышать, Нейоми обратилась ко мне со всей серьезностью.
— Прошу вас, не думайте, сэр, что я веду какие-то секретные переговоры с таким человеком, как Джон Джаго. Я не больше вашего знаю о том, что ему от меня нужно. Я даже не уверена, следует ли мне приходить на это свидание. Что бы вы сделали на моем месте?
— Назначив встречу, — ответил я, — ваш долг перед собой — сдержать обещание. Но коль скоро вы чувствуете хотя бы малейшее опасение, позвольте, я буду ждать в другой части сада — так, чтобы услышать, если вы меня позовете.
На это она гордо качнула головой и снисходительно улыбнулась.
— Вы иностранец, мистер Лефрэнк. Иначе бы не предложили ничего подобного. Мы здесь, в Америке, не оказываем мужчинам чести, позволяя им внушать нам опасения. Здесь, в Америке, женщины умеют за себя постоять. Я обещала ему прийти, как вы сами заметили, и сдержу слово. Но подумать только, — прибавила она, как бы про себя, размышляя, — подумать только, что Джон Джаго сумел разгадать недостойную роль, которую скрытная мисс Мидоукрофт играет в этом доме! Большинство мужчин ее просто не замечает!
Я так и ахнул. Печальная, суровая мисс Мидоукрофт — подсматривает и подслушивает? Ну, чем еще удивит меня Морвик-фарм?
— Значит, по-вашему, намек на «недремлющие глаза и бесшумные шаги» относится к сестре мистера Мидоукрофта?
— Конечно! О, так на вас эта лиса произвела свое обычное впечатление? Да она вся пропитана притворством! Добрая половина всех обид и недоразумений в доме — дело ее рук! Я точно знаю, что она настраивает мистера Мидоукрофта против ребят. И представьте, мистер Лефрэнк, в ее лета, при ее внешности она не возражала бы выйти замуж за Джона Джаго, — если б только сумела заставить его пасть к ее ногам! Да, сэр, и я уверена, что сердце ее не разорвется от сострадания, когда ребятам после смерти отца не достанется ни гроша! Я внимательно наблюдала за ней и знаю. Ах, я могла бы столько порассказать вам! Но уже нет времени — скоро десять. Пожелаем друг другу спокойной ночи! Я так рада, сэр, что поговорила с вами, и хочу еще раз повторить то, с чего начала: используйте свое влияние, умоляю, используйте его, чтобы смягчить их души! Сделайте так, чтобы обитатели несчастного дома устыдились самих себя! Мы еще сможем потолковать о том, что вы могли бы сделать, — завтра, после того, как вам покажут ферму. А теперь — прощайте! Слышите? Уже бьет десять! И смотрите — вон Джон Джаго снова крадется в тени! Доброй ночи, друг Лефрэнк, приятных сновидений!
Она взяла мою руку в свою и сердечно ее пожала, а другой рукой без церемоний подтолкнула меня к дому. Очаровательное, неотразимое создание! Уверяю вас, я сделался почти так же нехорош, как «ребята». Я даже почувствовал нечто, близкое к ненависти, когда Джон Джаго проскользнул мимо меня в тени деревьев.
У стеклянной двери я остановился и оглянулся.
Они встретились у цветника. Я увидел две темные фигуры, медленно расхаживающие взад и вперед в свете полной луны, мужская — чуть поодаль от женской. Что он ей говорил? Почему так настаивал на уединенной встрече? Наши предчувствия порой оказываются прямым пророчеством. Мною овладели неясные сомненья: стоило ли ей соглашаться выслушивать его? «Ох, не было бы худа», — подумал я, закрывая за собой дверь.
И худо-таки вышло. Сейчас вы об этом узнаете.

Глава 4. БУКОВАЯ ТРОСТЬ

Людям нервического склада, чувствительным, ночующим впервые в незнакомом доме, в непривычной постели, следует приготовиться к тому, что они не выспятся должным образом. Моя первая ночь в Морвике не стала исключением из правила. Хотя мне и удавалось ненадолго заснуть, сон был тревожный, со странными видениями. К шести часам утра я уже не мог больше оставаться в кровати. Солнце ярко светило в окно. Я решил пройтись по свежему воздуху.
Едва поднявшись, я услышал шаги и голоса прямо под моим окном.
Всю ночь окно мое было открыто: это позволило мне, не привлекая внимания, выглянуть наружу.
Внизу стояли Сайлас Мидоукрофт, Джон Джаго и еще три незнакомца — судя по одежде и внешнему виду, наемные работники. Сайлас, как маятником, размахивая крепкой буковой тростью, оскорбительно выговаривал Джону Джаго за вчерашнюю, под луной, встречу с Нейоми.
— В другой раз, мистер Джаго, когда вам вздумается поухаживать за молодой леди, нужно сначала выждать, чтобы луна зашла или чтоб облака набежали! Вас видели в саду, не отпирайтесь! Ну что, она оказалась сговорчивой? А, сэр? Она сказала вам «да»?
Джон Джаго держал себя в руках.
— Если вам угодно шутить, мистер Сайлас, — твердо и спокойно проговорил он, — поищите для своих шуток другой предмет. Вы глубоко ошибаетесь, подозревая меня и леди в дурных намерениях.
Сайлас насмешливо повернулся к работникам:
— Вы слышали, ребята? Нет! Как можно! Он и не думал объясняться в любви Нейоми вчера в саду. У него уже была одна жена, и ему ли не знать, что не стоит взваливать на себя такую обузу еще раз!
К моему великому удивлению, Джон отозвался на его ернические замечания вежливо и серьезно.
— Вы правы, сэр, — сказал он. — У меня нет намерения жениться вторично. О чем я говорил с мисс Нейоми — не ваша забота. Это совсем не то, на что вы намекаете. И к вам не имеет никакого отношения. Соблаговолите усвоить раз и навсегда, мистер Сайлас, что даже мысль о любовном объяснении с молодой леди не приходила мне в голову. Я уважаю ее, восхищаюсь ее достоинствами, но даже будь она единственной женщиной в мире, а я — куда моложе, чем сейчас, — то и тогда бы я не подумал просить ее руки. — Внезапно он разразился хриплым, нескладным смехом. — Нет — нет, мистер Сайлас, это не по мне!
Что-то в его словах или в том, как они были сказаны, всерьез задело Сайласа.
— Не по тебе?! — оставив свои театральные придирки, переспросил он. — Да как ты смеешь! Кто ты такой! Что ты хочешь этим сказать, наглец безродный! Нейоми Коулбрук пришлась по душе твоему хозяину!
Терпение Джона Джаго иссякло. Он с вызывающим видом посмотрел на Сайласа.
— И кто же это мой хозяин? — осведомился он.
— Поди к Эмброузу, он тебе объяснит, кто! — ответил его противник. — Нейоми его девушка, а не моя. И не стой у него на пути, если не хочешь, чтоб с тебя шкуру спустили!
Джон Джаго иронически посмотрел на перевязанную руку Сайласа.
— Не забывайте о своей собственной шкуре, мистер Сайлас, когда грозите мне! Я уже один раз оставил на ней отметку. Смотрите, чтобы не поставил второй!
Сайлас не мог стерпеть такой обиды и замахнулся буковой тростью. Работники, до которых, наконец, дошло, что ссора принимает серьезный оборот, заступили противникам дорогу, мешая им броситься друг на друга. Во время этой перепалки я успел наспех одеться и быстро сбежал вниз, чтобы проверить на деле, способно ли мое влияние сохранить мир на Морвик-фарм.
Когда я подошел, они еще продолжали угрожать друг другу.
— Иди и занимайся своими делами, трусливый пес! — выкрикнул Сайлас. — Отправляйся в город и смотри не попадись Эмброузу на глаза!
— А ты смотри не наткнись на мой нож, — отозвался Джон Джаго.
Сайлас рванулся изо всех сил, пытаясь освободиться из рук работников.
— В прошлый раз ты почувствовал силу моих кулаков! — заорал он. — Теперь посмотрим, как это придется тебе по вкусу!
Он опять замахнулся тростью. Я выступил вперед и выхватил трость у него из рук.
— Мистер Сайлас, — сказал я. — Я болен и собираюсь на прогулку. Ваша трость мне пригодится. Прошу вас, одолжите ее мне на время.
Работники от неожиданности громко расхохотались. Сайлас в гневном изумлении уставился на меня. Джон Джаго, немедленно овладев собою, снял шляпу и вежливо поклонился.
— Я не предполагал, мистер Лефрэнк, что мы вам мешаем, — сказал он, — и сгораю от стыда.
— Принимаю ваши извинения, мистер Джаго, — ответил я, — при условии, что вы, будучи старшим по возрасту, впредь выкажете примерную терпимость, когда ваше самообладание будет подвергнуто такому искусу, как сегодня. Но у меня есть и другая просьба, — прибавил я, повернувшись к Сайласу. — Надеюсь, мне, гостю вашего отца, вы в ней не откажете. В следующий раз, когда в веселом расположении духа вам вздумается пошутить на счет мистера Джаго, не заходите в своих шутках так далеко. Я уверен, вы не имели в виду ничего дурного. Не сделаете ли мне одолжение, подтвердив это самолично? Мне бы хотелось видеть, как вы с мистером Джаго обменяетесь рукопожатием.
Джон с выражением доброй воли на лице, слегка, на мой взгляд, переигранным, тотчас протянул руку. Но Сайлас Мидоукрофт и не подумал следовать его примеру.
— Пусть идет заниматься своими делами, — пробурчал он. — Чтобы доставить вам удовольствие, мистер Лефрэнк, я не стану чинить препятствий. Но, не при вас будь сказано, чтоб я сдох, если пожму его руку!
Дальнейшие уговоры были бессмысленны. Сайлас молча повернулся спиной и зашагал по тропинке за угол дома. Следом за ним разошлись по своим делам и работники. Мы с Джоном остались вдвоем.
Я предоставил обладателю бешеных карих глаз первым прервать молчание.
— Через полчаса, сэр, — сказал он, — я отправляюсь в Нарраби — это городок по соседству с нами, где есть рынок. Не требуется ли вам отвезти письма на почту? Нет ли каких-нибудь еще поручений?
Поблагодарив его, я отклонил оба предложения. Он отвесил мне еще один почтительный поклон и удалился в дом. А я машинально последовал той тропой, которой ушел Сайлас Мидоукрофт.
Свернув за угол и пройдя еще немного, я обнаружил, что приближаюсь к конюшне, и снова лицом к лицу столкнулся с Сайласом. Опершись о ворота конюшни, он двигал их взад-вперед и вертел в зубах соломинку. Увидев меня, Сайлас шагнул навстречу и попытался, чрезвычайно, впрочем, неловко, оправдаться передо мной.
— Не обижайтесь, мистер. Я сделаю для вас что угодно, но не просите меня жать руку Джона Джаго: я его ненавижу. Могу сказать вам, сэр, что если и сделаю это одной рукой, то лишь для того, чтобы другой задушить его.
— Неужто, мистер Сайлас, вы такого плохого мнения о нем?
— Да, и не стыжусь в этом признаться…
— А имеется ли у вас поблизости такое место, как церковь, а мистер Сайлас?
— Конечно, имеется.
— И вы туда ходите?
— Конечно, хожу.
— Изредка, не так ли?
— Каждое воскресенье, сэр, ни одного не пропускаю.
Кто-то позади меня рассмеялся. Я обернулся и увидел Эмброуза.
— Я понимаю, куда вы клоните, мистер Лефрэнк, хотя мой брат, кажется, еще не понял, — произнес он. — Не судите его строго. Не он один, покидая церковь, забывает заповеди Господни. Как ни старайтесь, вам не удастся примирить нас с Джоном. Послушайте, а это что такое? Разрази меня гром, если это не моя палка! Где только я ее не искал!
Тяжелая буковая трость была слишком тяжеловата для моих слабых рук, я уже успел в этом убедиться. Не было никакой нужды нести ее и дальше с собой. Джон собирается уехать в Нарраби. Вспышка гнева Сайласа сменилась угрюмым спокойствием. Я протянул трость Эмброузу. Он принял ее со смехом.
— Вы не представляете, мистер Лефрэнк, как странно вдруг оказаться без палки. Ну просто как без рук! Что ж, сэр, собираетесь ли вы завтракать?
— Нет. Мне хотелось бы сначала немного пройтись.
— Очень хорошо, сэр. Жаль, что я не могу составить вам компанию: у меня дела, и у Сайласа тоже. Если вернетесь тем же путем, что пришли, то окажетесь в саду. Захочется пойти дальше, там, в конце сада, есть калитка.
И тут я, проявив преступную беззаботность, совершил ужасную ошибку: оставив братьев у ворот конюшни, я отправился гулять.

