Борис Житков
ВИКТОР ВАВИЧ

КНИГА ПЕРВАЯ

Прикладка

СОЛНЕЧНЫЙ день валил через город. В полдень разомлели пустые улицы.
У  Вавичей  во  дворе  шевельнет  ветер солому и бросит - лень поднять.Щенок  положил морду в лапы и скулит от скуки. Дрыгнет ногой, поднимет пыль.Лень  ей  лететь,  лень  садиться,  и  висит  она  в воздухе сонным золотом,жмурится на солнце.
И  так  тихо было у Вавичей, что слышно было в доме, как жуют в конюшнелошади - как машина: "храм-храм".
И  вдруг,  поскрипывая  крыльцом  и сапогами, молодцевато сошел во двормолодой   Вавич.   Вольнопер   второго  разряда.  С  маленькими  усиками,  смягонькими,  черненькими.  Затянулся  ремешком:  для  кого,  в пустом дворе?Ботфорты  начищены,  не  казенные  -  свои,  и  не  франтовские - умеренные.Вкрадчивые   ботфорты.   Не  казенные,  а  цукнуть  нельзя.  Он  легко,  кактросточку,    держал    наперевес   винтовку.   Образцово   вычищена.   Уткивсполошились,  заковыляли  в  угол,  с  досады  крякали.  А  Виктор Вавич отпалисадника к забору с левой ноги стал печатать учебным шагом:
- Ать-два!
Когда  он  печатал,  лицо  у него делалось лихим и преданным. Как будтоначальство смотрело, а он нравился.
- Двадцать девять, тридцать!
Виктор   стал  перед  забором.  Тут  он  достал  из  кармана  аккуратносложенную  бумажку.  Мишень. Офицерскую мишень - с кругами и черным центром.Растянул  кнопками  на  заборе и повернулся кругом. Ловко шлепнул голенище оголенище. Отчетливо:
-  Хляп!  -  Постоял,  прислушивался и снова: - Хляп! Старик кашлянул вокне. Виктору стало неловко. Спит же он всегда в это время.
Виктор подтянул голенище и ворчливо сказал:
- Хлопают, прямо стыдно, - и вольным шагом пошел к палисаднику.
Старик  Вавич  стоял  в окне в расстегнутой старой землемерской тужуркеповерх  ночной рубахи. Он толстыми пальцами сворачивал толстую папиросу, какбудто  лишний  палец вертел в руках, посматривал на сына, подглядывая из-подбровей.
Виктор остановился и снова дернул голенище - зло, как щенка за ухо.
- А, черт, удружил тоже... сапожник и есть.
Мазнул  глазом по окну. Отец уже повернулся спиной и зашаркал туфлями встоловую. Закурил, задымил и вместе с дымом пыхнул из усов:
- Голенищами!
-   Нищие?   -   обрадовалась  Таинька.  -  Музыканты  пришли?  Таиньказахрустела  крахмальным  ситцем  и  высунула  в  дверь  беленькую головку, свеснушками, с вострым носиком.
-  Голенищами!  Голенищами  аплодирует  лоботряс-то  наш.  Не  мешай, -сказал старик, когда дочь сунулась к окну, - пусть его!
А  самому  где-то внутри, как будто в желудке, тепло стало от того, чтовсе же хоть дурак сын, а красивый. Красивый, упругий.
Но старик вслух корил себя за эти чувства:
-  Мы  в это время в землемерном читали... этого... как его? Еще поетсяпро  него.  -  И  мотив  вспомнил:  - "Выпьем мы за того". Да и пили. Идейнопили. А не: "ать-два". Дурак!
Виктор  с  опаской  исподлобья  глянул  на  окна.  Никого.  Потоптался,поправил фуражку. Вдруг нахмурился, сказал:
-  А черт с вами! - И снова отсчитал тридцать шагов - от мишени к дому.Он  стоял,  держа винтовку к ноге. Раз! - и Виктор ловко отставил левую ногуи взял наизготовку.
-  Отставить! - шепнул себе Виктор. И броском, коротко и мягко, взял "кноге".  Хлопнули  голенища.  Хотел  оглянуться.  -  А плевать! Я дело делаю.Каждый  свое  дело  делает. Ать! - И винтовка сама метко влетела под мышку изамерла.  Виктор  взял  на  прицел. Он видел себя со стороны. Эх, вольнопер!Картина!  Чувствовал, как лихо сидит на нем бескозырка, прильнул к винтовке.Он   пока   еще   не   видел   мишени,   не   глядел  на  мушку,  глядел  намолодчину-вольнопера.
Что-то  заскребло за забором, и одна за другой показались две стриженыхголовы:   мальчишки   впились   в  Вавича  и  так  и  замерли,  не  дожевалискороспелку, - полон рот набит кислой грушей.
"Кэ-эк пальнет", - думали оба.
Но  Вавич  не  пальнул.  Он прикладывался, щелкая курком, резким кивкомподнимал  голову  от  приклада  и брал наизготовку. Теперь он прикладывался,целился  аккуратно,  затаив  дыхание,  и  твердил  в уме: "как стакан воды".Бережно подводил мушку под мишень. Он замирал. Затаивали дух и мальчишки.
Цок! - щелкал курок, и все трое вздыхали.
Вольноопределяющиеся   допущены   к  офицерской  стрельбе.  Вавич  всехобстреляет. Шпаков-перворазрядников.
"Гимназеи!"  -  подумал  он про перворазрядников. И еще тверже вдавил вплечо приклад.
Потом  - значок за отличную стрельбу. Он даже чувствовал, как он твердотопорщится  у  него  на  груди.  Бронзовый.  Мишень  такая же и две винтовкинакрест.
Обстрелял  офицеров.  Офицерам  неловко. Они жмут ему руку и конфузятсяот злости и зависти. А он - как будто ничего. Навытяжку, каблуки прижаты.
"Молодчага! - Рррад стараться!"
Герой, а стоит как в строю. От этого всем еще злее станет.
Картина!

Обиды

ВИКТОР  Вавич  не  любил лета. Летом он всегда в обиде. Летом приезжаютстуденты.   Особенно   -  путейцы  в  белых  кителях:  китель  офицерский  игорчичники   на   плечах.  С  вензелями:  подумаешь,  свиты  его  величествастрекулисты.  (Технологи  -  те  повахлачистей.)  А уж эти со штрипочками! Ибарышни   нарочно   с  ними  громко  разговаривают  и  по  сторонам  глазамиобмахивают,  -  приятно,  что  смотрят.  И нарочно громко про артистов или опрофессорах:
- Да, я знаю! Кузьмин-Караваев. Я читала. Бесподобно!
А студент бочком, бочком и ножками шаркает по панели.
Ну  эти  бы,  черт с ними. Но вот те барышни, которые зимой танцевали сВиктором,  -  и  какие  они  записочки по летучей почте посылали (Виктор всезаписочки  прятал  в  жестяной  коробочке и перечитывал), - эти самые зимниебарышни  теперь ходили с юнкерами и наспех, испуганно, кивали Виктору, когдаон  им  козырял.  Юнкера  принимали честь каждый со своим вывертом, особеннокавалеристы. Вавич каждый раз давал себе зарок:
"Выйду  в офицеры, без пропуска буду цукать канальев. Этаким вот козломкозырнет  мне,  а  я:  "Гэ-асподин  юнкер, пожалуйте сюда". И этак пальчикомпоманю. Вредненько так".
И  Виктор делал пальчиком. "Так вот будет, что барышня стоит, в сторонуотворачивается,  а  я  его,  а  я  его:  "Что  это вы этим жестом изобразитьхотели? Курбет-кавалер!" Он краснеет, а я: "Паатрудитесь локоть выше!"
Правда,  студенты  и  юнкера  болтались  не  больше месяца, но Вавич ужзнал: взбаламутили девчонок до самого Рождества.
Виктор  злился  и,  чтоб  скрыть  досаду,  всегда принимал деловой вид,когда  приезжал  из  лагерей  в  город.  Как  будто завтра в поход, а у негопоследние сборы и важные поручения.
"Вы  тут  прыгайте,  а  у  меня  дело", - и озабоченно шагал по главнойулице.
Шагал  Вавич  к тюрьме и, чем ближе подходил, тем больше наддавал ходу,вольней  шевелил  плечами,  его раззуживало, и все тело улыбалось. Улыбалосьнеудержимо, и он широко прыгал через маленькие камешки.
У   калитки  смотрителева  сада  он  наспех  сбивал  платочком  пыль  сботфортов.
Смотритель Сорокин был вдов и жил с двадцатилетней дочерью Груней.

Смотритель

ПЕТР  Саввич  Сорокин был плотный человек с круглой, как шар, стриженойголовой.  Издали глянуть - сивые моржовые усы и черные брови. Глаз не видно,далеко  ушли  и  смотрят  как  из-под  крыши.  Форменный сюртук лежал на немплотно,  как  будто  надет  на  голое  тело,  как  на военных памятниках. Онникогда  не  снимал  шашки;  обедал  с  шашкой; он носил ее, не замечая, какносят часы или браслет.
Вавич  никогда  не  хотел  показать,  что  бегает  он  каждый  отпуск кСорокиным  для  Груни.  Поэтому,  когда  он  застал  одного  Петра Саввича встоловой,  он  не  спросил  ни  слова  про Груню. Шаркнул и поклонился однойголовой  -  по-военному.  Сели.  Старик  молчал  и  гладил ладонью скатерть.Сначала  возле  себя,  а  потом шире и дальше. Вавич не знал, что сказать, испросил наконец:
- Разрешите курить?
Петр  Саввич  остановил  руку и примерился глазами на Вавича: это, чтобузнать, - шутит или дело говорит. И не тотчас ответил:
- Ну да, курите.
И он снова пошел рукавом по скатерти.
Смотритель  Сорокин  знал  только  два  разговора: серьезный и смешной.Когда  разговор он считал серьезным, то смотрел внимательно и с опаской: какбы  не  забыть,  если  что  важное,  а  больше  испытывал,  нет  ли подвоха.Недоверчивый  взгляд. С непривычки иной арестант пойдет нести, и правду дажеговорит,  а  глянет  Сорокину  в  глаза  -  и  вдруг на полуслове заплелся ирастаял.  А  Сорокин  молчит  и жмет глазами - оттуда, из-под стрехи бровей.Арестант  корежится,  стоять  не  может  и уйти не смеет. Тут Сорокин твердознал:  на  службе  разговор  серьезный  всегда.  За столом он не знал, какойразговор,  и не сразу решал, к смешному дело или по-серьезному. Но уже когдавполне  уверится,  что  по-смешному,  то  сразу  весь  морщился  в  улыбку инеожиданно  из  хмурой  физиономии  выглядывал  веселый  дурак.  Он тогда ужбезраздельно  верил,  что  все  смешно,  и хохотал кишками и всем нутром, дослез, до поту. И когда уж опять шло серьезное, он все хохотал.
Ему толковали:
- Тифом! Тифом брюшным. А он отмахивается:
- Брюшным... Ой, не могу! Вот сказал... Брюшным!
И  хлопал  себя  по  животу.  Его  снова  бил  смех, как будто хотелосьнахохотаться за весь строгий месяц.
А  теперь  он  сидел  за  столом  и  недоверчиво  и строго тыкал Вавичаглазами.  Вавич  долго  закуривал, чтоб растянуть время. Старик оглянулся, аВавич  пружинисто  вскочил  и  бросился  за  пепельницей. Сел аккуратненько.Думал:  "что  б  сказать?"  -  и не мог придумать. Вдруг старик откинулся наспинку  стула,  и  Вавич дернулся, - показалось, что смотритель хочет что-тосказать. Виктор предупредительно наклонился. Смотритель ткнул глазами.
-  Нет,  нет.  Я  ничего.  Курите,  -  помолчал, вздохнул и прибавил: -молодой человек.
Груня  не  шла,  и  Вавич  подумал:  "А  что,  как  ее  дома нет?" Надоначинать. И начал:
- Ну как у вас, Петр Саввич, все спокойно?
-  У  нас?  -  переспросил  старик и недоверчиво глянул - к чему это онспрашивает.  -  Нет,  у  нас  никаких  происшествий  не  случалось, - и сталперебирать  бахромку  скатерти,  глядя в колени. - Бежать вот только затеялидвое, - глухо вздохнул смотритель.
-  Кто  же  такие?  -  с  оживлением  спросил  Виктор,  как  взорвался.Уставился почтительно на Петра Саввича.
-  Дураки, - сказал смотритель. Оперся виском на шашку и стал глядеть вокно.
- Подкоп? - попробовал Виктор.
- Нет, пролом. Ломали образцово, могу сказать. И все же засыпались.
- Теперь взыскание?
Смотритель  глянул  на  Вавича.  Вавич  опустил глаза. Стал старательностряхивать пепел. И вдруг старик рявкнул громко, как сорвавшись:
-  Надавали  по  мордам  -  и  в  карцер. А что судить их? Я дуракам незлодей.
В  это  время  на заднем крыльце стукнули шаги. Виктор узнал их: "дома,дома!"  Старался всячески запрятать радость. Но покраснел. Он слышал, как заним  легко стукали Грунины туфли, и Виктор спиной видел, как движется Груня.Вот  она  брякает  умывальником.  Теперь, должно быть, руки утирает. Вот онаидет к двери. И только когда она шагнула за порог, Виктор встал.

Груня

ГРУНЯ  была большая, крупная и казалась еще толще от широкого открытогокапота.  Она  несла  с собой свою погоду, как будто вокруг нее на сажень шлакакая-то  парная  теплота,  и  теплота  эта  сейчас же укутала Вавича. Груняулыбалась  широко  и  довольно,  как  будто  она только что поела вкусного испешила всем рассказать.
-  Удрали?  - смеялась Груня, протягивая полную руку. Рука была свежая,чуть сырая.
- Ей-богу, в отпуск.
-  Без  билета!  Вот  честное  слово! Врете? - И она глянула так веселоВиктору в глаза, что ему захотелось соврать и сказать, что без отпуска.
-   Собирай,  собирай  на  стол,  Аграфена,  -  буркнул  старик.  Груняповернулась к двери.
-  Разрешите  вам  помочь?  -  И  Вавич  щелкнул  каблуками.  Он не могостаться,  он  боялся выйти из этой теплой атмосферы, что была вокруг Груни,как  бывает  страшно  вылезти  из-под  одеяла на холодный пол. В кухне Грунянагрузила его тарелками.
Она считала: Раз! - и смеялась Вавичу: Два! - и опять смеялась.
Перед  обедом смотритель встал и шагнул к образу. Поправил портупею. Онстоял  перед  образом,  как  перед  начальством,  и  громким  шепотом  читалмолитву, слегка перевирая.
-  Очи всех натя, Господи, уповают, - читал смотритель, - а ты даеши импищу, - и за этим послышалось: "А я делаю свое дело. Потому что нужно".
Груня  и Виктор стояли у своих стульев. Груня смотрела, как дымят щи, аВиктор почтительно крестился вслед за смотрителем.
Когда  смотритель  обедал,  он садился спиной к окнам, спиной к тюрьме,чтоб  эти  полчаса  не  смотреть  на кирпичный корпус с решетками. Он всегдасмотрел:  смотрел на окно, на тюремный двор. И говорил про себя: "Смотритель- и должен, значит, смотреть. Вот и смотрю".
Только  за  обедом  он  отворачивался от окон, но чувствовал (он всегдаэто  чувствовал),  как  там  за спиной распирает арестантская тоска тюремныестенки,  жмет  на кирпич, как вода на плотину. И ему казалось, что он сейчасза обедом, пока что, спиной подпирает тюремные стены.
Груня подала первую тарелку отцу.
Смотритель налил из расписного графинчика себе и Вавичу.
Виктор каждый раз не знал: пить или нет?
"Выпьешь  - подумает: если с этих пор рюмками, так потом бутылками". Непить - боялся бабой показаться.
Смотритель каждый раз удивленно спрашивал:
-  Не уважаете? - И опрокидывал свою рюмку. Вавич торопливо хватал своюи впопыхах забывал закусывать.
Смотритель  ел  наспех, как на вокзале, и толстыми ломтями уминал хлеб,низко наклоняясь к тарелке.
Груня  ела  весело, как будто она только того и ждала целый день - этойтарелки  щей.  Улыбалась  щам  и,  как  радостный  подарок,  стряхивала всемсметаны столовой ложкой.
- Ой, люблю сметану, - говорила Груня и говорила, как про подругу.
И  Вавич  думал,  улыбаясь:  "А хорошо любить сметану!" И любил сметанудушевно.  Вавич  чувствовал  поблизости,  здесь,  на  столе, Грунин открытыйлокоть,  и  его  обдавало  жаркой  жизнью,  что разлита была во всем широкомГрунином  теле.  И он щурился как на солнце, с истомой потягивал плечами подбелой гимнастеркой.
После второй рюмки Петр Саввич скомандовал Груне:
- Убери!
Смотритель  боялся  водки,  и  Груня  каждый  раз опускала глаза, когдапрятала графин в буфет.

Палец

ЧАЙ  пил  Петр Саввич уже сидя на диване, лицом к окнам. За чаем он ещепозволял  себе  не  смотреть, а только посматривать. И ему хотелось продлитьобеденный  отдых  и  навести  разговор  на  смешное. Он громко потянул чай сблюдечка, обсосал усы и весело обернулся к Вавичу:
- Скоро в генералы?
Вавич   обиделся.   Замутилось   внутри.  "Что  это?  смеется?"  Викторпокраснел и буркнул:
-  Да  я  не  собираюсь...  даже... по военной. Но Петр Саввич уж пошелпо-смешному:
- По духовной? Аль прямо в монахи?
И смотритель сморщился, приготовился хохотать, натужился животом.
Груня фыркнула.
Вавич  не выдержал. Встал. Потом сел. И снова встал, вытянулся. Старик,застыв, ждал и дивился: "Что такое? Почему не вышло?"
Но Виктор до поту покраснел:
-  Господин...  Петр  Саввич...  -  сказал  Виктор. Сорвался, глотнул иснова начал: - Господин...
Груня  заботливо  смотрела  на  него,  разинув  глаза.  Вавич  обдернулгимнастерку.
- При чем тут... смеяться?
-  Сядьте,  сядьте,  -  шептала  Груня.  Но у Виктора были уже слезы наглазах.
-  Если  я  не  стремлюсь  по  военной,  так  это не значит... не вовсезначит, что я... шалопай!
У смотрителя сразу ушли глаза под крышку, опять нависли усы и брови.
-  Извините,  -  сказал  глухо,  животом, смотритель. - Я не обидеть. Анапротив  даже...  Почему? - почтенно. Я ведь слышал, - изволили говорить: вюнкерское. А если так, я даже рад. Ей-богу, ей-богу!
- Сядьте, - сказала Груня громко. Вавич стоял.
-  На стул! - сказала Груня и дернула Виктора за рукав. Он оглянулся наГруню.  Томительным  жаром пахнуло на Виктора. Он сел. Ему хотелось плакать.Он смотрел в скатерть, напрягся, не дышал, чтоб не всхлипнуть.
Петр Саввич пересел на диван ближе к Виктору и начал глухим шепотом:
-  Я, простите, сомневался. Какая же это дорога? Верно ведь? Три года вюнкерском.  -  Смотритель  загнул  большой  палец.  Толстый, солдатский. - Апотом  под-пра-пор-щиком,  в солдатской шинели, на восемнадцать рублей, годаэтак три? А?
Груня  подсела,  налегла  пухлой грудью на стол и смотрела испуганно тона отца, то на Вавича.
И  Вавич  сразу  понял  всем  нутром,  что  все, все кончено. Кончено спогонами,  с  офицерской  кокардой.  Потому  что  старик обрадовался, что поштатской.  И  Виктор  обвис.  Как  будто  внутри  повисло  и  хлябает что-тохолодное, мокрое.
-   Если  вы  таких  мнений,  молодой  человек,  господин  Вавич,  -  исмотритель  положил  руку  Виктору  на  рукав  (он так и не разгибал большойпалец,  как  будто дело еще не кончено и рано разгибать), - если вы уж такихмнений, то я готов даже содействовать... по полицейской, например.
Вавич, весь красный, смотрел вниз и коротко и часто дышал, как кролик.
-  Вот  потолкуем, - говорил глухим баском смотритель. И вдруг вскочил:-  Куда! Куда! - заорал он, глядя в окно. Вскочил, обтянул портупею, толкнулфорточку  и  загремел  на  весь  двор:  -  Куда,  канальи,  мусор валите? А,дьяволы! - Он схватил фуражку и выбежал на двор.
Виктор поднялся.
- Я пойду, - хотел сказать Виктор. Не вышло. Но Груня поняла.
- Зачем? Зачем? - Груня смотрела на него испуганными глазами.
-  Пора, время, - и Вавич взглянул на часы. Хотел сказать, который час.Но смотрел и не мог понять, что показывают стрелки.
-  А  чай? - И Груня опустила ему руку на плечо. Первый раз. Вавич сел.Отхлебнул  с краешка глоток чаю, и ему вдруг так обидно стало именно от чаю,как  будто  его, маленького, отпаивают сахарной водой. Горько стало, и слезыначали  нажимать  снизу.  Вавич  взялся  за шапку и машинально несколько разпожал  Грунину  ручку.  По  дороге  к  калитке  он  внезапно  еще  два  разапопрощался.
Он  вышел  от  смотрителя  почти  бегом,  он  бил землю ногами. Заднимиулицами  пробрался  на  лагерную  дорогу.  Шел,  глядел  в землю и все виделширокий, мужицкий палец смотрителя: как он его пригнул. Пригнул!
На  другой  день  Вавич  заявил  ротному,  что  в  офицерской  призовойстрельбе он участвовать не будет.
А себе Вавич дал зарок: не ходить к Сорокиным.
Он был один в палатке.
-  Не буду! Не буду! Не буду! - сказал Вавич и каждый раз топал ногой вземлю. Вколачивал, чтоб не ходить.

Флейта

ЛЕГ  красный луч на старинную колокольню - и как заснул, прислонился. Истоит легким духом над городом летний вечер, заждался.
Таинька  у окна сидела и на руках подрубливала носовые платочки. Ждала,чтоб  перестал  петь  мороженщик,  а то не слышно флейты. Это через два домаиграет  флейта.  Переливается, как вода; трелями, руладами. Забежит на верхии  там  бьется  тонким  крылом,  трепещет.  У  Таиньки  дух  закатывается  истановится  иголка  в  пальцах. Сбежала флейта вниз... "Ах!" - переведет духТаинька.  Она не знала, не видела этого флейтиста. Ждала иной раз у окна, непройдет  ли  кто  с длинной штукой под мышкой. Он ведь в театр играть ходит.Таинька  не  знала, что флейта разбирается по кускам, и этот черный еврейчикс  коротким  футлярчиком  и  есть  флейтист,  что заливается на всю улицу изоткрытых  окон.  Футлярчик  маленький. Таинька думала, что это готовальня. Упапы такая, с циркулями.
Таинька  думала,  что  он  высокий,  с  задумчивыми глазами, с длиннымиволосами.   Наверно,   он   ее   заметил  и  знает,  и  хочет,  может  быть,познакомиться,  но  случая  нет.  А  он  скромный.  А теперь нарочно для нееиграет,  чтоб  она поняла. Почему он не переоденется уличным музыкантом и непридет  к ним во двор? Стал бы перед окнами и заиграл. Таинька сейчас бы егоузнала.
Флейта  круто  замурлыкала на низких нотах, побежала вверх, не добежалаи  тихими,  томительными вздохами стала подступать к концу. Капнула, капнуласветлой  каплей.  И  вот  зажурчала  трель.  Шире  понеслась вниз серебрянойроссыпью.  Таинька  наклонила  головку.  Отец стоял среди комнаты и вместе сфлейтой бережно выдыхал дым.
-  Даст  же  Господь  жидам...  тем  -  евреям  -  талант!  А флейта ужрасходилась, не унять, как сорвалась, все жарче, все быстрей.
- А он... еврей? - спросила Таинька как могла проще.
-  Ну  да!  Разве  не  видала  -  маленький, черненький? Израильсон илиИзраилевич, черт его знает.
Всеволод  Иванович  вдруг  увидел,  что  криво  болтается  карнизик  наэтажерке.  Стал  прилаживать.  Прижал  ладонью. Карнизик повис и качнулся. АВсеволод  Иванович  снова,  еще,  еще, чтоб как-нибудь пристал. Фу ты! Опятьповис.
- Надо же, черт возьми, собраться! - заворчал и зашлепал вон.
"Это  ничего,  что еврейчик, - подумала Таинька. - Бедный еврей, черныепечальные  глаза. И что маленький - ничего. Только лучше пусть Израильсон, ане  Израилевич. - И ей вспомнился Закон Божий и батюшка, и как проходили проИзраиля.  - Он, кажется, весь волосатый был? Нет, это Исав!" И Таинька оченьобрадовалась, что Исав.
Флейта  замолкла.  Таинька  все ждала. В голове грустным кружевом виселпоследний  мотив. Таинька собрала платочки, перешла шить в столовую, к окну.Шила,  все  поглядывала  напротив на забор, на черемухи. Должен ведь пройти.Вошел отец с молоточком в стариковской руке.
-  Глаза  проглядишь,  -  сказал  Всеволод  Иваныч. Таинька покраснела:"Откуда он знает?"
-  Не  шей,  говорю, впотьмах, - ворчал Всеволод Иваныч. Он обвел стеныглазами.
-  Ни  одного гвоздя в этом доме. Сто раз ведь говорил. - И он пошлепалдальше.  Таинька  слышала,  как  он  упустил молоток и захлопал на воробьев.Зашипел в палисаднике:
- Киш-шу-шу! Анафемы.
Потух  закат, и стал на улице свет без теней. Таиньке казалось - сейчасэтот  свет  ветром выдует из улицы, и ничего не будет видно. И как пройдет -тоже.  Шаги  застукали по мосткам. "По нашей стороне!" - и Таинька нагнуласьк  иголке.  Мороженщик,  вихляя  тазом, нес на голове свою кадушку. Опустилаглазки. А когда шаги поровнялись, глянула.
Таинька  сморщилась.  Недовольно  глянула  на  мужика.  А  в  это времяторопливые  шаги,  неровные,  сбивчивые,  затопали  вдоль забора. Таинька неуспела  стереть  с  лица  гримасу,  а "маленький, черненький" прошагал мимо.Как-то  все  забирал  вперед  одной ногой. Таинька заметила котелок, которыйвздрагивал на упругих курчавых волосах.
"Как  у  нас  в  диване",  -  подумала Таинька про волосы. Но сейчас жерешила,  что  это  очень  хорошо:  ни  у  кого таких нет, только у него. Онахорошо  приметила  и  крутой  нос и черные короткие усы, торчком, как зубнаящетка.
"Израиль!"  - мысленно провожала Таинька флейтиста и все хотела связатьпереливы флейты с черным Израилем.
"А может быть, не он? Не этот?" - подумала Таинька и обрадовалась.
Но  сейчас  же  схватилась  и  вдвое крепче полюбила Израиля за то, чтоусомнилась, что будто обрадовалась.

Король треф

БЫЛА  уже  ночь,  когда,  наконец, перестала стонать старуха. Забылась,глядя  полуоткрытыми  глазами  на  зеленый  глазок лампадки. Грустно смотрелСпаситель  из  киота и руку поднял, как будто не благословляет, а дает знак:тише!  Таинька выкралась из спальни. Осторожно тикали часы в столовой, - какна  цыпочках,  шло  время.  Лампа  пригорюнилась  кривым  колпаком, и тусклошевелилось мутное пятно в самоваре.
Таинька  села  и  глянула  в  черное окно, в ночной двор. Куда-то катитночь  за  окном,  -  и  вздохнула  всей грудью. Наконец одна. Она пощупала вскладках юбки. Оглянулась и осторожно достала из кармана колоду карт.
На  дворе  было  так  темно  и  тихо, что казалось - не открыто окно, азанавешено темнотой.
Кто  же  он?  Треф,  конечно,  треф.  Таинька  смотрела на простоватогостарика  в короне, и хоть он вовсе не был похож на колючего черного Израиля,но  Таинька  знала:  это  он.  Она  глядела на него, как на дорогой портрет.Хотелось  поцеловать.  Таинька еще раз оглянулась вокруг, заботливо смахнулакрошки  и  бережно  положила  короля  на  скатерть.  Он  лежал таинственно инеприступно  и смотрел не на нее - вбок. Таинька стасовала, путались пальцы,корявились  старые  карты.  В  лопатках повело дрожью, когда Таинька снималалевой  рукой, к себе. Дама червей легла слева. Спокойная, грудастая. Таинькапервый  раз  глянула на нее как на живую. Лицо карты смотрело насмешливо, и,казалось,  чуть  дышит  грудь в узком корсаже. Прошли все девятки, шестерки.Дама  треф  легла  в  ногах.  Нахальная, довольная. Кто ж это такая? Таинькавглядывалась пристально, хотела узнать.
Короли, валеты.
Они  обступили  Израиля  в  короне,  и  король  бубен уверенно и веселоглядел  в  профиль.  Власть  неумолимая,  власть  ихняя,  карточная, сковалаИзраиля.  И  Таинька заметалась глазами, искала друзей, кто бы глянул на нееиз  этого карточного двора, такой, кого можно умолить. Валет треф напряженнодержал  топор  и ждал. Серьезный. И справедливый. На него одного и надеяласьТаинька.  Карты  дышали  и  жили,  густые  десятки  переливались  в глазах уТаиньки.
Собака  зачесалась  под  окном,  зазвенела цепью. Таинька вздрогнула. Иследом  за  тем,  как  светлая  нить, протянулся звук. Чистый, ясный. Флейтамедленно,  вкрадчиво, ступень за ступенью, поднимала куда-то по лестнице. Похрустальной  лестнице. И все стало вдруг как прозрачным, как нарисованным настекле  тихими  красками.  Они идут куда-то с Израилем. Таинька - принцесса.Израиль  ведет  по  хрустальной  лестнице - и таинственно, и сладко. Таинькадышала  вместе  с  флейтой,  ей  хотелось прильнуть к звуку, вжаться щекой изакрыть  глаза.  А флейта вела все выше; вот поворот, Израиль мягко ведет ееза  руку,  с  уважением и грацией, как королеву. И она переступает в такт похрустальным  ступеням.  От  счастья  она  делается  такая  хорошая: наивная,красивая  и  самоотверженная.  Она  никогда  не знала, что может умереть такжеланно,   так  торжественно,  и  пусть  алая,  блестящая  кровь  капает  похрустальным ступеням под музыку, до конца, пока не замрет звук.
Таинька  подошла  к  окну,  шагнула на стул, на подоконник. Легко босойногой  ступила на террасу. Она шла в такт, в темноте, по деревянной знакомойлесенке  и глубоко дышала. Она не слышала, как брякнула задвижкой и вышла наулицу.  Чуть шелестели черемухи напротив. Флейтист стоял в своем мезонине, втемноте,  и,  зажмурив глаза, дышал в свою флейту. От тепла ночи разомлело вгруди,  и  он  сам  не знал, что играл. Бродил по звукам и все искал. Искал,чтоб  закатилась  совсем  душа, - и пусть выйдет дух с последним вздохом. Онне  мог  бросить  флейты, и уж опять ему казалось, что сама флейта играет, аон  только  думает. А может быть, и не играет флейта, а это он только дышит,и ходят звуки, как во сне.
Таинька  оперлась  о  забор,  как  раз о калитку, звякнула скобка, и зазабором  испуганно  и  оголтело  залился  щенок.  Мотив  оборвался. Флейтиствысунулся в окно и сверху крикнул:
-  Цыть  на тебе! Там есть кто? Слушайте! Что вы хотели? Таинька во всюпрыть зашлепала прочь босыми ногами.
- Нет! В самом деле! - крикнул флейтист.