Глава 5. НОВОСТЬ ИЗ НАРРАБИ

Когда я дошел до сада, меня осенило. Жизнерадостная речь и непринужденные манеры Эмброуза свидетельствовали о том, что он еще не знает о ссоре, случившейся под моим окном. Сайлас сейчас может признаться, по кому он собирался пройтись тростью и почему. Между тем объяснять Эмброузу причины ссоры не только неразумно, но и нежелательно — решил я и снова направился к конюшне. Однако не нашел там никого. Я позвал сначала Сайласа, потом Эмброуза. Никто не откликнулся. Братья, видимо, разошлись по хозяйству.
Вернувшись в сад, я услышал приятный голос, пожелавший мне доброго утра. Оглянувшись, я увидел в окне первого этажа Нейоми. На ней был передник, и она энергичными движениями правила нож к завтраку. Поджарый черный кот примостился у нее на плече, завороженно следя за тем, как сверкает лезвие, которым Нейоми молниеносно водила туда-сюда по кожаной поверхности, натянутой на доску.
— Идите сюда, — позвала она. — Мне нужно поговорить с вами.
Вблизи я увидел, что ее миловидное личико затуманено тревогой. Она нервно стряхнула кота с плеча и приветствовала меня бледным подобием улыбки.
— Я только что видела Джона, — проговорила Нейоми. — Он намекнул, что нынче под окном вашей спальни что-то произошло. Когда я попросила его объясниться, он сказал лишь: «Спросите у мистера Лефрэнка; я должен ехать в Нарраби». Что это значит? Прошу вас, расскажите мне, сэр! Я вне себя от волнения!
Я поведал ей о том, что произошло утром, однако по возможности постарался сгладить острые углы. Она опустила нож на доску и задумчиво сцепила пальцы.
— Мне не следовало соглашаться на эту встречу с Джоном Джаго. Получается, о чем бы мужчина ни просил женщину, ответив «да», она непременно пожалеет об этом, — с чрезвычайно встревоженным видом сказала она. Свидание при полной луне оставило по себе малоприятные воспоминания. Я видел это столь же ясно, как и саму Нейоми.
Что же такого рассказал ей Джон Джаго? Я выказал свое любопытство со всей требуемой в таких делах деликатностью, заранее принеся извинения.
— Мне очень хотелось бы поделиться с вами, — начала она, сделав ударение на последнем слове, но смолкла, побледнела, потом жарко вспыхнула, схватилась за нож и принялась править его еще более ревностно. — Не могу, — наконец проговорила она, низко склонив голову. — Я обещала никому не рассказывать. Это правда. Забудьте, сэр, и чем скорее, тем лучше. Тс-с! Вот и шпион, который видел нас прошлой ночью и наябедничал Сайласу!
Дверь в кухню открылась, и вошла сумрачная мисс Мидоукрофт. В руках у нее был огромный молитвенник, и взглянула она на Нейоми так, как только ревнивица средних лет может смотреть на создание более, чем она, красивое и молодое.
— На молитву, мисс Коулбрук, — произнесла она с кислым видом, помолчала и, лишь тут заметив, что под окном стою я, прибавила: — На молитву, мистер Лефрэнк, — сопроводив свой призыв взором благочестивого сострадания, адресованного исключительно мне.
— Мы сейчас же последуем за вами, мисс Мидоукрофт, — отозвалась Нейоми.
— А я не собираюсь вникать в ваши тайные делишки, мисс Коулбрук, — едко сказала мисс Мидоукрофт и покинула кухню.
Я, напротив, вошел туда через садовую дверь. Нейоми кинулась ко мне.
— У меня так тяжело на сердце, — проговорила она. — Вы сказали, что оставили Сайласа и Эмброуза вдвоем?
— Да.
— А вдруг Сайлас расскажет Эмброузу о том, что случилось сегодня утром?
Как я уже упоминал, то же опасение посетило и меня, но я постарался успокоить Нейоми.
— Мистера Джаго сейчас нет. А мы постараемся все уладить в его отсутствие.
Она взяла меня под руку.
— Пойдемте на молитву, — сказала она.
— Эмброуз будет там, и я улучу минуту, чтобы поговорить с ним.
Но ни Сайласа, ни Эмброуза в столовой не оказалось. Напрасно прождав минут десять, мистер Мидоукрофт приказал сестре прочесть молитву, что та и исполнила тоном раненой голубицы, в бурю взошедшей на престол милосердия и желающей, чтобы это не осталось незамеченным. Засим последовал завтрак, однако братья так и не появились. Мисс Мидоукрофт, поглядев на брата, произнесла:
— Чем дальше, тем больше, сэр. Ну, что я вам говорила?
Нейоми немедленно применила противоядие:
— Ребята, без сомненья, просто увлеклись работой, дядя, — и повернулась ко мне. — Вы хотели осмотреть ферму, мистер Лефрэнк. Пойдемте. Заодно поможете мне отыскать ребят.
В продолжение часа, безуспешно пытаясь найти пропавших фермеров, мы осматривали одну часть хозяйства за другой. Наконец мы заметили их на опушке небольшого леска. Они беседовали, сидя на стволе упавшего дерева.
Когда мы приблизились, Сайлас встал и, не произнеся ни приветствия, ни извинения, ушел в лес. Поднимаясь с места, он наклонился к брату, тот прошептал ему что-то в ухо, и я услышал, как он пробормотал в ответ: «Ладно».
— Эмброуз, как это понимать? У вас секреты? — с улыбкой спросила Нейоми, подходя к своему возлюбленному. — Что, Сайлас приказал держать язык за зубами?
Эмброуз с мрачным выражением лица пнул подвернувшийся под ногу камень. Я отметил, что его любимой трости нет ни у него в руках, ни поблизости.
— Дела, — не слишком любезно отозвался он на расспросы Нейоми. — Дела у нас с Сайласом, вот что, если уж хочешь знать.
Нейоми между тем продолжала расспрашивать его, чисто по-женски не обращая внимания на то, что Эмброуз явно находился не в духе.
— Почему вас обоих не было за завтраком?
— Заработались, — проворчал Эмброуз. — Да к тому ж были слишком далеко от дома.
— Как странно! — воскликнула Нейоми. — Такого еще не случалось с тех пор, как я на ферме.
— Что ж, век живи — век учись. Теперь вот случилось.
Тон, каким это было сказано, любого мужчину удержал бы от дальнейших расспросов. Но остереженье, выраженное намеком, для женщин ничего не значит. Женщина, у которой осталось еще что спросить, всенепременно сделает это:
— Послушай, а ты не виделся утром с Джоном Джаго?
Тлеющий гнев Эмброуза вспыхнул — почему, догадаться было невозможно.
— Ты еще долго собираешься допрашивать меня? — яростно закричал он. — Что ты, как священник, проверяешь, знаю ли я катехизис! Не видел я никакого Джона Джаго! У меня дел по горло! Ну что, довольно с тебя?
Он вскочил с места и, бормоча под нос проклятья, последовал за своим братом.
Нейоми посмотрела на меня глазами, горящими от негодования.
— Что случилось, мистер Лефрэнк? Почему он разговаривает со мной в таком тоне? Как он смеет? — Она помолчала и продолжила внезапно изменившимся голосом: — Такого еще никогда не бывало. Что произошло? Уверяю вас, сэр, я ни разу не видела Эмброуза в таком состоянии. Он просто сам не свой. Скажите, а у вас какое впечатление?
Переменились не только ее интонации; она и выглядела, и держалась иначе, чем полчаса назад. Я постарался утешить Нейоми.
— Знаете, мисс Коулбрук, иногда мужчина выходит из себя по пустякам. Уж вы мне поверьте, такое и со мной случалось. Подождите, Эмброуз принесет вам свои извинения, и все пойдет по-старому.
Но мои объяснения не произвели на мою славную попутчицу никакого впечатления. Мы вернулись в дом, когда подошло время обеда. Братья появились в столовой. Их отец выговорил им за отсутствие на утренней молитве и сделал это, по моему мнению, излишне сурово. Они, в свою очередь, восприняли укор с чрезмерным негодованием и покинули комнату. Кислая улыбка глубокого удовлетворения зазмеилась на губах мисс Мидоукрофт. Она посмотрела на брата, затем подняла взор к потолку и промолвила:
— Мы можем только молиться за них, сэр.
После обеда исчезла Нейоми. Когда я снова встретился с ней, у нее были для меня кое-какие новости.
— Я виделась с Эмброузом, — сказала она, — и он попросил прощения. Мы помирились, мистер Лефрэнк. И все-таки… все-таки…
— Что «все-таки», мисс Нейоми?
— Он не такой, как раньше. Он отказывается, но мне кажется, что он что-то скрывает.
День шел своим чередом. Наступил вечер. Я обратился к французскому роману. Но даже Дюма не помог мне забыться. О чем я думал, трудно сказать. Почему пал духом, объяснить невозможно. Мне хотелось назад, в Англию: я слепо, беспричинно невзлюбил Морвик-фарм.
Пробило девять. Мы снова собрались в столовой — все, за исключением Джона Джаго. К ужину он должен был приехать, и с четверть часа, по прямому указанию мистера Мидоукрофта, без него не начинали. Но управляющий так и не появился.
Настала ночь, а пропавшего все не было. Мисс Мидоукрофт вызвалась подождать его. Нейоми, должен сказать, поглядела на нее с некоторым злорадством, когда женщины прощались на ночь. Я удалился в свою комнату, где опять не мог сомкнуть глаз. На рассвете я снова, как в прошлый раз, вышел подышать утренним воздухом.
Спускаясь по лестнице, я столкнулся с мисс Мидоукрофт. Она поднималась в свою комнату. Ни одна прядь не выбилась из ее туго причесанных седых волос, ничто в ее внешности не указывало, что эта непроницаемая женщина провела бессонную ночь.
— Вернулся мистер Джаго? — спросил я.
Мисс Мидоукрофт, нахмурившись, медленно покачала головой.
— Все мы в руках провидения, мистер Лефрэнк. Мистера Джаго, вероятно, задержали дела, и он остался на ночь в Нарраби.
Привычная череда дневных трапез возобновила свой неизменный ход. Пришло время завтрака, потом обеда, но Джон Джаго не переступил порога Морвик-фарм. Мистер Мидоукрофт и его сестра, посовещавшись, решили, что нужно послать на поиски пропавшего. Одного из работников потолковее отправили в Нарраби навести справки.
Посыльный вернулся поздно вечером и принес поразительную новость. Он обошел все гостиницы и все увеселительные заведения Нарраби, задавая вопросы самым разным людям, и всюду получил только один ответ: ни один человек в городе не видел Джона Джаго. Все единодушно заявляли, что он там не появлялся.
Услышав это, мы обменялись друг с другом взглядами — все, за исключением братьев, сидевших в темном углу комнаты. Сомнений не оставалось. Джон Джаго пропал.