Наденька

ПО  НАГРЕТОМУ  каменному  тротуару,  в  другом, в каменном городе, миможарких  домов,  шел  со  службы  Андрей  Степанович  Тиктин.  Потел  в серойкрылатке,  липли  толстые пальцы к кожаному портфелю, а вокруг - как будто исверху  - сверлил, дробил воздух дребезг дрожек по гранитной мостовой. Будтожаркий  мелкий щебень суматохой гремел в воздухе и не давал думать, собрать,стянуть в узел главную мысль.
Андрей  Степанович  даже  забыл: какую это именно мысль? Он остановилсяоколо  витрины,  чтобы  вспомнить  мысль,  и  увидал  в  пыльном стекле своекрасное лицо, белую бороду.
Насупил  брови  -  лицо стало умным, но дребезг и душный гомон взвилисьнад головой, и он забыл, зачем стал у колбасной.
"Дома,  дома  вспомню!"  И  Андрей  Степанович  понес насупленные бровидомой  - старался удержать мысль. И сразу в прохладной лестнице все в головестало по местам.
Андрей Степанович остановился на минуту.
-  Так,  совершенно  верно,  -  сказал  он  вслух.  -  Надя!  -  И сталподниматься,  и  все казалось, что мысль слагается, за ступенькой ступенька,и  что,  когда  поднимется  он  к  дверям,  все  решится. Решится и спокойновыяснится, что надо сказать Наде - относительно курсов.
"Привести  доводы  и  вместе спокойно взвесить", - и как только подумалэто  Тиктин,  так вдруг почувствовал всю дочку у себя на коленях, Надюшку, -вот  уже  замлело  колено, и не хочется тревожить, - так мило переворачиваетпальчиками  страницы;  на  столе под лампой - "Жизнь европейских народов", итак  греет своим тельцем, и с таким толком, в двенадцать лет, рассказывает изадает  вопросы.  И  уж  Анна  Григорьевна  зовет  спать,  а Наденька искосаглянет, чтоб он сказал матери, и Тиктин говорит:
- Attendez, je vous en prie!
И  так  хочется  расцеловать  эти ручки, маленькие - как живые игрушки.Сейчас  ей  двадцать  два.  И  только  вчера, первый раз, Наденька ничего неответила  отцу,  только  глянула  пришурясь - каким-то чужим лицом - и молчастала  есть  суп. А он говорил просто о причинах... чего это причинах? - да,голода  в  России. Тиктин дошел, вставил в узкую щелку плоский ключ и хотел,чтоб  пройти незамеченным в кабинет, - в кабинете ждет мать... Надо прямо и,главное,  просто  взглянуть, то есть так-таки в глаза ей взглянуть, - потомучто  если  не будет ясности, то, значит, закрепить вчерашнее. Просто - этогоТиктин  сейчас не мог еще, а принять вчерашнее - сразу навсегда спрыгивала сколен  та  теплая девочка, и он боялся, что сейчас, скоро отлетит насиженнаятеплота.
Андрей  Степанович,  не  торопясь, переодевался и думал: "Дурак я, надобыло  просто,  сейчас  же  и спросить без всяких, - это что за мина? Просто,как  девчонку,  -  и он смело вышел к обеду, - говорить просто, а если что -прямо тут же остановиться и сказать..." Но Наденькин стул стоял пустой.
Не было и сына Саньки. Андрей Степанович через стол поглядел на жену.
- Эти где? - и кивнул по сторонам на пустые приборы.
-  Откуда  ж мне знать? - вздохнула Анна Григорьевна. Тиктин глянул ещераз,  и  вдруг  показалось,  что  жена  знает  про  Надю  и даже как будто взаговоре: бабьи тайны. Молча доел тарелку супа и спросил раздраженно:
-  Роман?  -  И  сам  знал,  что  именно романа-то никакого не было, небывало  это  с  Наденькой  до  сих  пор.  И  знал,  что этим тревожится АннаГригорьевна. - Роман, что ли?
Анна Григорьевна возмущенно взглянула, Тиктин досадливо сдвинул брови.
- Чай пришлешь в кабинет! - и кинул на стул салфетку.
"Кажется,  глупо  вышло",  -  досадовал  Тиктин  в  кабинете.  Полистал"Вопросы  философии  и психологии", новый номер. Но глаза не поддевали букв,и  строчки  не поднимались со страниц живым смыслом. Андрей Степанович кусалкончик деревянного ножа и не разрезывал книги.

Юноша степенный

"НУ  А  ЕСЛИ  роман,  так  почему  же  делать брезгливые физиономии?" -думала  Анна  Григорьевна. Это она думала обиженными словами, почти вслух...А  сама  знала,  что  Андрей Степаныч умилился бы и потек, если б узнал, чтоНаденька  действительно  выходит замуж. И даже знала Анна Григорьевна, какимбы  праздником  ходил  Андрей  Степаныч  и  как  бы  подбирал тяжелые ученыеостроты  и  боялся бы быть сентиментальным. Только жених должен быть хоть быприват-доцент,  пенсне,  шкаф  с книжками, труды, умная улыбка, высокий лоб.Андрей Степаныч беседовал бы и примерял на нем свою образованность.
"Если  б,  если  б то роман..." - и Анна Григорьевна снова задумалась оНаденьке.
Она  теперь  неустанно  о  ней думала. Она сама не знала, что все времязанята ею. Она перебирала свои думы, как монах четки, и замыкала круг.
"Нет,  какая-то  не  такая",  - думала Анна Григорьевна. Не такая - этозначило:  не  такая,  как  она была, Анна Григорьевна. У ней как-то все самовыходило. Все - от чего был смех.
Призывный  смех.  Анна Григорьевна вспомнила, как она сама раз услышаласвой  смех.  И  тогда  подумала:  "Какой  у меня смех сегодня!" Потом одна вкомнате  попробовала,  опять  вышло - какой-то внутренний, зовущий смех, каксигнал  радостный,  как  у  молодой лошади в поле. Это выходило само, без ееволи,  и от этого трепетали мужчины, старались острить, показать себя лицом.А  когда  срывались, то конфузились перед ней... И ей, Анне Григорьевне, этоничего  не  стоило.  Что-то  звонкое  билось  в  ней тогда, и она знала, чтовсякому хочется задеть, чтоб именно от него зазвучало это звонкое, веселое.
Она  вспомнила  санки,  Каменноостровский, студента-технолога. Как былосладко  и  жутко,  и  она  знала  тогда,  что  это  от  нее  так  жутко, такзахватывает  дух. Она сама не понимала, как это делается, что вот они оба незнают,  куда  приедут  на  этой  вейке  за  "рисать копек". Анна Григорьевначто-то  обещала,  какую-то даль и подвиг, и верила - вздыхала от веры, - чтобудет  подвиг.  Обещала недомолвленными словами, улыбалась в себя, и все этоделалось само, несло ее куда-то, ей только надо было отдаться этому лёту.
Фонари,  бойкий  бег,  потряхивают бубенцы - все было для нее: и пьяныйвейка,  и  обмерзшие  сторожа,  -  это  чтоб  смешно  с  ними перекликался испрашивал  спичек  студент.  А на Елагином тихо, бело, мягко и неизвестно. Снеба  снег  кто-то  сыплет  и  торжественно  украшает искрами широкий мех наАничкином  воротнике.  А  внутри  билось что-то теплое, дорогое и главное. Истудент  жмется  и  держится  за  Анну Григорьевну и бережет, как жизнь, этодорогое  и  главное. Аничка взглядывает студенту в глаза, молча и пристально-  само  так  взглядывается.  Студент  плотней  и  теплей жмется к Аничкинойшубке.
А  разве  только  это?  Разве  не  говорили  об умном? Анна Григорьевнавспомнила,  как  тот  же студент на вечеринке у подруги заспорил, разошелся,говорил, что Гегель - дурак. Анна Григорьевна заступилась, а он крикнул:
- Значит, и вам та же цена!
И  все  рассмеялись.  И  студент,  и  Анна  Григорьевна.  А  потом АннуГригорьевну  долго  называли  Гегелем.  Было  весело, все двигалось, неслоськуда-то,  в этом потоке неслась Анна Григорьевна. И все делалось само и так,как хорошо и как надо.
А  Наденька...  Наденька как будто под берегом, как будто зацепилась закусты  да  кокоры,  и Анне Григорьевне до слез больно было за дочь, хотелосьотцепить  ее  и толкнуть туда, на середину, на стрежу, где все весело поетсяи вертится. Или уж жизнь стала другая?
Ей  хотелось  подойти  и  объяснить  Наденьке,  как надо. Сесть рядом итолком  рассказать.  Она  раз  даже  встала и пошла к Наденьке в комнату. Ноподошла, глянула на Наденьку с книжкой и спросила упавшим голосом:
- Ты все свои платки собрала? Ведь завтра стирка.
И вышло так горько, что Наденька даже удивленно вскинулась от книжки.
"Нет,  -  думала  Анна  Григорьевна,  -  ничем,  ничем не вылечишь". Ейказалось,  как будто калекой родилась дочь, и теперь только жалеть - одно еематеринское  дело.  И  эти  книги,  что  подбирал  ей порой Андрей Степаныч,горько  повернулись  в  душе  у  старухи.  Вон они ровными стопками стоят настоле.  Никогда  их  не  смотрела Анна Григорьевна. С мокрыми глазами прошлаона в свою спальню. Некому ей было рассказать свое горе.

Чревато

И  ВОТ с того самого обеда, когда Наденька прищурилась на отца и ничегоне   ответила,   Андрей   Степаныч  горько  обиделся.  Но  Анна  Григорьевнавстревожилась,  всполохнулась. Пугливая радость забегала в Анне Григорьевне."Да  неужели,  неужели, - втихомолку от самой себя думала старуха, - ведь нета  Наденька,  не  та  стала.  Тайна  какая-то. Неужели, неужели победила? Иходит,  как  с  короной.  Кто,  кто  оценил ее Наденьку? Кто влюблен? Толькопочему  все  по-злому  как-то?  Гордо,  да не весело. Ну да ведь и заждаласьже!"
И  Анна  Григорьевна не спрашивала, дышать боялась на Наденьку, чтоб несдуло  как-нибудь этого, как ей показалось, победного. Ожила старуха, важнейстала   садиться,   чай  разливать  и  с  Андреем  Степанычем  совсем  сталамалословна,  как  будто  у  ней с Наденькой своя женская, серьезная и важнаятайна завелась.
Спросит Андрей Степаныч за чаем:
-   Не   знаешь,  Анна  Григорьевна,  не  приносили  июньское  "Русскоебогатство"?
Анна Григорьевна отмахивается головой.
-  Ах,  не  знаю,  право,  не  знаю. Может быть, и приносили. - А потомобернется  к  Наденьке  и  скажет  другим  голосом:  -  Ты видала, Надя, тамприходили мерить, у тебя там на диване оставили?
Андрей  Степаныч  вычитывал  новость  из газеты: политическую, грузную,замысловатую   новость.  Вслух  прочитывал  нарочитым,  напористым  голосом.Прочтет  и  многозначительно  глянет  на  дочь,  на жену: что, мол, скажете,каково?
Наденька  только  тряхнет  головой  в его сторону и завертит ложечкой встакане.
Наденька  знает,  что  надо  только улыбаться на эти тревоги: Клейгельсили  Трепов?  Такие  вот,  как  отец, сидят, как раки под кокорой, и маститоусами  поводят.  "Покраснеют  только,  когда  их  сварят в котле революции".Наденька запомнила: это один студент говорил.
Анна  Григорьевна молча взглянет на мужа и подумает: "Никогда он ничегоне  понимал  и  такой  же нечуткий, как и все мужчины. И Наденькин, наверно,такой".
Андрей  Степаныч сделал паузу, ждал реплик. Анна Григорьевна глянула нанего  упорно,  даже  вызывающе, отвернулась и покрыла чайник накидкой в видепетушка.
Андрей  Степаныч  недоумевающе  глянул,  даже  снял пенсне. Потом сноваприладил его на нос и вполголоса пробасил в газету:
-  Нет,  а мне кажется это очень и очень того... значительным и даже...сказал бы: чреватым!.. очень даже.
Потом  совсем  обиделся  и  уперся в газету, читал "Письма из Парижа" иважно  хмурился.  Письма  -  глупые  белендрясы  одни,  никогда  их не читалТиктин,  теперь  назло  стал  читать.  Ничего не понимал, все думал: "Почемувдруг такая обструкция?" Но до расспросов не унизился. Хоть и больно было.

Валя

НАДЕНЬКА,  не  раздеваясь, прошла к себе в комнату. Прошла, не глядя посторонам,  но  никого  не  встретила.  Она  повернула  ключ, положила на полтвердый  пакет  в  газете  и сморщилась, замахала в воздухе ручкой, - больнонарезала пальцы веревка.
Наденька  жадно  и  благоговейно  присела над пакетом - вся покраснела,запыхалась.
Первый  раз  сегодня  ее  называли  прямо "товарищ Валя", первый раз ейдали  "дело".  Сохранить  у  себя  эти  листки. Журнал на тонкой заграничнойбумаге, И он говорил - имени его она не знала - глухо, вполголоса:
-  Товарищи  рисковали...  перевезли через границу... теперь это здесь.Не провалите.
Наденька  трепала  узелок тугой бечевки и мысленно совалась во все углыквартиры.  И  куда  ни сунь - ей казалось, как будто эта тонкая серая бумагабудет  светить  через  комод, через стенки шкафа, сквозь подушки дивана. Онаоглядывала  комнату и в нижнюю часть трюмо увидела себя на корточках на полу-  из  красного  лица  смотрели  широкие  синие  глаза.  Трюмо  было старое,бабушкино,  в старомодной ореховой раме. Такие же испуганные глаза вспомнилаНаденька  -  свои же, когда она, лежа на диване против зеркала, представляласебя умершей.
И все встало в голове. Вмиг, ясно и тайно, как оно было.
Наденьке  двенадцать  лет.  Все ушли из дому. Наденька обошла квартиру:не  остался ли кто? Днем не страшно одной: наоборот, хорошо. Никто не видит.Можно  делать самое тайное. Наденька выгнала кота из комнаты - не надо, чтоби  кот  видел, - заперла дверь. Посмотрела в трюмо. Трюмо старое, бабушкино.Оно темное, пыльное. Пыль как-то изнутри - не стирается.
Наденька  спешила, чтоб кто-нибудь не помешал, не спугнул. Руки дрожалии  дыхание  срывалось,  когда  она  укладывала белую подушку на диван. Потомкружевную  накидку.  Рвала  ленточку в тощей косичке, чтоб скорей распуститьволосы.  Она расстегнула воротничок и загнула треугольным декольте. Легла надиван,   примерилась.   Расправила   на   подушке  волосы,  чтоб  они  леглиумилительными локонами. Закрыла глаза и, прищурясь, глянула в зеркало.
"Такая  прелестная,  и умерла - так скажут, - думала Наденька. - Войдутв комнату на цыпочках и благоговейно станут над диваном".
"Не шумите!.. Как мы раньше не замечали, что она..."
Наденька  сделала  самое  трогательное,  самое  милое  лицо. Но тут онавскочила,  вспомнила  про  розу  в  столовой в вазочке. Она засунула мокрый,колючий  корешок за декольте - мертвым ведь не больно. Посмотрела в зеркало.Ей  захотелось  поставить  рядом  пальму.  Она присела, обхватила тоненькимируками  тяжелый  горшок, прижала к груди - роза больно колола. Это поддавалоей  силы. Она спешила и вздрагивала, как человек, который первый раз крадет.Она поставила пальму в головах дивана и легла с помятой розой.
Теперь  было  совсем  хорошо. Наденька повернулась чуть в профиль - таккрасивее - и замерла.
"Тише! Она как спит".
Уже  будто  целая  толпа  в комнате. Все смотрят. И Катя, подруга, тут.Катька  завидует,  что  все  любуются на Наденьку. Наденька гордо вздохнула.Теперь  она закаменела, не шевелилась. Совсем закрыла глаза. Она чувствовалана  себе  сотни  глаз. Взгляды щекотали щеки. Она подставляла свое лицо, какпод   солнце.   Прерывисто   вздыхала.   Разгорелась,   раскраснелась.   Онавытянулась, сколько могла, на диване.
"Наденька, голубушка! Милая! - это уже говорит мама. - Красавица моя!"
Наденьке  и  гордо,  и  жалостно.  Слезы  мочат  ресницы.  Наденька  нераскрывает  глаз.  Застыла.  Теперь  уже  она  не  знает, что такое говорят.Говорят  такое  хорошее,  что  нельзя уже словами выдумать, и так много, чтоона  не  поспевает думать. Вся комната этим наполняется. Еще больше, больше!У Наденьки спирает дыхание. Еще, еще!
Звонок.
Наденька испуганно вскакивает.
Подушка,  роза,  пальма!  Конечно,  сперва  пальму.  Ничего, что криво.Только на третий звонок Наденька спросила через дверь:
- Кто там? Матрена!
-  Конечно, боязно, барышня, открывать. Подумать: одни в квартире. Дажевон раскраснелись как!
В  этом  зеркале, как раз за подзеркальным столиком - он чуть отошел, -была  щель  между  стеклами  -  узкая, туда по одному, как в щелку почтовогоящика,  можно  перебросать  эти  листики;  один за другим. Наденька встала иосмотрела дырку.

Апельсины

АНДРЕЙ  Степаныч  помнил  в  своей жизни случай: глупый случай. Даже неслучай,  а  так  - разговор. Он еще студентом, на домашней вечеринке, взял старелки  апельсин  и  очень удачно шаркнул ногой и на трех пальцах преподнесапельсин  высокой  курсистке.  И  вдруг,  как  только  курсистка  с  улыбкойпотянулась  к  апельсину,  какой-то  гость  - лохматый, в грязной рубахе подпиджаком, - залаял из спутанной бороды:
-  Да! Да! Как вы... как мы смеем здесь апельсины есть, когда там, там,-  и  затряс  сухим  пальцем  в  окно,  -  там  народ  умирает с голоду... Сго-ло-ду!  - крикнул, как глухому, в самое ухо Андрею Степанычу. И блестящиеглаза. И кривые очки прыгают на носу.
На  минуту  все вокруг смолкли. Андрей Степаныч повернулся к очкастому,все так же наклонясь и с апельсином на трех пальцах, и сказал:
- Возьмите этот апельсин и накормите, пожалуйста, Уфимскую губернию.
Очкастый  не взял апельсина, но и курсистка не взяла, и Андрей Степанычположил  апельсин  обратно  в  тарелку. С тех пор Тиктин заставлял себя естьапельсины:  он  чувствовал,  что  избегал  их.  И  всегда  именно  при  видеапельсинов Тиктин отмахивался от этой мысли.
Он твердил себе:
-  Лечение  социальных  зол  личным  аскетизмом  -  толстовство и равноумыванию рук. Пилатова добродетель.
Этот  апельсин никогда не выходил из головы Тиктина, и время от временион  подновлял  аргументы.  И  вечером, в постели, после умных гостей, АндрейСтепаныч  налаживал  мысли.  Многое,  многое  шумно  и  умно говорило противапельсина,  но где-то из-под полу скребли голодные ногти. И все мысли противапельсина всплывали и становились на смотр.
Вечером  в  постели  Андрей  Степаныч опускал на пол газету, закладывалпод  голову руки и смотрел в карниз потолка. Теперь он председательствовал иформулировал  мысли,  что  получил  за  день.  Мысли  были  с углами, иногдавитиеватые,  и  не  приходились  друг  к  другу. Андрей Степаныч вдумывался,формулировал  заново  и  притирал  мысли  одна  к  другой.  Он  ворочал ими,прикладывал,   как   большие   каменные   плиты,  пока,  наконец,  мысли  нескладывались в плотный паркет.
Андрей  Степаныч  еще раз проверял, нет ли прорех - строго, пристально,-  тогда  он  решительно  тушил  свет  и поворачивался боком. Он подкладывалпо-детски   свою  толстую  ладошку  под  щеку,  и  голова,  как  вырвавшийсяшкольник,  несла  Андрея  Степаныча к веселым глупостям. Он представлял, чтоон  едет  в уютной лодочке. Внутри все обито бархатом, и лодочка сама идет -такая  уж  там  машинка  какая-нибудь.  Идет  лодочка  по тихой реке, и едетАндрей  Степаныч  к  чему-то  счастливому. А сам он - хорошенький мальчик. Ивсе  ему  рады,  и  он  сам  себе рад. Андрей Степаныч никогда не доезжал досчастливого  места,  засыпал  по дороге, подвернув под щеку густую седоватуюбороду.
Наденька  услышала  голоса из кабинета - много густых мужских голосов иодин  ненавистный,  медлительный,  носовой, требующий внимания. Она прошла встоловою,  чтоб  лучше  слышать,  и  долго  выбирала  стакан  в  буфете  - иненавистный голос цедил слова:
-  Да,  с крестьянской точки зрения, мы все бездельники, тунеядцы. А я,как  судья,  даже  вовсе  вредный  человек  -  от  меня исходят арестантскиероты...
И бас Андрея Степаныча:
-  Но  мы-то,  мы  за  все  это  ведь отвечаем? Или не отвечаем? Вот выответьте-ка мне.
Наденька перестала бренчать стаканами.
-  Перед  чем?  - не спеша, в нос произнес судья. - Перед культурой илиперед народом?
-  Перед самим собой! - рявкнул Андрей Степаныч, и слышно было, как злохлопнул ладонью по столу.
Секунду было тихо, и Наденька притаилась со стаканом в руке.
- Что ж это - самообложение? - насмешливо прогнусавил голос.
И  вдруг  роем,  густо,  быстро  забубнили  голоса,  Надя  слышала, какотодвинулось  кресло,  как шагнул отец, и стала наливать из графина воду. Донее долетели лишь обрывки фраз:
- Римляне, значит? Укрепление рабства?
-  Результат?  результат?  результат? - старался перекричать голоса басотца, настойчивый, встревоженный. И во всех голосах звенела труба тревоги.
-  Что  же?  Кто  же?  -  слышала Надя хриплый больной голос. - Сидеть,сложа руки, ждать?
У  Нади билось сердце: "теперь, теперь резануть правдой и этому судье влицо",  и  дыхание  спиралось  в  груди;  там,  в  кабинете, все те люди, тебольшие,  взрослые  -  гости,  приятели отца - их уважать и бояться привыклаНаденька  -  и  она откладывала минуту. Она осторожно вошла в кабинет. Лампапод  низким  абажуром  освещала  дымный  низ  комнаты  - ковер, брюки, ножкикресел.  Наденька  присела  на  подлокотник  дивана - ее лица, она знала, невидно было в темноте.
Надя  мысленно,  наспех,  внутренним  голосом,  репетировала,  что  онаскажет,  -  скажет  три  или  пять  слов,  короткую  фразу,  сбреет,  срежетнебрежным  тоном,  но в точку, с уничтожающим смыслом, повернется и уйдет, аони,  пораженные,  недоумевающие, останутся с открытыми ртами. И она слушалагул голосов, искала минуты, задыхаясь от волнения.
- Когда, вы говорите, поздно будет? Когда? - крикнул Андрей Степаныч.
Все  на  секунду  смолкли.  Не  видно  было,  к  кому  обращался АндрейСтепаныч.  И  вот  из  угла  ровный,  небрежный,  ненавистный Наденьке голосметодически начал:
-  Я  так  понял,  что тут боятся, что будет поздно, когда народ пойдетпрямо на бездельников, то есть на культуру, насколько я понимаю.
- Да, - сказал в тишину Андрей Степаныч,- тогда - пугачевщина!
Мутная тишина заклубилась в гостиной.
- Вы боитесь пугачевщины, то есть попросту народа...
Наденька  сама  испугалась  своего  голоса:  не  ее  голос, но твердый.Андрей  Степаныч  вскинулся  в  ее  сторону, в тревоге, в испуге. Все головыповернулись  и замерли: Наденька не видела, но знала, что на нее смотрят. Намгновение  Наденька  подумала:  "Так  и  кончить  и не идти дальше". Страшностало. Но голос сам заговорил:
-  ...Народа,  масс,  пролетариата,  которому нечего терять и не за чтобояться. Против него направлены штыки и пули...
Наденька  уж видела, что не выходит иронически, - другой голос говорит,не так, как думала.
-  ...А  народ  идет  к  вооруженному восстанию, рабочие организуются всвою  рабочую  партию,  и  кто ее боится, тот связан с буржуазией, и царскимбюрократизмом, и нагайками.
Наденька  почувствовала,  что  голос  кончился  и осталось одно частое,прерывистое  дыхание,  и в тишине это дыхание слышно, и вот теперь она можетзаплакать,  а  не  гордо  повернуться.  Она  чувствовала, как стучит кровь влице.  Наденька  разжала  руки, прихватила юбку, будто боялась зацепиться, икрутым  поворотом рванулась к двери. Она шла по столовой, опустив голову, сослезами на глазах.
-   Наденька,  что  случилось?  -  остановила  ее  Анна  Григорьевна  вкоридоре.  Но  Наденька  быстрыми шагами прошла в свою комнату, в темноту, иткнулась в подушку.
Анна  Григорьевна  засеменила в кабинет - разведать, что случилось, ктообидел Наденьку.
После  Наденькиной  речи в кабинете стало на минуту как будто пусто. Наминуту каждый почувствовал, что он один в комнате.
Кто-то   щелкнул   портсигаром,   раскупорил   тишину.  Постучал  бойкопапироской о крышку.
-  Та-ак-с...  -  протянул  Андрей  Степаныч  и  наклонил  свою большуюголову, развел бороду на грудь.
- Так-таки-так, - сказал медик и зашагал по ковру, пружиня колени.
Анна  Григорьевна  тихо  стояла  в  дверях и ничего не могла понять, навсякий случай она улыбалась.
-  Заводской  митинг,  -  произнес  судья  и  шумно  пустил дым. АндрейСтепаныч думал, как резюмировать, но как-то не выходило.
- Идемте чай пить, - сказала ласково с порога Анна Григорьевна.
Все  сразу  поднялись.  Гости жмурились на яркую скатерть, на блестящийсамовар.
-  А  здорово  ваша  дочь  нас  сейчас  отчитала,  -  сказал судья АннеГригорьевне и льстиво улыбнулся.
А  Наденька  все  слышала  в  ушах свой голос и не знала, что вышло. Ночто-то  вышло,  и  вышло такое, что нет возврата. Куда возврата? Наденька незнала, где она прежде была. Ей было теперь все равно.

Ветер

ВИКТОР  боялся  первую  неделю  ходить  в  город,  - чтоб не потянуло кСорокиным.  Валялся на койке, шатался меж палаток. В субботу пять раз чистили  подмазывал  сапоги.  К  вечеру  еще  раз побрился. Трудно давалось время.Мечтал:  "Хорошо  бы  заболеть.  Лежал бы в госпитале. Уж там, как в тюрьме.Или  вот  проштрафился  -  и  без  отпуска.  Возьму - испорчу ротное учение,загоню свой взвод так, что... что прямо под арест... Из-за нее".
Вавичу  понравилось:  под  арест  из-за  нее!  И  пусть  она  не узнаетникогда...  То  есть  пусть узнает, только чтоб не он сказал. А он еще будетругаться, что выдали.
Утром Виктор подумал:
"Могу же я навестить больную мать? У человека мать больна".
- Смешно, ей-богу, - сказал Вавич вслух.
Еще  раз  обшаркал щеткой ботфорты, проверил ладонью подбородок - чистоли побрит, - и зашагал к дежурному за увольнительной запиской.
Дорогой  Вавич  то  вдруг  поддавал  ходу, то вдруг спохватывался и шелразмеренной походкой, в уме прибавлял: "честного пехотинца".
Честным  пехотинцем  он  шагал торжественно и грустно - это пехота идетумирать:  "надо  уметь умирать" - это Вавич читал где-то. Честным пехотинцемон  дошагал  до  Московской заставы и тут наддал. Он насильно свернул к себена  Авраамовскую,  на углу скомандовал в уме: "напра-во!" и повернул, как наученье.  Он  шел  струдом,  как  против  ветра. Ветер дул туда - к тюрьме. ИВиктор шел, наклонясь вперед, твердо ставя каждую ногу на панель.
На крыльце его встретила Таинька.
- Спит, спит, только вот заснула, - сказала Таинька шепотком.
-  Ну,  я не войду, не войду, - ответил скороговоркой Виктор, - ничего,ничего, я после, - как будто Таинька не пускала его в дом.
Виктор  повернул  и  теперь  пошел  по  ветру, упираясь ногами, чтоб небежать.
Было  рано,  еще  не  отошла  в  церквах  обедня,  и  Вавич  знал,  чтосмотритель  теперь  в тюремной церкви стоит впереди серой арестантской толпыи аккуратно крестится на иконостас. А Груня дома.
"Нет, не пойду, слово дал".
И  опять  размеренно  зашагал  честным  пехотинцем.  Виктор ввел себя вгородской сад, повернул себя в ворота, как рулем поворачивают пароход.
Няньки  с  ребятами  сидели в ряд на скамейке, лущили подсолнухи. Сзадишарами  вздувались разноцветные юбки "сборами". Дети разбрелись по дорожкам.Няньки  на  минуту бросили подсолнухи и, щурясь на солнце, проводили глазамибравого солдата. Ай и солдат! И сейчас же решили: из господ.
Вавич  прошел  в самый конец сада и сел на скамью. Встал через минуту ирешил  походить.  Но  ноги  несли  к  выходу.  Виктор  снова  усадил себя наскамейку.
Он  решил:  "Можно ведь сидеть и думать. Бывает же, что сидят и думают,думают до вечера. А вечером поздно уж идти туда. И тогда пойдешь домой".
Виктор наморщил лоб, чтоб думать. Но ничего не думалось.
"Не знаю, о чем, вот беда", - пожалел Виктор.
И   вдруг  он  увидел  на  дорожке  новобранца  своего  взвода.  Солдатосторожно пробирался туда, где горели на солнце цветные юбки.
Виктор вскочил.
- Гарпенко! - крикнул Вавич.
Солдат вздрогнул, оглянулся. А Виктор уж манил его вредным манером.
- Поди, поди сюда, молодец.
Солдат подошел и взял под козырек.
Простым солдатам запрещалось ходить в городской сад.
-  Ты  как сюда попал? - спросил Виктор. - Стань как следует. Стоять неумеешь.
Солдат вспотел, покраснел и, видно, готовился ко всякому.
- Виноват, господин взводный, - сказал шепотом Гарпенко.
А Виктор смотрел и думал, что теперь сделать?
И  вдруг  Виктор  сунулся  в  карман,  достал  оттуда сложенную мишень,оборвал  четвертушку.  Быстро  написал  на  скамейке несколько слов огрызкомкарандаша.
- Вот, слушай. Отправляйся с этой запиской в тюрьму.
-  Простите,  господин  барин,  за что? - зашептал новобранец. Он готовбыл заплакать.
Няньки  поднялись  со  скамьи,  стали на дорожке и смотрели, что делаетбарин с солдатом.
Строгость.
-  Опусти  руку,  -  сказал  Вавич.  - Взводный тебе приказывает. Поди,дурак, в тюрьму и передай эту записку дочке смотрителевой...
Солдат передохнул.
- И никого не спрашивай. Я тебе гривенник дам.
- Слушаю, господин барин, - гаркнул солдат и хотел повернуть.
-  Стой!  - И Виктор подробно рассказал Гарпенко, как пройти к Груне. -Живо!
Солдат рванул из сада. А Вавич ушел в другую аллею от нянек.
Он  теперь  загадал:  "Если  встречу  первого  офицера  штабс-капитана,значит,  Гарпенко  передаст  записку...  А  вдруг  он  прямо ее, записку-то,самому  смотрителю?  Дурак  -  новобранец. Непременно и сунет Петру Саввичу.Вот скандал!"
И  Вавич  хотел  бежать  вдогонку  солдату.  На  извозчика! И сейчас жеуспокаивал себя:
"Все  равно: я решил не ходить. Пусть будет что угодно". И стал шепотоммолиться:
"Дай,  Бог,  дай,  Бог,  дай,  Господи, дай ты, Господи, Иисусе Христе.Миленький Господи, дай, чтоб вышло".

Бабочка

ГРУНЯ  прилаживала  чистое полотенце на образ. Отошла глянуть, не криволи.
И  вдруг  в  окно  увидала,  как  солдат идет от калитки. Солдат держитлевую  руку  вперед,  и  между  пальцами бьется записка, будто солдат поймалбабочку  и  несет  Груне. Груня побежала навстречу. И Гарпенко и Груня черезсилу дышали, и оба улыбались.
Пока  Груня  читала корявый почерк, Гарпенко уж брякнул калиткой. ТогдаГруня схватилась:
- Солдатик! Солдат! Сюда, вернись. В городском?
Солдат кивнул головой.
Груня  высыпала ему все медяки, всю сдачу базарную. Всунула ему в кулаки зажала. Солдат брать боялся.
Потом Груня еще раз перечла записку:
"В тишине в саду думаю о вас.
Ваш Виктор".
Груня  только  и  поняла "в саду" и "Виктор". У солдата узнала, в какомсаду.  Но  одно  она  чувствовала,  что  надо  идти  -  и  сейчас  же. Грунявышвыривала   бережно   сложенные   чулки  из  комода,  наспех  проглядывалабеленькую  блузку  -  не  порвано ль где. Груня знала, что он страдает и чтоскорей,  скорей  надо. Она быстро оделась, схватила свой розовый зонтик. Онанеровно дышала, раскрыв рот с сухими губами.
По  дороге  разбудила  извозчика и, не рядясь, поехала к саду. Извозчикеле  тряс  по  городским  булыжникам, помахивал веревочным кнутом, задумчивоприговаривал:
- Рублик стоит. Вот те Христос, рублик стоит.
-  Гони,  гони!  -  толкала  Груня  извозчика.  У сада Груня соскочила,сунула два двугривенных в шершавую руку, не глядя.
-  Эх,  мать  честная,  -  покачал головой извозчик. И крикнул вслед: -Подождать прикажете?
Только вступив в сад, Груня вспомнила - открыла зонтик.
Розовым звонким шаром вспыхнул зонтик на солнце.
Вавич  сразу увидал через кусты розовый свет, поправился, поддернулся ине  знал, идти ли навстречу, боялся, что побежит. От напряжения он закаменели стоял с кривой улыбкой.
Груня  шла,  работая  локтями,  как  будто  разгребала воздух, и в тактработал  в  воздухе  розовый  гриб.  Был  полдень. Звонили колокола, и Вавичсмотрел,  как ныряла Груня из солнца в тень. Она спешила, как на помощь, какбудто Вавич ушибся и стонет на дорожке.
Виктор ничего не мог сказать, когда здоровался: совсем задеревенел.
Груне  хотелось  закрыть  его  зонтиком  и  увести  совсем  куда-нибудьдалеко, посадить к себе на колени, взять на руки.
-   Вот  хорошо-то,  -  говорила,  запыхавшись,  Груня,  -  вот  я  какпоспела-то.
Виктор  молчал,  все  слова,  что  он  выдумал,  пока ждал, перегорели,засохли и не выходили из горла.
Груня  ждала,  знала, что отойдет, сейчас отойдет, отмокнет, и вела егодальше в глубь сада.
- А солдатик-то записочку, как бабочку за крылышки, - говорила Груня.

В дороге

ГРУНЯ  усадила  Вавича  на скамейку. Дорожка здесь расширялась, и кустыпыльной  сирени  отгораживали  комнату.  Сзади за кустами, за решеткой сада,мальчишки  стукали  пуговками,  спорили и ругались. Но ни Вавич, ни Груня ихне  слыхали.  Груня  сидела  рядом  с  Виктором, незаметно прикрыв его сзадизонтиком. Она чувствовала, как он отходил, оттаивал.
-  Я ведь обед так и бросила! - сказала Груня, глядя в землю. - Сгорит,другой сварим.
У  Виктора  дрогнуло  внутри:  понял,  что это они сварят - он и Груня.Обожгло, и чуточку страшно.
Груня  замолчала.  Они  сидели  совсем близко, и оба слышали, как шумиткакой-то  поток  в  голове.  Не  мысли,  а шум. Как будто они едут, катят подороге.  И  дороги  их сходятся все ближе и ближе. Они не могли прервать этотечение,  и теперь оно поднесло их так близко, что Вавичу казалось, будто онуж  слышит,  как у Груни шумит. Уж теперь не рядом едут, а вместе. Тут Груняглубоко,  облегченно  вздохнула.  Глянула  Виктору в напряженные глаза. А онсмотрел,  как  смотрят  на  дорогу,  когда  несет  вниз с горы. Груня отвелавзгляд и спросила:
- Хорошо? - и вдруг испугалась, покраснела и прибавила: - Летом?
У Вавича вдруг глаза стали с мокрым блеском, он замигал и сказал тихо:
-  Особенно...  особенно...  Аграфена  Петровна,  -  и жаром ему залилогрудь. - Вовсе никогда не думал...
Он  смотрел  на  Груню  во  все  глаза.  Под  зонтиком Груня розовая, икофточка  на  ней  розовая, как лепесток, и золотая тонкая цепочка на шее, иубегает  в треугольный вырез на груди. Ухватиться захотелось Виктору, врасти-  вот  станет хорошо и крепко житься! Вот так тянул он из березы мальчишкойвесенний сок: припадет губами - не оторвать.
-  А я думала... - сказала Груня и оборвалась, улыбнулась тягуче. Вавичпонял:  думала,  что  уж  не  любит. В это время вышла из-за кустов девочка,красная,  напруженная. Она неровно ковыляла голыми ножками в носочках. Сзадина веревке боком ехал по песку ватный зайчик.
Груня  вдруг  встала,  зонтик полетел назад... Груня присела к ребенку,обхватила  его  полными  горячими  руками, прижала и принялась целовать, безпамяти,  до  слез.  Она  запыхалась,  душила  ребенка  и не замечала, что онплачет.
Виктор  смотрел  широкими  глазами,  слезы вдруг навернулись, он поднялруку и со всей силы стукнул кулаком по скамейке
Груня  оглянулась,  глянула мутными глазами на Вавича. Нянька вразвалкупобежала к ребенку, с детскими граблями в руках, с куклой под мышкой.
Вавич встал, подал Груне зонтик. Рука чуть дрожала.
На  главной  аллее  Вавич  радостно  и  метко  стал во фронт отставномуинтенданту. Не надо было - подарил старика.

Раскат

БЫЛ  жаркий,  душный  вечер.  Казалось,  что черный воздух налит густойтеплотой
У  смотрителя  Сорокина  за столом сидел Вавич в чистой белой рубахе, вновеньких  погонах.  С  тонким  шнурком по краям. Груня обшивала. Смотрительсидел  на  хозяйском  месте. Он откинулся назад, поставив меж колен шашку, иревностно слушал, как говорил пристав.
Пристав   был   высокий,   с  длинной  красной  шеей.  Пристав  был  изгвардейских  офицеров,  и  смотритель  уважал: Санкт-Петербургской столичнойполиции - это Сорокин видел, как будто на казенном бланке строгими буквами.
Вавич  знал,  что  пристав  ушел из полка со скандалом, и привык думатьпро  него: из битых поручиков. Но теперь Вавич смотрел, как осанисто вытиралпристав  салфеткой крашеные усы и потом форсисто кидал салфетку на колени, -смотрел с робостью.
-  Позвольте,  позвольте,  дорогой  мой  Виктор  Викентьич,  -  если неошибаюсь.
- Всеволодыч, - поправила Груня.
Смотритель  ткнул  Груню  глазом. Груня потупилась и налила приставу изграфинчика.
-  Позвольте,  дорогой  мой,  -  говорил  пристав, - вот вы военный. Я,знаете ли, сам был военным. Вы говорите - родину защищать...
Виктор ничего еще не говорил, но растерянно кивнул пристану.
-  Так  извините,  - пристав опрокинул рюмку и ткнул вилкой в грибки, -извините.  А  полиция, что делает полиция? Что, по-вашему, делает полиция? -Пристав бросил салфетку, уперся в колени.
Виктор мигал, глядя в глаза приставу.
-  Полиция  всегда на посту! Полиция всегда в деле. Полиция беспрерывнов  бою.  Извольте  -  я! - Пристав встал, указывая рукой на грудь. - Вот сиюминуту.  Крик  на  улице,  -  и  я  там. - И он округло показал в окно. - Нерассуждая,  не  спрашивая.  А  когда  вы  воевали  последний  раз? - Приставсощурился и повернул ухо к Вавичу.
Вавич беззвучно шевелил губами.
-  Четверть  века  тому назад-с! - Пристав снова сел, громыхнул стулом.Груня долила рюмку.
Пристав  пил  и  краснел,  краснел  лицом  и  затылком.  Крутой  бритыйподбородок блестел от пота, как лакированный.
-  Спокойно ночью спите, бай-бай? Почему? Спустили шторы и баста? А вотне  видно  вам  за окном, - он покивал большим пальцем себе за плечо, - там,на  мостовой!  в  трескучий  морроз,  да-с!  -  стоит там городовой. Да, да,которого  вы  фараоном  дразните,  -  пристав зло ковырнул Вавича глазами, -стоит  всю ночь, борода к башлыку примерзла! А зашел этот городовой и тяпнулрюмку  у  стойки,  - все орут - взятка. А ну, тронь вас кто в темной улице -так  уж  орете благим матом: городовой! Яблоко на базаре стянут - городовой!Лошадь  упала  -  городовой!  Чего  ж это вы не кричите: фараон! - позвольтеспросить?
Пристав уставился на Вавича, насупил брови. Вавич краснел.
- Я вас спрашиваю, почему ж вы не кричите?
Смотритель  тоже  глядел на Виктора, запрокинув голову. Твердо смотрел,как  на  подсудимого. Груня поспела с графином на выручку, тайком глянула наВиктора.
-  Да,  конечно,  есть, что не сознают... - заговорил нетвердо Виктор изажег дымившуюся папиросу.
-  Не  сознают?  А  орут  -  взятка,  взятка!  -  Пристав  встал. - Ктокричит-то?  -  Пристав так сощурился, что Виктору стало жутко. - Студенты? Авышел  в  инженеры  ваш  студент  и  рванул  с  подрядчика,  что небу жарко.Разоряли  подрядчиков  вдрызг,  -  орал пристав. - А землемеры? Что? Так, поошибке,  целины  прирезывали,  да?  Бросьте!  А  в Государственном совете? -хрипло  тужился  пристав.  Смотритель  дернулся на стуле. - Да, да! - кричалпристав  уж  на  смотрителя.  - При проведении дорог: города, го-ро-да целыеобходили!   Губернии!  А  если  городовой  замерз  на  посту...  Это  хорошорассуждать  в  теплых  креслах.  Получается:  свинья  под  дубом, да. Вот выснимите-ка  на  один  день  полицию.  Что день: на час. И посмотрите-ка, чтовыйдет... Взвоете-с!
Все молча смотрели в пол. Пристав сел.
- По-моему, - сказала вдруг Груня, - кто не любит полиции...
-  Воры,  воры,  -  смею  вас  уверить,  воры  больше всего не любят, -перебил пристав. Груня пододвинула икру.
-  Ведь, извольте видеть, - весело заговорил пристав, намазывая икру, -ведь  чем  общество  образованней,  я сказал бы выше, тем оно больше уважаетблюстителя  законного порядка. В Англии возьмите: полисмен - первый человек.А  тамошний  околоточный,  квартальный  обыкновенный  - в лучшем обществе. Иоклад, конечно, приличный: фунтами.
- Фунтами? - удивился Сорокин.
Пристав  вспотел,  волосы  бобриком  теперь  слиплись и острыми рожкамистояли  на темени. За окнами задыхалась ночь. Копилась гроза. Все чуяли, какза спиной стоит черная тишина.
Груня  молча  собирала  расстроенные, расковыренные закуски. Смотрительутирал лоб платком с синей каемкой.
Вавич все еще с опаской взглядывал на пристава.
Груня принесла из кухни длинное блюдо с заливным судаком.
-  Кушайте,  -  шепотом  сказал  смотритель  и кивнул на судака. Но всенедвижно сидели, рассеянно думали.
И вдруг дальний раскат бойко прокатил по небу.
Все  встрепенулись  -  будто  подкатил к воротам, кого ждали, веселый ирадостный.
-  Спаси  и  помилуй,  -  перекрестился  смотритель,  но  перекрестилсявесело.
-  Ну-с,  за  преданную  порядку  молодежь, - сказал пристав и, перенявграфин из Груниных рук, сам налил Вавичу. - Приветный подарок.
Вавич улыбался. Груня счастливо глядела на Виктора.
-  Приступаем,  приступаем,  - командовал смотритель и махал пятерней ввоздухе.

Вальс

САНЬКА  Тиктин  любил  балы.  Санька  был  танцор  и  на  балы приходилфрантом.  Сюртук  он  шил у лучшего портного и "на все деньги". Воротник былне  синий,  как у всех студентов, а голубой, и сюртук весь чуть длинноватый.Санька  танцевал  без  устали, с упоением, но танцевал в такт, строго. Он незамечал,  что  делал  ногами, как не замечает оратор своих жестов. И в танцеСанька  невольно  проявлял  и  порыв, и почтительность, интимную веселость ибрезгливую сдержанность.
Каждый  раз,  когда  Санька  собирался  на  бал, он собирался трепетно.Казалось,  что  должно  что-то  случиться,  радостное  и  решительное,  и онволновался, когда распихивал по карманам чистые носовые платки.
Балы  начинались  всегда  концертным отделением с длинными антрактами -ждали  артистов.  Они  надували,  опаздывали.  Санька взволнованно томился вкоридорах,  на  лестнице и не переставая курил. А из залы глухо слышно было,как бережно, не спеша, подавал баритон последние ноты.
Хлопают. Кажется, на бис собирается.
И  вдруг  задвигались  стулья,  и  распахнулся зал радостным, трепетнымшумом.  И Санька слышал в этом шуме и девичьем щебете то самое ожидание, чтобросалось ему в грудь и заставляло широко дышать.
Служители  в долгополых мундирах с галунами выпихивали из зала стулья ипокрикивали через рокот толпы: "Поберегитесь, по-берегитесь!"
Барышни  в  бальных  платьях  выбегали  из  уборной  и  наспех,  тайкомоглядывались,  не  просыпалась  ли  на грудь пудра. Пробегали, изящно семеняножками,   в  зал,  искали  мамаш.  Все  готовились  -  сейчас  начнется  тонастоящее,  для  чего  съехались,  к  чему  готовились,  как к смотру, как ктурниру.
Кавалеры   натягивали   белые   перчатки.   Солдаты  струбами  деловитоусаживались на хорах.
Санька  вошел  в  зал.  Огромный  четырехугольник  паркета шевелился поберегам розовой, белой, голубой кисеей.
Высокий  потолок весь утыкан электрическими лампами в квадратах дубовыхполированных  балок.  Еще чист был воздух, прозрачно и ярко виднелись вверхулампы. Это было утро бала.
Санька  был  в числе распорядителей. Розетка на груди давала ему право,не  представляясь, приглашать любую даму. Он обводил взглядом далекие берегапаркета.
Студент-дирижер  махнул  белой рукой в воздухе, и в зал, как дуновениемв  открытое  окно,  поплыла  музыка.  Вкрадчиво  замурлыкали  трубы, и вальсровными  волнами  стал  качаться в зале. И Саньке казалось, что под змеистыймот&#65533;&#65533;в  закачался  весь зал, все заполнил вальс, что этим мотивом все думают,псе живут.
Бальная  барышня  Варя - из тех, что ездят на балы без мамаш, улыбаласьему  издалека.  Санька  шел  к  ней,  ступая тонкими подошвами по скользкомуполу.  Ему  казалось,  что  весь  кисейный  берег  шатается  в  такт вальсу.Покачивается  и  знакомая барышня. Но Санька не дошел до бальной барышни. Онзаметил,  что  дирижер  уж  открыл  бал  и скользил с короткой полной дамой,почтительно  над  ней согнувшись. Вот еще пошли три пары, и Санька знал, чтосейчас  встрепенется весь зал и пойдет толчея, давка. А Саньке хотелось хотьодин тур проплыть по свободному чистому кругу.
Барышня,  почти  девочка,  белокурая,  сидит,  смотрит  в туфли. Санькаостановился  и  шаркнул  барышне.  Она  встала,  все еще не поднимая глаз, иположила  Саньке  на плечо руку. Осторожно белую перчатку на зеленый сюртук.Санька взял темп, и барышня легко пошла.
Чуть  сбивчиво она ходила вокруг своего кавалера. Это не была пара: этодвое  танцевали  рядом. Санька плотнее обхватил зыбкую талию, привлек ближе.Он  сильно  и верно поворачивал свою даму, и они оба больше и больше входилив  мотив,  вертясь,  теряли  пространство,  как  будто  в  путь,  в долгий исладостный  путь  понес  свою  барышню Санька. Он чувствовал, как доверчивейопирается  на  плечо  рука в белой перчатке, как будто он переводил ее черезопасный  брод.  Талия  мягче  и вол ьней легла на его руку, - она доверяласьпосле первого знакомства.
Музыканты  играли  второе  колено,  и  вальс энергично, ударами грянул:трубами,  звоном.  Санька  круче,  с  порывом стал поворачивать свою даму, аона, слегка закинув голову, отдалась порыву.
Полуоткрытыми глазами, туманными, пьяными, глянула она на Саньку.
Теперь  они  были  одни в зале - Санька не видел взволнованных берегов,не  видел,  как уж весь зал поднялся и закружился. Санька наклонился к своейдаме,  волосы  слегка  щекотали  его  щеку.  Он  не видел, а чувствовал, какналетали  соседние пары, и ловко уворачивал от толчков свою даму, подставляяспину. Она теперь была его - он ближе ее прижал, и она покорно отдалась.
Они  шли  уже  второй  тур.  Она  теперь совсем открыла глаза, и Саньказаметил,  что  она  внимательно  на  него взглянула, как будто сейчас толькоувидала  его,  какой  он.  Они  ровно,  не  замечая своих движений, работалиногами,  как  будто  ехали  на  четвероногом  экипаже, близко обнявшись. Онипривыкли  друг  к  другу  -  спокойно  и  верно, как будто прожито полжизни.Попробовал  снова  привлечь  ее, он ускорил движение, и она поддалась, - какподдаются  привычке,  воспоминанию.  Санька  поглядел  вокруг - далеко ли ееместо, где она рядом с мамашей оставила веер на стуле.
Надо  было  кончать  весь  этот  роман  в  два тура, и он мерил глазамирасстояние.  Теперь  было все равно, пусть даже заговорит, и, чтоб скоротатьвремя,  неловкое,  скучное  время (как с толстой дамой на извозчике), Санькаспросил:
- Почему вы серег не носите? Вам бы так шло.
При  первом  звуке  его  голоса она насторожилась, но, выслушав вопрос,отвернулась в сторону, ища свое место.
-  Merci! - сказала она и, слегка пошатываясь от кружения, села на свойстул.  На  Санькин  поклон закивала мамаша тройным подбородком: переливалисьжирные складки.
"Не  то,  -  думал  Санька,  лавируя  к  дверям.  - То должно пронзить:пронзить сладко и смертельно".

Алешка

САНЬКА  хотел  еще  затянуться два раза и бросить папиросу. В это времяна  площадку  лестницы  вышел молодой человек в штатском сюртуке, с рукой начерной перевязи, с прыщавым лицом.
-  А,  Тиктин!  Пляшете  на  радость самарским голодающим? - Он сощурилглазки и скривил толстые губы.
Санька злобно глянул, швырнул в угол папиросу, шагнул к двери.
-  Нет, почему же? - продолжал молодой человек и сделал сразу серьезноеи  умное  лицо.  - Просто приятно. Я смотрел: с барышнями... И они плечикамитак  вот.  -  И  он  показал,  как  поворачивают  плечиками, и снова сощурилглазки.
- Ну и ладно, - сказал Санька, - какого вы черта, Башкин...
Санька  хотел придумать что-нибудь едкое. Не находил и злился. А Башкинзаговорил нарочито громко, обиженным бабьим голосом:
-  Я  сам  танцую:  отчего же? Это даже гигиенично! Ей-богу! У меня воттолько рука, - и он мотнул рукой вперед.
Санька  видел,  что Башкину очень хочется, чтобы его спросили про руку,и нарочито не спрашивал.
В  это  время  вальс  замедлился  и  оборвался.  Стала  слышней  толпа.Захлопали  двери.  На  лестницу  стали  выходить  кавалеры, красные, потные,обмахиваясь платками, закуривали.
Башкин  оперся  о  балюстраду,  неестественно,  неуклюже:  все  вы  тутфранты,  а  я вот какой, нарочито такой, и вот с рукой. К нему подходили, онздоровался левой рукой.
- Что это с вами?
И Санька слышал, как Башкин рассказывал случай: бойко, литературно.
Случай  состоял  в  том,  что  Башкин  вовсе  не  ухаживал  за дамой заодной...  Ну,  и  муж  чего-то приревновал. Муж толстый, выписывает "Ниву" ииграет  в  шахматы...  Почему ж не играть в шахматы? Башкин совсем не противтого.  Все  люди, которые выписывают "Ниву", непременно играют в шашки или вшахматы...
Его  не  дослушивали,  и  подходили  другие.  Санька слышал, как случайразрастался.  За  дамой ухаживал не Башкин, а другой, такого же роста и тожерука  на перевязи... То есть у этого господина теперь тоже рука на перевязи.Только не правая, а левая. И перевязь коричневая. Даже скорей желтоватая.
Он  оглянулся  на  Саньку  и  наскоро  сделал  хитрое  лицо,  даже чутьподмигнул.
В  это  время  оркестр  из  зала  грянул  pas  de quatre, и толпа сталатискаться к двери.
-  Это  я  нарочно.  Ей-богу,  интересно,  как  кто  реагирует. Я потомзаписываю.  У  меня  уже  целая  статистика.  Заходите как-нибудь... Нет, насамом  деле!  -  И  он опять сделал умное лицо. - Идите, идите вперед, мне срукой  нельзя.  Вот  спасибо,  вы  меня  защищаете!  Какой  вы хороший! Нет,приходите, мы все это обсудим! - пел Башкин над Санькиным ухом.
В это время кто-то сильно потянул Саньку за рукав. Он оглянулся.
Подгорный  Алешка,  естественник,  на  полголовы выше толпы, тискался кнему и кивал:
- Есть к тебе два слова.
Алешка  Подгорный  был  сыном уездного исправника, и Санька знал его заудалого  парня. В химической лаборатории Алешка делал фейерверки, с треском,с  взрывом, смешил товарищей и пугал служителя. И Санька ждал: какую шалостьзатеял на балу Подгорный.
В широком коридоре Подгорный взял Саньку под руку.
-  Дело  такое,  Тиктин, что я вот здесь, а у меня дома архангелы. Чеготы?  Ей-богу,  обыск.  Я  уже  чуял,  а мне сюда передали. Сидят там теперь,ждут.
- Ну? - спросил Санька с тревогой.
-  Так  вот, нельзя к тебе на ночь? Нырнуть? Отсюда не проследят, когдакучей народ повалит. А? Ты как?
Башкин  озабоченно  пронесся  мимо  них  по  коридору.  Он  левой рукойпридерживал правую. На ходу он обернулся, закивал приятельски:
- Так мы с вами потолкуем. - Он совался в двери и опять летел дальше.
-  А  если  нельзя,  -  говорил  Подгорный,  -  так ни черта, я до утрапрошляюсь где-нибудь.
- Ерунда, валяй к нам, - сказал Санька.
- Ну, так я буду в буфете.
Алешка  двинул  вперед.  Санька  смотрел сзади на его широкую спину, натолстый  загривок  и  походку. Твердая, молодцеватая, - так хозяева по своейземле ходят.
Санька  машинально  выделывал па и думал о Подгорном. Папа - исправник,а у сына - обыск...

По морде

САНЬКА  два раза бегал вниз, в буфет. Алешка сидел за столиком и пил изстакана красное вино. Две пустые бутылки стояли возле него.
Бал  подходил к концу. Саньке пришлось уже два раза спроваживать пьяныхвниз.  В  буфете  студенты-грузины в черкесках плясали лезгинку. Они легко имелко семенили на месте кавказскими ноговицами. Визжала зурна.
- Судороги нижних конечностей, - пьяно орал студент-медик.
Но  дамы  стояли  кольцом  вокруг танцующих, хлопали в такт перчатками,полуоткрыв  жаркие  рты.  А  когда  грузин  вынул кинжал, все громко ахнули.Грузин  броском  вонзил  кинжал в пол. Кинжал стал, трясясь, а танцор вихлялногами возле самого лезвия.
-  Ай,  ай,  -  вскрикивали  дамы.  И  сильней  колотил  бубен.  Алешкапротиснулся к Саньке.
- Идем, черт с ними, пора. - От него пахло вином.
В  вестибюле  в  давке метались руки с номерками на веревках, все оралинаперебой.  Кавалеры  геройски  протискивали  охапки  ротонд  и пальто своимдамам. Кому-то обменили калоши, и он орал обиженно:
- Безобразие, господа!
-  Самая  что  ни  на  есть пора, - сказал Алешка. И врезался в толпу квешалкам. Он разгребал толпу руками, как будто лез в густой кустарник.
На  улице  было  прохладно  и  сыро. Санька шел в расстегнутой шинели иглубоко дышал ночным воздухом. Потный сюртук лип к спине.
-  Выйдем,  где  потише,  - шепнул Подгорный. - Видней будет, если шпикуцепился.
Они  перешли  улицу, свернули в переулок. Шаги, сзади шаги. Торопливые,юркие.
- Станем, пусть пройдет, - сказал Алешка. Человек нагонял.
- Нет, не шпик, - шепнул Подгорный.
Но  Санька  уже узнал. Башкин хлябал враскидку широкими шагами. Повязкине было, и пальто было надето в рукава, руки в карманах.
-  Я  хотел с вами пройтись. Я люблю ходить ночью. Вообще, мы, русские,любим ходить ночью. Правда ведь? Что же вы меня не знакомите?
-  Здравствуйте!  -  И Алешка протянул руку. Он задержал руку Башкина всвоей и внимательно его разглядывал в темноте.
-  Башкин  Семен,  - заговорил бабьим голосом Башкин, - клиент компании"Зингер": купил жене машинку в рассрочку.
- Ну, пошли, - недовольно сказал Санька.
-  Вы  замечаете,  как я теперь свободно действую этой рукой? - говорилБашкин  на  весь  переулок,  как  перед  толпой.  И  он стал нелепо махать ивыворачивать  руку  в воздухе. И вдруг обернулся к Подгорному: - Скажите, выв детстве не любили тайком перелистывать акушерские книги?
-  Давай закурим, - сказал Алешка и остановился. Башкин прошел вперед иждал в трех шагах. Чиркая спички, Алешка говорил хриплым голосом:
- Слушай, я ему по морде дам. Можно?
- Брось, - шептал Санька, - он, ей-богу, ничего. Я скажу, он уйдет.
- Ну ладно, - сказал Алешка громко.
-  Я  слышал,  что  вы сказали, - сказал Башкин, когда они поровнялись.Голос  у  него  был серьезный, с дружеской ноткой и совсем другой: искреннийголос.  -  Я  слышал,  вы  мне  хотели по морде дать. Правда ведь? Правда, яслышал.
-  Да, хотел, - сказал Алешка и взглянул на Башкина. Башкин пристально,проникновенно глядел ему в глаза.
- Ну, от вас пахнет вином. Но вы же не пьяны? Нисколько?
-  Нисколечко, - сказал Алешка и улыбнулся. Он гулко шагал по тротуару.Башкин не в лад тараторил калошами рядом.
-  Мне  даже  кажется,  что  вы добрый человек. Нет, нет, это совсем некомплимент.   Меня  всегда  интересует,  как  могут  люди  -  для  меня  этосовершенно  непостижимо - ну вот, как глотать стекло, - непонятно, как можноударить  человека  по  физиономии. Скажите, вы бы действительно ударили меняпо  щеке?  -  И  он  сам  приложил к лицу свой кулак в перчатке. - Нет, менясерьезно  это очень интересует. Я вот раз смотрел, как городовой бил пьяногопо  лицу,  усаживая  на  извозчика.  Так  он  это так, как подушку, когда невлезает в чемодан. А у вас как?
Башкин  шел,  слегка  повернувшись  боком  к  Алешке, и все внимательносмотрел ему в глаза.
-  Ведь  вы  хотели  ударить  не  с  тем  же, чтобы потом раскаиваться?Конечно, конечно, нет. Значит, чувствовали за собой право.
- Вы хотите сказать: какое я имею...
-  Нет,  я  не  это. А вот я на самом деле завидую людям, которые имеютправо  судить  и  карать.  Как  будто он пророк и знает истину. Ведь вы даженисколько  не  сомневались,  что хорошо сделаете, когда дадите мне по морде.Нет,  серьезно.  И я вот себя утешаю, что это у таких людей не от высшего, аот...
- Ограниченности, - подсказал Алешка задумчиво.
- Ну да, ну да, - заспешил Башкин.
- Нам направо, - сказал Санька.
-  Слушайте,  -  сказал  Башкин  и  протянул  руку  Подгорному,  -  намнепременно  надо  увидаться.  Мне  очень  это  важно.  -  Он  пожимал и трясАлешкину  руку.  -  Прощай,  брат, - вдруг на ты обратился он к Саньке и, неподав ему руки, свернул за угол.

Выпить бы

-   СЛУШАЙ,   что  это  за...  черт  его  знает,  -  спросил  Алешка  иостановился.
-  А  вот,  видал?  Ну, и всегда, и каждый раз так. И кто он, тоже чертего  знает.  Пришел  на  бал,  руку  завязал.  Чтоб  все  спрашивали. Завтрахромать,  наверно, начнет. И древнееврейский язык выучил тоже, по-моему, длятого же.
- Он же русский, - удивился Алешка.
- Ну да... И вот руки не подал.
- Это он за морду на тебе сорвал.
-   А  черт  его  знает.  Бросим.  -  И  Санька  отшвырнул  папиросу  изастегнулся.
Они устало плелись по мокрому тротуару. Молчали. Вдруг Алешка спросил:
- А у тебя как с дворником? Еще не впустит, гляди.
-  У  меня ключ от парадной. Ты знаешь, я вот все думаю, что это каждыйраз  так... ждешь, ждешь, все больше, больше... я про бал говорю... вот, вотчто-то  должно быть, самое, самое. И кажется даже - все ближе, все растет. Ивдруг - марш. Конец. Так, ни с чем... Готово.
- А ты чего же хотел? - Алешка весело обернулся.
-  Понимаешь,  я  все  думаю,  что  и  жизнь  так.  Черт  его  знает  -задыхаешься,  ловишь  и,  главное,  ждешь,  что  за жизнь твою что-то будет.Небеса,  одним  словом, разверзнутся. И вот-вот даже будет казаться: сейчас,еще  полвершка.  И ты в суете, все раздуваешь, чтоб огонь держать. И вдруг -марш.  Так  с  открытым  ртом  и  помрешь.  Обман какой-то. У тебя такого небывает?
-  Не-ет, - протянул задумчиво Алешка, - я другого жду, случая, что ли.Как сказать?..
- Встречи? - спросил Санька и сразу наддал ходу.
-  Нет-нет!  Как  бы  его,  к  дьяволу, просто объяснить. Ну, представьсебе,  что  у  тебя револьвер в кармане. И там один патрон - на всю жизнь. Ивыстрелить ты можешь, когда хочешь. И это уж раз - и наповал.
- Ну так что?
-  А  вот  и все. И тогда уж весь сгоришь. Чтоб вся кровь полохнула - иза  самое  главное, за дорогое. И тогда должно все ярким пламенем озариться,и  все узнается... само... И только знать бы - когда и не пропустить, и чтобдотерпеть.
- Гм. Все-таки ты ждешь, значит? - сказал Санька не сразу.
-  Идем,  брат,  идем,  -  сказал  Алешка и быстро зашагал. - Выпить бысейчас, эх...
- Выпить бы, это верно; здорово.
Они  подходили  к  дому,  и  Санька  шарил  по  карманам  ключ.  Алешкаоглядывал по сторонам: чисто - никого.

Паучки

У САНЬКИ в комнате Алешка сейчас же подошел к окну.
- Во двор? В чужой? И, конечно, замазано. Жаль.
- А что? - спросил Санька и сейчас же понял. - Можно открыть.
Алешка  повернул  шпингалет,  уперся  в  подоконник  коленом и потянул.Свежая замазка жирными червяками закапала, зашлепала на подоконник.
Рама дрогнула стеклами и отошла.
Алешка   спокойно,   методично   открыл   вторую,   заботливо  сгреб  сподоконника сор и далеко зашвырнул на чужой двор.
-  Второй  этаж, - говорил Алешка. - Это здорово. На карниз, на карнизеповисну, тут и шума не будет. - Он осмотрел двор и затворил окно.
Саньке нравились эти приготовления: не игрушечные, не зря.
- Я думаю, не придут сюда, - сказал Санька.
-  Да,  навряд, - сказал весело Алешка. - А все же на случай. - Он снялшинель,  положил  на  кровать,  расстегнул  сюртук. Из-за пояса брюк торчалаплоская револьверная ручка.
Саньку  интересовало,  почему  это Алешка с револьвером и что за обыск,но  он  не  спрашивал.  Казалось,  что  выйдет,  будто  мальчик спрашивает увзрослого,  у  дяденьки.  А  потом и неловко: приютил и будто требует за этопризнания.
Санька  на  цыпочках  выкрался  из  комнаты,  где-то  грохнул в темнотестулом.  Алешка  сидел за письменным столом и задумчиво стукал карандашом покляксам на зеленом сукне.
Санька  вернулся  с  бутылкой  мадеры, со стаканами. Они налили и молчачокнулись.
Алешка  все  глядел в пол, напряженно приподняв брови. Саньке казалось,что он слышит, как Алешка громко думает, но он не мог разобрать - что.
-  Прямо  не  могу,  - наконец сказал Алешка, будто про себя, и помоталголовой.
Санька молчал, боялся спугнуть и прихлебывал крепкое вино из стакана.
-  Сволочи...  -  сказал Алешка. - Потому что человек ничего сделать неможет... Каблуком в рожу... в зубы...
- Кому? - тихо спросил Санька, как будто боялся разбудить.
-  Да кому хочешь! - Алешка откинулся назад, хлебнул полстакана. - Хотьнас  с  тобой, коли понадобится. Да. И все сидят и ждут очереди. Пока не его- молчит, а как попадет - кричит.
Алешка  с  сердцем  допил  стакан.  Санька  осторожно подлил. Подгорныйхмелел.
-  Понимаешь, - говорил он, глядя Саньке в самые зрачки пристально, какбудто  держался  за  него  взглядом,  чтобы  не качнуться, не соскользнуть смысли.  -  Понимаешь, ты любишь женщину, женился, просто от счастья женился,и  вот  дети. Твои, от твоего счастья, - доливай, все равно, - и дети эти нафабрике,  на  табачной,  в  семь, в восемь лет. Я сам таких видел. Они белыесовсем,  глаза  большие,  разъедены,  красные,  и  ручками  тоненькими,  какпаучки,  работают.  И  они  у  тебя  на глазах сдохнут, как щенята, и ты вотбашку себе о кирпич разбей... Ты бы что делал? А? - спросил Алешка.
Спросил  так,  будто  сейчас надо делать, и сию вот минуту нужен ответ.Он ждал, остановил недопитый стакан в руке.
Санька  не  знал,  что  сказать,  смотрел  в  глаза Алешке. Трудно былосмотреть, но потому отвести глаза считал Санька позором.
-  Всех бы в клочья разорвал, - сказал Алешка. Нахмурил брови. Санька вответ тоже насупился и теперь отвел глаза и сердито глядел в пол.
-  А  теперь в участке сапогами рожу в котлету, и будут за руки держатьи  бить  по морде чем попало. В раж войдут, сволочи, - им морды судорогой отудовольствия сводит. Всласть.
Саньке  показалось,  будто  укорил  его в чем-то Подгорный. И неприятнобыло,  что  не  сказал  сразу,  что  бы он сделал. Санька вспомнил все умныеразговоры в кабинете у Андрея Степаныча и попробовал сказать.
-  Не  сразу  это...  Рост  общественности...  Организация,  пропагандасреди... - почувствовал, что не то говорит, и осекся.
-  Да  нет,  -  громко,  почти  криком,  перебил  Алешка,  -  да т&#65533;&#65533; вотпредставь,  что  тебя  вот  только  за эти ворота заведут, - и он тыкал, какдолбил  в  воздух, пальцем, - и там будут тебя корежить, - ты что? Да брось!Ты  будешь  думать:  чего  они,  сволочи, те, что на воле, смотрят, ждут, невыручают.  Ты  нас  всех  клясть  будешь,  как  мразь, как трусов, как рваньпоследнюю.  И  будешь  думать:  "Ух,  когда  б  я  на  воле  был,  я б глазавытаращил,  зверем бы кинулся...". А все вот, как твой Башкин, смотрят и проподушку  думают...  или...  второго  пришествия  ждут.  Я  б его туда кинул,городовым в лапы...
Алешка  перевел дух и вдруг конфузливо улыбнулся. Схватился и опрокинулпустой стакан в рот.
Санька смотрел на него и думал: "А отец исправник".
Алешка поймал Санькин взгляд и понял.
-  Отец  тоже  сволочь  хорошая,  все  равно... Ну, черт со всем, давайспать. Я раздеваться не буду.