Глава 6. ПЕЧЬ ДЛЯ ОБЖИГА ИЗВЕСТИ

Первым высказался мистер Мидоукрофт:
— Нужно послать кого-нибудь на поиски Джона, — сказал он.
— И немедленно, — добавила его сестра.
Внезапно из темноты выступил Эмброуз.
— Я пойду, — заявил он.
За ним вышел Сайлас.
— Я с тобой.
Мистер Мидоукрофт покачал головой:
— Довольно и одного из вас — покамест, по крайней мере. Иди ты, Эмброуз. Твой брат, возможно, присоединится позже. Если, избави Бог, случилось несчастье, придется искать и в других направлениях. Так что тебе, Сайлас, лучше пока остаться на ферме.
Братья вышли из комнаты вместе: Эмброуз — чтобы приготовиться к поездке, а Сайлас — седлать для него коня. Нейоми выскользнула вслед за ними. Оставшись в обществе мистера Мидоукрофта и его сестры (оба терзались беспокойством из-за Джона и оба старались скрыть тревогу мод маской благочестивой покорности), — должен ли я говорить, что ретировался в свою комнату так скоро, как только позволяли приличия? Поднимаясь по лестнице, на площадке между этажами я обнаружил Нейоми: она забилась в угол старинного диванчика, помещавшегося в оконном проеме. Мой веселый дружок являл собой горестное зрелище. Уткнувшись лицом в передник, девушка горько плакала. Эмброуз простился с ней не так нежно, как обычно. Пуще прежнего была она убеждена в том, что «Эмброуз от нее таится». Мы с такой тревогой ждали наступления нового дня, а он принес только новые беспокойства.
Лошадь, на которой Эмброуз отправился в Нарраби, была приведена назад гостиничным слугой. Он же доставил и записку, которая нас сразила. Дальнейшие расспросы, говорилось в ней, подтвердили, что исчезнувший управляющий в Нарраби не появлялся. Единственное, что разузнал Эмброуз, — смутный слух, будто в тот день, когда Джон Джаго исчез, его видели в вагоне поезда, направляющегося в Нью-Йорк. Эмброуз принял решение проверить это, отправившись следом.
Столь странный поворот событий волей — неволей заставил меня заподозрить, что произошло и в самом деле нечто из ряда вон выходящее. Свои подозрения я держал при себе, но был готов, начиная с этого момента, к тому, что исчезновение Джона Джаго не случайно и закончится оно весьма печальным образом.
В тот же день мои самые худшие предчувствия начали оправдываться.
Прошло уже достаточно времени, чтобы весть о случившемся на ферме распространилась по округе. И без того прекрасно осведомленные о неладах между братьями и управляющим соседи узнали теперь — вне всякого сомнения, от работников — об отвратительной сцене, имевшей место под окном моей спальни. Общественное мнение в Америке принято выражать без малейшей сдержанности, а также без какой бы то ни было заботы о последствиях. В данном случае общественность пришла к выводу, что пропавший пал жертвой преступления и что ответственность за это ложится на одного из братьев Мидоукрофт или же на обоих братьев сразу. К вечеру того же дня основательность столь серьезных обвинений была подкреплена потрясающим, с обывательской точки зрения, откровением. Методистский проповедник, недавно поселившийся в Морвике и пользующийся уважением прихожан в округе, заявил, что видел сон, в котором Джон Джаго предстал перед ним и сказал, что его убили и тело его можно найти на Морвик-фарм. К ночи мнение о необходимости удостовериться в том, вещий ли то был сон, стало всеобщим. Не только в ближайших окрестностях, но даже в Нарраби глас народа призывал к поискам останков Джона Джаго на Морвик-фарм.
В этих ужасных обстоятельствах мистер Мидоукрофт выказал удивившее меня присутствие духа.
— У моих сыновей есть недостатки, — заявил он — да, серьезные недостатки, и никто не знает этого лучше, чем я. Мои сыновья по отношению к Джону вели себя глупо и недостойно, этого я также не отрицаю. Но Эмброуз и Сайлас не убийцы. Ищите! Я прошу об этом! Нет, я настаиваю на этом после того, что было сказано, — во имя справедливости к моей семье и моему имени!
Соседи приняли его слова как призыв к действию и незамедлительно провели все необходимые организационные работы. Свободные и независимые граждане образовали комитет, выступили с речами, избрали уважаемых соотечественников представлять общественные интересы и на следующий день начали поиски. Вся эта деятельность, до смешного не удовлетворяющая требованиям нормы с юридической точки зрения, осуществлялась этими удивительными людьми с таким суровым чувством долга, словно была санкционирована высочайшей судебной властью страны.
Нейоми встретила испытания, выпавшие на долю семьи, с твердостью, достойной ее дяди. В час нужды ее мужество окрепло. Единственной ее заботой оставался Эмброуз.
— Лучше, если бы он был здесь, — сказала она мне. — Злые языки и так уже поговаривают, что его отсутствие — все равно что признание вины.
Она была права. Состояние умов было таково, что отсутствие Эмброуза само по себе представлялось людям весьма подозрительным.
— Давайте телеграфируем в Нью-Йорк, — предложил я, — если, конечно, вы знаете, где наше послание может найти Эмброуза.
— Я помню название отеля, в котором обычно останавливаются Мидоукрофты в Нью-Йорке, — ответила Нейоми. — Я жила там после смерти моего отца, пока мисс Мидоукрофт не смогла приехать, чтобы отвезти меня в Морвик.
Мы решили дать телеграмму па адрес этого отеля. Я писал текст телеграммы, а Нейоми склонилась у меня над плечом, когда мы оба вздрогнули от голоса, раздавшегося позади нас.
— А, так вот какой у него адрес, да? Очень, очень кстати!
Говоривший был незнаком мне. Нейоми признала в нем одного из соседей.
— Зачем вам адрес? — резко спросила Нейоми.
— Похоже, мы нашли останки Джона Джаго, мисс, — ответил сосед. — Сайласа мы уже взяли. Теперь дело за Эмброузом, его подозревают в убийстве.
— Ложь! — вскричала Нейоми. — Отвратительная ложь!
Мужчина повернулся ко мне.
— Проводите ее вон в ту комнату, мистер, — сказал он. — Пусть сама посмотрит.
Все вместе мы перешли в другую комнату.
Там, в углу, мы увидели скорбно окаменевшую мисс Мидоукрофт. Она сидела рядом с братом, держала его за руку и молча плакала. Напротив них, с блуждающими глазами, безвольно повисшими руками, сгорбился на диване у окна Сайлас Мидоукрофт, явно охваченный паникой. Несколько незнакомцев из тех, кто был занят в поисках, стояли рядом, не спуская с него глаз. Остальные сгрудились вокруг стола в центре комнаты. Когда мы с Нейоми вошли, они расступились, предоставляя нам возможность рассмотреть то, что лежало па столе.
Это была кучка обугленных костей. Вокруг нее были разложены: нож, две металлические пуговицы и частично обгоревшая трость. Нож опознали работники, заявив, что Джон Джаго обычно носил его при себе, — как раз этим ножом он и ранил Сайласа Мидоукрофта. Про пуговицы сама Нейоми сказала, что вычеканенный на них особый узор когда-то привлек ее внимание к сюртуку Джона. А что касается трости, ее, как ни была она обожжена, я сразу признал по причудливо вырезанной шарообразной ручке. Это была та тяжелая буковая трость, которую я выхватил у Сайласа, а потом вернул Эмброузу, когда тот сказал, что она принадлежит ему. В ответ на свои вопросы я услышал, что кости, нож, пуговицы и трость найдены в печи для обжига извести, которой в то время пользовались на ферме.
— Это серьезно? — шепотом спросила Нейоми, когда мы отошли от стола.
При нынешнем положении вещей обманывать ее было бы бессмысленной жестокостью.
— Да, — прошептал я в ответ. — Это очень серьезные улики.
Поисковый комитет обставил свои действия по всем правилам. В местные судебные инстанции было сделано соответствующее ходатайство. Мировой судья подписал ордер на арест. Этой же ночью Сайласа препроводили в тюрьму, и должностное лицо проследовало в Нью-Йорк, чтобы арестовать Эмброуза.
Я, со своей стороны, пытаясь быть полезным, делал то немногое, что было в моих силах. С молчаливого согласия мистера Мидоукрофта и его сестры, я направился в Нарраби и заручился помощью самого квалифицированного защитника, какого городок был способен предоставить в мое распоряжение. Засим не оставалось ничего, как ожидать вестей об Эмброузе и готовиться к предварительному слушанию дела в мировом суде. Опущу рассказ о том, какое отчаяние царило в доме, покуда длилось ожидание: нет смысла описывать его сейчас. Позвольте сказать только, что то, как вела себя Нейоми, — утвердило меня в мысли, что она обладает поистине благородным характером. В те дни я еще не отдавал себе отчета в состоянии своих чувств; сейчас же я склонен думать, что как раз тогда начал испытывать зависть к Эмброузу, заслужившему такую невесту.
Первые вести об Эмброузе пришли к нам телеграфом. Его арестовали в гостинице; он был на пути в Морвик. На следующий день он присоединился к брату в тюрьме. Их поместили в раздельные камеры, и любые формы сообщения им были запрещены.
Двумя днями позже состоялось предварительное слушание. Эмброуз и Сайлас предстали перед мировым судьей по обвинению в умышленном убийстве Джона Джаго. Я был вызван в суд в качестве свидетеля, по просьбе Нейоми сопровождал ее и сидел рядом во время разбирательства. Мистер Мидоукрофт также присутствовал там, в своем инвалидном кресле, бок о бок с сестрой.
Так-то завершился мой вояж через океан в поисках отдохновения! Так время и обстоятельства опровергли мое поспешное суждение о скучной жизни, которую мне предстояло провести на Морвик-фарм.

Глава 7. ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ЗАЩИТЫ

Проходя по залу к отведенным для нас местам, мы несколько задержались у помоста, на котором стояли подсудимые.
Сайлас не обратил на нас внимания. Эмброуз дружески кивнул в знак приветствия и положил руку на барьер, ограждающий место для обвиняемых. Нейоми едва достало росту, чтобы мимоходом приподняться на цыпочки и дотянуться рукой до его руки. Она прошептала: «Я знаю, что ты невиновен» и, одарив его любящим, ободряющим взглядом, проследовала за мной. Эмброуз ни на миг не потерял самообладания. Возможно, я ошибался, но мне показалось, что это дурной признак.
В том виде, как дело было представлено суду, оно убедительно свидетельствовало против подсудимых.
Эмброузу и Сайласу Мидоукрофтам предъявлялось обвинение в убийстве Джона Джаго (при помощи тяжелой трости или какого-то иного орудия) и в умышленном уничтожении тела путем помещения оного в негашеную известь. В доказательство второй части обвинения были представлены нож, который покойный обычно носил при себе, и металлические пуговицы, по утверждению свидетелей, пришитые к его одежде. Было заявлено, что только данные, неподверженные разрушению, предметы, а также части наиболее крупных костей избегли воздействия извести. Предоставив суду подтверждающее эту гипотезу медицинское заключение о том, что кости являются человеческими и, таким образом, косвенно доказав, что человеческими являются и найденные в печи для обжига извести останки, обвинение приступило к доказательствам того факта, что исчезнувший был убит братьями, а затем брошен ими в негашеную известь, чтобы скрыть следы преступления.
Свидетель за свидетелем под присягой давали показания о давней, укоренившейся вражде к покойному, которую выказывали Эмброуз и Сайлас. Привычно-угрожающие высказывания в его адрес, жестокие ссоры, ставшие в округе притчей во языцех (причем по меньшей мере одна из них окончилась дракой), некрасивая сцена, имевшая место под моим окном, трость, найденная вместе с останками покойного, — все эти факты и обстоятельства, а также целый ряд свидетельств менее красноречивых, под присягой предъявленных лицами, беспристрастность которых сомнению не подлежала, с ужасающей неотвратимостью указывали на правомочность вывода, сделанного обвинением.