Ручка

АЛЕШКА  спал  на  диване навзничь, свесив руку на пол. Санька подставилстул и бережно уложил грузную руку.
-  Очень, очень может быть, - пробормотал во сне Алешка. И улыбнулся совкусом.  Подгорный  спал,  отдавшись,  доверившись сну, как спят в полдень втени под деревом косари.
"С толком спит", - подумал Санька.
Где-то  далеко звучала еще в голове бальная музыка, ударяла настойчивымтемпом,  топала.  Алешка,  Башкин.  Главное,  Башкин.  Башкин  не выходил изголовы,  и  все  представлялось, как там, в переулке, он нелепо выворачивал,вертел  рукой,  как  будто  старался  вывихнуть, и тут же где-то поссорилисьдети  с  большими  красными  глазами  -  голые,  как в бане, и на деревяннойлавке.   Дети   тоже   выворачивали  тонкими  белыми  ручонками  и  шевелилипальчиками.   И  все  смотрели  снизу  вверх  удивленными  глазами.  А  отецразбивает  голову  о  кирпич  тут же рядом и все разбить не может. А дети невидят и неустанно шевелят пальчиками.
Санька  дернулся  на  стуле,  стряхнул  сон. В столовой спокойным басомчасы  пробили  шесть.  Санька  закурил,  глянул  на  Алешку: на белой рубахерезким  квадратом  чернела револьверная ручка. Санька представил, как Алешкакрепко  в руке сожмет эту ручку и будет тыкать, тыкать пулями, как он давечатыкал  пальцем в воздух остервенелой рукой. Вот наступают, толпой наваливаютчерные  шинели,  а он... И Санька представлял себе, как Алешка один стоит, испирало  дух,  дышал  часто.  Вот схватят, топчут каблуками... У Саньки рукидергались,  расширялись глаза, сжимались зубы. Потом отходило. Теперь он ужевидел,  что  не  Алешку,  а  его, Саньку, обступили, и уже морды у городовыхсводит  судорогой,  сейчас  в  зубы...  держат  за  руки...  Санька  поводилплечами, отмахивался головой. И прошипел вслух:
- Сволочи!
Санька  встал.  Ему  хотелось  вытянуть у Алешки из-за пояса браунинг ихоть  подержать,  зажать  в  руке черную рукоятку. Он сдавил в руке холодноестеклянное пресс-папье, сдавил так, что полосы остались на руке.
Далеко  в  кухне  осторожно  щелкнула  дверь:  Марфа  с  базара. Санькаперевел забившийся дух и зашагал по ковру.

Зубы

БАШКИН  шлепал по лужам без разбора, спешил скорей отойти от приятелей.Ему  нравилось,  как  он  здорово  кончил, и теперь боялся, чтоб не крикнуличего вдогонку. Он завернул за первый же угол.
Люди  с  правами  его  злили  - за собой он не чувствовал этих прав. Онсбавил ход и сказал вслух:
-    Обыкновенное   туполюбие.   Раздутая   в   чванство   бездарность.Без-дар-ность,  -  крикнул  Башкин громко, на всю улицу. - Цельная натура, -злился  Башкин,  -  баран  с крепким лбом, который долбит встречных, заборы,фонарные столбы, - для таких все удивительно ясно!
Башкин  думал  словами,  как  будто  он  произносил речь перед толпой ихотел  доказать  этой  толпе,  что  цельные натуры - это идиоты, в том числеэтот  здоровый  дылда, что собирался ему дать по морде. И пусть, пожалуйста,не хвастает своей цельностью. Цельней осла все равно не будут.
-  Идиоты,  форменные  идиоты,  -  говорил  Башкин  вслух.  Он старалсяговорить спокойно и веско. Примерил баском и завернул кругло "о".
- Идиоты! о-оты!
Через  минуту  Башкин уже думал, что этот студент не посмел бы и думатьдать  в морду, если бы он, Башкин, был бы атлет. Мускулы шарами, как арбузы,в рукавах перекатываются. Надо заниматься гимнастикой.
Башкин  остановился  и  выкинул  руки  в  стороны,  как  делал  это  нагимнастике в училище.
-  Раз-два.  Вперед, в стороны... Завтра куплю гири и начну. , Он сновапошел,  размеренно  и  широко  шагая.  Он чувствовал, что устал от бессоннойночи.  "Нет,  не  надо гирь, - думал Башкин, - просто: говорить всем, что онзанимается гимнастикой и выжимает два пуда".
У  ворот  он  нащупал  в  кармане  гривенник  и коротко ткнул в звонок.Пришлось ткнуть еще и еще.
"Обозлится  дворник,  обозлится,  - думал Башкин. - Но мог же я в самомделе  быть  занят  ночью важным делом. Мог дежурить у больного: до дворниковли? Тоже, скажите". И вслух сказал:
- Скажите, пожалуйста.
Башкин  поднял  голову и выпятил грудь. Во дворе резко хлопнула дверь изашаркали тяжелые сапоги.
Башкин  видел  сквозь глазок в ворота, как шел дворник в белье, накинувна голову рваный тулуп.
Башкин ткнул гривенник в ладонь дворнику.
- Скажите, правда у вас болят зубы?
- Эк ты, черт проклятый, - ворчал дворник, тужился повернуть ключ.
-  Мне  почему-то  кажется,  что  у  вас  болят зубы, - говорил Башкин,удаляясь  от дворника. - Это ужасно мучительно, - говорил Башкин и вступил вчерную дыру лестницы.
Сзади шаркали тяжелые сапоги по камням.

Альбом

БАШКИН  жил  у  вдовы-чиновницы,  у пыльной старухи. Старуха никогда нераскрывала  окон,  вечно  толклась  в  своей  комнате и перекладывала старыеплатья  из  сундука  в  комод,  из  комода  встарый  дорожный  баул, шуршалабумагой.  Пыль  мутным  туманом  расползалась  по душной квартире. Махоркой,нафталином  и  грустным  запахом  старых  вещей  тянуло  из сырого коридора.Казалось,  старуха  каждый  день готовилась к отъезду. К вечеру уставала, и,когда Башкин спрашивал самовар, с трудом переводила дух и всегда отвечала:
-  Да  повремените...  нельзя же все бросить, - и снова пихала слежалоестарье в сундук.
Три замка было в дверях у старухи и три хитрых ключа было у Башкина.
У  себя,  в  узкой  грязненькой  комнате,  Башкин зажег свет и присел кписьменному  столу.  Он осторожно вытянул ящик стола, пощупал внутри рукой ивынул конверт. На конверте крупным почерком было написано:
"Отобрано у Коли, 27/II.
Башкин  спустил  штору, оглянулся на дверь и бережно достал из конвертаоткрытку.   Это   была   фотография   голой  женщины:  на  ней  были  толькокавалерийские  ботфорты  с  шпорами  и  задорное  кепи  поверх прически. Онаулыбалась, длинная папироска торчала во рту.
Башкин  взял  со  стола  большую  лупу  и  стал  разглядывать открытку,отодвигая и приближая.
Он приоткрыл толстые губы и прерывисто, мелко дышал.
Он рассматривал фотографии одну за другой; лупа подрагивала в руке.
Эти  открытки  он  выписал  по объявлению: "Альбом красавиц - парижскийжанр",  выписал  "до  востребования",  на чужое имя. На конверте он написал,что отобрано у Коли.
"А  вдруг  попаду  в  больницу  и  будет  здесь  кто-нибудь рыться? Илиобыск?"
Коля  был  ученик Башкина. Да мало ли их, Коль всяких, Башкин знал, чтоему говорить в случае чего.
Что-то  стукнуло  за  стеной, заворочалась старуха. Башкин быстро сгреботкрытки и смахнул в ящик. Прислушался. Сердце беспокойно билось.
"Да  что такое? - думал Башкин. - Чего я в самом деле? Наверно, у этих,у  маститых, у старика Тиктина, например, порыться - и не такие еще картинкинайдешь.  Ходят  "воплощенной укоризной", светлые личности, а сами, наверно,тишком, по ночам, не то еще... Скажи, каким пророком смотрит".
Башкин  вызывающе,  нагло  глянул на портрет, что на двух кнопках виселнад кроватью.
"Для  лакеев нет великих людей, - шептал Башкин, - потому... потому чтотолько  они-то  одни  их  и  знают  по-настоящему. И великим людям это оченьдосадно. Чрез-вы-чай-но".
Башкин  порывисто  полез  в  стол  и  вытащил  оттуда  тетрадь. Сюда онзаписывал мысли. Он написал:
"Великим людям досадно, что лакеи их отлично знают".
"Досадно" подчеркнул два раза.
Башкин  собрал  открытки  и  стал  аккуратно всовывать в конверт. Он ихчасто  пересматривал  и  теперь  только  заметил,  что одна из красавиц былапохожа  на  знакомую  учительницу  рукоделия. Башкину стало неловко, что онаголая.  Он  теперь  думал  об  учительнице: что она стареет, что отжила свойбабий  век,  что  она  пудрится дешевой пудрой и сама делает воротнички. Емупредставилось,  как  она  по  утрам торгуется с зеркалом, как ей больно, чтоничем  не  вернешь  красоты,  а  на эти остатки никто не позарится. Разве изжалости.  Он  знал, как она пытается утешить себя, что она зато труженица. Иему  так  захотелось,  чтобы учительнице было хорошо, а не горько, что слезыпоказались   у   Башкина  на  глазах.  Он  почувствовал,  как  теплая  капляпокатилась  по  щеке.  И  сейчас  же отвернулся к зеркалу, стараясь удержатьвыражение лица. Выражение было грустное, доброе.
"Нет,   я   все-таки   хороший   человек",  -  подумал  Башкин  и  сталраздеваться.
На дворе уж светало. Мутно светало, через силу.

Стружка

ФИЛИПП  Васильев  был  токарь  по  металлу.  Неплохой  токарь  -  три сполтиной зря не дадут. Мастер говорил про него:
- Даром, что молодой, а большой интерес к работе имеет.
Васильев  знал, что мастер его хвалит, и хотелось, непременно хотелось,чтоб  самому  услышать,  чтоб  мастер в глаза признал его, Васильева, лучшимтокарем в заводе.
Мастер  был  усатый,  мрачный, тяжелый, многосемейный человек. На словабыл  скуп.  Ходил  по  мастерской,  жевал  губами,  руки  за  спину,  и  всепоглядывал.  Спиной  мастеровые его взгляды чуяли, не оглядывались, а толькониже наклонялись к работе.
Сдает  мастеровой  работу,  Игнатыч  обведет  глазом,  как  будто рукойобгладит,  а  на мастеро-вого и не глядит, пожует губами и буркнет: "Ладно".Мастеровой  дух  переведет.  А  уж  если  глянет на мастерового, то так, чтотолько  б  на  ногах устоять, - как будто крикнет на весь завод: "дурак ты искотина", - уж мастеровой хватает вещь, уволочь бы куда и самому бы с глаз.
Вот этого-то Игнатыча и хотел Васильев разорить на похвалу.
Все  знали, что Игнатыч - любитель церковного пения и сам поет в хоре вПетропавловской  церкви.  А после обедни иногда заходит. И больше в ресторан"Слон".  Васильев  всю  неделю  старался.  Все точил своими резцами, которыеберег  и  прятал.  Точил  как  на  выставку.  И  везло.  Везло потому, что уВасильева  был "талант в руке", всем естеством чувствовал размер. Он быстро,грубой   стружкой,  обдирал  работу,  не  подходил,  а  подбегал  к  размерувплотную.
Шлепали  ремни  в  мастерской,  по  соседству  в монтаже звонко тявкалимолотки.  Филипп  ничего не слыхал. Звуки были привычные, и он был над своимстанком  в  тишине  и  один.  Равномерно  журчали  слева  шестерни перебора.Оставались  доли миллиметра, оставалась последняя стружка и начисто пройти смыльной  водой.  Васильев,  не  глядя, толкнул над головой деревянный рычаг,перевел  ремень  на холостой шкив. Замолчали шестерни, и для Филиппа насталаглухая  тишина.  Он  вытянул  свой  ящик,  черный  от  черного масла, как отчерного  пота,  и  достал  оттуда  заветный  резец.  Он, прищурясь, осмотреллезвие,  блестящее,  заправленное,  и  стал  устанавливать  его,  нахмурясь,напряженно.
Он  устанавливал  резец,  почти  не дыша, шепотом поругиваясь. Вот, вотоно!  Он  затаивал  дыхание, как стрелок перед спуском. Готово! Васильев, ужбольше  не  глядя,  затянул  ключом гайки, накрепко, насмерть. Теперь пойдеттонкая,   как   бумажная   лента,  стальная  стружка  и  под  ней  блестящаяповерхность,  глянцевитая,  как  шлифованная,  и  это должен быть размер. Ноесли  перебрал? Тогда весь блеск и торжество позором навалятся на Филиппа, иему...  нет,  уж  ему-то  не  простят! Больно уж он хлесткий. Затюкают и годпоминать будут.
Васильев ткнул рычаг над головой, и осторожно зашептал перебор.
Стружка  широкой упругой лентой пошла от резца, завернулась в блестящуютрубку  и  поползла со станка. Васильев пристально глядел, глаз не спускал сработы,  как будто нужно было присматривать за стружкой, - теперь все шло ужбез его воли, как бильярдный шар после удара.
Васильев  волновался, потому что он всегда работал с риском, он ходил усамых пределов.
Васильев  не видел, как проходили мимо товарищи, как подмигивали, глядяна  напряженное  лицо  Васильева,  -  ишь,  старается!  -  на грузную фигуруИгнатыча  с  руками  за  спину;  Филипп  издали  учуял, учуял боком глаза, -Игнатыч глянул искоса и буркнул:
- Что, уж второй?
И  Васильеву  было  лестно,  а  он только кивнул головой, будто ему этовпривычку, сейчас, видишь, занят, валит дальше.
"То-то огонь-парень!"
Васильев смерил. Он мерил с трепетом, как игрок открывает карту.
"Чок в чок! Что и надо!"
Филипп весело вздохнул, сделал беззаботный вид и глянул на соседей.
"То-то дураки-ковырялы".
И  ему  хотелось,  чтобы  сам  Игнатыч  ему в лицо прямо сказал, что онмолодец, аккуратист и первый в заводе токарь.

"Слон"

В  ВОСКРЕСЕНЬЕ  Васильев  пересчитал еще раз получку. Три с полтиной онтуго  завязал в узел в платок, в красный, с белой каймой; остальные деньги -закопал  в  табак на дно коробки. Надел чистую рубаху, однобортную тужурку сраковинками вместо пуговиц. Оглядел ноги в новых ботинках.
-   Всегда,  сволочи,  шов  скривят.  Работа  называется,  -  поворчал,нагнулся  и  подавил  пальцем  кривой  шов.  Васильев жил в комнате у вдовойсестры.
-  Аннушка,  ты прибери и не зажигай ты, Бога ради, лампадку эту, шут сней. Дух от нее, что в кухне.
Васильев  стеснялся, что, если придет кто из товарищей и вдруг лампадка- сейчас скажет с усмешкой:
- Религиозный? Крепко Бога боишься?
И  придется  извиняться,  что сестра, мол; что с бабой поделаешь! ТогдаВасильев ругался в "богов с боженятами" и поглядывал на товарищей.
Филипп  обтер рукавом свою фуражку с прямым козырьком, подул на донышкои  приладил  поверх  прически.  Во Второй Слободской чуть поскрипывал новымиподошвами и свернул к церкви Петра и Павла.
Солнце  стояло  высоко,  было  тихо,  празднично,  и  смирно грелась насолнце  пустая  улица.  Петропавловская  церковь  была  нарядная,  улыбчатаявнутри  церковь.  Голубой  с  золотом  иконостас  и наивные цветные стекла вокнах.  От  них  чистые  цветные  пятна  ложились на белые женские платки, иладан переливал разноцветным облаком, торжественным и задумчивым.
Васильев  быстро оглянулся, не видит ли кто, и юрко шмыгнул на паперть.Солнце  косило  из  окон  цветными  полосами,  и  блестели праздничные тугиепрически,  платки,  а  где-то  впереди колыхались над толпой перья на шляпе.Чинной   строго  стояла  толпа,  все  ждали  херувимскую.  Строгое  молчаниезатаилось.  Чуть  слышно  регент  дал тон, и свежим дыханием вошел в церковьтихий аккорд. . Люди перевели затаившийся дух, закрестились руки.
Васильев  старался уловить в хоре голос Игнатыча - это он, должно быть,басом  выводит: "о-о". Но хор пел вольней и вольней, и Филипп уж не старалсявысмотреть   Игнатычев   голос,  слушал,  смотрел  на  свечи,  на  радостныйиконостас,  на  лампадки,  как слезы. Филипп даже чуть было не перекрестилсяза  соседом. Поднял уж руку, да спохватился и поправил прическу. И он стал вуме отговаривать себя от Бога.
"Какой  есть  Бог? - думал Филипп. Крепко подумал, даже озлился. - Еслиб  был  Бог,  так  стал  бы  он  смотреть  на  безобразия, что по всей землетворятся.  Человек безвинно погибает, а ему хоть бы что. Все может, а ничегоне  делает.  Давно  такому  Богу  пора  расчет  дать.  - И Филипп с усмешкойпоглядел  на сосредоточенные лица соседей. - Поставил свечку в две копейки идумает себе два рубля вымолить. Держи, брат, карман!"
Хор  смолк,  и  только одна басовая нота густо висела в воздухе. Филиппузнал: "Игнатыч орудует".
Нота была точная, круглая, ровная.
Обедня  отошла,  и  толпа  двинулась  вперед,  где  с амвона протягивалседенький священник крест. Хор гремел победно.
Филипп  не сводил глаз с маленькой дверцы, что вела с хоров на паперть.Повалили  певчие.  Вот  и  Игнатыч  в полупальто и вышитой рубахе. Он что-тоговорил  регенту,  маленькому,  щупленькому,  с  козлиной  бороденкой;  они,видимо,  спорили.  Они  выходили деловито, не крестясь, и Филипп слышал, какрегент кричал Игнатычу:
-  Да  я-то  тут при чем? Дьякон режет, занесло его, дисканты рвутся, авы свое да свое...
Они  долго  стояли  без  шапок  на  ступеньках церкви, и толпа прихожанобмывала  грузную  фигуру  Игнатыча и отрывала, сбивала регента. Его уносилопотоком, Игнатыч удерживал за рукав.
Наконец они надели шапки и пошли рядышком к воротам ограды.
Васильев, не спеша, обошел их. Поровнялся и отмахнул фуражкой.
-  Петру  Игнатычу  мое  почтение, - и когда Игнатыч взглянул, добавил,чтоб закрепить: - С праздником.
-  Ага,  здорово,  - сказал Игнатыч и удивленно глянул на Филиппа, - тычего же?
- А послушать.
- Да и лоб-то не грех перекрестить, пожалуй.
Тут уж Филипп неопределенно мыкнул и прошел вперед.
Он  долго  покупал  семечки  у  торговки и видел, как мастер с регентомпрошли, и прошли не иначе, как в "Слон".
Шли  они  медленно,  резонились  о  чем-то  по  хоровой  части, Игнатычнапирал и сбивал регента с панели.
Васильев  обогнал  их,  чтоб первому прийти в "Слон", чтоб не подумали,что увязался.
Ресторан  "Слон"  размещался  в двух этажах. Внизу были стойка, машины,столы  с  рваной  клеенкой.  Парно, душно, хрипел орган, надрывались голоса,брякала посуда. Тут было дешево и всегда пьяно. Но верх был тихий.
Там  была  у  стены  особая музыка - ее заводили за пятак, и она игралазадумчиво,  мелодично, как будто капает вода в звонкую чашу. Это был большойигральный  ящик,  какие  бывают  в  детских  шарманках.  Столы здесь были соскатертями, с бумажными пальмами, на стенах картины в розовой кисее от мух.
Когда  Филипп  поднялся  наверх,  там  было  еще  пусто. В конце зала устолика  с  тарелками  сидел  половой  и  заботливо вырезал перочинным ножомкукиш  на  деревянной  палке.  Из-под пола едва доносился гул машины и гомонголосов.
Васильев степенно уселся за столик, огляделся и постучал человеку.
-  Сей  минут,  - крикнул человек, привстал и что-то наспех доковыривалножиком.  Стряхнул  с  фартука  стружки  и раскидистой походкой с трактирнымдостоинством пошел к Васильеву.
- Заведи-ка машину, - сказал Филипп.
-   Музыку,   -   назидательно   поправил  половой.  -  Пятачок  стоит,известно-с? А что поставить?
Он  мазнул рукой по соседнему столику и шлепнул грязным листком под носФилиппу.
- Прейскурант - по номерам можно.
-  Пятый,  что  ли, номер вали, - приказал наугад Васильев, - и бутылкуКалинкина.
Официант завел, и грустно закапала ария из "Травиаты".
Снизу   вдруг  ярко  громыхнула  машина,  рванул  густой  рев  голосов,хлопнула дверь: регент с Игнатычем поднимались, все еще споря.
Игнатыч  увидел  Филиппа,  мотнул  в  его  сторону  головой  и  шутливопробурчал:
- Что ты панихиду такую заказал? Надо было второй поставить.
"Клюнуло",  - подумал Филипп. Игнатыч угощал регента. Но регент, видно,спешил,  и  мастер наспех подливал пиво в недопитый стакан. Регент поминутночокался и глядел на часы.
Филипп  спросил  полдюжины и две воблы - он рисковал: мастер мог уйти срегентом.
Но  регент  снялся один. Он суетливо дергал часы из чесучевой жилетки иприговаривал:
-  Так  в среду на спевочку, не опаздывайте, в среду, значит, вечерком,на  спевочку.  Покорно  благодарю. - Он засеменил к выходу и дрябло застукалпо ступенькам.
-  Жена  у  него  с характером, - подшутил вдогонку Игнатыч и подмигнулполовому.
-  Бывают женщины, - громко сказал Филипп от своего столика и обернулсяк Игнатычу.
-  А  ты женатый? - спросил Игнатыч. Он все еще улыбался - таким его невидел Филипп в заводе никогда.
- Холостой, слава Богу, - сказал Васильев.
-  Видать,  вишь  огородился.  -  И  Игнатыч  кивнул на пол-дюжину, чтостроем стояла у Филиппа на столике.
-  А  подмогите,  Петр  Игнатыч, - сказал Васильев, привстал и выдвинулвторой стул.
-  Ну,  уж  не  обидеть...  разве  одну. Получи! - Игнатыч кинул трешкуполовому  и,  переваливаясь,  засопел через зал. - Так холостой, говоришь? -сказал Игнатыч, масляно улыбаясь. - Ухажер, значит? - и лукаво сощурился.
- Я и по этой части справный.
-  А  по  какой  же  ты  еще  справный?  - Игнатыч отхлебнул пива и всеприятного ждал, улыбался.
-  А по своей, по токарной, по мастеровой. - И глянул в глаза Игнатычу,так свободно глянул, немного с вызовом.
И  сейчас  же  стерлась  улыбка  с  Игнатыча,  опять  он посерел, как вмастерской.
"Поспешил,  поспешил, - думал с испугом Филипп, - перебрал, запорол вседело"
Игнатыч посмотрел на воблу, допил стакан, стукнул донышком об стол.
-  Ты  что  ж  это, на прибавку, что ли, набиваешься? Так, брат, оно неделается! - и повернулся на стуле к половому: - Что ты сдачи-то, ай заснул?
Игнатыч  встал и пошел навстречу официанту. Филипп смотрел ему в спину.Народ уже начал прибывать. И в бильярдной метко щелкали шары.
"И  верно  говорят  -  все  они сволочи, мастера эти, - думал Филипп. -Человек  перервись  тут,  а  он  об одном думает, кабы кто прибавку... Да начертовой она мне матери!"
Музыка трогательными тонкими звоночками кончала свой номер.
-  Запорол!  Перебрал,  - сказал Филипп и больно стукнул кулаком о крайстола. Звонко охнули с испугу бутылки.

Баба

- ПОДАВАТЬ, что ли? - крикнула Аннушка. Филипп хлопнул дверью.
-  С обедом она своим! - Наступил в потемках на калошу и швырнул ногой,так что в конце коридора шмякнула в дверь. И повалился на койку, в чем был.
Аннушка вошла босиком, стала у накрытого стола.
- Обедать-то будешь?
- К чертям с твоими обедами! - из-под фуражки огрызнулся Васильев.
Аннушка  обиженной  рукой стала собирать тарелки, загребла их охапкой -все сразу и боком вышла в двери.
-  Вот  уж  верно:  паразиты трудящихся масс... - шептал Филипп это промастеров,  заодно  и  на  Аннушку немного. В глазах все стояла толстая спинаИгнатыча,  как  он  от  стола  повалил  к  выходу. - Из нашего ж брата, а запятьдесят  целковых лишних он уж пес хозяйский. Что фараон - одна цена. Всемвам  будет...  Всем, всем, голубчики, - сказал Филипп. Кинул фуражку на столи закурил.
Когда  стало  темнеть,  Филипп  накинул  пальто,  снял  с гвоздя чернуюпрошлогоднюю  шляпу  и  пошел  со  двора.  У  ворот сидела на лавке Аннушка,грызла подсолнухи, болтала ногой и вбок глядела.
Филипп сказал:
- К вечеру достань большой самовар, взогрей: у меня гости будут.
Аннушка не повернулась, а чуть подняла голову в небо.
- Поняла? - сказал Филипп и зашагал прочь.
Филипп  шел  в  город,  в  городе горели уж на улицах газовые фонари, иМосковская  улица  поднималась вверх, светилась двойным рядом. А над городомдышало  туманное  зарево  от  освещенных  улиц. Гулянье только начиналось, имолодые  парнишки  попарно  шли  следом за подружками, и начинался разговор,через  голову,  бочком,  смешками,  словечками.  Хозяйки сидели за воротами,смотрели на парочки, смеялись, раскачивались.
Филипп деловым шагом резал дальше и дальше, туда, в город.
В  городе  стихал  уже  грохот  пролеток.  Угомонилась деловая езда. Наостановке  с  бою  брали  вагон  загородной конки. Веселые барышни в дешевыхшляпках  и  ухари  конторщики  в  шляпах набекрень пирожком, с лакированнымитросточками.  Они  так  были  похожи друг на друга, что Филипп подумал: "Какони не путают своих писарей, хохотушки-то эти?"
Кучер   нахлестывал   лошадей.   Обвешанный  людьми,  живая  куча-вагондвинулся.  Толпа  не  попавших махала зонтиками уезжавшим. Народу прибыло. Вэту-то гущу и вмешался Филипп. Он закурил и стал под навесом станции.
Второй вагон ушел с криком и гомоном.
-  Здорово!  -  К  Филиппу  подошел  молодой человек в кепке, в пиджакеповерх черной рубашки. - Давно?
-  Вот  второй  вагон,  - Филипп бросил окурок. Они вышли из толпы и неспеша пошли по тротуару.
-  Дмитрий  уехал,  -  вполголоса  сказал человек в кепке, - полет надобыло сделать. К вам нынче другого пришлют. Есть одна товарищ.
-  Баба,  значит?  -  Филипп даже назад откинулся. - Это, знаешь, Фома,дело слабое.
-  Брось  -  слабое.  Другая,  знаешь  ты,  баба...  А  не пойдет дело,переменим. Ребята-то сойдутся ли?
-  Это  уж  будь покоен. Это у меня во! А за ней-то, за бабой, чисто? -Филипп  глянул  на  Фому, переждал чуть. - А то у меня, знаешь, аккуратностьчтоб  -  за  первый  долг. Ведь семь месяцев работаем, - наклонился Филипп ксамому  уху,  - и хоть бы того - тень какая. То-то, брат. - И Филипп тряхнулвверх головой.
-  Направо  идем, - сказал Фома, - она в скверике ждет, вроде свиданье.Здорово образованная.
В   скверике  было  полутемно.  Тихие  деревья  отдыхали  и,  казалось,смотрели  вверх, в небо. В темноте на скамейках густо чернели люди, по пескушаркали  ноги,  и  липкое гудение голосов, громкого шепота, плавно понизу, авверху пристально горели крупные звезды.
Фомка  шел  по дорожке, вдоль круто подстриженных кустов, и вглядывалсяв людей на скамейках.
Вдруг  он  стал.  Стиснутая  соседями,  на  скамейке  сидела  женщина вкружевной косынке на голове.
-  А  здрасьте!  -  весело  сказал Фома и потряс кепкой в воздухе. - Непройдете ли с нами для воздуху? Наденька встала.
-  Будьте  знакомы.  Наденька  протянула  руку  Филиппу.  Филипп спешилвывести бабу на свет, к фонарям, чтоб поскорей глянуть, что она такое.
- Не идите так скоро, - сказала Наденька.
Голос  сразу  понравился  Филиппу.  Мягкий и настойчивый. Филипп сбавилшаг. Молодой человек в кепке отстал и растаял в народе.

Пустырь

ВЫШЛИ  на  улицы. Из окон кофеен выпирал на улицу свет, меледили тенямипрохожие. Что ни фонарь - Филипп взглядывал на Наденьку.
"Что-то  будто  постная какая-то", - думал Филипп. Наденьке от взглядовбыло  неловко,  и  она  смотрела  то  под  ноги,  то  поворачивала головку всторону,  и все не знала, как ей быть: деловито-строго, как учительнице, илиприветливо,  по-товарищески.  Филипп  ждал, Наденька все молчала. Уже прошлото  время,  когда  надо  начинать  разговор,  и оба поняли, что разговора небудет. Наденька шла и все вертела головой.
"Гордится",  -  подумал  Филипп. Яркий свет от витрин упал на Наденьку,осветил  ее,  с ног до головы обдал. Филипп увидал, что Наденька покраснела,что пышут Наденькины щеки.
И Васильев сразу понял:
"Это она меня стесняется". И спросил участливо:
- Вы в наши края первый раз, можно сказать?
- Да, тут я не была, - сказала Наденька, не поворачиваясь.
Сказала  так, как будто она бывала уж в других местах и по таким делам.Ей не хотелось, чтоб знали, что она в первый раз.
-  А у нас на Слободке хорошо, все свои ребята живут, заводские. Тольконарод  малосознательный,  -  сказал Филипп солидно. - Темный, можно сказать,вполне народ.
Наденька  молча  кивнула головой и вспомнила, куда она положила бумажкус цифрами.
"Главное - цифры, - думала Наденька, - цифры всего убедительней".
-  А  про  что  вы  им  нынче будете говорить? - спросил Филипп. Филиппчувствовал  себя  как  антрепренер,  который  ведет  гастролера, и спрашивалпрограмму. Он не особенно надеялся на Наденьку.
-  Я наметила о косвенных налогах и вообще о налоговой системе русскогоправительства. О том, что налоги, главным образом... Нам направо?
Улицы  уже  кончились,  и далеко остался позади последний фонарь. ПередНаденькой была темнота, и вверху звезды мигали и щурились.
-  Вот  этим  пустырем  и  пройдем,  - сказал глухо Филипп. - Это я дляпроверки:  не  увязался  ли  кто?  Гороховая личность, знаете? Тут темно, онпобоится нас потерять и будет нагонять, а мы и услышим.
Васильев  шагнул  в  темноту, вперед. Наденьке было жутко. Одной с этимнезнакомым. Черт ведь его знает.
- Вы смело за мной, на слух, по шагам, - сказал из темноты голос.
Наденька  встряхнулась, пошла. Пошла широкими шагами по каким-то мягкимкочкам.  Они  молча  прошли  шагов сто. Васильев стал. Наденька остановиласьтоже.  Заколотилось  сердце - что он сейчас будет делать? "Какая я дура, чтопошла сюда", - подумала Наденька.
Наденьке   показалось,   что  рабочий  прилег,  может  быть,  крадется.Наденька прыгнула в сторону.
-  Да  тише, - досадливо шепнул Филипп. - Ну, нет его, чисто за нами, -сказал  он громко. - Теперь можно говорить. Идемте. - Он опять пошел вперед.Наденька  перевела  дух.  -  Это насчет налогов, конечно, следует объяснить,какая  тут  хитрость  подведена. А только это, товарищ, уж тем, что дошли дочего.  А  этим  ребятам  надо полегче, что поближе, про свое. Сказать бы протех, что управляют вот ими, то есть нами, сказать, рабочими.
-  О  роли  либеральной интеллигенции? - спросила Наденька, она все ещетяжело дышала.
-  Да  нет!  -  с досадой сказал Филипп. - Этого они тоже не понимают Авот  про  мастеров  хотя  бы.  Мастеров!  Знаете?  Такая  сволочь, извините,бывает.  Это  ж  самые гады и есть для рабочего человека. Самое что не можетбыть хуже.
Филипп  шел  впереди.  Он  не  видел  Наденьки  и  еле слышал ее шаги -мелкие, сбивчивые, и говорить было в темноте легко, вольно, как одному.
-  Поставят  вот такое чучело над тобой, накинут ему полсотни рублей, иходит  он по мастерской, глаза выпуча. А чуть что - гляди, либо сбавит, либопрямо за ворота и шабаш. Разъелся, что паук.
Наденька,  спотыкаясь,  семенила  сзади,  по мягким кочкам. Она бояласьпотерять в темноте Филиппа.
-  А  налоги  -  это  что?  - слышала она голос впереди. - Это уж когдачеловек  войдет...  налоги  там... локаут и все такое... А надо начинать чтоближе, со сволочи этой... Поразъедались. Как боров... и руки за спину...
-  У  меня  намечено,  -  говорила  Наденька, запыхавшись. Филипп зло ибыстро  шагал  вперед.  -  У  меня  на сегодня... а если успею, то я скажу ио.... о той роли... которую...
Наденька  всю  неделю  готовила материал по косвенным налогам. Бумажка,где  выписаны какие-то миллионы, была у нее запрятана в юбке, а про мастеровНаденька не знала, ничего не знала. И почему это он распоряжается?
-  Баба!  -  сказал  шепотом  Филипп,  с  сердцем  сказал и оглянулся втемноте на Наденьку.
Пустырь  кончался,  и  впереди  стали  видны  светлые оконца слободскихдомов.

Усмешка судьбе

ВИКТОР  сидел  в  гостях  у  пристава.  Семья  пристава была на даче, иквартира захолостела: пыль и неурядица легли на всю обстановку.
В  кабинете  на  подоконнике  стояли  тарелки  с объедками от обеда. Написьменном   столе   на   газете   пухлой  горкой  лежал  табак.  Пристав  врасстегнутом   кителе   ходил   по  грязному  ковру  и  поминутно  скручивалпапироски. Вавич сидел на кожаном диване и слушал пристава.
-  Что  главное? - спрашивал пристав. - Вот скажите мне: что главное? -Пристав  затянулся, остановился перед Вавичем, расставив ноги. Левая рука заподтяжкой.  Пустил дым в потолок. - Не знаете? Главное - вид. Вид - главное.-  Пристав  зашагал.  - Полиция - это лицо города. Ну, въезжаете вы в город.Что  вам в глаза бросается? Городовой. Если вот этакая замухрышка закорючкойтакой  стоит,  -  пристав скрючился и скривил старческую гримасу, - ну, что?Город  это? Сразу и решаете - мразь, а не город. Тетюши! А вот стоит молодецэтакий,  -  пристав выпрямился, - аккуратно одет, амуниция, - пристав провелрукой  с  плеча  по животу, - этак орлом глядит. Ого! Вы подумаете, наверно,наверно,  подумаете:  ого-го!  Да  возьмите любой снимок. Кто стоит впереди?Ну,  вид  города,  какого  хотите?  -  Городовой!  Граждане могут быть какиехотите,  это  случайные  зеваки.  Ну  а  если  на  первом плане какой-нибудьзолоторотец  с  обмызганной  селедкой  на  правом  боку  -  это уж извините,извините меня.
Пристав   замахал  руками  и  отвернулся,  как  будто  Вавич  собиралсяспорить.
-  Ну  хорошо. Вот вы околоточный надзиратель. Стоите дежурным на углу.Как  вы  будете стоять? Встаньте, встаньте, покажите. Бросьте папироску, - ипристав дернул Вавича за рукав.
Вавич встал. Встал по-солдатски.
- Ну и глупо! - Пристав фыркнул и махнул рукой. - Вот, глядите!
Пристав  стал, отставя вперед левую ногу, чуть подняв вверх подбородок,правую  руку  зацепил большим пальцем за пояс брюк, левой рукой он как будтопридерживал ножны невидимой шашки.
Постоял так минуту.
-  Вот  надзиратель!  -  сказал пристав. Он отшагнул и указал на место,где только что стоял надзирателем. - Вот-с: картина! Ну, станьте.
Виктору  было  до  слез  неловко принимать позу, но он все же встал. Несвободно, но так, как стоял пристав.
-  Взгляд,  взгляд  надо!  Готовность  и  усмешка  судьбе. И, батенька,одеваться,  -  продолжал  пристав,  когда  красный  Вавич  сел  на  место, -одевайтесь  с  иголочки,  с  ниточки, и чтоб на вас ни пылинки, ни пятнышка.Дадут  вам  самый  завалящий околоток, Ямскую слободку какую-нибудь, - и тамвы   франт.  Ботфорты  носите  -  глянц,  кавалерийский  корнет.  Начальствопроездом  глянет  и,  будьте  покойны, скажет: да такому квартальному тут неместо.
Пристав затеребил табак на столе, стал курить папиросу.
-  Кителя  - как снег, как мелом натерты. Фуражку три месяца проносил -вон к черту. Помните, что вы - лицо города!
Приезд  или  встреча. Кого в наряд? Самого нарядного. А у вас и фигура.У вас есть фигура.
Вавичу  теперь самому захотелось встать, отставить ногу, палец за кушаки усмешку судьбе изобразить.
-  И  вот  запомните,  что  я  вам  скажу, молодой человек: два главныесвойства, два качества - решительность и галантность!
Пристав резко повернулся на каблуках и подошел к окну.
Виктор  робко  пыхтел  папиросой.  Вдруг  пристав  подошел  вплотную  кВиктору,  наклонился и свирепо нахмурил брови. И, махая указательным пальцемперед самым носом Вавича, пристав прохрипел:
-  Только  надо  знать,  когда  пустить  одно и когда применить другое.Божже вас упаси перепутать! Божжже вас упаси, - махал пристав пальцем.
Вавич не решился попятиться.
- Так-с, - сказал пристав облегченно, - а теперь покурим.
- Да, да, - говорил Виктор, - вот только кончатся лагери, и я в запас.
-  И отлично, и поезжайте. В своем городе - неудобно. Связи старые, этоможет стеснять при исполнении обязанностей. Всякое, знаете, может быть.
- Вы писали уже? - спросил Вавич.
-  Это  уж  не  беспокойтесь, это уж все будет сделано. Коли я сказал -место за вами.
-  А  все-таки:  чиновники?  полицейские  -  чиновники? - вдруг спросилВиктор.
- М-да! Конечно. Чины здесь гражданские, - раздумчиво ответил пристав.
В это время тяжелые сапоги затопали у порога.
- Кто? - гаркнул пристав.
- Гольцов, ваше высокородие!
- Чего принесло? - пристав сунулся к двери.
- Игнатов вроде горит.
- Какой Игнатов? В каком роде? - встревожился пристав.
- У москательщика Игнатова вроде пожар.
-  Так  и  ждал,  давно ждал. Ишь ведь, и погоду выбрал. Вели подавать,еду.  -  Пристав стал торопливо застегивать китель. Городовой просовывал подпогон  портупею. - Простите! Вот изволите видеть. Всегда на посту. Поцелуйтеручку Аграфене Петровне! Живей, дурак, шапку, - крикнул пристав городовому.
Виктор вскочил.
-  Честь  имею,  -  козырнул  в  дверях  пристав.  У  крыльца городовойподсаживал пристава в пролетку, и Виктор слышал, как он рявкнул в ответ:
- Так точно! Страховой на даче-с.

 Дождь

ТАИНЬКА  шла  в  аптеку  -  кончились мамины капли. Был грустный, тихийвечер  -  осень  вступала  на  небо. Ровным потолком стояли облака, и падалиредкие  капли,  как задумчивые слезы. Таинька спешила поспеть до дождя и всеже  шла  в  дальнюю  аптеку:  посмотреть на народ. Тумба с афишами стояла науглу  главной  улицы.  Деревянная,  вся отвалилась назад, стояла, как баба взаплатах, выпятив вперед пузо.
Таинька глянула. Свежая афиша на желтой бумаге:
Концерт
Бенефис оркестра драматической труппы.
Таинька остановилась. Что-то стукало внутри.
Капельмейстер   Дначек   -   рояль...  сюита  и  что-то  по-французски.Скрипка... вот,вот. Флейта - И. Израильсон, Шопен...
Дождь  темными  пятнами  ударял  по  бумаге,  а  Таинька  все стараласьр&#65533;&#65533;зобрать  французские  буквы.  В  Дворянском  собрании,  в  среду.  Таинькапобежала  в аптеку, не слышала, как дождь мочил ее, капал на открытую головуи свежей струей холодил темя.
Побежала  назад  и  снова  стала  у  тумбы,  - бумага совсем почернела,вымокла, но Таинька увидала: И. Израильсон - флейта.
У  Таиньки  было  спрятано  два рубля, и Виктор еще брал у нее полтора.Таинька  посмотрела  в  комод,  на  месте  ли деньги. Таинька забегала дома,захлопотала  около  больной, стала пыль вытирать, цветы полила два раза, какбудто гости сейчас, сейчас приедут, а у ней не готово.
Таинька самовар в кухне ставила проворной, торопливой рукой.
Вошел  Виктор - мокрый, грязь на сапогах, и рубаха облипла, обрисовала,как голый. Стал обтирать сапоги, спиной к Таиньке.
-  Даешь  честное  слово?  - звонко сказала Таинька, словно решилась начто. Виктор голову назад выворотил.
- Секрет? Не скажу, ей-богу. У тебя секреты, точно поповна какая
- Нет, а сделаешь? Дай честное слово.
- Ты говори - что, а то опять, как тот раз...
- Тебе ничего не стоит, говори: честное слово.
-  Ну,  расчестное.  -  Виктор  бросил  в угол тряпку и стал, растопырягрязные руки, перед сестрой.
-  Я  тебе  дам два рубля, - Таинька оглянулась на дверь, - и ты у менярубль брал. Виктор кивнул головой.
-  Ну,  вот.  Купи  мне  билет...  на концерт... на все деньги, в самыйпервый ряд.
-  А, вот что! - Виктор махнул рукой и забренчал в углу умывальником. -Вот  приедешь ко мне, - говорил Виктор, не глядя на Таиньку, - так... так...того... хоть каждый день в театр.
- Ты чего это?
-  А  чего?  Ничего: поступаю чиновником. Не здесь, конечно, не в нашихТетюшах этих.
-  Говори,  - сказала Таинька, - врешь. - Она махала самоварной трубой,и  дым  шел прямо в кухню. - Нет, а сделаешь, сделаешь, Витя? Только в самыйпервый.
В это время вошел старик.
-  Дура,  что  ж  ты  - тараканов выкуривать? Самовара тут поставить неумеют... в этом доме.
Он  вырвал  у  Таиньки  трубу  и  стал старательно рассматривать, какойстороной  надеть.  Таинька  выхватила и влепила трубу на место. Виктор пошелпереодеваться.
Он слышал, как бурчал отец, выходя из кухни:
- Да врет он тебе. Глупости. Какой там - чиновником...чино-о-овником!

Помпеи

К  ЧАЮ  Виктор вышел в белоснежной рубахе, туго стянутой в талии. Тугиескладки  чуть  петушком торчали сзади. Мокрые волосы лежали липким пробором.Лицо у Виктора было строгое, даже немного надменное.
Старик   сидел   в   креслах  и  в  ожидании  своего  большого  стаканастарательно  размазывал  масло  по  ломтику  хлеба.  Таинька  из-за самоварапоглядывала на Виктора быстрыми глазами.
-  Нет,  нет,  -  вдруг  поднял  руку  Виктор, - сахару не клади, я самположу.
Таинька удивилась, осторожно передала стакан.
-  Благодарсте,  -  сказал  церемонно  Виктор.  Виктор  положил  кусок,другой, - всегда пил с двумя, - а третий, морщась, стал ломать пополам.
Таинька  смотрела,  посмотрел  и Всеволод Иваныч. Старик отхлебнул чаю,обжегся и вдруг глянул на Виктора.
- Ты про каких там чиновников Тайке болтал?
-  Ни  про  каких,  -  сказал  размеренно Виктор, глядя в чай. - Ни прокаких  не  про чиновников, а просто выхожу в запас и поступаю на службу, - итут Виктор с вызовом глянул на отца.
Таинька притаилась за самоваром и глядела на брата.
- На какую службу? - спросил старик. - Кем же тебя берут?
-  Чиновником,  -  небрежно бросил Виктор и повернулся к сестре: - Что,лимона у нас никогда не бывает?
- Можно сбегать, - сказала Таинька шепотом.
- Каким же тебя чиновником? Ты ж солдат - и больше ничего. Солдафон!
-  Чиновником  внутренних  дел.  - Вавич старался сказать это как можнорассеяннее.
-  Почтальоном  вот разве, - и старик стал дуть в чай. - Так ты прямо иговори:  иду,  мол,  в почтальоны, потому что больше никуда меня, дурака, неберут.
-  Отлично, - сказал Виктор и наклонился, нахмурясь, - только я говорю,что в чиновники.
- Ну, в какие, в какие? - крикнул старик.
- В полицейские чиновники...
-  Фиу!  -  старик  засвистел и, глядя из-под бровей в упор на Виктора,сказал четко: - В крючки, значит?
Таинька нагнулась к блюдечку.
У  Виктора  дрогнула  губа.  Он  поднял  брови и сразу их нахмурил, какхлопнул.
-  Крючки,  крючки? - заговорил Виктор, заговорил громко, решительно. -Фараоны,  может быть? Говорите: фараоны? А чуть что в переулке, - городовой!Ай-ай-ай! Да? А ну, снимите полицию на одну минуту - вас перережут всех!
Виктор встал.
-  За  занавеской  сидеть  всякий умеет. А что человек мерзнет всю ночьпод  окнами,  так  это  -  крючки?  Взятки, скажете? Да? А в Государственномсовете? - спешил, кричал Виктор.
Таинька плотней притянула дверь в спальню больной.
-  Кузьмин-Караваев?  -  кричал  Виктор.  -  А  вышел  в  инженеры  вашКузьмин-Краснобаев  и  тяпнул  с  подрядчика.  Да! Первый сорт, подумаешь. Аземлемеры?  По  ошибке?  Да?  Ладно!  Это выходит под дубом вековым сидеть ирассуждать... в креслах.
Виктор зло глянул на отца.
-  В  Англии, например, городовой - жалованье фунтами и первый человек.А  если  у  нас человек для общей пользы мерзнет на углу и в трактире хватилрюмочку согреться, так это уж Содом и Помпея!
- Дура ты! Пом-пея! - сказал старик. - Дура, а говоришь, как прохвост.
Старик повернулся в кресле боком к столу.
-  Да,  - кричал Виктор, - а вашего хлеба я есть не желаю. Не желаю. Неневеста я.
- Какая же ты невеста? Ты - болван, - спокойно отрезал старик.
- Ну и ладно. Пускай болван. Виктор вышел в двери.
Тихо стало в комнате. Таинька поднялась и заглянула в самовар.
- Иди, скажи, - мотнул старик головой, - откуда это набрался? Помпея!

Последний номер

ТАИНЬКА  теребила  Виктора  -  всё  требовала  билет.  Таинька  ночью впостели  не  спала, все горела: мысли горели, и во рту сухо становилось. Онадумала  про  концерт, про Израиля. Она сидит в первом ряду, смотрит прямо нанего  - вот он вышел... Таинька видела только черные вздутые вверх спутанныеволосы  и усы черной щеткой, а надето на нем что-то необыкновенное - золото,красное  и  синее,  как  на  картах.  Только  все новое, блестящее. Он беретфлейту,  и  все  замирают.  Сзади замирает весь зал. Он играет все сильней имучительней  и  все  больше и больше поворачивается к ней, к Таиньке. Совсемповернулся  -  и  ей, ей играет Израиль. Сзади все затаили вздох, а он прямоповернулся  к ней, полузакрыл глаза и томит звуками - и ей, ей одной играет.Она  знает,  что  ей  одной,  а  никто  больше  этого не знает: только она иИзраиль.  И  Таинька  на  него  пристально смотрит. Она впереди, прямо передИзраилем.  Израиль  вдруг  поднимает чуть-чуть глаза и взглядывает на нее...Тут у Таиньки замирал дух, и все начиналось снова, опять сначала.
Виктор  принес  билет.  Он  был  второго  ряда  и за два рубля. Таинькагневно,  со  слезами,  глянула  на  брата.  Но  Виктор сейчас же сказал, чтопервого не продают.
- Там начальство, чины полиции и губернаторы всякие.
"Нет,  во  втором  даже  лучше,  -  он заметит... Он ее всюду заметит".Таинька положила синенькую бумажку в кошелечек и сунула под подушку.
Эту ночь ей жарче мечталось: она сжимала под подушкой свой кошелечек.
Только  в  среду  Таинька  вспомнила:  что же она наденет и как же однапойдет в концерт?
У  Таиньки  было  всего  одно  выходное платье - коричневое с бархатнойотделкой.  Она  поставила  утюг,  пробовала  разгладить,  но  руки  спешили,сбивались, и ничего не выходило.
Она  заглаживала новые складки, какие-то косые, вбок. Прыскала, чуть несожгла платья. Бросила наконец. Пусть, как будет.
-  Ты  сходила  бы  к  Мироновичам,  -  сказал Всеволод Иваныч, - и вотписьмо отнесла бы. Только уж брось все и сейчас ступай.
Было  семь часов, и в восемь начинался в Дворянском собрании бенефисныйконцерт оркестра с сольными номерами.
Таинька  ничего  не  сказала:  закусила  губу  и  опустила голову. Отецположил конверт на гладильную доску и постучал толстым пальцем.
- Вот кладу, смотри. Потом не ищи по всему дому.
Отец  вышел. Таинька проворно скинула свое ситцевое платье и вскочила вкоричневое,  бросила доску с утюгом, зажала в руке кошелек с синей бумажкой,схватила конверт и выбежала во двор.
Никого  еще  не  было  в  обтрепанном  стареньком вестибюле Дворянскогособрания.  Только  околоточный  сидел  на  плешивом  красном диване и курил,глядя в пол.
Таинька  выбежала  на  улицу, она ушла в тень и ходила взад и вперед попустой  панели:  от  фонаря  к  фонарю.  Письмо  к Мироновичам топорщилось вкармане  юбки.  Но  Таинька  не  шла  к  Мироновичам, она ходила вдоль стенысобрания, считала, сколько раз она пройдет туда и назад.
"Сто",  - решила Таинька. Она прошла спокойно два раза и ускорила шаги.Сбоку  слышно  было,  как  начали  подкатывать  экипажи,  и городовой что-токричал.  Таинька  наспех,  не  доходя  до  фонарей,  металась  по  тротуару.Красная,  запыхавшаяся,  как после бега, Таинька вошла в вестибюль, в говор,в  бормотание толпы. Щеки у Таи горели, она разрумянилась и не узнала себя вбольшое  зеркало,  в  котором  вертелась,  отражалась толпа. Но она обратилавнимание  на  эту  девочку, красную, взволнованную и как будто бы в чужом, втяжелом  платье. Только отойдя от зеркала, Тая догадалась, что это была она.Контролер оторвал купон и многозначительно сказал:
- Второй ряд.
- Мне все равно, - проговорила Тая, и поток людей втолкнул ее в зап.
Служитель  в  вицмундире  с почерневшими галунами указал место - второйряд  был  почти  пуст. Таиньке было неловко - вот такая, как была в зеркале,одна  на  виду.  Она не оборачивалась, сжалась и крепко схватилась руками засиденье  стула.  Сзади  гудела  толпа,  и Таинька слышала, как ближе и ближеподходит  шум,  как  будто  сзади  накатывало море. Когда сбоку сел какой-тотолстый  господин  и стал вертеться с биноклем, Таинька немного успокоилась."Пусть подумают, что я его дочь".
На  эстраде  стояли  пюпитры,  и сзади у стенки прислонились контрабасылицом  друг  к  другу, как сторожа-приятели. Черненький человечек расставлялноты по пюпитрам.
Таинька  не  глядела,  она  взглянула  только  тогда,  когда  вдруг всезахлопали  и  на  эстраду  вышли  музыканты.  Высокий блондин в пенсне вышелвперед и поклонился, важно, чинно, как профессор.
Теперь  гул  толпы  смешался  с  криком  настраиваемых скрипок. Таинькавздрогнула  -  ветерком порхнул пассаж флейты. Она глядела теперь, подавшисьвперед, и не видела его: густой строй скрипачей закрывал флейтистов.
Все  примолкло  Капельмейстер  округло  поднял палочку и замер. Таинькаповернулась, чтоб удобнее сесть, и стул громко пискнул под ней на весь зал.
"Боже  мой,  - подумала Таинька, - все слышали, и он, и как ему досаднои стыдно за меня".
Дирижер  тряхнул  головой  и  махнул  палочкой.  Ярко  метнулись первыеаккорды Руслановской увертюры.
Тая  смотрела  на  дирижера,  и ей казалось, что он из воздуха высекаетэти звуки, а скрипачи только нелепо машут руками, чтоб не отстать.
Таиньке  показалось, будто сразу настежь распахнулись широкие ворота, атам  другой  мир  и  все  красивые,  статные  люди,  которых  она  видала накартинке.   Они  заходили,  задвигались,  закрасовались,  и  вот  течет  всевзмахом,  плавным  лётом,  и вдруг грусть задумчивая проплыла с улыбкой, и вту  же  минуту  ее  подхватила  живая  нота  и,  гордо  выступая,  обняла  ипонесла...
Последний  аккорд,  и  как будто треснул зал от хлопков. Полицмейстер впервом ряду, полуоборотясь, глядел на зал.
Таиньке  казалось,  что  все  это  только подготовка, и как хорошо, каксладко  ждать  Израиля.  Она  забыла,  что она на виду, что она красная, чтокоричневое платье одно во всем зале.
Таинька  благодарно  хлопала всем солистам: они товарищи Израиля, и онивсе добрые, и они готовят ему дорогу.
И  вот  черный  Израиль,  громко  стукая  высокими  каблуками, вошел наэстраду.
На  нем  был  короткий  сюртук,  галстук  кривым  крестом съехал набок.Таинька  то опускала глаза, то взглядывала на Израиля. Дыхание почти стало уТаи, она редко и коротко переводила дух.
Флейтист  поднял  флейту. Манжеты вылезли из коротких рукавов. Он стоялв   профиль,   перед  пюпитром,  и  казалось,  что  он  придерживает  флейтукрючковатым носом.
В  зале  в  углу  гудели  голоса.  Флейтист  отнял от губ инструмент и,нахмурив брови, глянул в угол.
Говор притих, и только густой вздох пролетел по залу.
Рояль  начал. И вдруг веселые, игривые ноты порхнули по зале, как будтотут   над  ним,  над  черным  флейтистом,  запорхали  две  светлых  бабочки,запорхали  в  танце,  сбиваясь и отлетая, и вот страстно забились, замерли стрелью.  Флейтист  выдержал  фермато,  зал  вздохнул,  и  мазурка  понесласьдальше, едва задевая воздух.
Израиль  брызнул  последним  арпеджио. Зал секунду молчал, и вдруг вой,неистовый  вой  поднялся  сзади  Таи.  Она боялась, что эти люди бросятся наИзраиля,  она  испуганно глянула назад. Мелькали руки, кто-то в задних рядахстал на стул и, приладив рупором руки, орал.
Полицмейстер  встал  и,  придерживая  рукой спинку кресла, повернулся кзалу.  Полицмейстер  поднял руку, новым взрывом ответила толпа. Полицмейстерснисходительно улыбался.
Израиль поднял флейту, и шум осекся. И сразу не верилось в тишину.
Израиль  опустил  глаза  и,  немного  покачиваясь, начал, и в воздухе -казалось,  из  стен  зала  -  родился звук; нельзя было определить, когда оннастал,  казалось,  он всегда был тут в зале: Израиль осторожно притянул егои закачал.
Таинькин  сосед  закрыл глаза, подпер биноклем толстую щеку и качался втакт мелодии.
Теперь  еще больше бесились там, в задних рядах, и полицмейстер, сделавстрогое  отеческое лицо, пошел по проходу к дверям. Таинька узнала мелодию -это  то,  что  играл Израиль там, в мезонине, для нее. Таинька, сама того незамечая, встала и хлопала, вытянув вперед свои детские руки.
Израиль   кланялся.   Он   странно  дергал  головой,  как  будто  хотелосвободить шею из высокого воротничка.
В конце зала уж слышны были надорванные крики, назревал скандал.
Израиль   вдруг  перестал  кланяться  и  замахал  флейтой  на  публику,замахал, как палкой на гусей. Шум стих.
У дверей кто-то сдавленно крикнул:
- Не имеете пра...
Израиль  стоял  лицом  к  публике.  Израиль положил руки на флейту. Всезамерли.
-  Это-таки  будет  последний  номер,  - сказал флейтист на весь зал. Исейчас же махнул головой пианисту.
Он  начал,  опустив  глаза,  но  вот  стал поднимать, и Таинька увидалачерные,  совсем  черные,  блестящие  глаза.  Флейтист  смотрел  на  нее,  наТаиньку.  Тая  не  шевелилась, замерла, прижав обеими руками к груди носовойплаток,  не  мигая,  смотрела  она Израилю в глаза и видела: флейтист играетей,  прямо  ей, Таиньке. Флейта говорит - и такое, чему она всегда верила, ито самое.
И  когда  снова стали хлопать, Таинька все еще не могла оторвать рук отгруди,  а  Израиль  кланялся  ей,  выпрямляя  шею.  Он  повернулся и пошел сэстрады.  И  только  тогда  Таинька заметила, что она стоит, поняла, что онаодна во всем зале стояла, пока играл флейтист "последний номер".
Она  хотела  бежать,  она покраснела так, что стучало в висках, и слезызастилали  глаза. Но все уже поднялись и заслонили дорогу: был антракт послепервого отделения.
Таинька  протискалась  к  двери,  она  была  уверена,  что  на  нее всесмотрят, и не глядела по сторонам, быстро пробежала улицами домой.
- Передала письмо? - спросил старик в темноте.
-  Да, да, - крикнула Таинька. Она бросилась в кровать и закрыла головуподушкой.

В пустой комнате

СОВСЕМ  уж  стемнело  на дворе, а Всеволод Иваныч не зажигал огня - всестоял  и  смотрел  в окно. Ветер шел вдоль улицы, дождь, осенний, провальныйдождь,  полосами  посек стекло. И над черным, мокрым забором отмахивалась ответра голыми ветками черемуха: горестно, безнадежно.
"Неужто поедет?" - мутились мысли у старика.
- Так-таки возьмет и поедет? - прошептал Всеволод Иваныч.
И  он  представил себе Виктора в полицейской фуражке, с шашкой на боку,взгляд хмурый, тычет в грудь каких-то чуек: "Осади, осади".
"Не  может быть", - мотал головой старик, а сам знал, что может, может.И  будет. Ему сперва казалось, что это так же нелепо, как если б Виктор сталвдруг лошадью или Тая солдатом с усами.
"Откуда   они   выводятся,  квартальные?  Где-то  зарождаются  и  потомвыползают.  Попы  из  поповичей,  из  семинарии;  доктора  из  студентов,  аквартальные?..  Но  не  от  Вавичей  же.  Как  будто  бы  вдруг кошка родилапетуха...  Пойти  к  нему, еще сказать?" Всеволод Иваныч отклонился от окна,чтоб  пойти, но сейчас же опять нагнулся ближе к стеклу. Все слова, кажется,сказал.  Где  же  оно,  такое  слово, главное слово, чтоб оно перевесило этууверенность, что будет, будет он околоточным?
"Обещать  проклясть!  -  вдруг  схватился  Всеволод Иваныч. И сейчас жевесь  опустился.  -  Это  уж  как  мальчик,  это из книжек, из театра". И онвспомнил,  как актер поднимал руки и тряс ими, точно обжегся. Хрипел, выпучаглаза:  "Прррокли-инна-аю!"  И настоящего слова не находилось. Он чувствовалВиктора,  как  он там, у себя в комнате, лежит на койке и читает, нахмурясь.Он  видел  сына,  как  будто не было этих двух стенок между ними, а были ониоба в одной комнате.
Всеволод  Иваныч  смотрел  сквозь  рябые стекла на размокшую в грязь, вслякоть улицу, уже черную от ночи.
"Что  сказать?  Это я от гордости, что ли, ищу слов, - подумал ВсеволодИваныч,  и вдруг защекотало в переносице, заходила грудь. - Ничего, никакогослова  не  надо  искать, пойду прямо, заплачу, скажу: Витя, Витя! Неужели непоймет  он?"  И  он  не  стал  удерживать  рыдания и поспешными шагами понесскорей  рыдания  к  Вите.  Он  толкнул  дверь, зашлепал туфлями, жалкими емуказались  свои  шаги,  и он хотел этого... Рывком распахнул дверь к Виктору.Темно.
-  Витя! Витя! - рвануло из груди у старика. Он хотел броситься к сыну.- Витя! - И он сделал в темноте шаг вперед, где была койка.
Все  было  тихо.  Он  был  в пустой комнате. Он хотел повернуть назад ивдруг  упал  на  постель  Виктора.  Он  не  умел  плакать,  и его душило, онзадыхался  и  давился слезами. Ему так вдруг стало жалко себя, что он вдавилголову  в  подушку,  поджал  коленки  и  заплакал,  во  всю волю, как плакалмальчиком из-за обиды.
"И  Тайка  не  приходит",  -  подумал Всеволод Иваныч про дочь, как простаршую сестру, и стало еще обиднее.
Грудь  все  дергалась,  но слезы пошли ровнее, и Всеволод Иваныч крепчеприжимался к мокрой подушке.
-  А!  А! - застонала в своей спальне старуха. Всеволод Иваныч вскочил,прислушался.  Он тихо, с туфлями в руках, прокрался к жениной двери. Старухаровно дышала, закрыв глаза.
"Во  сне это, во сне", - подумал Всеволод Иваныч. Постоял, не шевелясь,минуту и прошел в свою комнату.
"Хорошо,  что  никто  не слышал", - думал он у себя в кресле. Грудь ещевздрагивала, и он осторожно сморкался, чтоб не разбудить больную.
Пес  вопросительно  тявкнул  басом,  и  через  минуту - Тайны шаги. Воттопчется в кухне.
Всеволод Иваныч заперся на ключ и зажег свет.
Он сидел и курил, тупо глядя в темноту под стол.
Было три часа ночи. Лампа мигала и потрескивала в дымной комнате.
Всеволод  Иваныч  подвинул  вдруг  кресло  к самому столу, и на большомлисте, одном, какой нашел, стал писать, поминутно тыкая в высохшие чернила.
"Витя  милый, - писал Всеволод Иваныч круглым, разбросанным почерком, -Витя  милый,  опомнись и приди в ум. Ты хочешь стать презренным человеком навсю  жизнь.  Ты  будешь  оплеван,  дорогой ты мой, и никакой слезой этого несмоешь.  Пойми,  родной,  на  что  ты  идешь.  Не мучай ты совести своей, неперекричишь  ты  ее  никакими  твоими Помпеями. Очнись ты. Если хочется бытьчестным,  так  не  в  квартальных  это  пробовать. Ты кричишь: "Надо, надо".Кому-нибудь  да  надо.  От  воров.  Так  нам-то  это  с тобой не надо. Мы некрадем,  не  убийствуем.  А  мерзавцев  -  пусть  другие мерзавцы за шивороттягают,  а  не  мы.  Пусть  их.  Не для тебя это, Витя мой. Не трудно мне, срадостью  моею  буду тебя холить, живи с нами. Выучишься еще чему-нибудь. Дая  сам  тебя  научу.  Служи где-нибудь потихоньку. Смотри, и Таинька плачет.Опомнись,  Витенька.  Не  марай  ты  себя навеки. Я помру скоро, мне недолготерпеть,  а  я об тебе. Не езжай, Витя, милый ты мой, оставайся с нами. А нехочешь,  разводи  что-нибудь.  Вот  травы,  говорят,  лекарственные, или воткроликов,  может  быть. Вы бы с Таинькой. Не могу, Витя! не могу я так. А тохочешь,  я  дом  продам,  и  ты  что-нибудь  устроишь.  Мы с Таинькой на всесогласны. Не уходи, милый мой.
Твой отец Вс. Вавич" - расчеркнулся по привычке и набрызгал пером.
Всеволод  Иваныч  заклеил  конверт,  вздохнул и при тухнущей лампе, елеразбирая буквы, написал:
"Виктору".
Положил перо. Но снова клюнул в чернильницу и приписал:
"Всеволодовичу Вавичу".
Хотелось  еще  украсить  и  укрепить  конверт.  Он  уже  почти  вслепуюприписал внизу
"От В. Вавича".
Осторожно  повернул  ключ  в  дверях,  прокрался  в носках по скрипучимночным половицам к сыну в комнату и положил на середину стола.