Я наблюдал за братьями по мере того, как тяжесть свидетельских показаний все более пригибала их к земле, Эмброуз, по крайней мере внешне, сохранял присутствие духа. О Сайласе этого сказать было нельзя. Малодушный страх, овладевший им, проявлял себя призрачной бледностью лица, тем, как конвульсивно цеплялись за ограждение его крупные, узловатые руки, как в бессмысленном ужасе останавливались его глаза на лице каждого, кто занимал свидетельское место. Он, уже приговоривший сам себя, всем присутствующим в зале суда казался живым воплощением вины.
Во время перекрестного допроса защита выиграла один пункт, подвергнув сомнению принадлежность обуглившихся костей исчезнувшему Джону Джаго.
Будучи допрошены с пристрастием, медицинские эксперты признали, что обследование, проведенное ими, было поспешным и необстоятельным и что нельзя отвергать вероятность получения, при более тщательном осмотре, вывода о принадлежности костей не человеку, а животному. Мировой судья постановил на этом основании, что необходимо провести повторное исследование, увеличив численность медицинских экспертов.
Слушание дела было приостановлено. На три дня, отведенные для проведения дальнейшего расследования, подсудимых возвратили под стражу.
Сайлас к концу заседания чувствовал такой упадок сил, что два человека вынуждены были помочь ему выйти из зала. Эмброуз же, перед тем как последовать за тюремщиком, перегнулся через барьер обменяться словцом с Нейоми. «Ничего, — прошептал он убежденно, — вот посмотришь, что будет, когда они услышат мое заявление!» Нейоми послала ему воздушный поцелуй и, блестя полными слез глазами, повернулась ко мне.
— Почему же они сразу не выслушали его? — спросила она. — Всякий ведь может видеть, что Эмброуз невиновен! Это просто стыд вопиющий, сэр, что они снова отправили его в тюрьму! Разве вы не того же мнения?
Признайся я, что думаю на самом деле, мне пришлось бы сказать, что покуда, на мои взгляд, Эмброуз не доказал ничего, кроме редкостного самообладания. Но сказать это моему маленькому другу я решительно не мог. Поэтому, чтобы отвлечь Нейоми от вопроса о невиновности со возлюбленного, я предложил добиться разрешения па посещение тюрьмы. Тогда мы смогли бы завтра навестить Эмброуза в его узилище. Нейоми осушила слезы и в благодарность легонько пожала мне руку.
— Ах, какой же вы хороший! — воскликнула прямодушная американка. — Когда придет ваше время жениться, сэр, я думаю, женщина, которая скажет вам «да», никогда не раскается в этом!
Мистер Мидоукрофт не произнес ни слова, когда мы возвращались на ферму, шагая по обе стороны его коляски. Казалось, последние силы оставили его под гнетом невыносимого напряжения, испытанного во время судебной процедуры. Его сестра, исполненная суровой снисходительности к Нейоми, милостиво позволила нам узнать, что она думает о происшедшем, выражаясь исключительно цитатами из Писания. Если эти речи хоть что-нибудь значили, то смысл их состоял в том, что она предвидела все, что случилось, и что единственная печальная, с ее точки зрения, сторона дела заключается в смерти Джона Джаго, которую тот встретил неподготовленным.
Я получил разрешение посетить тюрьму на следующее утро.
Мы нашли Эмброуза все еще полным уверенности в благоприятном исходе слушания дела в мировом суде — как для себя, так и для своего брата. Казалось, ему не терпится рассказать — так же, как Нейоми не терпелось выслушать, — подлинную историю того, что произошло рядом с печью для обжига извести. Тюремные должностные лица, присутствующие, разумеется, при нашей встрече, предостерегли его, что каждое сказанное им слово может быть записано и использовано против него в суде.
— Прошу вас, джентльмены, записывайте все, что вам угодно, — ответил Эмброуз, — мне нечего опасаться, я говорю чистую правду.
Засим он повернулся к Нейоми и начал свое повествование:
— Мне лучше рассказать тебе все как есть с самого начала, девочка моя. После того, как мистер Лефрэнк оставил нас в то утро, я спросил у Сайласа, откуда у него оказалась моя трость. Сайлас все объяснил и, кстати, передал слова, которыми обменялся с Джоном под окном у мистера Лефрэнка. Ох, и разозлился же я, Нейоми! Разозлился, заревновал и, честно скажу, так плохо подумал о тебе и Джоне, что хуже некуда.
Тут Нейоми без церемоний перебила его.
— Так вот почему ты так со мной разговаривал, когда мы нашли вас на опушке? — спросила она.
— Да, — выдохнул Эмброуз.
— И вот почему, уезжая в Нарраби, ты даже не поцеловал меня на прощанье?
Эмброуз кивнул.
— Немедленно проси прощенья!
— Я прошу прощенья.
— Скажи, что тебе стыдно!
— Мне стыдно за себя, — покорно повторил он.
— Теперь можешь продолжать, — сказала Нейоми. — Теперь я довольна.
И Эмброуз продолжил рассказ:
— Обсуждая случившееся, мы шли к поляне на другом краю леса и, как назло, выбрали тропинку, которая ведет мимо печи для обжига извести. За поворотом мы наткнулись на Джона Джаго, который направлялся в Нарраби. Я был слишком зол, чтобы позволить ему уйти безнаказанно, и высказал все, что думал. Наверно, у него тоже кровь кипела в жилах, и он тоже высказался, не выбирая слов. Не скрою, я пригрозил ему тростью, но, клянусь, не причинил ему вреда. Ты знаешь — ты ведь сама перевязывала Сайласу руку, — Джон всегда был готов пустить нож в ход. Он ведь родом с Запада, у них там всегда оружие под рукой, в кармане или еще где. Может, он тоже не собирался меня калечить; но откуда мне было знать? Когда он шагнул вперед и выхватил свой нож, я бросил трость и схватился с ним врукопашную. Одной рукой я выбил у него нож, а другой ухватился за воротник его дряхлого сюртука и так встряхнул, что кости затрещали! Гнилая ткань расползлась, и кусок ее оказался у меня в кулаке. Я швырнул его в печь, а потом и нож полетел туда же, и, не останови меня Сайлас, я мог бы следом запустить самого Джона. Но Сайлас вцепился в меня и закричал. Джону: «Пошел прочь и не возвращайся, если не хочешь сгореть в этой печке!» Тот постоял с минуту, стягивая на груди рваный сюртук. Потом отдышался и с неподвижным, как у покойника, взглядом, проговорил глухим голосом: «Бывает, мистер Сайлас, истинная речь облекается в шутку. Я больше не вернусь». Повернулся и ушел. Мы уставились друг на друга, как два идиота. «Ты ведь не думаешь, что он всерьез?» — спросил я. «Вот еще! — сказал Сайлас. — Уж слишком ему мила Нейоми, чтобы он не вернулся!». Да что это с тобой, Нейоми?
Я тоже заметил. Нейоми, когда Эмброуз повторил ей слова Сайласа, вздрогнула и побледнела.
— Со мной ничего, — отозвалась она. — Просто твой брат не должен позволять себе такие вольные выражения по отношению ко мне. Ну, продолжай. Что еще сказал Сайлас?
— Он посмотрел в печку и говорит: «Зачем ты бросил туда нож, Эмброуз?» — «Откуда я знаю, зачем!» — ответил я. «Отличный нож, — сказал Сайлас. — На твоем месте я бы оставил его себе». Я поднял с земли трость, «А кто говорит, что я потерял его навеки?» — спросил я и с этими словами взобрался сбоку на печь и стал шуровать внутри, чтобы подвинуть к себе нож поближе, а потом выгрести лопатой или чем-то еще. «Подсоби, — попросил я Сайласа, — дай руку, чтобы я мог дотянуться, и я вмиг его добуду». Но вместо того, чтобы добраться до ножа, я сам чуть не свалился в горящую известь. Наверно, пары одурманили. Одно помню: голова закружилась, и я обронил трость. Я бы и сам отправился за ней, не удержи меня Сайлас за руку. «Оставь его! — сказал он. — Если бы я не удержал тебя, ты бы мог погибнуть из-за ножа Джона!» Он обхватил меня за плечи и увел оттуда. Мы вышли на дорогу к лесу и на опушке — там, где вы нас отыскали, — остановились и сели на упавшее дерево. Тут мы еще поговорили о Джоне и сошлись на том, что надо посмотреть, как дело повернется. В эту пору вы с мистером Лефрэнком и подошли к нам. Нейоми, ты верно угадала, что мы решили кое-что утаить от тебя. Теперь ты все знаешь.
Он умолк, и я задал ему первый из накопившихся у меня к нему вопросов.
— Имелись ли у вас или у вашего брата в этот момент какие-либо опасения насчет обвинения, которое теперь вам предъявлено?
— Даже мысли такой не было, сэр, — ответил Эмброуз. — Как мы могли предвидеть, что соседи обыщут печь и расскажут про нас то, что рассказали? Чего мы боялись, так это что отец узнает о ссоре и еще сильней на нас разозлится. Я даже больше Сайласа хотел держать все в тайне, потому что, кроме отца, мне приходилось думать еще и о Нейоми. Поставьте себя на мое место, сэр, и вы согласитесь: меня дома ждало ох, какое невеселое будущее, если бы Джон Джаго и вправду не вернулся на ферму и если б стало известно, что это моих рук дело.
Разумеется, этим во многом можно было объяснить его странное поведение, но, на мой взгляд, не полностью.
— Значит, вы полагаете, — продолжил я, — что Джон сдержал свою угрозу не возвращаться на ферму? Значит, по-вашему, он сейчас жив и где-то скрывается?
— Несомненно! — сказал Эмброуз.
— Несомненно! — повторила за ним Нейоми.
— Верите ли вы сообщению, будто его видели путешествующим по железной дороге в направлении Нью-Йорка?
— Да, твердо верю, сэр. И, скажу больше, уверен в том, что шел по его следу. Я нашел бы его, если б мне позволили остаться в Нью-Йорке.
Я взглянул на Нейоми.
— Я тоже в этом уверена, — сказала она.
— Джон Джаго скрывается.
— Вы полагаете, он опасается Эмброуза и Сайласа?
Она помолчала.
— Он может их опасаться, — произнесла она, подчеркнув слово «может».
— Но вы не думаете, что это возможно?
Она снова помедлила с ответом. Я настаивал.
— Вы считаете, что его отсутствию есть другие объяснения?
Она опустила глаза и произнесла неохотно, почти угрюмо:
— Не знаю.
Я обратился к Эмброузу:
— Что еще вы имеете рассказать нам?
— Больше ничего, — сказал он. — Я выложил вам все, что знаю.
Я поднялся и отошел, чтобы переговорить с юристом, услугами которого пользовался. В свое время он помог нам получить пропуск в тюрьму и сейчас присутствовал при свидании. Сидя поодаль, он ни разу не вмешался в разговор, внимательно наблюдая за впечатлением, которое рассказ Эмброуза Мидоукрофта производит на тюремных служащих и на меня.
— На этом вы и строите защиту? — осведомился я шепотом.
— Да, именно так, мистер Лефрэнк. И что вы, между нами, об этом думаете?
— Если между нами, то я думаю, что мировой судья назначит судебный процесс.
— По обвинению в убийстве?
— Да.

Глава 8. ПРИЗНАНИЕ

То, что я сказал адвокату, вполне соответствовало сложившемуся у меня убеждению. На мой взгляд, рассказ Эмброуза выглядел как подделка, сфабрикованная — причем сфабрикованная неумело — для того, чтобы извратить очевидный смысл предъявленных обвинением косвенных улик. Вывод этот я сделал неохотно и, из сочувствия к Нейоми, с большим сожалением. С осторожностью переговорил с девушкой и сделал все, что мог, чтобы смутить ее неколебимую уверенность в счастливом исходе следующего слушания дела.
И вот наступил день, на который отложили заседание мирового суда.
Мы с Нейоми снова явились туда вместе. Мистер Мидоукрофт оказался не в состоянии покинуть свою спальню. Его сестра, однако, присутствовала. В город она пришла сама, и место в зале заняла поодаль от нас.
На сей раз Сайлас появился па помосте для подсудимых более собранным и поведением напоминал брата. Обвинение вызвало новых свидетелей. Началась битва за медицинское заключение о принадлежности обугленных костей, и, в некотором смысле, тут мы одержали победу. Иначе говоря, экспертов заставили признать, что их мнения по этому вопросу сильно расходятся. Трое согласились, что не испытывают уверенности в своих выводах. Двое пошли еще дальше и заявили с определенностью, что кости принадлежали животному, а не человеку. Защитник попытался выжать из этого все, что мог, а затем выступил с речью, основанной па показаниях Эмброуза Мидоукрофта.
К сожалению, у нас не было свидетелей, чтобы эти показания подтвердить. То ли это обстоятельство обескуражило адвоката, то ли он сам втайне разделял мое мнение о заявлении своего клиента, сказать не могу, но, во всяком случае, говорил он невыразительно и хотя, без сомнения, сделал все, что можно, словам его недоставало искренности и убежденности. Когда, закончив, он занял свое место, Нейоми взглянула на меня с тревогой. То, как держал себя обвинитель, безошибочно указало ей на неуспех защиты, но она не поддавалась отчаянию и мужественно ждала решения мирового судьи. Я не ошибся в своем предвидении того, что продиктует ему долг. Когда он произнес ужасные слова, обязывающие Эмброуза и Сайласа предстать перед судом присяжных по обвинению в убийстве, Нейоми уронила голову мне на плечо.
Я вывел ее на воздух. Проходя мимо помоста для обвиняемых, я заметил, что бледный, как смерть, Эмброуз провожает нас взглядом: решение мирового судьи, по всей очевидности, подкосило его. Сайлас в малодушном ужасе опустился на стул тюремного надзирателя. Не издавая ни звука, он трясся, как загнанный зверь.
Мисс Мидоукрофт возвращалась на ферму вместе с нами и всю дорогу нерушимо хранила молчание. Ничто в ее поведении, на мой взгляд, не свидетельствовало о том, что эта скрытная и суровая дама хоть сколько-нибудь сочувствует узникам. Однако когда, по приходе домой, Нейоми удалилась в свою комнату, мы на несколько минут остались с мисс Мидоукрофт наедине, и тут, к моему изумлению, эта столь безжалостная женщина, обнаружила, что и она, будучи дщерью Евы, способна чувствовать и страдать, как любой из нас, но в своей особенной, черствой манере. Внезапно она приблизилась и положила руку мне на рукав.
— Вы ведь юрист, не так ли? — спросила она.
— Да.
— И имеете какой-то опыт в своей профессии?
— Десять лет практики.
— Как вы думаете… — начала она было, но сразу остановилась; ее лицо смягчило свое выражение, глаза опустились долу. — Впрочем, неважно, — проговорила она смущенно. — Я так расстроена всем этим несчастьем, хотя, быть может, со стороны этого и не видно. Не обращайте внимания.
Она отвернулась. Твердо убежденный в том, что невысказанный вопрос рано или поздно заставит ее разомкнуть уста, я ждал продолжения и не ошибся. Она вновь, неохотно, как бы подчиняясь некоему влиянию, которому бессильно противостоять даже могучее напряжение воли, подошла ко мне.
— Вот вы сами — верите, что Джон Джаго еще жив? — спросила она так страстно, так отчаянно, словно слова сорвались с языка помимо ее воли.
— Я не верю этому, — честно признался я.
— Вспомните о том, сколько выстрадал Джон от моих племянников, — настойчиво продолжала она. — Разве в вашей практике не встречалось случаев, когда в подобных обстоятельствах человек мог внезапно решиться оставить ферму?
Я ответил по-прежнему прямо:
— В моей практике таких случаев не встречалось.
Она постояла с мгновенье, глядя на меня с выражением полной безысходности, потом молча поникла седой головой и пошла вон из комнаты. Я заметил еще, как она возвела очи, и услышал тихое, сквозь зубы: «Мне отмщение, и аз воздам, рек Господь».
Это была эпитафия Джону Джаго, произнесенная женщиной, любившей его.
Когда мы встретились в следующий раз, она уже надела свою обычную маску. Мисс Мидоукрофт снова сделалась той мисс Мидоукрофт, которая могла с нерушимым спокойствием наблюдать, как юристы обсуждают ужасающее положение ее племянников, причем одним из возможных следствий «дела» была — плаха.
В тот же вечер, оставшись один, я, обеспокоенный самочувствием Нейоми, поднялся по лестнице и, легонько постучавшись, осведомился, через дверь, как она. Чистый молодой голос печально отозвался: «Я стараюсь справиться с этим и не стану огорчать вас при встрече». Спускаясь вниз, я ощутил первый укол подозрения в истинном характере моего отношения к прелестной американке. Отчего ее слова тронули меня до слез? Я вышел, чтобы пройтись и без помех поразмыслить. Отчего ее голос звучал у меня в ушах на протяжении всей прогулки? Отчего моя ладонь еще помнила слабое, ледяное прикосновение ее пальцев, когда я вывел ее из зала суда и она пожала мне руку?
И когда ответ явился мне, я принял решение немедленно уехать в Англию.
Вернулся я уже затемно. Лампу в холле еще не зажигали. Помедлив у входа, чтобы глаза привыкли к полумраку, я услышал голос юриста, нанятого нами в защитники.
— Это не моя вина, — доказывал он кому-то с большой горячностью. — Она выхватила документ у меня из рук прежде, чем я ее заметил!
— Вам необходимо его вернуть? — спросила мисс Мидоукрофт.
— Нет, это всего лишь копия. Если ей спокойней иметь его при себе, я не возражаю. Всего доброго.
С этими словами юрист направился к выходу. Я заступил ему дорогу безо всяких церемоний. Я чувствовал неодолимую потребность узнать, в чем дело.
— Кто выхватил документ из ваших рук? — резко спросил я.
Юрист замер. Я застал его врасплох. Однако инстинктивная скрытность профессионала заставила его задержаться с ответом. После короткого молчания с другого конца холла раздался голос мисс Мидоукрофт:
— Нейоми Коулбрук выхватила документ из его рук.
— Какой документ?
Дверь за моей спиной тихонько открылась, и Нейоми, появившись на пороге, сама ответила на вопрос.
— Я расскажу вам, — прошептала она. — Подите сюда.
Только одна свеча освещала комнату. В ее неверном свете я посмотрел на девушку. Мое решение вернуться в Англию немедленно испарилось.
— Господи! — воскликнул я. — Что еще случилось?
Она подала мне бумагу, добытую ею столь странным образом.
«Документ», о котором шла речь, представлял собой копию письменного признания, подписанного Сайласом Мидоукрофтом по возвращении в тюрьму. Обвиняя брата в убийстве Джона, он подтвердил под присягой, что видел, как Эмброуз совершил это преступление.
Выражаясь расхожей фразой, я «не мог поверить своим глазам» и еще раз перечел заключительные слова признания:
«… я услышал их голоса около печи для обжига извести. Они говорили о кузине Нейоми. Я побежал туда, чтобы растащить их, но не поспел вовремя. Я увидел, как Эмброуз изо всей силы ударил Джона по голове своей тяжелой тростью. Покойный упал без крика. Я положил руку ему па сердце. Он был мертв. Я страшно испугался. Эмброуз пригрозил убить и меня, если я проболтаюсь хоть одной живой душе. Он поднял тело и швырнул его в печь для обжит извести, а потом бросил туда и трость. Мы вместе пошли к лесу. На опушке мы сели на упавшее дерево. Эмброуз сочинил историю, которую мы должны были рассказать, если обнаружится, что он сделал. Он заставил меня выучить ее, как урок. Этим мы и занимались, когда к нам подошли кузина Нейоми и мистер Лефрэнк. Остальное им известно. Это мое истинное признание, данное под присягой. Я сделал его по собственной воле и горько раскаиваюсь, что не сделал его раньше. 
Подписано: Сайлас Мидоукрофт». 
Я положил бумагу на стол и снова посмотрел на Нейоми. Она заговорила — с удивительным самообладанием, с непреклонной решимостью в голосе и во взоре.
— Сайлас оболгал брата, чтобы спасти свою жизнь. В каждой строчке я вижу ложь, трусливую и жестокую. Эмброуз невиновен, и нам надо это доказать.
— Вы забываете, — заметил я, — что мы только что потерпели поражение, пытаясь именно этого добиться.
— Джон жив. Он скрывается от нас и от всех, кто его знает, — продолжала Нейоми уверенно. — Помогите мне, друг Лефрэнк. Нужно дать в газеты объявление о розыске.
Я отшатнулся в безмолвном сострадании. Должен признаться, мне в тот момент показалось, будто новая беда, свалившаяся на нас, повредила ее рассудок.
— Вы не верите мне. — сказала она. — Закройте дверь.
Я подчинился. Она села па стул и жестом указала мне на другой.
— Присядьте. Я сейчас согрешу, но тут уж ничего не поделаешь. Мне придется нарушить клятвенное обещание. Помните ту лунную ночь, когда я встречалась с ним в цветнике?
— С Джоном?
— Да. Помните? А теперь слушайте. Я хочу рассказать вам, что произошло тогда.