Вприкуску

НАДЕНЬКА  раньше,  когда  произносила  слово  "рабочие",  всегда делалапосле  этого  слова  легкую  паузу,  как  бы  вздох.  И  рабочие  ей по всемразговорам  и книжкам представлялись вроде тех, которые бывали на барельефахнемецких  художников  - с умными, сосредоточенными, напряженными лицами, всепо  пояс  голые,  с  тачками.  Или  с  молотом  на плече и гордой осанкой, сзаграничным  лицом.  Она  никак  не  могла  думать,  что  те водопроводчики,которые  чинили  трубы  в  кухне, и есть рабочие. А если б ей и сказали это,она подумала бы: "Да, но не настоящие".
Ей  представлялось,  что  она  стоит  перед  ними,  -  они все сидят наскамьях  рядами  и  с  воспаленной  надеждой  глядят  на нее. А она говорит,говорит,  и  лица  загораются  больше  и  больше, она как героиня, как Жаннад'Арк,  и  потом...она  ведет  их...  она идет с ними в бой на баррикады, на"святой и правый бой".
Или  вот  еще: ее арестовывают, она дает всем уйти, она остается, пустьее  хватают  -  она  отдает себя. И вот она в цепях, но она смотрит "гордо исмело".  И  ей  хотелось,  чтоб ее арестовали. Ее допрашивают, а она, поднявголову, отвечает:
"Да.  Я это делала и буду делать, что бы вы со мной ни творили и чем быни грозили".
И  они испуганно смотрят на нее, смущенные и раздавленные, с уважением,с  затаенным  восторгом.  Она  чувствовала  наедине,  в  мечтах, восхищенныевзгляды, как тогда, девочкой, когда умирала перед бабушкиным трюмо.
И  теперь,  когда  она  собиралась  первый раз идти на кружок, Наденьканадела  белый  воротничок, белые отвороченные рукавчики. Пусть арестовывают,это будет оттенять ее: девушка и жандармы.
Когда  она  шла по пустырю за Васильевым, она забыла эти приготовления:она думала, как начать.
-  Вы  примечайте,  как  пройти, - сказал Наденьке Васильев, они шли поВторой Слободской. - А как вас называть надо?
- Валя.
Васильев  шел  теперь  рядом,  как кавалер, и распахнул перед Наденькойкалитку.
На  дворе Аннушка возилась с самоваром, и красными зубами светилась надземлей решетка.
-  Шевели,  шевели,  -  буркнул Филипп сестре. В сенях слышно было, каккто-то подбирал на мандолине вальс, а молодой голос говорил:
- Не туда. Дай, дурак, я сейчас.
-  О,  уже собрались, - сказал Филипп. - Прямо, все прямо, - он обогналНаденьку и открыл дверь к себе.
В  комнате  было  накурено  дешевым табаком. Двое парнишек на кровати уВасильева  вырывали  друг  у  друга  мандолину  и  хохотали. За столом сиделпожилой  рабочий и внимательно рассматривал старый номер "Нивы". Двое другихкурили,  клетчатая  бумажка  с  шашками  лежала  перед  ними  на  столе. Всеоглянулись на двери, на Наденьку.
-  Вот,  знакомьтесь, - сказал весело Филипп. - А что, Кузьма не будет?-  И  он наклонился к пожилому рабочему, зашептал. Парнишки бережно положилимандолину  на  комод,  притихли.  И  через  минуту  оба фыркнули. Глянули наФилиппа и отвернулись друг от друга - их распирал смех.
Игроки   сгребли   шашки   и  уставились  на  Наденьку.  Один  из  них,веснушчатый  и  рыжий,  стал  корявыми  пальцами  наспех  застегивать  воротрубахи, мигая на Наденьку, как спросонья.
Пожилой слабо и ласково улыбался, все кланяясь, сидя на стуле.
Наденька  скинула свой маскарадный полу салоп, сбросила с головы чернуюмещанскую  косынку.  И  по  привычке  поискала  глазами  зеркало.  И  вот  вкоричневом  шерстяном  платье, с этими белыми манжетами, она вдруг предсталабарышней. Филипп искоса ударил глазом. Примерился, но стряхнулся и сказал:
-  Стало  быть,  Кузьмы  ждать не будем. А это, товарищи, будет товарищВаля,  заместо Петра. А просто сказать, у нас поминки моего деда - мертвого,а барышня у нас - дрова он у них колол, - и вот уважить покойника.
Филипп прищурил глаза и улыбался во все стороны.
-  Присаживайтесь!  - сказал Филипп. Все как-то враз грохнули стульями,хотя места было много.
Наденька  села,  Филипп  выскочил в двери, и слышно было, как он кричалво дворе:
- Ковыряйся ты скорей, христа-ради. Тя-мно! Дуре и днем потемки.
-  О  чем же мы сегодня будем беседовать? - сказала Наденька и перевеладух.
Все наклонились ближе. Скрипнули кроватью и парнишки.
-  Я  думаю  рассказать  вам о том, как правительство собирает с народаденьги, каким хитрым способом...
"Не  очень  ли  глупо  я  говорю?"  -  подумала Наденька. Нахмурилась ипокраснела.
- Да, да, - ободрительно сказал пожилой.
- Вот вы курите, например.
Рыжий хмуро глянул на Наденьку, потом на форточку.
- Нет, не то что дым, а вы покупаете табак ..
В это время в двери влетел Филипп.
- Это про что, про что? - спросил он, запыхавшись.
- Да стой, тут уж есть речь, - отмахнул рукой пожилой.
- Или вот спички, - продолжала Наденька. - Вот дайте коробку спичек.
-  А вот, пожалуйте, - молодой парнишка вскочил и совал коробочку из-заНаденькиной спины.
Наденька  показывала  на  бандероль  -  парнишки встали и все смотрели,будто не видали раньше этой привычной наклейки на коробке.
-  Так,  так.  Вот  и  скажи  ты!  - ободрял Наденьку пожилой. Наденькаговорила про керосин, про сахар.
-  А  мы  вприкуску,  -  сказал  в  стол  рыжий  рабочий,  -  с  нас незаработаешь.
На  кровати  хихикнули.  Филипп  оглянулся  назад  - ишь, мол, щенки. Апотом,  наклонясь  к  столу, чтоб видеть через Наденьку рыжего, Филипп сразугорячо заговорил, будто копил спор до времени:
-  А  это  разве  дело?  А?  А в деревне и вовсе без сахару, так, палецпососал  -  и  ладно.  Так это что? Это справедливо? Тебе объясняет товарищ,что это дерут с людей...
-  Нет,  -  сказала  Наденька, - вот в этом-то и дело. Пусть даже оченьмало  едят  сахара,  каждый,  каждый.  Но  их  сотня миллионов, миллионов, атакого количества не съесть богатым, пусть они...
-  Пускай  зубы  себе проедят на этом сахаре, - помогал Филипп, - пустьсебе в ноздрю пихают, коли в глотку не лезет
-  Все равно. - продолжала Наденька. В это время на кровати послышалосьбормотание. Филипп досадливо обернулся - опять?
-  Вам  что-нибудь  не  ясно?  -  сказала  Наденька.  - Вы спрашивайте,пожалуйста.
- Да так, он тут с глупостями.
-  Что?  Пожалуйста,  -  настаивала  Наденька  и  совсем  повернулась кмолодым.
-  Да  не  к делу вовсе, - говорил парнишка, что совал давеча спички. -Так, глупости.
Другой смотрел в пол, свесив вихры на лоб.
- Вы говорите! - Наденька ждала.
- Да говори, что там, - сказал Филипп. Парнишка бросил голову вверх:
- Да вот говорит: спроси ее, пусть скажет, есть Бог или нет?
-  Во тебе богов цельный угол, - и Филипп протянул пятерню к божнице, -выбирай себе любого, волоки домой хоть в мешке.
-  Об  этом  мы поговорим, - сказала Наденька. В это время все обратиливнимание: из коридора кричал женский голос.
- Что ж, говорю, самовар-то возьмете? Кипит, говорю, самосильно.
Оба  парнишки  пружиной  дернулись  с  кровати  и  бросились  весело  вкоридор.
Филипп принес посуду и баранки.
Когда  рыжий стал щипать на мелкие кусочки сахар, сосед, смеясь, сказална весь стол:
- Ты что это, уж в гроб казну загнать хочешь?
Наденька не знала: пить ей вприкуску или положить кусок в чашку.
Филипп   ложечкой   плюхнул   Наденьке  большой  кусок,  расплескал  наблюдечко.

На цепочке

МИМО Наденьки просунулась рука, и молодой парнишка, ухмыляясь, сказал:
- Нам бы сюда пару бубликов и того... косвенного бы баночку.
Все   рассмеялись.   Что-то   сразу  раскупорилось,  и  все  не  в  ладзаговорили.  Наденьке  эти  разговоры казались аплодисментами. Она скромно иважно прихлебывала чай.
-  Да,  чай не чай, - говорил рыжий, наклоняясь к блюдцу, - а очищеннуюпотребляем, - он подул в блюдечко, - и даже, сказать, здорово.
-  А вот дал казне заработок, зато тебе квартира бесплатная, с казеннымзамком.
-  А  в  перевыручку  тебе  еще  в  загривок всыпят, - пустил с кроватипаренек.
-  Да  что,  товарищи,  обижаться  на  фараонов,  да по пьяному делу, -сказал  Филипп,  сказал  громко  и  повернулся  боком к столу. Он размахивалруками,  чуть  не  задевая  Наденьку.  - Фараон и есть фараон! Что он тебе -дядя  крестный?  А  вот  когда сам-то с нашего же брата и тут тебе под носомгадит, так это что же выходит?
Все смотрели на Филиппа.
-  А  что,  -  продолжал  громко  Филипп. - Возьми мастера. Да недалекоходить,  нашего  хотя  бы.  Это  тебе  не косвенный, а прямо можно сказать -заноза и паразит трудящего человека.
-  Да  что ты "мастер, мастер", - сказал пожилой; он откинулся на стулеи  прямо  глянул  на  Филиппа. Он перестал улыбаться. - Мастер, ты говоришь.Это  уж  его  дело  такое.  Убери ты этого мастера, пойдет, знаешь... да чтоговорить...
-  Что  говорить?  - кричал Филипп. - А то, что зачем из человека кровьпить? Дом он себе построит из наших копеек-то?
-  Копейки  не  ему,  -  сказал  рыжий;  он  сосал с блюдечка стакан застаканом.
-  Да  я  тебе  скажу, - начал снова пожилой, - ты, Филька, брось. Тебямастером  поставить,  так  не  похуже Игнатыча шило бы из тебя вышло. Это ужнебеспременно.
-  Да  мне  это  не  надо  вовсе, мастерство это. Я и не тянусь. Больнонадобно, - обиделся Филипп.
-  Оно там надобно тебе, ай нет, а вот я тебе скажу: ты был в солдатах?-  И  старик  подался  вперед.  - Был - говори, нет? Вот и оно. А там знаешькак?  Солдат  солдатом,  как  и все, кряхтит да жмется, а нашили ему лычко -одно!  - вот тебе и начальство, - тебе же в морду сапоги тычет: чисти ему! Авчера сам взводному шаркал, аж потел. Да.
- Я говорю, - начал громко Филипп и глянул на Наденьку: что, мол, она?
- Говоришь ты, - сказал старик и нагнулся к чаю.
-  Нет!  -  сказала  Наденька;  она  чувствовала,  что  непременно надосказать,  и  не  один  Филипп  ждет.  Ей хотелось поддержать Филиппа. - Нет!Товарищ Филипп, мне кажется, отчасти прав.
-  Наш  литейный  мастер, - сказал рыжий, - так, ничего, на него нельзяобижаться. - Рыжий потихоньку расстегивал воротник.
-  Дело  не  в том, какой попался человек. А вот товарищ Филипп даже нехочет стать мастером. Филипп закивал поспешно головой.
-  Потому  что  само положение мастера, очевидно, таково, что... оно ужвырабатывает определенный тип.
-   Вот   именно   -   тип!   -   подхватил  Филипп.  -  Самая  сволочьвырабатывается.
- Какой бы человек ни был, но...
-  Хоть  самый рассвятой, - махал руками Филипп. Он встал и стал шагатьпо комнате - два шага туда, два обратно.
-  Он  должен  смотреть, чтоб хозяйская копейка...- говорила уже смелееНаденька.
-  Рубли  дерет!  -  Филипп  остановился  над Наденькой, над ее головойходили  его  руки.  -  Рубли, стерва, вымолачивает из человека, из своего жебрата. И на людей, ирод, не глядит: боится, чтоб прибавку не спросил кто.
-  Человек,  который  идет в мастера, - продолжала Наденька, - конечно,знает, на что идет. Он выходит из своего класса сознательно.
- И уж ни черта больше не сознает, - подговаривал Филипп на ходу.
-  Он,  конечно, является уж отщепенцем. Есть профессии, которые вполнеопределяют,  -  говорила  Наденька; она разгоралась. - Есть такие профессии,товарищи...
Наденька  встала,  держась  за спинку своего стула. Все на нее глядели.Глядел и Филипп горячими глазами.
-  Есть  профессии,  которые  сразу же определяют отношение человека ковсему обществу. В старой Германии палач...
- Вот именно что палач, форменно палач, - и Филипп хлопнул ладошами.
-  Палач...  даже кружка у него была своя, на цепи, в пивном погребе...чтоб никто из нее случайно не выпил, и с ним никто не говорил.
-  И  говорить  с  ними,  сволочами,  нечего.  Какой  может быть с нимиразговор? Ты ему одно, а он все...
- На цепи, сказываете? - Рыжий литейщик впился глазами в Наденьку.
Все загудели.
В  это  время  дверь  приотворилась,  и  в  комнату  тихонько втиснулсячеловек  в  серой  тужурке  и в русских сапогах. На вид лет сорока. Он молчаостановился  у  двери,  оглядывая собрание. Филипп не сразу его заметил. Но,взглянув, он вдруг метнулся:
- А, Кузьма Егорыч!
- Ну, ну, продолжайте.
Но все стихли. Самовар пел задумчивую ноту, как ни в чем не бывало.
Филипп вполголоса шептался у двери с Кузьмою.
- А, про косвенные налоги, - расслышала за спиной Наденька.
-  Уж  кончили,  можно сказать... Да, да, вместо Петра... И они вышли вкоридор.

Лай собачий

НАДЕНЬКА  чинно  встала. Она уже натянула один рукав своего салопа, каквскочил  в  комнату Филипп и бросился помогать. Лицо у него было красное, онулыбался,  он  признательно суетился, отыскивая Наденькину косынку. Два разапереложил из руки в руку и подал. Он кивнул товарищам:
- Я - проводить, а вы потом выкатывайся по одному.
Наденька  пошла  деловой  походкой,  как  будто ей еще в два места надопоспеть.  Филипп  шел  рядом,  наклоняясь и поворачиваясь к Наденьке. Теперьони шли прямо по Второй Слободской.
-  Вот я вам говорил, товарищ, - наклонялся Филипп, - что про мастеров,вот оно, видали? Я вам говорю, я уж знаю. Здорово мы с вами как, а?
- Да, - сказала Наденька сухо. - Но я думаю...
-  Насчет  спичек думаете? Это тоже здорово. Я ведь знаю. Я уж видал. Ато  я, сказать, боялся, уж не сердитесь, женщина - думал, по-нашему сказать,извините,  -  баба.  Пойдет, думаю: в тысяча шестьсот сорок тридцатом году вАмерике,  у  черта  на  хвосте...  А  теперь я знаю: побей меня Господь, онисидят там и говорят: вот Филька бабу привел - это да. Верно вам говорю.
Наденька глянула на Филиппа.
- Свернемте, здесь тише.
Они  вошли  в  пустой переулок. Сквозь закрытые ставни кой-где светлымикантами виднелся свет.
Филипп легонько взял Наденьку за локоть.
- Идите серединой, а то вдруг собака.
-  А  вы  учились где-нибудь? - спросила Наденька. Спросила участливым,ласковым голосом.
-  Какое  же  ученье?  Все сам, знаете. Вот сейчас хожу... - И Васильеврассказал,  как  он  ходит в тот самый университет, который устроил знакомыйТиктиных  старичок.  -  Астрономию,  как земля получилась. А то, знаете, чтоже, не про Адама же с Евой - раз, два - и кружева.
В  это время из темноты, со сдавленным воем, пулей понесся пес - чернымпятном на серой дороге.
Филипп быстро рукой отодвинул Наденьку и сунулся на собаку.
-  А, ты, стерва! - Филипп нагнулся за камнем. Собака осадила, проехалав  пыли  на  четырех  лапах, повернула и, отскочив на два шага, стала бешенолаять. Филипп шарил на земле камень.
- Не пугайтесь, - кричал он через лай Наденьке, - я ее сейчас.
Со всех дворов тревожным лаем всполошились собаки.
Филипп  нашарил большой булыжник и, размахнувшись, бросил: слышно было,как  об  твердое  ляпнул  камень,  и собака отчаянно завизжала. Во дворах наминуту лай примолк и снова рванул с новой силой.
-  Ах,  зачем же так, - сказала Наденька. В это время звякнула щеколда,и грубый мужской голос из темноты заорал на весь переулок:
- Ты что же это, сукин ты сын, озоруешь? Морду тебе набить надо.
-  Тебя  б  с  собакой  твоей  на  цепь посадить. Проходу нет, - кричалФилипп с улицы.
Белое  пятно отделилось от черного забора - человек шагал, глухо ступаяпо пыли.
-  Давно  вам  рыла не били, - сказал он, подойдя на шаг к Васильеву, -шляетесь с девками тута.
Наденька  плохо  слышала  среди  собачьего  лая, она только видела, какФилипп  весь  махнулся  вбок  и  хрястнула затрещина и следом &#65533;&#65533;ругой, глухойудар. Белая рубаха свалилась в пыль.
-  Пошли,  пошли  теперя,  -  сказал  Васильев,  запыхавшись.  Он  взялНаденьку  под  руку,  крепко, как никто раньше не брал, он почти поднимал еесбоку, и она толчками скакала рядом с его широкими шагами.
-  А-а!  - хрипел сзади плачущий голос, и камень полетел и прокатился встороне.
Филипп дернулся, оглянулся. Остановил шаг.
- Идемте, идемте, - шептала, запыхавшись, Наденька.
-   Камнями   еще,   сволочь...   -   шипел  Филипп.  -  Совершенно  женесознательный  народ,  -  сказал  Филипп,  когда  они свернули в освещеннуюулицу. - Дикари и туземцы, можно назвать.
Они  входили  в город. Филипп отпустил Наденькину руку, и немного сталожалко. Он шел рядом, глядя под ноги.
-  А  вы  не  пробовали  заниматься сами? - спросила Наденька. Спросилауважительно и бережно.
-  Один  коллега начал со мной по-русски... "Коллега, коллега, - думаланаспех Наденька. - Ага, студент! Хорошо и смешно".
-  ...дошли  до  уменьшительных,  ласкательных, и ему не стало времени.Так оно и... - говорил Филипп в землю.
-  Да,  без  руководства трудно, - сказала Наденька. - Мы как-нибудь обэтом...
Наденька уж подходила к дому, где она у подруги переодевалась.
Наденька остановилась.
-  Ну,  большое  вам  спасибо, - сказал Филипп и крепко тряс Наденькинуручку.  Наденьке  было  больно  и  приятно,  что  ее ручка тонула в плотной,горячей Филипповой ладони.

Как на доске

АНДРЕЙ  Степанович собирался на службу. Он чистил в передней свою серуюфетровую  шляпу  мягкой щеткой. Чистил внимательно - в полях, в закоулках. Вгостиной  горничная  Дуня бесшумно возила щеткой по глянцевому паркету. Дунябросилась  на  звонок.  Башкин  стоял  на  пороге  со свертком под мышкой и,улыбаясь,  кланялся  Андрею Степановичу. Раскачивался, улыбался и не входил.Андрей Степанович сделал официальное лицо.
-  Прошу!  Пожалуйста!  -  и  пригласительно  махнул  округло  щеткой ввоздухе. Башкин вступил.
-  Я  на  минутку, можно? - Башкин все кланялся и улыбался уж несколькоиронически.
- Сделайте одолжение, - сказал Тиктин, взявшись за щетку.
Наденька  удивилась:  кто  так  рано?  Башкин  уже  кланялся  в  дверяхстоловой.  Анна  Григорьевна  кивала  ему  с конца стола. Башкин разбрасывалшироко  ноги,  изгибался и все-таки задевал стулья. Он приготовил руку и несее  высоко,  чтоб  подать Анне Григорьевне. Он сел рядом с Наденькой, сел накончик  стула,  плотно сжал свои острые колени, уложил на них пакет и начал,слегка покачиваясь:
-  Вы  помните,  меня  просили, - он глядел на Наденьку проникновеннымиглазами и говорил грустным, интимным голосом, - вы просили меня...
Анна  Григорьевна  насторожилась  -  так говорят о покинутых девочках ибольных старушках.
-  Уже  месяца  два, я думаю, тому назад. Вы просили, чтоб я достал вамнемецкое  издание  Ницше,  - продолжал Башкин тем же голосом, - так вот, мнеудалось  достать  вам...  вот здесь она, эта книга, - Башкин положил на столзавернутый в газету томик.
- Можно вам чаю? - спросила Анна Григорьевна и взялась за чайник.
-  Нет,  благодарю  вас,  я  не пью чаю, - говорил Башкин неторопливо инаклоняясь в такт слов.
- Можно кофе, если хотите, - Анна Григорьевна потянулась к звонку.
- Нет... благодарю вас... я и кофе не пью.
- Что же вы пьете? - спросила Наденька.
-  Я...  ничего  не пью, - тихо и размеренно сказал Башкин. Он глядел вглаза  Наденьке  углубленным взглядом. - Я... ничего не пью... до вечера, дошести часов.
В  это  время  незнакомые  шаги застучали в коридоре - тяжело и плотно.Алешка Подгорный вошел в столовую, следом за ним протиснулся Санька.
-  А!  -  закричал  Башкин.  -  Вот  я  рад!  -  Он  вскочил  и, нелепораскорячась,  шагнул  к  Подгорному.  Размахнулся  ухарски рукой и шлепнул сразмаху в ладонь Алешке.
Алешка держал Башкина за руку, кланялся дамам.
-  Садитесь,  садитесь,  -  суетился  Башкин. - Вот, господа, - уличнымголосом   закричал   Башкин   и   выпятил  свою  узкую  грудь,  -  известныйестествоиспытатель  и атлет, знает по имени-отчеству всех козявок, поднимаетна плечах живого быка! - Башкин вытянул руку вбок жестом балаганщика.
Алешка  сел.  Башкин  плюхнулся  на стул рядом, вытянул локоть на стол,сморщил  скатерть.  Наденька  поддержала  молочник.  Башкин  подпер  голову,запустил лихо пятерню в волосы, повернулся к Алешке
-  Слушайте,  вы,  должно  быть,  из лесов каких-нибудь, из дремучих? -Башкин  свободной  рукой  обвел  в  воздухе шар. - А? Я угадал? Правда ведь?Расскажите нам про леса дремучие, где звери могучие, - декламировал Башкин.
-  Слушайте,  черт  вас  дери,  уберите  свои  ноги,  -  сказал Санька,споткнувшись.
Анна Григорьевна укоризненно глянула на сына.
-  Да  нет,  -  ворчал  Санька,  -  две ноги, а всюду спотыкаешься, каксороконожка какая...
Башкин дрыгнул ногой, но остался в раскидистой позе.
- Простите, ваше имя-отчество, - наклонилась Анна Григорьевна.
-  Башкин!  -  закричал  Башкин.  - Просто - Семен Башкин. - И он опятьуставился на Алешку.
-  Вы  чего  орете?  - огрызнулся Санька. - Вы не в пивной, черт бы вассовсем драл.
Анна Григорьевна и Наденька смотрели во все глаза на Башкина.
- Ну, ну, расскажите, - бойко теребил Башкин за плечо Алешку.
- Да стойте, я чай разолью, - усмехнулся Подгорный.
-  Ну,  рассказывайте,  или  я  пойду,  -  крикнул Башкин. - Не можете?Прилип  язык?  -  Башкин  вскочил, громыхнул стулом. - Всем поклон, - сказалБашкин в дверях, кивнул головой вполоборота и зашагал в коридор.
-  Слушай,  он же обиделся. - Анна Григорьевна глянула на сына, встала,бросила салфетку на стул и заспешила вслед Башкину.
Башкин,  надев  пальто  в  один  рукав,  спешил  к двери. Он видел АннуГригорьевну,  но  выскочил.  Хлопнул  французский  замок.  Анна Григорьевна,вздохнув,  пошла  назад.  Но стук в дверь ее остановил. Она открыла. Башкин,глядя в пол, сказал:
- Я, кажется, забыл что-то, - и стал шарить на подзеркальнике.
Анна  Григорьевна пристально на него глядела. Они встретились глазами взеркале, и Анна Григорьевна увидала в глазах Башки на слезы.
-  Милый... не обижайтесь, пожалуйста, на нас, мой сын бывает груб. Этоничего,  пожалуйста,  приходите...  я рада, господин Башкин. Это же пустяки.Ах, да. Вы что же забыли? - Анна Григорьевна осматривалась по сторонам.
-  Забыл  проститься  с  вами,  -  сдавленным  голосом сказал Башкин и,поймав руку Анны Григорьевны, долго и крепко жал к губам.
С красным лицом Анна Григорьевна пошла к столу.
Башкин   быстро,   через   три  ступеньки  сбежал  с  лестницы,  внутриклубилось,  и Башкин не знал еще, хорошо ли вышло все там, и он шагал во всюмочь,  почти  бежал.  Он  задыхался  и  вдруг  встал,  встал неожиданно, каквкопанный,  на  тротуаре.  Сзади  с  разбегу  толкнул  его  прохожий. Башкинпоклонился, сложившись вдвое:
- Извините, Бога ради, простите. Я вас толкнул.
И  тут  только  Башкин  заметил, что светит солнце с неба вдоль улицы ичто  деловая улица не шумит, а как-то весело мурлыкает, и вон по той сторонекакая-то  девочка  бежит  вприпрыжку  с  пакетом. Держит перед носом: должнобыть,  послали  в  лавочку.  Девочка остановилась. Она смотрела, как мальчиккатал  другого  на сломанном детском велосипеде. Башкин зашагал через улицу,он сбил шапку чуть на затылок и улыбался.
-  А  ну,  дай-ка!  -  И  Башкин  взял  велосипед за ручку. Он прокатилвелосипед  по  тряскому тротуару. Седок подпрыгивал и решал: плакать или этоничего. Другой догонял, он зло смотрел на Башкина.
Башкин выпрямился и спросил, запыхавшись:
- Тебя как звать?
- Это мой велосипед, - сказал мальчик и взялся за ручку.
Башкин  засмеялся.  Мальчишка  спихнул  с  сиденья  товарища  и поволоквелосипед  в  сторону.  Велосипед  забренчал  по  камням. Башкин все стоял инасильно  улыбался.  Мальчишка обернулся и высунул язык. Башкин оглянулся. Стой  стороны  улицы  смотрел на него человек, смотрел без улыбки, лениво. Онотвернулся  и  не торопясь пошел прочь. Человек в полупальто и фуражке - какбудто разносчик без дела.
"Противно,  что  видели",  -  думал  Башкин.  Но  снова он услыхал, какмурлыкает  улица  на  солнце, встряхнулся и веселыми ногами пошел, толкаясь,по тротуару.
Вспомнил, как было у Тиктиных, и сбавил ходу.
-  Нет,  нет,  -  шептал  Башкин,  -  могло же этого не быть, ничего...никаких  Тиктиных.  Все можно заново. Стереть... - и Башкин провел в воздухерукой, - как с доски.
Он  вспомнил,  как  говорил  француз  в  гимназии:  "Effacez  са!" - иученики стирали с классной доски.
"По-новому,  по-новому  начну", - думал Башкин. Он не знал еще, как - ивесело шагал вперед.
Он  остановился  около  книжной  витрины  и  стал  разглядывать  книги.Хотелось купить что-нибудь новое и серьезное.
"Опыт  исследования  органов  внешних  чувств  речной  миноги"  - читалБашкин и глядел на мелькавшие в зеркальном стекле отражения прохожих.
Опять  человек  в  полупальто.  Башкин  почувствовал, будто что-то жметмежду лопатками. Он поерзал спиной и оглянулся.
Человек  стоял  против колонны с афишами: Он глядел на Башкина и тотчасперевел глаза на афишу.

С. и С.

БАШКИН  колебался между двумя чувствами: "Все сволочи и мальчишки тоже.Тина  и паутина. Плевать, плевать", - губы отвисали тогда на скучном лице. -"Или  по-новому.  Бодро,  бойко,  весело,  с  искрой", - и Башкин улыбался ишагал скорей.
У него было три урока в этот день.
Один  урок  он  дал  скучно  и плевательно. Но два другие прошли бойко.Ласково и весело вышло с Колей.
Дома  Башкин  шутил  со  старухой.  А вечером сел писать "Мысли". Оченьхотелось  утвердиться по-новому. Он надеялся, что удастся выработать тезисы.Тезисы, по которым жить. Он достал пакет с открытками и решил уничтожить.
"Уничтожу!  Сожгу! Прогляжу напоследки один раз - и в печку! Ах, чепухакакая", - думал весело Башкин и положил красавиц на письменный стол сбоку.
Он  вынул  тетрадь  и  задумался  с пером в руке. Поставил цифру 1. Этотезис первый.
"Не врать! Не врать! Первое - это не врать".
Но  написать:  "не  врать"  Башкин  не решился, - а вдруг кто увидит? Ипоставил:
"1. Н.В.".
"Я  пойму,  -  думал Башкин, - а больше никому знать не надо... Второе!Что  второе?  Спокойствие.и  смелость!"  -  решил  Башкин.  И  он с радостьюпоставил:
"2. С. и С.".
Ему  казалось,  что  вот  пришла  судьба и дала ему белый лист: что тутнапишешь,  то и твое. И ему казалось странным, как он раньше не додумался, -это так просто. И он жадно думал, чего бы еще пожелать.
Был  уж  второй  час  ночи.  В  окна стучал дождь, и от этого в комнатеказалось уютней. Башкин прилег на кровать и думал, уткнув перо в угол рта.
Резкий  звонок  в  коридоре.  Башкин  вздрогнул. Привскочил на постели.Звонок  рванул  еще раз. Заохала старуха за стенкой. Башкин вышел в коридор.Он часто дышал. Руки слегка тряслись.
-  Спросите,  спросите  -  кто,  не отпирайте, - старуха высунула нос вдвери.
- Кто там? - напряженным горлом спросил Башкин.
- Телеграмма Фоминой, - ответил голос.
- Вам телеграмма, - сказал Башкин старухе.
- Господи-светы! Познь какую.
Башкин открыл.
Два  городовых  и  околоточный  быстро  протиснулись в двери. Заспанныйдворник хмуро глядел на Башкина. Запахло мокрым сукном.
-  Вы  это будете господин Башкин? - спросил околоточный, надвигаясь наБашкина рябым, серым лицом.
Башкин  растерянно  отступал  к  своей  двери. Околоточный оглянулся надворника.
Дворник закивал головой.
-   Эта,   эта   ихняя  комната,  -  скучным  голосом  сказал  дворник.Облокотился плечом о косяк и достал коричневый тряпичный кисет.
-  Вы  что  же?  Посмотреть?  -  сдавленно  сказал  Башкин и попробовалулыбнуться. Перо слегка подрагивало в его руке.
-  А  вот  по  распоряжению Охранного отделения обыск, - сказал хмурым,усталым  голосом  квартальный. Достал платок и обтер мокрые усы. - Садитесь!-  И  он  указал  на  край  кровати.  -  Стань  здесь!  -  Околоточный ткнулгородовому пальцем. Городовой тяжело шагнул и стал рядом с кроватью.
Старуха, придерживая на груди кофту, совала издали нос.
-  Ничего,  ничего,  -  сказал  околоточный, - пусть оденется, протоколподпишет.  - Околоточный тяжело упал на стул и сдвинул шапку на затылок. Он,пыхтя, потянул ящик стола.
-  Тут  есть  не мое... - сказал Башкин и дернулся с кровати. Городовойпротянул толстый, как бревно, черный рукав шинели.
- На месте сидите.
-  Это  все  разберут...  там,  -  скучно  и  важно мямлил околоточный,перелистывая  "Мысли"  Башкина.  - Тэ-экс... - и отложил в сторону. - Оружиянет? - спросил квартальный, не поворачиваясь.
-  Какое,  какое?  -  спросил  Башкин.  - Ножик у меня есть, - и Башкинторопливо  вынул  из  кармана перочинный ножик и на дрожащей ладони протянулоколоточному.
-   ...револьвер  или...  бомбы,  -  говорил  околоточный,  разглядываяоткрытки красавиц. - Женским полом интересуетесь? Городовой хихикнул.
-  Где  у  вас  переписка?  -  вдруг  повернулся околоточный к Башкину,повернулся  резко,  зло.  -  Письма,  письма  где?  И  сейчас же обратился кгородовому в дверях:
-  Вынь,  что  в  комоде.  Какие бумаги - сюда, - и хлопнул по столу. -Лампу, скажи, пусть даст.
Башкин  слышал, как старуха зашлепала к себе в комнату. Она вернулась слампой, совала ее городовому, услужливо, хлопотливо.
-  Колпак  можете  снять,  так светлей, - и глянула зло на Башкина. - Авот он кто, - громко шептала старуха, - вот он сказался-то когда...
Башкин заерзал на кровати.
-  В  чем  вы  меня подозреваете? Почему вы ищете? - вдруг заговорил онгромко,  лающим голосом. - Я не крал. Пожалуйста, я вам все покажу. Господиннадзиратель! Давайте я вам покажу - это гораздо ведь проще.
- Сидите на месте, - едва слышно буркнул квартальный.
В  это время резким рывком открылась входная дверь, мелодично зазвенелишпоры.   Жандармский  ротмистр  ткнул  зазевавшегося  дворника.  Околоточныйвскочил навстречу и поправил фуражку.
- Ну что? - спросил ротмистр.
-  Изымаю,  -  быстро сказал надзиратель и отшагнул от стола. Ротмистр,слегка согнувшись, огляделся. Повилял фалдами шинели.
- Это вы - Башкин? Башкин встал.
-  Да,  да,  я Башкин, только я не понимаю, ничего не понимаю, - Башкинсделал  веселое  лицо,  -  зачем-то  перемяли мне белье, только из стирки...сегодня... то есть третьего дня...
-   Ага,  -  сказал,  не  слушая,  ротмистр.  -  Вы,  господин  Башкин,одевайтесь,  мы  вас  задержим. А тут не беспокойтесь, - все это у вас будетцело.
- Свезешь!
- Слушаю, - сказал городовой.
Он держал пальто и помогал Башкину попадать в рукава.
-  Ей-богу,  я  ничего... ничего не понимаю, - говорил Башкин и деланноулыбался.
Ротмистр перебрасывал книги.

Голые люди

АННА  Григорьевна  вернулась к столу красная, ушла лицом в себя, села ичужими рассеянными глазами мигала на Саньку, на Наденьку.
Все помолчали минуту.
-  Все-таки  нахал,  как  ты  хочешь,  -  сказал  Санька,  ни к кому необращаясь.  Так,  через  стол. И отхлебнул чаю. Никто не ответил. Вдруг АннаГригорьевна проснулась.
-  Нет,  нет,  -  заговорила  она и еще пуще покраснела, - он, наверно,перенес что-нибудь, что-нибудь ужасное... или судьбу чувствует.
- Роковой... подумаешь, - сказал Санька с полным ртом.
-  Не  форси,  не  люблю,  -  сказала  Анна Григорьевна. Наденька молчаперелистывала Ницше, прищурив глаза.
-  Простите,  что  это  у  вас?  -  спросил  Подгорный.  Он глядел, какНаденька переворачивала странички.
-  Ницше,  немецкий... - и сейчас же уставилась прищуренными глазами наАлешку.  -  Скажите...  мне  вот интересно, - сказала Наденька, - если б вамзадали  вопрос,  дети,  скажем...  Как  авторитету... спросили бы: есть Бог?Нет, или лучше так: верите ли вы в Бога или нет?..
Санька   глядел   на  Подгорного  с  улыбкой,  с  надеждой,  готов  былрадоваться.  Он  не  знал,  что  скажет  Алешка  - да или нет, но уж напередверил, что здорово.
Наденька,  вся сощурясь, глядела пристально на Алешку. Анна Григорьевнаосторожно поставила стакан, чтоб не брякнуть.
-   Должно   быть,  верю,  -  сказал  Алешка,  улыбнулся  и  сейчас  женахмурился, - потому что злюсь на него и ругаю каждый день раз по сту.
- Ну, а если б спросили: есть он?
- Спрашивали меня: членораздельно ответить не могу.
-  Гм,  так,  - сказала Наденька. - Тогда лучше не отвечайте. - И опятьпринялась за странички.
-  Конечно,  в  Бога  с бородой, верхом на облаке... - начал Алешка. Онслегка покраснел.
- Это я знаю, - сказала небрежно Наденька, - вы уж ответили.
-  Это  она  констатирует  и  формулирует,  -  сказал  Санька.  Он тожеприщурил глаза и показал, как Наденька держит головку.
- Отрежь мне хлеба, - сказала Наденька.
-  Тебе  побуржуазней  или  пролетарский  кусок?  -  Санька  взял нож инасмешливо глядел на Наденьку.
- Пошло!
- Скажите, какой соций у нас завелся. Святыни задели.
- Отрежь хлеба, я прошу же, - сказала Наденька строго.
- Это что, уж диктатура приспела? Да?
- Дурак.
-  Мы-то все дураки. А я тебе говорю, что посели вас всех на Робинзоновостров,  первое, что построите, - участок. Да, да, и еще красный флаг поверхпоставите. Режу, режу, не злись.
Санька протянул кусок хлеба.
-  Скажите,  вы  в  самом  деле  социалистка? - спросил Алешка, спросилсерьезно  и уважительно. Наденька на секунду взглянула на него. Алешка мягкои сочувственно глядел на Наденьку.
- Да, я придерживаюсь взглядов Маркса, - бросила Наденька.
- Скучная история.
Анна Григорьевна вздохнула и прошла в кухню.
-  Слушай,  Надька,  -  заговорил весело Санька, - ты расскажи нам этотмарксизм.  Нет,  попросту.  Ну,  представь  себе,  что  земля  первозданная,целина,  леса,  бурелом  всякий.  А  люди все голые - с начала начнем, - такнагишом и сидят на земле. Все рядышком. Ну, кто здоровей, тот сейчас...
-  Возьми,  пожалуйста,  и  прочти  и  не  будешь  вздор городить. Надоприучиться марксистски мыслить прежде всего.
-  Я  понимаю  еще  -  логически  выучиться мыслить, а как-нибудь там -технологически, или филологически, или марксологически - это уж ересь.
И Санька глянул на Подгорного: правда, мол? Поддержи.
Но Алешка обернулся к Саньке и серьезно вполголоса сказал:
-  Это  тебе не арифметика. Ты бывал влюблен? Так знаешь, что все тогдапо-иному кажется. Что было плохо, то стало дорого...
-  Ну,  вы здесь влюбляйтесь, - сказала Наденька, - а мне пора... - Онавстала и, заложив палец в книгу, пошла к себе в комнату.

Весы

САНЬКА  Тиктин  сидел в весовой комнате университетской лаборатории. Постенам  -  столы.  Вделаны  на крепких кронштейнах, на них химические весы встеклянных  шкафчиках.  Санька был один, было тихо и чисто. Весы напряженно,строго  смотрели  из-за стекла. Но это чужие весы, на них весят другие. Своивесы  Санька  знал  и  любил. Они ждали его. И когда Санька осторожно поднялшторку  стекла  и  пустил  весы  качаться, весы приветливо заработали: а ну,давай.  Медленно,  спокойно  заходила  стрелка  по  графленой пластинке. И вСаньку  вошло  веселое  спокойствие.  Он  осторожно  клал пинцетом золоченыегирьки  разновеса,  весы  ожили  и  старались.  В  этой  комнате нельзя былокурить,  была блестящая пустая чистота, и здесь говорили шепотом и осторожноходили.  Санька  уважал  и любил весы. Он кончал анализ - три недели работы,три  недели  Санька фильтровал, сушил, нагревал, и это последнее определениеон  подсчитает,  и должно выйти сто процентов. Но Санька подсчитал наперед итеперь  подкладывал  гирьки,  с  опаской  поглядывал,  - не вышло бы больше,больше  ста процентов. Немного меньше - не беда. Санька менял гирьки, - весыотвечали:  то  правей, то левей ходила стрелка. Теперь оставалось последнее:сажать  на  коромысло  весов  тонкую  проволочку,  осторожно,  рычажком. Этупроволочную  вилку  Санька  аккуратно  пересаживал  по  делениям  коромысла.Вот-вот  уже  в  обе  стороны  ровно  отходит стрелка. Через закрытую шторкуСанька  следил за стрелкой. Он просчитал вес. Да, выходило сто два процента.Санька остановил весы.
Снова  просчитал  гири  -  сто два процента. Санька напрягся нутром, нотеми  же  спокойны-ми  движениями  опять пустил весы. Как медленный маятник,поползла  стрелка влево и устало поплыла вправо. Весы как будто нахмурились.Они смотрели вбок, но не могли показать иначе.
Санька  разгрузил  весы. Аккуратно, напряженной рукой уложил разновес вбархатные  гнезда  коробки  и  ушел,  не  обернувшись  на весы. Весы тоже неглядели  на  Саньку: некстати, правда, - уж не взыщите. Тиктин ушел вдаль покоридору  и  на  подоконнике  зло,  поминутно  слюня  карандаш,  стал занововычислять.
-  Шестью  семь ведь сорок два, - шептал Санька, - сорок два. Два пишу,-  и обводил пятый раз двойку, с силой вдавливал карандаш, - итого сто два итри  десятых  процента.  Вот  сволочь  какая!  -  И  Санька  снова на чистойстранице  начинал  счет  сначала.  Цифры выходили те же. Санька не досчитал,свернул  тетрадь,  сунул  в  карман.  Навстречу  семенил  короткими  ножкамистарик-профессор.  Санька  виновато  и  недружелюбно ему поклонился. А такойприветливый  старичок.  На  лестнице  Саньку  остановил однокурсник. Студентэтот  был в пенсне, высокий; на угловатой голове идеальной плоскостью стоялиежиком  волосы.  Как  будто  сверху  еще  что-то было, но это отпилили пилойровно,   гладко.  Студент  зацепил  палец  за  борт  тужурки,  тужурка  былазастегнута на все пуговицы.
-  Вам  не встречалось в цейтшрифтах чего-нибудь о работах Иогансена покобальтиакам? - Студент очень умным взглядом смотрел на Саньку.
Санька  знал,  что студент нарочно так громко спрашивает Саньку об этихглухих  частностях,  нарочно  солидно, на всю лестницу, и знал, что студентухочется,  чтоб  и  Санька сделал умное лицо и важно промямлил бы что-нибудь,как  будто  вспоминая. Можно было бы и врать, лишь бы слышали кругом те, чтосновали по лестнице. На них студент недовольно косился - сквозь пенсне.
- Толкутся тут.
Саньке  было  противно.  Скажите,  приват-доцент какой! Но все это былогде-то и шло стороной, а в глазах мельтешили цифры, карандашные записи.
И вдруг Санька крикнул ему в наморщенные брови:
- А из двенадцати семь? Семь из двенадцати? Пять, а вовсе не шесть.
И Санька опрометью бросился прочь.
Ну,  теперь  другое  же  дело: девяносто девять и шесть! Санька помнил,что  не  положил  пинцета  в  коробочку  с разновесом. Он побежал в весовую.Укоризненно   глянули   весы.   Санька   истово  запрятал  пинцет,  поставилкоробочку.  В  дверях  он  повернул назад и поправил коробочку. Санька гордопосмотрел   на   позеленевшие   пуговки   своей   тужурки:  эти  зеленые  отсероводорода  пуговки  говорили,  что  он  химик.  Саньке захотелось пойти кстаричку,  к  профессору.  "Свинство  какое, - думал Санька, - тряхнул я емуголовой,  как бука какая. Приду и спрошу... ну, что-нибудь по делу. Можно лититровать?   Нет,  не  титровать,  а  что-нибудь".  Санька  почти  бежал  попаркетному коридору в конец, к профессорской лаборатории.
Старик  в  холщовом  халате  стоял  перед  стеклянным  вытяжным шкафом.Пробирки  и  колбочки  в  аккуратном  порядке  стояли  на  столике, покрытомфильтровальной  бумагой. Чистая, чинная посуда важно поблескивала. В воздухестоял тонкий невнятный химический запах.
Санька влетел и стал на пороге.
Старик  что-то  кипятил  в  шкафу  и,  не отрываясь, приветливо закивалСаньке. Санька краснел и улыбался, он придерживал еще ручку двери:
-  Скажите, Василий Васильевич... из двенадцати... то есть... девяностодевять и шесть хорошо?
- Если процентов,- смеялся профессор, глядя в шкаф, - то...
Но Санька, до ушей красный, уж дернул ручку.
Шинель  он  надевал,  насвистывая,  и все улыбался и, краснея, вспомнилстарика.
"Но,  черт  возьми,  дело  сделано,  -  и  Санька чувствовал, что можнопобаловать себя. - Чего бы? Закатиться куда-нибудь. Заслужил".
Именинником  вышел  Санька  на мелкий дождик, на слякоть. Прохожие шли,глядя  под  ноги,  злой  походкой, как в изгнание. Санька скакал через лужи,нарочно выбирал большие.
Кафешантанный  зал горел огнями, зеркалами. Огни играли на графинчиках,бокалах,  ножах, на мельхиоровых мисках, в ушах, на запонках, на лысинах, наофицерских  погонах. Море светлых зайчиков зарябило у Саньки в глазах. И духстеснился  от  удовольствия,  от  ожидания.  Он  был  в  тужурке  с зеленымипуговицами; она сейчас была ему дорога, как гусару простреленная фуражка.
Алешка  Подгорный  все  в том же сюртуке: он не был еще дома, он вторуюнеделю "нырял" - ночевал по чужим квартирам.
Чистый  столик, старательно оттопырилась по углам крахмальная скатерть.Алешка  с  высокого  роста  сразу  нацелился  и  стал  протискиваться  средипублики.  Гомон  и  звяканье  посуды  и какой-то возбужденный гул стояли надголовами  людей.  Этот гул вошел в Саньку, и, когда оркестр грянул с трескоми  звоном  марш, что-то защемило глубоко у Саньки в груди, больной и сладкойнотой  запело.  И  поверх  звона  и барабанного треска плавал голос скрипки.Женский, просящий.
-  Забубенная  музыка,  -  сказал  Алешка  и  навалился на стол, подперруками  голову,  -  под такую, верно, музыку и пропил папаша-то мой казенныеденьги.
Официант   пробирался   мимо,   балансировал,  как  жонглер,  блестящимподносом  с  бутылками,  мисками,  бокалами;  в другой руке между пальцев онсжимал  графинчик  и с полдюжины рюмок. Он извивался между стульев и вихлял,раскачивал  поднос  с  посудой  как  будто только для того, чтобы похвастатьискусством.
Санька  на  ходу  заказал ему майонез и графинчик водки, и лакей кивнулголовой в ответ и вертнул подносом.
Санька  налил  из  потного  графинчика  себе  и  Алешке,  и вдруг сталорадостно  и  уютно,  будто  это  их  дом, и в этом доме они поедут куда-то ичто-то там по дороге увидят.
-  Понимаешь,  - говорил Санька, - считаю - сто два и три. Что за черт,думаю?
Алешка задумчиво кивал головой и улыбался музыке.
-  Да  что  я,  весить  не  умею?  -  продолжал  Санька.  Он  не  спешарассказывал:  -  Раз,  два,  десять  раз  считаю - сто два и три! - и Санькасиял.  Ему  хотелось  рассказывать  приятное,  и он видел, что сквозь музыкуслушает Алешка эти сто два и три и ласково и грустно улыбается.
Музыка  грянула  последний  аккорд,  и стали слышны голоса и нестройныйкрик,  каким  говорят, чтоб перекричать оркестр. Сбоку у занавеса высунуласьдоска с цифрой. Четыре. Санька глянул в программку:
"4. La belle Эмилия, звезда Берлина и Мюнхена".
Капельмейстер  сверкнул  в  воздухе  белой  манжетой,  и труба заигралавоенный  сигнал  -  с места резанула медным голосом, как веселый приказ. Всеповернулись  к  сцене.  Оркестр лихо подхватил сигнал и бодро запрыгал мотивкавалерийской рыси - весело, избочась.
Занавес  рывком  дернулся  вверх,  и,  вихляясь под музыку, вышла из-закулис  высокая немка. Она слегка поворачивалась на каждом шагу. Толстые ногиобтянуты   белыми  рейтузами,  на  лакированных  ботфортах  огромные  шпоры.Пунцовая  венгерка  с  желтыми  шнурками шаром выпячивалась на груди. Уланказаломлена  набекрень,  в  глазу  блестел  монокль, хлыстиком la belle Эмилияразмахивала в такт музыке.
Немка  щелкнула  шпорами  и  взяла  под козырек. Она улыбалась толстой,накрашенной физиономией - самодовольно и задорно.
Санька  &#65533;&#65533;лышал  отдельные  иностранные выкрики под веселый мотив. Вдругмузыка  сделала паузу. Эмилия пригнула колени и закричала всем своим испитымголосом:
- Kaval-ler-r-ri-ist!
Дзяв!  - лязгнули тарелки. И оркестр понес дальше, а Эмилия маршировалапо сцене, поводя тазом под музыку. И снова выкрики, пауза, - и:
- Kaval-ler-r-ri-ist!
Дзяв!
Рядом  за  столиком  сидели  двое. Военный чиновник с узкими погонами икрасным  воротником  прихлебывал  маленькими глоточками вино, мигал и гляделна  сцену,  будто  что-то  считал  или  примеривал. И его серое лицо с серойбородкой  торчало  над  ярким  воротником,  как будто не от него голова, а сдругого.  Его сосед, толстый, с мясистой угреватой рожей, обгладывал куриныекости,  обсасывал,  и толстые, мясистые губы обхватывали, присасывались, каккрасные  щупальцы. На золотом перстне блестящей бородавкой топорщился топаз.Черными  мокрыми  глазами  толстяк  то зыркал на сцену, то щурился куда-то впроход.  Вдруг  он  закивал  головой, помахал в воздухе салфеткой и, наскороскусив хрящик, вытер жирные губы. Санька глянул, куда кивал толстяк.
Худенькая  женщина,  в  черном обтянутом платье, меленькими шажками шламежду   столов  и  спин,  -  она  придерживала  подол  платья  и  щепетильнопронизывалась  в толчее, никого не задевая. Тонкий султан на шляпе грациознораскачивался,  тростинкой  гнулась и маленькая женщина. Толстый господин ещераз  вытер  красные  губы  и  схватил  ее  руку. Она смеялась мелким смехом,вздрагивала  худенькими  плечами;  толстый  сдирал с ее маленькой узкой рукиперчатку,  сдирал жадно, как будто раздевал и спешил. А она смеялась смешкоми  пожималась,  как  на холоду. Толстый наполовину содрал перчатку и впился,всосался  губами  в  ладонь.  -  и Саньке стало страшно, вспомнились куриныекосточки.  Чиновник  все  так же прихлебывал из стакана, подняв брови, будтостараясь что-то вспомнить.
Но  в  это  время оркестр заиграл вальс, на сцене уже торчала из кулисыдоска:  "№  2".  И  Санька прочел Алешке: "Зинина-Мирская, известная русскаякаскадная  певица". И вот, в открытом платье с блестками, в юбке тюльпаном -в  обычном  костюме  шансонетки,  который  носят, как форму, вышла не в тактмузыке  бледная  женщина:  она была набелена, и яркий румянец горел на щеке,как рана. Но зал загремел, затопал ей навстречу. Оркестр на минуту стал.
- Мирская, "Машинку"! - орал кто-то. - "Ма-шин-ку-у"!
Мирская,  высоко  поднимая  голые  локти,  поправила  лямки  декольте излобно  глянула  черными глазами на публику. Она была высокого роста и ловкосложена.  Она  стояла  просто,  и казалось - сейчас начнет ругаться, и вдругулыбнулась,  улыбнулась глупо, беззаботно и счастливо, - видно было, что онабыла  пьяна.  Она была в том хмелю, когда видят только суть вещей и не видятпредметов.
Капельмейстер  махнул  палочкой,  осторожно,  вкрадчиво  скрипки запеливальс,  и  Мирская,  раскачиваясь  в  такт,  запела  -  запела  на  всю залуглубоким,  грудным  голосом;  она  вздыхала,  переводила  дух,  она  ходила,приплясывая,  по  сцене,  и  от этого было грустней, - она в пьяном забвенииостанавливалась,  и  снова ее толкала музыка вперед. Она подходила все ближеи  ближе  к  рампе, и Санька не мог отвести глаз от ее ярко освещенных ног врозовых блестящих чулках.
"Пусть  цветы  мои,  -  пела Мирская, - нежный аромат, о любви моей вамтвердят"
И  Саньке  вдруг  так  захотелось,  чтоб  именно  его  она любила и такгрустно,  истомно ему пела эта вот женщина, на которую все смотрят сейчас, аона  ни  на  кого,  и  ходит, как у себя в комнате. Алешка грустными глазамисмотрел на сцену и резко опрокинул над рюмкой пустой графинчик.
Вдруг  что-то хлопнуло: Мирская ткнула ногой, разбила лампочку в рампе.Она   оборвала  пенье  и  смотрела,  подняв  брови,  себе  под  ноги.  Потомнахмурилась, плюнула и пошла за кулисы.
Зал  аплодировал,  выл,  где-то  уронили  посуду, и она зазвенела - дваофицианта заботливо ныряли там около столика.
Но  занавес  уже  упал,  оркестр  играл  другое,-  его едва было слышносквозь шум.- шел № 8.
Француженка,   одетая   желтой   Коломбиной,   с   наивным  лицом  пеланеприличные двусмыслицы, мило коверкая русские слова.
Санька  с Алешкой спросили сосисок и второй графин. Они оба уж не моглиего  дождаться.  Особенно  Санька - он уже ехал, нужно было дальше, скорей искорей. И скорость была в графине.
Саньке  хотелось  приютить  тоненькую  женщину,  что сидела за соседнимстолом,  вырвать  ее  от  толстого, и хотелось томительной и отчаянной любвиМирской;  мечталось,  чтоб  она  прижалась к нему щекой, обхватила больно зашею  и покачивала в такт вальсу, и тогда все, все готов отдать Санька, и всетрын-трава,  и  пусть сейчас отовсюду напирает самое жуткое, а ему будет всеравно, и пусть умрут так.
У  Коломбины  были  такие  изящные  тонкие ручки, она так ими по-детскивертела,  что  Санька  думал: "Хорошо, чтоб такая прыгала в комнате, а когдакто  придет  -  убирать  в  шкаф,  и  никто  знать  не  будет,  а  он  будетчувствовать,  что  она  там  сидит, а как уйдут, он ее выпустит, и она сновазапрыгает".
Массивная  дама  в  огромной  шляпе с длинным страусовым пером ломиласьсреди столиков. Санька едва узнал la belle Эмилию.
И вдруг все оглянулись назад, - Алешка подтолкнул Саньку:
- Гляди - Мирская!
Мирская  шла  в атласном пунцовом платье, окном белел квадрат декольте,на  щеках  уж  не  было  румянца,  черные брови, крашеные губы и алая роза вчерных  волосах.  Пристальные  глаза  смотрели вперед, она не видела, как ейподставляли  стулья у столиков. Санька смотрел во все глаза. И вдруг Мирскаяповернулась  к  нему  и  уперлась черным пьяным взглядом. Не останавливаясь,свернула  она  к  студентам,  взяла стул от соседнего столика и села рядом сСанькой. Алешка посторонился, Санька смотрел, не говоря ни слова.
-  Не  бойся,  - сказала Мирская и стукнула костяным веером по столу, -не  разорю: спроси мне пива... больше ничего. - И сама крикнула на весь зал:- Григорий! Дай сюда пива.
-  Ты хлопай этому, - ткнула Мирская Алешку, - он хороший человек. - Насцене жонглер ловил зажженные лампы.
-  Какую  сволочь  стали подавать, - сказала Мирская, отхлебнув пива, -попробуй.  -  И она протянула Саньке бокал, намеченный с краю красной губнойпомадой.
Санька отхлебнул вместе с помадой - ему думалось: "ее помада".
-  Брось!  -  крикнула Мирская и ударила Саньку по руке, - бокал упал иразлился  на  скатерть.  - Черт с ним, другой спросим, - говорила Мирская. -Чего вы, дураки, одни сидели? А? Меня ждали? Да?
- Ждал, - сказал Санька.
Мирская  пьяно  покачала головой. Она силилась разглядеть Саньку сквозьмуть хмеля.
Алешка  пристально  глядел  на  соседний  столик.  Маленькая женщина несмеялась,  она  сидела  надувшись  и  глядела  в  сторону,  запрокинув назадголову;  толстяк сидел уже спиной к Саньке; он ворочался, толкал Мирскую; оннаваливался  сверху  на  худенькую  девицу  и что-то говорил ей в ухо, а онаотмахивалась сложенной перчаткой, как от овода, от осы.
-  Брось!  -сказала  Мирская  и  толкнула толстого. - Как тебя зовут? -обратилась она к Саньке. - Саня, спроси сифон зельтерской. Скорей!
Санька  застучал  ножом.  В  зале  официанты метались с посудой, дым отпапирос  затуманил воздух, общий гул рычал уж напряженной, пьяной нотой, ужевсе катилось, ехало полным ходом и звенело на ходу.
Мирская  выхватила  сифон  из  рук  официанта  и, обернувшись на стуле,ударила шипящей струей в жирный затылок соседу.
Толстый  вскочил,  закрывая  руками  шею,  отскочила  девица,  чиновникпопятился на стуле.
-  Сволочь!  -  орала истерическим голосом Мирская. Чиновник мигал - незнал,  смеяться  или  кричать.  - Тоже сволочь! - крикнула Мирская и пустиластрую чиновнику в лицо. - Сволочи, сволочи! - кричала Мирская.
Люди  поднимались  с  мест, смотрели на скандал, радостно, с ожиданием.Официанты спешили, пробивались меж столов.
Алешка  встал  и  схватил  Мирскую  за руку. Она как будто обрадоваласьборьбе  -  подвывала,  вырывала  руку с сифоном, и вода фыркала и брызгала всоседей.
-  Уймите  пьяную  бабу, что за игрушки! - рявкнул солидный бас. Где-тохлопали в ладоши. Мирская выронила сифон и повалилась на стул.
Официант  что-то  серьезно  шептал  ей  в  ухо.  Мирская отмахивалась иболтала брильянтовыми сережками.
-  В  отдельный  кабинет,  господа  студенты; неудобно так, знаете... -назидал официант.
-  Позвольте,  это  ж  безобразие,  -  офицер  подступал  к  Саньке.  -Па-аслуш-те.  Вы  отвечаете  за  вашу  даму.  Отввечаете?  -  Он  был пьян икрасными выпученными глазами смотрел на Саньку, моргая бровями.
-  Мне  нельзя  в  скандал  лезть,  понимаешь?  -  шепнул Алешка на ухоСаньке.
Вдруг Мирская поднялась со стула.
-  Офицюрус,  молчи!  Молчи,  Ленька!  Оставь! Знаешь? - и она закачалапальцем  в  воздухе.  - Идем ко мне! - Она взяла Саньку под руку. И, заметивзадержку,  самую  неуловимую  заминку  (Санька  потом  долго это вспоминал),Мирская  крикнула:  -  Ну, проводи, что ли, - она дернула Саньку вперед. Онипод  руку  пошли  через зал. Офицер попятился к своему столу. Алешка осталсярасплачиваться по счету.
-  Т&#65533;&#65533;  не  студент,  ты  дурак,  - говорила Мирская в самое ухо Саньке,жарко  дышала  ртом,  -  и  офицюрус дурак, а те... те сволочи... Сволочи! -крикнула Мирская так, что соседи оглянулись.
Мирская   жила  тут  же  в  гостинице,  и  тут  в  вестибюле  ждала  еекомпаньонка,  в  ковровой шали, со злым напудренным лицом, с мушкой на щеке.Мирская  остановилась  в  полутемном  вестибюле, положила обе руки Саньке наплечи.   Она   раскачивала  его  и  смотрела  ему  прямо  в  глаза  пьяными,пристальными зрачками.
Санька  насильно улыбался, он не знал, что делать со своим лицом, и всебольше  и  больше  робел,  но глядел, не отрываясь, как входил, пробивался внего  взгляд  пьяной  женщины,  а  Мирская рвалась глазами дальше, до дна. ИСанька  вдруг  почувствовал,  как  укол,  -дошла,  и в тот же момент Мирскаясильно толкнула его, так что он едва не опрокинулся назад.
- Иди!
Компаньонка  зло  резанула  глазами по Саньке и повела хозяйку по коврулестницы.

Мозуоли

САНЬКА  выбежал  из  вестибюля  -  красный,  ужаленный. Спешил скорей кАлешке.  Официант  сгружал  посуду  на  поднос.  Алешка  поднялся  навстречуСаньке.
-  Идем,  идем,  -  говорил  Алешка, - или лучше я один пойду. Тут ведьшпиков тоже насажено. Здесь, понимаешь, не тронут, а дорогой. Ты иди...
-  Нет, нет, вместе непременно. Ни за что, Алешенька, - говорил Санька,с жаром, с болью, чуть не плача. Алешка сверху глянул на него заботливо.
- Ну, пошли, пошли. У тебя есть на извозчика?
На  улице  уже  дернуло  первым морозцем, и лужи трещали и булькали подногами.  У  Саньки было в кармане двадцать рублей - те, что он отложил: долгпортному. Но теперь было важней всего забыть, залить рану.
-  Гони  прямо,  -  сказал  он  лихачу - одни лихачи и стояли глянцевымрядом вдоль освещенной панели.
Гордо  зацокали  подковы  по мерзлым камням. Алешка оглядывался. Санькаерзал и жался к Подгорному.
- Сколько времени?
Было всего половина одиннадцатого.
-  Куда-нибудь,  куда хочешь, только бы выпить, выпить скорей, - просилСанька  и ежился на морозном ветру, прятался за толстый зад кучера, он шаромвздувался перед носом седоков.
Они свернули в людную улицу, и Алешка дернул кучера за пояс:
- Стой!
Санька сунул трешку. Подгорный быстро шагал.
-  Сейчас,  сейчас.  - Он рядил простого ваньку, - Санька не знал такихулиц.
На извозчике, под треск колес, Санька говорил:
- Положила руки и качает, и глядит, понимаешь, так глядит, дрянь...
Алешка кивал головой. Он не все слышал, но не переспрашивал.
- Нет... Хорошая баба, - говорил Санька, ободрившись.
-  Да  знаешь  ты:  заведись  скандал с полицией, с околоточными, меня,брат,  в  участке б и оставили, - сказал Подгорный в ухо Саньке. - А не это,можно  лихо  было  б  этого офицюруса разыграть. Я ведь, знаешь, не отстану,раз уж такое дело...
- Да черт с ним... Не офицер меня... Э, все равно. Куда мы? Скорей бы!
Алешка  привел  Саньку  в  "Слон".  "Слон" торговал до двенадцати. Быласуббота,  и не только в пьяном низу, но и во втором этаже было полно народа.Слободка пропивала получку.
Около   тихой   "музыки"  сидело  двое  почтовых  чиновников,  и  один,маленький  и  бледный,  сидя  на  стуле,  прислонился ухом к ее полированнойстенке.  Он  обнял  угол  руками и, закрыв глаза, слушал. За шумом не слышнобыло  тихих  капель  "музыки",  и казалось - нелепо спит чиновничек, обнявшидеревянный  шкаф.  Кудлатый  дядя бил себя в грудь и в чем-то божился своемусоседу, а тот тянул из кружки пиво и смеялся, глядя вбок.
Но  и  за  другими  столами  шел всюду жаркий, до пота, разговор, спор,будто  кто-то  всем  задал  задачу,  крепкую,  путаную,  и  всякий наперебойтужился  высказать,  вытрясти наружу ее томящий смысл. Мелькали руки, кулакистучали  по столу - утверждали, требовали, и с треском стреляли по соседствубильярды, как беспокойная пальба.
Алешка  огляделся.  Ни  одного свободного столика. Но он был тут свой исразу  нашел  два  пустых  места  у  стола.  За  этим  столом сидел солидныйрабочий,  в  усах  и  с бородкой клинышком. Из-под пиджака выглядывала синяярубаха  с  отложным  воротником, со шнурочком-галстуком. Он сидел один и пилпиво не спеша.
-  Можно присесть? - спросил Алешка. Рабочий с усмешкой глянул, секундуповременил и сказал с расстановкой:
-  Покамест присядьте, тут двое еще в бильярдной, - он кивнул на дверь,- а придут...
- Ладно, мы пустим, - сказал Санька.
-  Да  уж придется, - рабочий снова усмехнулся и округлым жестом поднескружку ко рту.
Саньке  хотелось  скорей  войти  в  тот хмель, от которого он ждал, чторазрешится  боль, - как будто Мирская задрала кусок живой кожи и теперь надоили  отодрать  его  прочь, или приклеить на место. Он жадно глотал пиво, какбудто  он  бегом  за  версту прибежал сюда, в этот кабак. Рабочий поглядывалнасмешливо;  он был широкий, с широким лицом, и Саньке даже казалось, что онпокачивается  от напряженной важности. Санька допивал наспех третью бутылку.Алешка  пошел  потолкаться  в  бильярдную,  и  Санька остался один на один срабочим.  Саньку  стало раздражать - с чего это такое презрительное величие:глядит  иронически и молчит. Санька поглядел, куда б пересесть. Но сейчас жеспохватился:  "Ни  за  что! Подумает, что не выдержал, удрал. Надо спокойно.Спрошу что-нибудь. Просто".
У  Саньки  мутилось  в  душе  от  хмеля, от обиды. Он, глядя рабочему вглаза, сказал:
- Вы на заводе работаете?
- Да, работаем, - сказал, не спеша, рабочий, - не баклуши бьем.
- А кто же баклуши бьет? - Санька нагнулся через стол.
-  А  те, кто не работает, - с расстановочкой ответил рабочий и солидночмокнул  из  кружки  пиво.  Он  все  насмешливо глядел Саньке в глаза. Глазаговорили: "Эх, вы, свистунчики!"
-  По-вашему,  студенты  не  работают?  -  спешил  Санька.  - Нет? Инойстудент  бедней  вашего. По урокам весь день легко, думаете, зарабатывать...и учиться?
-  Как  мы  учились,  так  одни  подзатыльники  и  зарабатывали, - и онназидательно  помотал головой, - вот-с как! Три рубля зря не дадут. Мозуоли.-  И  рабочий  сунул через стол обе ладони к самому носу Саньки. Он подержалих так с минуту.
-  Студент  тоже,  - начал Санька - ...вы ведь не знаете... В это времяподошел молодой с кием в руке. Он налил себе в стакан пива и залпом выпил.
- Да-с, мозуоли, - сунул снова ладонь рабочий Саньке.
-  Ты  что, - спросил что был с кием, - форсишь или плачешься? Они тебевсе  одно не пособят. - Он налил еще стакан. - Дай ты мне еще двугривенный -продулся,  понимаешь?  Да дай, что тебе - жалко? Я ж тебе в получку отдам...сколько за мной? Шесть гривен?
Но солидный глядел в стол и мотал головой.
-  Черт  с тобой, - сказал игрок. - На кий, не играю, - он передал кий,и  какая-то  рука  схватила,  унесла.  Он  стал переворачивать себе в стаканостатки из бутылок.
Санька долил из своей.
-  Чего ты человеку мозолями тыкал? - заговорил игрок. - Студент толькои есть, кто за нашего брата. Тоже высылают, не надо лучше.
- Тебе пива налили, ты и пошел заливать, - сказал солидный.
- Да плевал я на все и на тебя вместе.
Он  допил  стакан и сорвался к бильярду. Алешка не шел, и Санька не могсидеть  один с этим человеком, - он опять стал с усмешкой нажимать на Санькуглазами.  Санька  не  мог собрать в себе сил, он не знал - заплакать ему илиударить  бутылкой  по  голове  этого  человека. Санька вскочил, чтобы идти вбильярдную.
-  А  за  пиво  ваше  мне, что ли, платить? Бутылки подкинут и гайда! -сказал рабочий. - Маменькины сынки!
У  Саньки  уж  были  слезы на глазах; он, что было силы, стучал о стол,звал полового.
Санька  втиснулся  в бильярдную. Народ густо стоял вокруг игры, гудели,подкрякивали шарам:
- А ну-ну. Ну, еще! Ах, черт! Ну, что скажешь?
Игрок  прицеливался  в  рискованный шар, все на секунду стихали, мерилиглазами ход, шар с треском бил в лузу, - и опять гам.
- Так его! Теперь туза, туза режь.
- Не учи!
Санька  искал  Алешкину шинель. Алешка в углу, в табачном дыму, еле былвиден  за  толпой.  Он  горячо  говорил с каким-то рабочим в черной тужурке.Рабочий  смотрел  вниз, улыбался весело и лукаво и одобрительно тряс головой- круглой, стриженой. Алешка ткнул рабочего в плечо и протиснулся к Саньке:
- Идем, идем, сейчас пойдем, - встревоженно-заботливо сказал Алешка.
-  Выпить,  выпить  бы...  совсем,  -  со  злой болью сказал Санька; онобиженно, хмуро глядел вокруг.
Алешка  кивнул рабочему, который не сводил с него глаз, взял Саньку подруку и потащил вниз. На лестнице рабочий догнал их.
- Знакомься - Карнаух, - сказал Алешка.
Карнаух  дружески  улыбнулся Саньке, и улыбнулся весело, глянул живыми,умными  глазами,  будто  хотел  сказать: "Вот сейчас штуку отдерем, никто незнает, мы одни".
-  Выпить  хотите?  Насовсем? Простое дело: у стойки сотку столбыхнуть,пятак всего, а вино на пиво - диво.
Он  распахнул  дверь  вниз.  Внизу  стоял  такой густой рев, что Санькепоказалось,  что  не  пробраться  через  это  орево, будто забит весь воздухкриком,  и больше места нет. Тут были все в поту, в жару, красные, все оралихриплыми  голосами,  чтоб  расслышать  друг  друга. Кто-то с&#65533;&#65533;ватил Саньку зашинель и кричал:
-  Нет,  пусть  студент  вот  скажет, справедливо это или нет. Господинстудент! - Пьяный встал, качнулся, сосед толкнул его на стул.
В  конце  трактира  сквозь  дым  и пар было видно, как человек стоял вовесь  рост  -  взлохмаченный. Размахивал шапкой, разевал рот - песни не былослышно за стеной крика.
Карнаух  впереди  пробивал  путь к стойке, и, когда Санька дотянулся домокрой  скатерти  с объедками огурцов и колбасы, там уж стоял бокал с водкой- "большая", как звалась эта мерка в трактире.
- Вали и пошли, - сказал Карнаух.
Он следил, как Санька неумело, глотками, пил водку, будто лимонад.
-  Огурца  пососите,  -  ткнул пальцем Карнаух. Но Саньке было противнолезть  в  эту тарелку, где грязными кружочками были навалены резаные соленыеогурцы.
У  дверей  саженного  роста  швейцар,  в  пиджаке  и  фуражке  с темнымгалуном, стоял, лениво прислонясь к притолоке, и сплевывал на пол семечки.
На  улице  показалось  тихо, как в могиле, даже уши тишиной заложило, асвежий  воздух  холодной  водой  какой-то чудился Саньке. Алешка вел его подруку  и  о  чем-то  говорил  вполголоса с Карнаухом. Хмель грузно наседал наСаньку,  подкашивал  ему  ноги.  Он  уж  начинал спотыкаться, и Карнаух взялСаньку с другой стороны.
-  Мозу-оли!  -  вдруг  выдыхал Санька слово. - А если у меня... Алеша,пусти руку.
Санька растопыривал пятерню и, выпячивая губы, выводил голосом:
- Мозу-оли!.. Сволочь какая!
- Да ты не ори, - смеялся Карнаух, - мозуоля! Наступил ему кто?
Они   с  Алешкой  вели  Саньку  по  темным  слободским  улицам.  Санькаспотыкался  о мерзлые комья грязи. Его то бросало вперед, как будто он бежалс  крутой  горы,  то вдруг откидывало назад, и он останавливался. Первый разон был пьян совсем.
Потом  за  какой-то  порог  зацепился  Санька,  чуть не упал - очень нехотелось  вставать. Повис на чьих-то руках. Больно и тошно вонзилась лампа вглаза.  Санька  сел  - черт его знает, что оно под ним было, но мутно головуклонило  куда-то в омут, и вот понеслось и закружилось в голове. Санька сжалглаза,  съежился,  поджался,  чтоб  как-нибудь  укрепиться  в  этом вихре, икоснеющей  рукой  поднял ворот шинели, - его трясло от холода мелкой, тошнойдрожью.  И  захотелось  согреться,  прижаться , и до слез стало жалко себя -как  собака  в осенний дождь в холодной грязи. И вдруг почудилось, как жарков ухо говорит женский голос, и где-то внутри тепло запело:

Пусть цветы мои,
Нежный аромат.