Глава 9. ОБЪЯВЛЕНИЕ

Я молча ждал продолжения. Но Нейоми снова начала с вопроса:
— Помните, мы ходили навещать Эмброуза в тюрьму?
— Отлично помню.
— Эмброуз признался, что его братец рассказал ему о моей встрече с Джоном. Помните слова Сайласа?
Я очень хорошо их помнил. Сайлас сказал: «Джону Джаго слишком мила Нейоми, чтобы он не вернулся».
— Именно, — подтвердила Нейоми, когда я повторил ей это. — Я не могла не вздрогнуть, когда услышала, что сказал Сайлас. Мне казалось, вы это заметили.
— Очень даже заметил.
— А вы задавались вопросом, отчего?
— Задавался.
— Объясню вам, в чем дело. Видите ли, то что Сайлас Мидоукрофт сказал своему брату, совпало с тем, что я сама думала о Джоне как раз в тот момент. Я вздрогнула оттого, что обнаружила: мою собственную мысль разделяет еще один мужчина, и пересказывает другой. Я тот человек, мистер Лефрэнк, из-за которого Джон Джаго покинул Морвик-фарм; и тот человек, который может вернуть его на ферму, и я это сделаю.
В том, как она это произнесла, а не в самих словах, крылась причина снизошедшего на меня озарения.
— Так вот в чем дело, — протянул я. — Джон Джаго влюблен в вас!
— Безумно! — подхватила она, понизив голос до шепота. — Как сумасшедший — каков он и есть на самом деле! Сначала мы сделали несколько кругов по цветнику, и все было ничего, как вдруг он повел себя так, словно рассудок внезапно покинул его. Оп упал на колени, стал целовать мое платье, мои ноги; он, рыдая, признался, что умирает от любви ко мне. Надо сказать вам, сэр, что я женщина не из пугливых. Сколько помню, еще ни один мужчина не мог испугать меня по-настоящему. Но, должна признаться, Джону это удалось! О, Господи, как мне было страшно! Душа ушла в пятки! Я просила, я умоляла его подняться с колен и оставить меня. Куда там! Он так и стоял на коленях, вцепившись в подол платья! Слова изливались из него, как… как… ну, я ни с чем не могу это сравнить, кроме как с потоком воды из садового насоса. Его счастье, его жизнь, все его упования на земле и на небе и Бог знает, что еще, — все зависит, сказал он, от единого моего слова. Наконец у меня хватило духу напомнить ему, что я обручена. «По-моему, вам должно быть стыдно, — сказала я, — признаваться в любви к девушке, когда она, и вы это знаете, обещана другому!» Тут разговор принял новый поворот: он принялся хулить Эмброуза. Это придало мне сил! Я вырвала свой подол у него из рук и высказала ему все, что думаю. «Я вас терпеть не могу! — сказала я. — Даже если б я не была помолвлена с Эмброузом, и тогда б я за вас не вышла! О нет! Даже если б никого на свете не осталось больше, чтоб выбрать себе в мужья! Я не выношу вас, мистер Джаго!» Наконец-то он понял, что я говорю всерьез. Он поднялся с колеи и как-то сразу успокоился. «Вы сказали довольно, — так он мне ответил. — Вы разбили мне жизнь. Теперь у меня не осталось ничего — никаких надежд на будущее. Я гордился этой фермой, мисс, я гордился своей работой; я мирился со злобной ненавистью, которую питают ко мне ваши кузены; я был предан интересам мистера Мидоукрофта — и все это ради вас, Нейоми Коулбрук, только ради вас! Теперь с этим покончено, покончено с моей жизнью на ферме. Я больше не причиню вам тревог. Я уйду прочь, как делают бессловесные твари, когда они больны, — уходят, чтобы забиться в темный угол и умереть! Но сделайте мне одну последнюю милость: не выставляйте меня на посмешище перед всей округой. Я этого не вынесу, я теряю разум при одной мысли об этом. Дайте мне обещание ни одной душе не рассказывать о том, в чем я признался сегодня; Богом клянитесь в этом человеку, жизнь которого вы разбили!» И я сделала то, о чем он просил меня. Со слезами на глазах я дала ему священную клятву. Да, это так. После того, как я призналась, что ненавижу его — и я на самом деле испытываю к нему это чувство! — я плакала над его несчастьем, клянусь вам! Господи, что за нелепое создание женщина! С какой ужасной непоследовательностью мы, чуть что, уже готовы жалеть мужчин! Он протянул мне руку, сказал: «Прощайте навек!» — и меня уже переполняла жалость к нему! Я сказала: «Я подам вам руку, если вы, в обмен на мое обещание, также дадите слово не покидать фермы. Что станется с моим дядей, если вы уйдете? Оставайтесь и будем друзьями! Забудем все и простим друг другу, хорошо, мистер Джон?» Он дал мне такое обещание — он ни в чем не может отказать мне, — и повторил его, когда наутро следующего дня мы опять встретились. Право слово, не могу не отдать ему должного, хотя и терпеть не могу его! Я думаю, что, пока я была у него перед глазами, он искренне собирался сдержать свое обещание. Но когда он остался наедине с собой, Дьявол искусил его изменить своему слову и уйти с фермы! Я с детства приучена верить в дьявольские козни, мистер Лефрэнк, и нахожу, что ими многое объясняется! Ими объясняется поведение Джона, уверяю вас! Дайте мне только выяснить, куда он уехал, и я обещаю: он вернется и снимет с Эмброуза обвинения, выдвинутые его бессовестным братом! Вот перо, вот бумага, все готово: напишите объявление в газету, друг Лефрэнк, и, ради меня, сейчас же!

Я позволил ей выговориться и, когда она вложила мне в руку перо, принялся составлять объявление так безропотно, словно и сам верил, что Джон жив.
Но, чтобы предупредить возможные недоумения, признаюсь сразу, что мои собственные убеждения остались без изменений. Если бы у печи для обжига извести не произошло никакой ссоры, я бы с готовностью признал возможность того, что исчезновение Джона явилось следствием его разочарования в чувствах Нейоми. Тот же смертельный страх перед насмешкой, который заставил его заявить, во время ссоры с Сайласом у меня под окном, что он равнодушен к Нейоми, тот же страх мог побудить его тайно и внезапно скрыться со сцены, где он играл унизительную роль. Но уверять меня в том, что он жив, после того, что случилось у печи, означало для меня забыть о своем жизненном опыте и десятилетней практике.
Попроси меня кто-нибудь рассудить, чья история более правдоподобна — та, которую рассказал Эмброуз в свою защиту, или описанная в признании Сайласа, — я должен был бы ответить — неважно, сколь неохотно, — что, на мой взгляд, Сайлас живописует обстоятельства менее невероятные.
Но разве я мог признаться в этом Нейоми? Мне было легче сочинить пятьдесят объявлений о розыске Джона Джаго! И вы, читатель, сделали бы то же самое, если бы относились к пей так, как я.
Для публикации в «Вестнике Морвика» я набросал следующее:
«Убийство. — Издателей всех газет в стране просят напечатать, что Эмброуз Мидоукрофт и Сайлас Мидоукрофт, проживающие на Морвик-фарм, округ Морвик, по приговору мирового судьи предстанут перед судом присяжных по обвинению в убийстве Джона Джаго, в настоящее время числящегося без вести пропавшим. Всякий, имеющий какие-либо сведения о местопребывании вышеназванного Джона Джаго, спасет жизнь двум по недоразумению обвиненным людям, немедленно сообщив об этом. Рост Джаго около пяти футов четырех дюймов, телосложение сухое и жилистое, цвет лица чрезвычайно бледный, глаза темные, очень яркие, беспокойные. Нижняя часть лица скрыта черной густой бородой и усами. В целом производит впечатление человека чрезвычайно неуравновешенного».
Я прибавил подпись, дату, и в Нарраби тот час послали верхового с поручением сдать это объявление в редакцию с тем, чтобы оно было напечатано в ближайшем же номере газеты.
В этот вечер Нейоми казалась почти такой же веселой и счастливой, как раньше. Теперь, когда объявление оставалось только опубликовать, она была убеждена в успехе.
— Вы не представляете, как вы меня утешили, — сказала она так искренне и добросердечно, как только она умела, когда мы прощались на ночь. — Все газеты перепечатают наше объявление, и мы услышим о Джоне еще до исхода этой недели. — Она сделала было шаг, чтобы уйти, но тут же вернулась.
— Я никогда не прощу Сайласу это признание, — прошептала она. — И если он когда-нибудь снова поселится с Эмброузом под одной крышей, я… я тогда просто не выйду за Эмброуза! Вот!
Я остался один, и в бессонные ночные часы так и эдак обдумывал ее последние слова. Одна только мысль о том, что она допускает, в тех или иных обстоятельствах, необязательность брака с Эмброузом, одна только мысль об этом была, должен, к стыду своему, признаться, прямым поощрением тех надежд кои я втайне уже начал питать.
На следующий день почта принесла мне письмо. Мой клерк справлялся, может ли статься, что я вернусь в Англию к началу открывающейся судебной сессии. Не раздумывая, я отвечал так: «Дату своего возвращения определить пока не могу». Когда я писал это, Нейоми была рядом, в той же комнате. Что бы она сказала, подумал я, если бы я прибавил устно: «Это — из-за тебя!»?

Глава 10. ШЕРИФ И НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ

Вопрос времени теперь приобрел огромную важность для обитателей Морвик-фарм. Через шесть недель в Нарраби должен был начать заседания уголовный суд.
Однако за все это время не произошло ровно ничего значительного.
В ответ на наше объявление о розыске Джона Джаго мы получили множество бесполезных писем; но никакой информации, подтверждающей, что он жив, не поступило. Не обнаружилось ни единого следа, который мог бы привести нас к пропавшему, ни тени сомнения нельзя было бросить на вывод обвинения о том, что тело его брошено в горящую известь. Сайлас Мидоукрофт твердо стоял на своем ужасном признании. Его брат Эмброуз с равным упорством утверждал, что невиновен, вновь и вновь повторяя то, что рассказал нам во время нашего первого посещения тюрьмы. Нейоми регулярно навещала его; я неизменно сопровождал ее при этом.
Однако с течением времени решимость Эмброуза несколько увяла, он сделался беспокоен и подозрителен и раздражался по пустякам Такую перемену в поведении нельзя было назвать безусловной приметой снедающего его чувства вины — она могла указывав всего лишь на естественное в таких обстоятельствах нервное перенапряжение, нараставшее с приближением дня, на который назначено было открытие судебного разбирательства. Нейоми заметила, как изменился возлюбленный; ее душевная тревога нарастала, но ни на минуту она не усомнилась в невиновности Эмброуза.
По преимуществу все описываемое сейчас время — за исключением трапез, на которые собирались остатки семейства, — я оставался наедине с прекрасной американкой. Мисс Мидоукрофт в уединении своей комнаты пересматривала газеты в поисках известий о здравствующем мистере Джаго. Мистер Мидоукрофт не принимал никого, кроме сестры, врача и одного-двух старых друзей. С тех пор у меня появились основания полагать, что именно тогда, в дни нашего тесного общения, Нейоми стала догадываться об истинной природе чувств, которые во мне пробудила. Но свое открытие она хранили в тайне. Ее отношение ко мне неизменно оставалось дружеским; ни на волосок не преступала она безопасных границ, установленных ею.
Начались заседания суда. Выслушав свидетелей и обсудив признание Сайласа Мидоукрофта, большое жюри утвердило обвинительный акт против обоих подсудимых. Суд был назначен на понедельник будущей недели.
Перед этим я осторожно подготовил Нейоми к тому, что решение именно таким и будет. Она мужественно встретила новый удар.
— Если вам еще не наскучило, — сказала она, — пойдемте со мной завтра к Эмброузу. Ему нужна поддержка. — Она помолчала, глядя на сегодняшнюю почту, — груду писем, лежащую на столе. — Ни слова о Джоне Джаго! А ведь объявление перепечатали все газеты! Я так верила, что мы получим известие о нем задолго до этого дня!
— Вы до сих пор верите, что он жив? — осмелился спросить я.
— Верю! — твердо ответила она. — Он где-то скрывается; возможно, изменив внешность. Вдруг мы так и не успеем найти его к началу суда? Вдруг жюри… — вздрогнув, она умолкла. Смерть, позорная смерть на плахе — вот чем может закончиться суд — Мы достаточно долго ожидали известий, — заключила Нейоми. — Нам следует попытаться самим отыскать след Джона Джаго. Еще неделя до того, как начнется суд. Кто поможет мне в розысках? Я могу рассчитывать на вас, друг Лефрэнк?
Нет нужды говорить, — хотя я был уверен, насколько это бессмысленное занятие, — что она могла полностью полагаться на меня.
Мы договорились, что на следующий день получим пропуск в тюрьму, навестим Эмброуза, а затем приступим непосредственно к поискам. Однако, каким образом эти поиски будут осуществлены, — не имели представления ни я, ни Нейоми. Для начала мы собирались обратиться в полицию с просьбой помочь нам, а уж затем действовать по обстоятельствам. Слышал ли кто о более безнадежной программе?
«Обстоятельства» сразу же выказали нам свою враждебность. Как обычно, я подал прошение о предоставлении пропуска в тюрьму, и впервые за все время получил отказ. Причем никаких причин, обосновывающих такое решение, официальные лица мне не дали. Сколько я ни вопрошал, мы получали один и тот же ответ: «Не сегодня».
По предложению Нейоми мы направились в тюрьму, чтобы там получить объяснение, в котором отказала нам судебная канцелярия. У тюремных ворот в этот день стоял на посту знакомый нам тюремщик, один из многочисленных поклонников Нейоми. Он шепотом ответил на мучивший нас вопрос. Оказывается, как раз сейчас в тюремной камере Эмброуза Мидоукрофта находились для беседы с ним шериф и начальник тюрьмы; они настрого приказали, чтобы никто, кроме них, нынче не посещал Эмброуза.
Что бы это значило? Недоумевая, мы вернулись на ферму. Там Нейоми, случайно разговорившись с одной из служанок, кое-что разузнала.
Выяснилось, что ранним утром этого дня один из старых друзей мистера Мидоукрофта привез в Морвик шерифа. Между мистером Мидоукрофтом, его сестрой и шерифом в присутствии этого человека произошел длинный разговор. Покинув ферму, шериф направился прямо в тюрьму, где в сопровождении ее начальника проследовал в камеру Эмброуза Мидоукрофта. Подвергся ли Эмброуз в ходе последующей беседы какому-либо давлению? Обстоятельства вынуждали задаться этим вопросом. И, если предположить, что такое давление действительно было оказано, следовал еще один вопрос: с какой целью? Чтобы получить ответ на него, нам оставалось только ждать.
Наше терпение испытывалось не слишком долго. События следующего дня просветили нас самым неожиданным образом. Еще до полудня соседи доставили на ферму новость, нас поразившую.
Эмброуз Мидоукрофт сознался в убийстве Джона! В тот самый день, в присутствии шерифа и начальника тюрьмы, он подписал признание!
Я видел этот документ. Нет необходимости приводить его здесь. В сущности говоря, Эмброуз признался в том, в чем уже признался Сайлас, сославшись, впрочем, что ударил Джона Джаго в результате подстрекательства, — это было сделано для того, чтобы в определении характера преступления вместо «тяжкого убийства» (убийство, совершенное с заранее обдуманным злым умыслом) было записано «простое убийство». Соответствовало ли это признание тому, что было совершено в действительности? Или же шериф и начальник тюрьмы, заботясь о добром имени Мидоукрофтов, убедили Эмброуза, что таким отчаянным способом он избегнет смерти на плахе? Оба, и шериф, и начальник тюрьмы, хранили каменное молчание, пока давление, оказанное на них в процессе судебного разбирательства, не принудило их заговорить.
Кто должен был объявить Нейоми об этом последнем и ужаснейшем из всех выпавших на ее долю несчастий? Зная, что тайно люблю ее, я чувствовал необоримое нежелание быть тем вестником, который сообщит нареченной Эмброуза Мидоукрофта о его падении. Может статься, другие члены семьи уже поведали Нейоми о том, что случилось? Защитник сумел ответить мне на вопрос: да, мисс Мидоукрофт уже известила Нейоми.
Я был потрясен, когда узнал об этом. Менее всех прочих мисс Мидоукрофт была способна пощадить бедную девушку. Услышать столь чудовищную весть из этих уст значило ощутить вдвойне болезненный удар. Я попытался отыскать Нейоми — безуспешно. Между тем обычно найти ее не составляло труда. Неужели сейчас она прячется от меня? Эта мысль пришла мне в голову, когда я спускался по лестнице после тщетных попыток достучаться в ее дверь. И поскольку я стремился во что бы то ни стало увидеться с ней, то, переждав некоторое время, я затем взбежал наверх и перехватил ее выходящей из комнаты.
Она попробовала спрятаться, но я поймал ее за руку и удержал. Свободной рукой она прижимала к лицу носовой платок, словно не хотела, чтобы я ее видел.
— Однажды вы сказали мне, — мягко проговорил я, — что я смог утешить вас. Отчего вы не позволите мне сделать это сейчас?
Она все еще порывалась высвободиться и отворачивала лицо.
— Разве вы не видите, что мне стыдно смотреть вам в глаза? — спросила она низким, прерывающимся голосом. — Отпустите меня.
Я увлек ее к дивану в проеме окна и сказал, что подожду, когда она будет в состоянии говорить со мной.
Она опустилась на сиденье и стиснула руки на коленях. Опустив глаза, она по-прежнему старательно избегала моего взгляда.
— Ах, — тихо промолвила она, — что за безумие овладело мною? Неужто возможно, чтобы я обесчестила себя любовью к Эмброузу Мидоукрофту? — этот мучительный вопрос заставил ее содрогнуться. Слезы медленно катились по щекам. — Не презирайте меня, мистер Лефрэнк!
Я попытался, честью клянусь, попытался представить поведение Эмброуза в самом выгодном для него свете.
— Его силы иссякли. — сказал я. — Он совершил это, отчаявшись доказать свою невиновность, в ужасе перед плахой.
Она вскочила с места, гневно топнув ножкой, и подняла ко мне лицо — красное от стыда и пролитых слез.
— Ни слова о нем! — сурово проговорила она. — Кто он, если не убийца? Трус и лжец! Которая из этих личин унизительна для меня более другой? Все кончено! Я больше никогда не заговорю с ним! — Она яростно оттолкнула меня, сделала несколько шагов к своей комнате, но остановилась и вернулась назад. Все благородство ее натуры проявило себя в словах, что были сказаны следом. — Не считайте меня неблагодарной, мистер Лефрэнк. Вам я признательна. Но женщина, оказавшаяся в моем положении, — всего лишь женщина, и, когда она пристыжена так, как я, она ощущает это очень болезненно. Дайте мне вашу руку! Благослови вас Бог!
Прежде чем я понял, что происходит, она поднесла мою руку к губам, поцеловала ее и скрылась за дверью.
Я опустился на то место, где за минуту до этого сидела она. Целуя мне руку, она на мгновенье подняла на меня глаза. Я все забыл — Эмброуза, его признание, грядущий суд, свои профессиональные обязанности, своих английских друзей. Я сидел, счастливый до смешного, до глупости, забыв обо всем на свете, и перед глазами у меня стояло лицо Нейоми в тот последний миг, когда она на меня взглянула!
Я уже признался ранее, что влюбился в нее, и повторюсь еще раз, чтобы верней убедить вас в том, что сказал правду.

Глава 11. КАМЕШЕК В ОКНО

Из всех обитателей Морвик-фарм только я да мисс Мидоукрофт присутствовали на суде. В Нарраби каждый из нас отправился поодиночке. С тех пор, как я заявил, что не верю, что Джон Джаго жив, мисс Мидоукрофт не обменялась со мной ни единым словом помимо обыденных, утром и вечером, приветствий.
Сознательно избегая перегружать свое повествование юридической терминологией, я и сейчас намереваюсь самым кратчайшим образом очертить тактику, избранную защитой.
Мы настояли на том, чтобы оба подсудимых заявили о своей невиновности. Добившись этого, мы опротестовали правомочность процесса в целом, ссылаясь на старый английский закон, установляющий, что нельзя осудить за убийство, пока не найдено тело жертвы или не получены бесспорные доказательства уничтожения оно го. Мы утверждали, что достаточных доказательств такого рода обвинение суду не представило.
Судьи посовещались и решили, что суд продолжит свою работу.
Следующий протест был заявлен нами, когда в качестве доказательства вины подсудимых были предъявлены их признания. Мы заявили, что документы эти были получены посредством применения угроз или неправомерного давления; мы указали на ряд второстепенных разночтений, которые в двух признаниях противоречили друг другу. В остальном же линия защиты придерживалась тактики, испытанной в мировом суде. Судьи еще раз посовещались и опять отклонили наш протест. Признания подсудимых были допущены в качестве средств доказательства.
Со своей стороны, обвинение представило нового свидетеля. Незачем терять время, повторяя его показания. При перекрестном допросе он жестоко запутался, и мы легко доказали, что его присяга доверия не заслуживает.
Главный судья подытожил результаты судебного следствия.
Обращаясь к присяжным, он заявил, касательно признаний, что не следует принимать во внимание признания, исторгнутые страхом или надеждой, и предоставил присяжным определить, являются ли таковыми признания, предъявленные суду. В процессе дальнейшего расследования перед присяжными предстали шериф и начальник тюрьмы. Выяснилось, что они, с ведома и согласия отца, заявили Эмброузу: обстоятельства открыто свидетельствуют против него и единственная возможность спасти семью от позора публичной казни — подписать признание; и, коль скоро он признается, они сделают все, что в их силах, чтобы приговор ограничился пожизненным заключением. Что касается Сайласа, то было доказано, что, выдвигая свои отвратительные обвинения против брата, он находился в невменяемом от ужаса состоянии. Мы тщетно надеялись, что эти факты заставят присяжных отвести признания в качестве аргументов обвинения. Нам суждено было пережить еще одно разочарование, когда рухнули надежды на то, что те же самые, неопровержимо доказанные факты подействуют на милосердие присяжных. После часового отсутствия они вернулись в зал с приговором «Виновен!» относительно обоих подсудимых.
Когда Эмброузу и Сайласу в законном порядке было дано слово для оправдательной речи, оба они торжественно заявили, что их признания исторгнуты посредством обещания избегнуть рук палача. Это заявление не произвело впечатления на присяжных. Оба подсудимых были приговорены к смерти.
Вернувшись на ферму, я не встретил Нейоми. Мисс Мидоукрофт сама сообщила ей о вердикте. Полчаса спустя служанка подала мне конверт с моей фамилией, написанной почерком Нейоми.
Внутри находились письмо и клочок бумаги, торопливо исчерканный той же рукой: «Ради Бога, прочтите письмо, которое я вам направляю, и поскорее решите, что делать!»
Я просмотрел письмо. Выяснилось, что написал его некий джентльмен, проживающий в Нью-Йорке. Всего день тому назад, по чистой случайности, он увидел объявление о розыске Джона Джаго, вырезанное из газеты и наклеенное в альбом с «курьезами» одним его другом. После этого он написал на Морвик-фарм, желая сообщить, что видел человека, точно отвечающего описанию Джона Джаго, однако носящего другое имя, и что человек этот служит клерком в конторе одного торговца в Джерси-сити. Имея свободное время перед тем, как отправляется почта, он вернулся в контору, чтобы еще раз взглянуть на этого человека, прежде чем послать письмо. К своему изумлению, он услышал, что клерк в этот день на службе не появился. Его наниматель послал к нему на квартиру, где узнал, что жилец, прочитав какую-то газету за завтраком, внезапно собрал свою дорожную сумку, исправно заплатил за квартиру и уехал, никто не знает, куда.
Был уже поздний вечер, когда я дочитал это письмо. У меня было время, чтобы обдумать свои действия.
Допустив вероятность того, что письмо подлинное, и приняв версию Нейоми относительно мотива, которым руководствовался Джон Джаго, внезапно исчезнув с фермы, я пришел к выводу, что поиски его следует ограничить Нарраби и ближайшими окрестностями.
В газете, которую он читал за завтраком, вне всякого сомнения, сообщалось о решении большого жюри и о том, что должен состояться суд. Насколько я понимаю человеческую природу, в этих обстоятельствах Джаго, учитывая его страсть к Нейоми, должен был устремиться назад, в Нарраби. Более того, мой опыт общения с людьми заставлял меня со скорбью предположить, что Джон может воспользоваться критическим положением Эмброуза и заставить Нейоми благосклоннее взглянуть на его ухаживания. То, как он внезапно исчез с фермы, красноречиво свидетельствовало о жестоком безразличии, с которым он относится к бедам и страданиям людей, вызванным его поступками. То же отсутствие сострадания, укоренившееся еще глубже, может побудить его шантажировать Нейоми, предложив руку и сердце за жизнь нареченного.
Именно к таким выводам пришел я после основательных раздумий. Ради Нейоми я был согласен заняться разгадкой этой тайны, но искренности ради хочу добавить, что моих сомнений относительно существования Джона не поколебало и это письмо. Я считал, что оно — не больше и не меньше, как бессердечный и глупый розыгрыш.
Бой часов в холле отвлек меня от моих размышлений. Я подсчитал удары — двенадцать!
Я встал с кресла, чтобы направиться в свою спалью. Остальные обитатели дома, как обычно, разошлись по комнатам еще час назад. Тишина стояла такая, что я слышал свое дыхание. Подсознательно стараясь не нарушить ее, я неслышными шагами пересек комнату, чтобы взглянуть на небо. Прекрасная лунная ночь открылась моему взору, такая же, как та, роковая, когда Джон назначил Нейоми свидание в цветнике.
Моя свеча стояла на комоде; я едва успел зажечь ее и подойти к двери, как та распахнулась, и сама Нейоми предстала предомной!
Оправившись от изумления, в которое повергло меня ее внезапное появление, я сразу понял — по испуганным глазам, по бледности лица: случилось что-то серьезное. Широкий плащ, волосы в беспорядке, повязанные белым платком, — все свидетельствовало, что какая-то тревога спешно подняла Нейоми с постели.
— Что произошло? — спросил я, шагнув к ней.
Трепеща, она прильнула к моему плечу.
— Джои Джаго! — прошептала она.
Вы сочтете, что упрямству моему нет предела, но даже тогда я не мог ей поверить!
— Где? — спросил я.
— На заднем дворе, — ответила она, — под окном моей спальни!
Положение было слишком серьезно, чтобы принимать в рассуждение условности и приличия обыденной жизни.
— Позвольте мне взглянуть на него! — попросил я.
— Я и пришла сюда за вами, — сказала она в своей искренней и бесстрашной манере. — Пойдемте!
Ее комната располагалась на втором этаже и единственная из спален выходила на задний двор. По дороге она рассказала мне, что произошло.
— Я лежала в постели, но не спала, когда услышала, как камешек ударился в оконную раму. Я подождала, недоумевая, что бы это могло означать. Еще один камешек попал в стекло. Я встала и подбежала к окну. Там, освещенный луной, стоял Джон Джаго и смотрел на меня!
— Он вас увидел?
— Да. Он сказал: «Спуститесь, поговорим! Я хочу сказать вам что-то очень важное!»
— Вы ему ответили?
— Как только я смогла перевести дыхание, я сказала: «Подождите немного» — и спустилась к вам. Что же мне было еще делать?
Мы вошли в комнату. Прячась за шторой, я осторожно выглянул наружу.

Это был он! Борода и усы сбриты, волосы коротко острижены, но ничем нельзя было изменить выражение его неистовых карих глаз или же характерных его движений, когда, гибкий и сухощавый, он шагал взад-вперед под полной луной, поджидая Нейоми. На мгновенье меня захлестнуло смятение: ведь я был так твердо уверен, что Джона Джаго в живых нет!
— Что же мне делать? — повторила Нейоми.
— Открыта ли дверь коровника? — спросил я.
— Нет, но кладовая для инструмента, за углом, не заперта.
— Отлично. Подойдите к окну, покажитесь ему и скажите, что сейчас спуститесь.
Храбрая девушка подчинилась мне, не раздумывая.
Как не могло быть сомнений в том, что это его глаза и походка, так без раздумий я признал и его голос, когда он тихо отозвался снизу:
— Хорошо!
— Сначала поговорите с ним как раз там, где он стоит, — сказал я Нейоми, — чтобы у меня было время обойти дом и пробраться в кладовую. Потом притворитесь, будто испугались, что вас могут увидеть у коровника, и отведите его за угол, чтобы я сквозь дверь кладовой мог слышать ваш разговор.
Мы вместе вышли из дому и молча разошлись в разные стороны. Нейоми следовала моим указаниям с той находчивостью, которая есть у женщин, когда дело касается хитростей и уловок. Я и минуты не пробыл в кладовой, как услышал их голоса с наружной стороны двери.
Первые слова, которые я отчетливо различил, касались причин его тайного ухода с фермы. Униженная гордость, — уязвленная вдвойне презрительным отказом Нейоми и оскорблениями Эмброуза, — вот что лежало в основе его решения. Он признался, что видел газетные объявления о розыске, которые еще более утвердили его в намерении скрываться!
— После того, как надо мной насмехались и издевались, после того, как меня отвергли, — говорил несчастный, — я был рад узнать, что кое-кто здесь имеет серьезные основания желать моего возвращения. От вас зависит, мисс Нейоми, останусь ли я и соглашусь ли, представ перед судом и подтвердив свое имя, спасти Эмброуза.
— Что вы имеете в виду? — строго спросила Нейоми.
Он понизил голос, но все-таки я мог его слышать.
— Пообещайте выйти за меня замуж, — сказал он, — и завтра же я отправлюсь в суд и докажу им, что со мной ничего не произошло.
— А если я откажусь?
— В таком случае я снова исчезну, и никто не сумеет меня найти, пока Эмброуз не взойдет на плаху.
— Неужто вы такой негодяй, что всерьез предлагаете мне пойти на это? — громко воскликнула девушка.
— Если вы вздумаете поднять тревогу, — отозвался он, — клянусь Всевышним, вы пожалеете об этом! Настал мой черед, мисс! Больше я не позволю с собой играть! Отвечайте прямо — пойдете вы за меня — да или нет?
— Нет! — отчетливо, в полный голос произнесла Нейоми.
Я распахнул дверь кладовой и схватил Джона за руку. Он не страдал от нервного истощения, которое меня обессилило, и был намного крепче меня. Нейоми спасла мне жизнь, когда Джон Джаго свободной рукой вытащил из кармана и приставил к моей голове пистолет. Она выбила оружие из руки Джона Джаго. Пуля попала в воздух. В тот же миг я подставил ему подножку. Звук выстрела переполошил дом. Вдвоем с Нейоми мы прижимали его к земле, пока не подоспела помощь.

Глава 12. ЗАВЕРШЕНИЕ ВСЕЙ ИСТОРИИ

Джон Джаго предстал перед мировым судом. Личность его была установлена.
Жизнь Эмброуза и Сайласа, разумеется, опасности больше не подвергалась, во всяком случае, если говорить о людском правосудии. Однако, прежде чем братья смогли выйти из тюрьмы восстановленными в правах честных граждан, им пришлось переждать, пока будут соблюдены различные юридические проволочки и формальности.
В течение этого времени произошли события, о которых следует вкратце упомянуть, пока мое повествование еще не закончилось.
Мистер Мидоукрофт, разбитый испытаниями, которые ему пришлось вынести, скоропостижно скончался вследствие ревматической болезни сердца. К его завещанию было присовокуплено дополнительное распоряжение, убедившее меня в том, как права была Нейоми, когда говорила о влиянии мисс Мидоукрофт на него и о том, чего она добивалась, используя свое влияние. Мистер Мидоукрофт оставил сыновьям лишь пожизненную ренту. Безусловное право собственности на ферму он завещал сестре, с рекомендацией завещателя «выйти замуж за его лучшего и дражайшего друга, мистера Джона Джаго».
Вооружаясь завещанием, наследница Морвика отправила Нейоми оскорбительную записку, в которой указывалось, что получательница сего может более не рассчитывать на кров и стол. Мисс Мидоукрофт, следует здесь прибавить, упорно отказывалась верить, что Джон когда-либо предлагал Нейоми свои руку и сердце и даже угрожал ей, чему я сам был свидетель, если она не примет его предложения. Мисс Мидоукрофт обвинила нас — и меня, и Нейоми — в попытках из ненависти к этому «многострадальному человеку» опорочить Джона в ее, мисс Мидоукрофт, глазах и послала мне, так же, как Нейоми, уведомление с просьбой покинуть дом.
Итак, в один прекрасный день двое изгнанников с чемоданами в руках встретились в холле.
— Нас обоих выставили, да, друг Лефрэнк? — с непередаваемо комической улыбкой сказала Нейоми. — Вы, я полагаю, теперь отправитесь домой, в Англию. Мне же придется самой зарабатывать себе на жизнь здесь, в Штатах. Видите ли, женщина в Америке вполне может отыскать себе работу, если ей есть у кого получить рекомендацию. Вопрос в том, где мне найти друга, который замолвит за меня словечко?
Тут уж я не упустил случая!
— Я могу предложить вам место.
Она ничего не заподозрила.
— Какая удача, сэр! — только и сказала она. — Где же это — на телеграфе или в галантерее?
В ответ я удивил ее тем, что, впервые заключив в объятья, поцеловал.
— Рабочее место — у моего камина; жалованье — любая вещь в пределах разумного, которую вам вздумается пожелать; а должность, Нейоми, если вы, конечно, не возражаете, — моей жены.
Больше мне нечего было прибавить, за исключением того, что много лет прошло с тех пор, как я произнес эти слова, а моя любовь к Нейоми ничуть не убавилась.

Через несколько месяцев после нашей свадьбы миссис Лефрэнк написала одной своей приятельнице в Нарраби, чтобы узнать, как идет жизнь на ферме. Та ответила ей, что Эмброуз и Сайлас уехали в Новую Зеландию и что мисс Мидоукрофт живет на Морвик-фарм в одиночестве. Джон Джаго отказался жениться на ней и снова исчез, никто не знает, куда.

Несколько слов в заключение. Мысль написать этот небольшой рассказ посетила автора, когда ему попался на глаза отчет о судебном процессе, в действительности состоявшемся в начале текущего столетия в Соединенных Штатах. Отчет был опубликован под названием «Судебный процесс, признания и приговор, вынесенный Джесси и Стефену Бурн по обвинению в убийстве Рассела Колвина, и последующее появление человека, которого считали убитым. Изложено достопочтенным Леонардом Саржентом, бывшим вице-губернатором штата Вермонт (Манчестер, Вермонт. Архивные материалы, 1873.)». Не лишним будет заметить, в интересах недоверчивых читателей, что все «невероятные» события этой истории действительно имели место и были почерпнуты мною из вышеупомянутого отчета, между тем как подробности, которые «выглядят достоверными», в девяти случаях из десяти сочинены автором — У. К.