И  так  захотелось  прижаться  к  теплому  и  чтоб  кто-нибудь согрел ипожалел.  Но все это острой секундой промахнуло в груди, и Санька провалилсяв хмельные потемки.
Сквозь   муть,  сквозь  обрывок  сна  белой  полосой  прошло  сознание,холодное,  прозрачное,  как утренняя вода. Санька, не открывая глаз, слушал,как  осторожно звякала посуда и глухо говорили жующие голоса. Но думать былобольно  и  тошно:  все  равно,  там  увижу, что. И Санька перестал напрягатьвнимание, и как теплой водой его залил сон.
Наконец  Санька открыл глаза. Прямо перед ним на грязных обоях весело иуверенно  жило  солнечное  пятно.  Казалось,  шевелилась и дымилась мохнатаябумага.  Санька,  не  двигаясь,  глядел  на  живые  разводы и пятна и слышалгустой, ровный голос колокола, далеко за окном.
Звякнула щеколда, и незнакомый голос осторожно спросил:
- Что, все спит?
- Полным ходом заваливает.
"Где   это  я?"  -  подумал  Санька.  Без  страха  подумал,  с  тягучиминтересом, и пошевелился.
- Да не! Валите, спите, - услыхал он над собой.
Санька   поднял  больную  голову  и  огляделся.  Совершенно  незнакомаякомнатка,   и   совершенно   незнакомые   люди.   Санька  растерянно  спешилсообразить,  как  он  сюда  попал.  Он смотрел то на молодого в чистой белойрубашке  в  полоску,  то  на  другого  постарше,  что снимал пальто и живымизаигрывающими глазами глядел, теребил Саньку.
-  Скажите, вы не знаете, где это я? - сказал Санька и сел на кровать всвоей шинели с поднятым воротником.
Оба человека рассмеялись. Молодой парнишка гоготал в голос.
Санька  мотал  головой,  голова  трещала,  и  тошная  муть  поднималасьизнутри.
-  Голова?  -  спросил  участливо старший. - Враз поправим. А мозоля неболит? - И он засмеялся.
Как в открытое окно, сразу глянул на Саньку "Слон", гомон и звон.
- А Алешка?
- Алексей ушли, - сказал молодой парень и переглянулся со старшим.
Но  старший  рылся  уж  в  карманах пальто, лазил по кармашкам тужурки,брякал медяками.
- Сейчас поправим.
- У меня деньги есть, - сказал Санька через силу и полез в тужурку.
- Не надо, зачем? Новое дело. Мы сейчас!
-  Сорок  семь...  Полтинник надо. Да говорю - не поверит она, - слышалСанька, как сговаривались хозяева.
-  Ну,  давайте  три копейки, коли есть, и квит. Санька хотел достать ирассыпал по полу мелочь. Молодой сорвал со стены шапку и выбежал.
-  Сейчас я чайник поставлю, - сказал старший и выскочил следом, бренчажестяной крышкой. Санька снова повалился на кровать.

Червяк и машинка

САНЬКА  сидел  за  столом,  против  окна, на солнце. Он ежился в шинеливнакидку.  Дмитрий  Карнаух  сидел  в  углу, наливал чай. Солнце просквозилозолотую струю, и пар, переваливаясь, не спеша, крутясь, поднимался в луче.
Полбутылки  водки  и  толстая  граненая рюмка стояли перед Санькой. Емутепло было смотреть на чай, а Карнаух кивал на бутылку:
-  А  вы  вторую!  Ни  черта,  что не лезет, а вы ее нахально. Ей-богу,налей!  -  крикнул он парнишке. Санька, содрогаясь, выпил вторую, он никогдане опохмелялся.
-  Да,  да,  - говорил Карнаух, подставляя Саньке стакан, - нарядили мыего  в  твинчик,  поверх  надели дипломат, вроде бушлатика, я ему брюки своидал,  шапку-невидимку,  и  стал  наш  Алешенька  вроде  кузнеца  Вавила, - иКарнаух  загоготал,  -  смех, ей-богу! Паспортина железный. Он мне в "Слоне"говорит:  "Полет надо делать". Я ему говорю: "Вались ко мне и утром шагай доИвановки", там на машину и понес. Там люди есть.
Санька держал стакан чаю, жег и грел руки.
- Фартовый, - сказал парнишка, дуя в блюдце. - А вы вместе учитесь?
-  Да! А стойте, - вдруг живо сказал Карнаух и лукавой искрой бросил наСаньку, - вот-вот. Я про червяка.
-  Да  ты  брось,  -  сказал паренек, - у человека голова болит, и ты счервяком своим! - И подсунул свою чашку Карнауху.
-  Да  чего,  пускай  они  пьют,  а  я  буду  рассказывать,  -  Карнаухнаслонился  на  стол.  -  Вот  червяк,  - он вытянул указательный палец, - иэтого  червяка я в землю. - Карнаух накрыл палец другой рукой, крепко прижалладонью к скатерти. - И вот ему ползти. А, что ты скажешь?
- Да брось ты, пристал! Налей чаю-то!
-  Сам  наливай,  -  бросил  Карнаух,  не обернувшись; он в самые глазаглядел  Саньке.  - И вот сзади тебя земля, спереди земля, с боку, с другого.А  ему  ползти.  Кабы  в  запасе  был  кусок пустопорожнего места, так он бысейчас  землю  туда  бы  пересовал  и  сверлил бы ход вперед. А? А ежели вотвплотную,  -  и  Карнаух прижал со всей силы палец, так что скрипнул стол. -Поползет он? Нет? - И он щекотал Саньку своими живыми зрачками.
- Должен поползти... - сказал Санька, помедля.
-  Должен!  -  крикнул  Карнаух. Он вскочил со стула. - А если я тебя вкирпичную  стенку  замурую и должен ты ползти, - куда ты, к черту, сунешься?Ха!
Карнаух весело и задорно глядел на Саньку.
- Замуруют тебя, погоди, - бормотал парнишка, тянулся за чайником.
-  А  он ползет, стервец. Ползет, как прожигает. Я опробовал. - Карнаухсел.  -  Выбрал  я  такой,  сказать,  ящик, - он огородил на скатерти рукамичетырехугольное  место.  - Земли туда натрамбовал, поймал червяка, туда его,сверху  опять  землей. Намочил, нагородил три кирпича. - Карнаух показал надстолом рукой. - Дал ему сутки сроку, - пусть, как хочет.
- А он, скажи, у меня и подох наутро, - ворчал парень.
-  Ну,  скажите,  прохвост!  Уполз ведь в самый угол, - еле сыскал, - всамый,  что  есть,  низ  прокопался. Жрет он эту землю? Черт ведь его знает.Вот вы скажите, - знаете, как это он? А?
- Понемногу, расталкивает кусочки... - начал Санька.
-  Да  нате  вам червяка, - Карнаух заерзал на стуле, огляделся, нет лигде,  -  возьмите  вы его, растолкайте-ка червяком, не то землю, а вот хлеб,сказать,  этот.  Он  же  тля-мля,  вроде  ничего  -  кисель. А вот, гляди! -Карнаух весь засветился. - А вы говорите тля-мля, вот и тля!
-  Не  знаю,  -  сказал  Санька,  глядя как в блюдечке, в чае, жмуритсясолнце,  -  не  знаю, не читал как будто про это. Наверно, есть где-нибудь вкнигах.
-  А  самая  лучшая  книга,  - вскочил Карнаух, - во! - Он повернулся кполке  и  достал  толстый  переплет,  из  которого торчали замусоленные углыстраниц.  - Во! - Карнаух хлопнул ладонью по книге. - Книга Верна. Уж верно,не верно, а что здорово, так да. Читали?
Санька  открыл  книгу и узнал знакомые картинки из "Капитана Немо" ЖюляВерна.
-  Вот  бы  такую  штуку  смастрячить.  Набрать  ребят  - уж чтоб во! -Карнаух выставил кулак. - И пошел под воду. А?
-  А  там здорово набрехано? - заглядывал Карнаух Саньке в глаза, когдатот  переворачивал  страницы;  милой  и  сердечной казалась е&#65533;&#65533;у эта книга наскатерти  с  синими линялыми кубиками. - Вот мне Алешка говорил, - продолжалКарнаух, - что вы там в лаборатории все. Да?
-  Да,  я  химик,  -  сказал  Санька,  едва  отрываясь  от  затасканныхиллюстраций.
- Это что же?
- Да вот узнаем, что из чего состоит.
- Состав?
- Да, да, состав. Разлагаем.
-  А  вот  лист - тоже можно знать, из чего составлен? - Карнаух сорваллисток герани с подоконника и расправил на скатерти перед Санькой.
- И лист тоже.
- Разложить?
- Да, разложить.
-  В  пух?  А  потом  снова скласть, чтоб обратно лист вышел? - Карнаухсовсем зажегся и, запыхавшись, спрашивал Саньку.
- Нет, не можем.
-  Вот  что,  -  сказал  упавшим  голосом  Карнаух  и  бросил  лист  наподоконник.
-  Нет,  некоторое  можем.  Вот  можем  запах  сделать.  Фиалковый  илиландышевый,  и никаких цветов за сто верст пусть не будет. Все в баночках, вскляночках.
- И настояще фиалками будет?
- В точности, - сказал Санька с удовольствием.
-  Ах ты, черт! - Карнаух отвалился в угол на стул и с треском тер рукаоб  руку.  Он  уж  с  благодарным  восторгом  глядел на Саньку. - И до листадойдут.  Дойдут.  -  Он  стал  искать лист на подоконнике. - А вот что я вампокажу...
-  Я  пойду,  -  сказал  парнишка  и  встал.  Он  протянул Саньке руку,уважительно  и  крепко  пожал.  -  Ты  с ключом, Митька, не мудри, ну тебя кдьяволу,  а  положи  просто  под  половик.  Что  у  нас брать-то? А то сезамустроишь, хоть у соседей ночуй.
Карнаух  рылся в крашеном шкафчике, что висел в углу на стенке. Наконецон  вернулся  к  Саньке  и  поставил на стол машинку. Она была тонко и мелкосделана,   отшлифованные  части  сияли  на  солнце.  Санька  с  любопытствомоглядывал машинку и чувствовал, как напряженно глядит из-за спины Карнаух.
-  Что  это, по-вашему? А? - спросил, наконец, Карнаух. Санька молчал изаглядывал сквозь рычажки и колесики.
-  Ну,  а  так?  -  Карнаух  пальцем шевельнул в машинке, и она сделаладвижение.  - Что? Не понимаете? Ну, ладно. Она не кончена. Как готова будет,позову  смотреть.  -  Он бережно взял машинку и, любуясь дорогой, поставил вшкаф.
Солнце стало уходить со стола. Санька поднялся идти.
Он  теперь  оглядел  всю  комнату.  Две узких кровати, стол, три стула,полка  и  висячий  шкафчик,  -  Санька  все уж тут знал. Он заметил на стеневырезанный  из  журнала  портрет Пастера и рядом с ним голландской принцессыВильгельмины.
-  А  красивая  баба,  -  сказал  Карнаух,  - мухи уж только попортили,сменить пора, - и содрал Вильгельмину. Карнаух проводил Саньку до конки.
- Уж слово дали, так буду ждать, - он до боли даванул Саньке руку.

Седьмая

ПО  ПУСТОЙ,  блестящей  от  дождя мостовой трясся на извозчике Башкин сгородовым.  Городовой  сидел,  съехав  на  крыло  пролетки,  оставив сиденьеБашкину.  Рукой  он  держался  за  задок  и  подпирал спину Башкина. От этоймокрой,   твердой,   деревянной   шинели,   от  крепкой,  как  спинка,  рукигородового,  от  толстого красного шнурка, тяжелого, как железный прут, и отмокрых,  как  будто  металлических, голенищ на Башкина вдруг пахнуло твердойсилой,  силой  кирпичного  угла.  Первый  раз Башкин был рядом с городовым иподумал с тоской, с почтительным страхом: "Вот они какие, городовые-то".
Извозчик  методично  и  лениво  подхлестывал  клячу.  Холодный  дождь светром  резал  навстречу. Башкину стало холодно, и он калачиком засунул рукив  рукава.  Он  не решался заговорить с городовым - нет, ни за что, такой неответит.
Башкин   не   знал,  как  ему  сидеть:  то  он  наклонялся  вперед,  тоотваливался  на  руку  городового.  Наконец  он  съежился  и вобрал голову вплечи, поводя спиной от озноба.
-  Ничего,  недалече уж, сейчас приедем, - сказал городовой. - Погоняй,ты. - Городовой сморкнулся и подтер нос дубовым мокрым рукавом шинели.
Извозчик стал перед воротами большого дома.
-  Пожалуйте,  -  сказал  городовой.  Калитка отворилась им навстречу вжелезных воротах и резко хлопнула сзади.
- Прямо, прямо, - командовал сзади городовой, - теперь направо.
Башкин  вошел.  Каменная  лестница вела вверх - обыкновенный черный ходбольшого дома. Два жандарма и какие-то хмурые штатские стояли внизу.
-  Прямо,  прямо  веди,  - сказал жандарм; он ткнул маленькими глазкамиБашкина.  Городовой сзади слегка подталкивал Башкина в поясницу, чтоб он шелскорее.  По  коридору  Башкина  протолкал  городовой  до  конца и тут открылдверь.
В  большой  комнате  с  затоптанным  полом  стояли по стенам деревянныеказенные  диваны. За письменным столом сидел в очках толстый седой человек вполицейской  форме,  с  бледным,  отекшим лицом. Он едва глянул на Башкина иуперся в бумаги.
- Привез с Троицкой... - начал хрипло городовой.
-  Обожди!  -  сказал  полицейский  в  очках.  Он переворачивал бумаги.Городовой вздохнул. Они с Башкиным стояли у дверей.
Двое  штатских  в  пиджаках  поверх косовороток стояли, заложив руки заспину, и деловито и недружелюбно щурились на Башкина.
-  Башкин?  -  оторвался  от  бумаг  полицейский  и глянул поверх очковбрезгливым взглядом. У Башкина не нашлось сразу голоса.
- Ба-башкин, - сказал он, сбиваясь, хрипло, невнятно.
-  Бабушкин?  -  крикнул  через  комнату  полицейский.  -  Не  слыхать.Подойди! Башкин зашагал.
- Я в калошах, ничего?
-  Подойдите  сюда,  -  сказал полицейский, разглядев Башкина. - Так выкто ж? Башкин или Бабушкин? Как вы себя называете?
-  Моя  фамилия Башкин. - Башкин снял, подержал и сейчас же опять наделшапку.
Полицейский макнул перо и стал что-то писать.
- Принял, иди, - сказал он городовому. Городовой вышел.
И  Башкин  почувствовал,  что  теперь  он  стал  совсем  один,  он дажеоглянулся на дверь.
- Обыскать, - сказал полицейский. Оба штатских подошли к Башкину.
- Разденьтесь, - говорил полицейский, не отрываясь от писания.
Башкин  снял  пальто,  шапку,  - их сейчас же взял один из штатских. Онвынимал,  не  спеша,  все  из  карманов  и  клал  на  письменный  стол передполицейским:  и хитрые старухины ключи, и грязный носовой платок, и билет отпоследнего концерта.
-  Вы  раздевайтесь!  Совсем!  -  покрикивал  полицейский, рассматриваяключи. - Все, все снимайте.
-  Сюда  идите,  -  сказал  деловым,  строгим голосом другой штатский ипоказал на деревянный диван.
Башкин  покорно  пошел.  Он  то  бледнел, то кровь приливала к лицу. Оностался в белье.
-  Ничего,  я так посмотрю, - сказал штатский и твердыми тупыми тычкамистал ощупывать Башкина.
-  Я прочту, распишитесь, - сказал полицейский. - "Задержанный в ночь с11  на  12  декабря  у  себя  на  квартире  и  назвавшийся  Семеном ПетровымБашкиным..."
- Я в самом деле Башкин, я не называюсь...
- А как же вы называетесь? - перебил полицейский.
Башкин  стоял  перед ним в белье, в носках, на заплеванном, затоптанномхолодном  полу,  колени его подрагивали от волнения, от конфуза, он не знал,что отвечать.
-  Ну!  -  крикнул  полицейский.  -  Так  не  путайте, - и он продолжалчитать: "При нем оказалось: носовой платок с меткой В..."
- Это французское Б! - сказал Башкин.
- Чего еще? - глянул поверх очков полицейский.
Штатские прощупывали швы и ворот на пиджаке и зло глянули на Башкина.
-  "...И  один  рубль  восемьдесят  семь  копеек денег". Подпишите! - Иполицейский повернул бумагу, сунув Башкину ручку.
- Где? Где? - совался пером по бумаге Башкин.
Башкин  оделся  -  он  едва  попадал  петлями  на пуговицы. Полицейскийпозвонил, и в дверь шагнул служитель в фуражке, с револьвером на поясе.
- В седьмую секретную! - кивнул глазами полицейский на Башкина.
Служитель  отворил  дверь,  и  Башкин, запахнувши пальто, - он отчаялсязастегнуть,  -  зашагал впереди. Он плохо чувствовал пол под шаткими ногами.Он  ослаб  всем  телом,  и ему хотелось скорей лечь и закрыть глаза. Он шел,куда  его  подталкивал  служитель,  куда-то  вниз, по подвальному коридору средкими  лампочками  под потолком. Направо и налево были обыкновенные двери,с  большими  железными  номерами,  будто  это  были квартиры. Около седьмогономера служитель стал, быстро ключом открыл дверь и толкнул Башкина.
Здесь  было  почти  темно, тусклая, грязная лампочка красным светом елеосвещала  камеру.  Башкин  повалился на койку с соломенным матрацем и закрылглаза.  Он  натянул  шапку  на  самый  нос,  чтоб ничего не видеть. Его билолихорадкой.
"Заснуть,   заснуть  бы",  -  думал  Башкин.  Он  не  мог  заснуть.  Ончувствовал  все  те  места  на  теле, куда его тыкали при обыске, чувствовалтак, как будто там остались вмятины.
"Пускай  скорей, скорей делают со мной, что им надобно", - думал Башкини   сжимал   веки.  И  мысль  сжалась,  замерла  и  где-то  смутно,  несмелокопошилась.  Он  услышал  ровные, скучные каблуки по каменному коридору, онистановились  слышней.  Стали  около  его двери. Вот что-то скребнуло. Башкинеще  крепче  зажал  глаза  и  вытянулся,  задеревенел.  Шаги  не отходили, иБашкин,  напрягшись  в вытянутом положении, ждал. И вдруг ясно почувствовал,что  на  него  глядят.  Он  не  мог этого вынести, он сдвинул шапку с глаз ипосмотрел.
В  двери - кругл&#65533;&#65533;е отверстие. Башкин глядел прямо туда, не отрываясь, ивдруг  разглядел  в  этом  круге  прищуренный  глаз с опущенной бровью. Глазедко,  будто  целясь,  глядел прямо в глаза Башкину. Башкин дрогнул спиной ине  мог  оторвать  испуганного взгляда от круглой дырки. Глаз исчез, круглымочком   мелькнула   дыра,  что-то  скрипнуло,  и  заслонка  снаружи  закрылаотверстие.  А  шаги  снова  лениво застучали дальше. Башкин понял вдруг, чтоэто  номера,  железные  номера  на  дверях  прикрывают  эти дыры, что каждуюминуту  глаз  оттуда может посмотреть на него. Один глаз - без человека, безголоса.  Это  мучило. Мучило все больше и больше, взмывало обиду, завыло всевнутри  у  Башкина,  он  сел  на  скамейку, он нагнулся к коленям и обхватилголову.  Жест  этот  на  секунду  прижал  боль, но Башкин глянул на кружок -увидят! Он вскочил, и притихшая боль заклокотала, забилась внутри.
"Как  зверя,  как  мышь",  -  шептал  Башкин сухими губами. Он вскочил,шагнул  по  камере,  задел  боком  стол,  вделанный в стену, ударился больноногой  о  табурет.  Подвальное окно высоко чернело квадратом под потолком, ипротивная  вонь  шла от бадьи в углу. Башкин стал шагать три шага от стены кдвери, мимо стола, мимо койки.
И  никто  не знает, где он, и сам он не знал, где он. От волнения он незаметил  дороги, по которой вез его городовой. Никто не знает, и с ним могутсделать,  что  хотят.  Секретная!  Который час, когда же утро? Он сунулся зачасами.  Часов  не  было  -  они  остались на столе у чиновника. Он с обидойшарил  по  пустым,  совсем  пустым  карманам. Лазал трясущимися, торопливымируками.  "С.  и  С." - вспомнилось Башкину, но оно мелькнуло, как сторожеваябудка  в  окне  вагона,  и  мысль,  хлябая, бежала обиженными ногами дальше,дальше.
"Что  за  глупость? - бормотал Башкин. - Ерунда, форменная, абсолютная,абсолютная же". Башкин притоптывал слабой ногой.
Но  шаги  за  дверью  снова  остановились.  Башкин с шумом повалился наматрац и натянул пальто на голову.
Башкин  ждал утра, - он не мог спать, - мысль суетливо билась, рыскала,бросалась, и отдельные слова шептал Башкин под пальто:
-  Назвался!..  Абсолютно,  абсолютно  же!..  Чушь!..  женским полом!..дурак!.. - И он в тоске ерзал ногами по матрацу.
Застучали  бойкие  шаги, захлопали в коридоре двери, замки щелкают. Воти  к  нему. Вот отперли, - Башкин разинутыми глазами смотрел на дверь. Вошлидвое.  Один  поставил на стол большую кружку, накрытую ломтем черного хлеба,другой  в  фуражке  и  с  револьвером  у  пояса,  брякая  ключами, подошел кБашкину.  Он  был  широкий,  невысокого  роста. Сверх торчащих скул в щелкахходили   черные  глазки.  Он  ругательным  взглядом  уставился  на  Башкина,поглядел  с минуту и сказал полушепотом,- от этого полушепота Башкина повеловсего, - сказал снизу в самое лицо:
-  Ты  стукни  у  меня  разок хотя, - он большим ключом потряс у самогоноса  Башкина,  и  зазвякала в ответ вся связка, - стукни ты мне, сукин сын,разок в стенку, - я те стукну. Тут тебе не в тюрьме.
Башкин  не  мог  отвечать,  да  и  не  понял  сразу,  что  говорил  емунадзиратель, а он уже пошел к дверям и с порога еще раз глянул на Башкина.
- То-то, брат!
Башкину было противно брать этот хлеб.
"Ничего,  ничего  от  них брать не буду, ничего есть не стану - говорилБашкин, - и умру, умру от голода". Он снова повалился на койку.
Это  было  утро.  Но  свет  -  все  тот же: мутный, красноватый свет отлампочки,  которая  гнойным  прыщом  торчала  на  грязном потолке. Окно былозабито снаружи досками.

Кружевной рукав

СТАРИК  Вавич  до  утра думал, думал все о том, как сын его Витя придетнахмуренный,  -  он  знал,  что Виктор злобился последнее время до того, чтоедва  удерживался,  чтоб  не хлопать дверями, и шептал, чтоб не кричать, - ивот Витя чиркнет спичку - и вот письмо: "Виктору Всеволодовичу".
И  старику  чудилось, как дрогнет у сына сердце, и сын ночью, в тишине,прочтет  письмо  и...  и,  может  быть,  побежит  к  его  двери  и постучит.Всеволоду  Иванычу  раз  даже  показалось,  что хлопнула калитка во дворе, исердце  забилось  чаще.  Под утро он заснул в кресле. Он долго не выходил изсвоей  комнаты.  Слышал, как Тая брякнула самовар на поднос в столовой. Тихобыло  в  квартире, только слышно, как осторожно стукала посудой Тая. НаконецВсеволод  Иваныч  вышел.  Он  вышел,  осунувшийся  и побледневший, как послеутомительной дороги.
Оп  пил чай и не решался спросить у дочки, приходил ли Виктор. Торговказастучала в кухню, запела сиплым голосом:
- А вот огурчиков солененьких.
Тая  стукнула  чашкой  в  блюдце и бросилась в кухню. А Всеволод Иванычзашлепал  туфлями  глянуть, не висит ли шинель Виктора. Нет ее на вешалке, ион  проворно  заглянул  к  Виктору  в  дверь.  Письмо  лежало посередь столааккуратно,  прямо,  как  будто лежало для него, для Всеволода Иваныча: велеллежать,  вот и лежу, хоть знаю, не к чему это. И Всеволод Иваныч понял, хотьи  отмахивался,  что  письмо  это  не  будет  у Виктора. Он поспешил назад ксвоему  стакану.  Он запыхался от волнения, от спешки и старался это скрыть,когда  вернулась  Тая с огурцами. После обеда он вздремнул. Проснулся - былоуже темно.
- Таиса! - крикнул старик.
-  Сейчас, - не сразу отозвалась Таинька. Она вбежала в темную комнату.В  дверях  Всеволод  Иваныч  успел  заметить  ее  силуэт: Тайка была в своемвыходном платье.
- Не приходил? - спросил Всеволод Иваныч.
-  Нет,  -  сказала  Тая, - не было его. Его не-бы-ло, - как-то манернопропела Тая и попятилась к двери.
-  Что за аллюры? - нахмурился Всеволод Иваныч, хотел крикнуть, вернутьдочь.  Но  вдруг показалось, что все права и всю правду из него вынули, и неможет, нечем ему корить дочь.
Он  слышал,  как  через  минуту  сбежала  со ступеней Тая, как хлопнулакалитка, и звякнула с разлета щеколдой.
"Пойти  к  ней,  -  подумал  он  о  жене,  -  хоть  поговорить  так,  очем-нибудь,  -  нельзя  ее  тревожить. И мать больную бросила", - подумал онгорько  о  Тае.  Он  тихонько  поплелся  к жене по пустым комнатам. Но в этовремя отчаянно залился пес у крыльца жадным, оскаленным лаем.
"На  чужого", - схватился Всеволод Иваныч и бросился в кухню. Он открылдверь  в  темноту, - тревога давила, спирала дух, он едва на минуту угомонилпса и услыхал из темноты:
- Заказное!
Всеволод  Иваныч  сбежал  со  ступенек,  стукнулся  в  темноте  прямо опочтальона,  туфли  липли,  слетали  в  грязи. Всеволод Иваныч напялил очки,дрожали  его  руки,  долго  искал  чернила,  долго  не  мог понять, где надорасписаться,  -  почерком Виктора, четким, канцелярским, с писарским форсом,был  написан адрес на письме, что лежало в разносной книге. Наконец ВсеволодИваныч  справился.  С двугривенным и книгой, под лай собачий, спустился он влипкую грязь к почтальону.
-  Вот и... вот, - ловил он впотьмах руку почтальона, чтоб ткнуть книгуи двугривенный.
Всеволод  Иваныч  в  столовой под лампой вскрыл письмо и не мог читать.Он  утирал  под  очками  глаза,  бумага  прыгала  в  руке.  Он положил ее наскатерть  и стал разбирать: "Любезный папаша, - писал Виктор. - Я уезжаю и вэтом  моем письме прощаюсь с вами. Я спешно еду на службу, чтоб зарабатыватьсебе  независимый  хлеб. Мы с вами диаметрально не сходимся во мнениях. Но янадеюсь,  моя попытка стать на самостоятельные ноги заслужит в будущем у васуважение.  Передайте мой глубочайший поклон маме. Я крепко ее целую, и пустьона,  милая,  не  тревожится,  скажите  ей,  что мне очень хорошо и что, кактолько смогу, приеду, ее поцелую сам. Пусть будет покойна.
С почтением В. Вавич".
"Нет,  нет!  Не образумил я его. Не сумел, не сумел, - шептал старик. -Отпугнул".  Он  глядел  на  это  письмо, написанное острым почерком штабногописаря,  и  на  "вы",  и  "независимый  хлеб",  и "диаметрально расходимся".Первый  раз  на бумаге. Как будто что в лоб ударило Всеволода Иваныча, - ктоже  это  пишет?  Это  Витя,  мой,  наш Витя, Виктор. Как же он не видал, какупустил,  не заметил, когда, как сделался тут в доме, под боком, на глазах -готовый   человек,   тот   самый,   из   которых   и  делаются  паспортисты,телеграфистки?  Это  ударило  в  лоб  Всеволода  Иваныча.  Он сидел на стулепрямо,  свесив  плетьми  руки,  и  глядел в стену неподвижными глазами. И на"вы"  пишет, противно, как пишет зять лавочнику: "любезный папаша". ВсеволодИваныч перевел дух.
-  Что  там?  -  слабым голосом, через силу, окликнула больная из своейкомнаты.
Всеволод  Иваныч вздрогнул. Он встал и поспешно зашагал в мокрых носкахк жене.
-  Вот,  милая,  Витя  письмо  прислал, - выпалил Всеволод Иваныч. - Наслужбу,  на  службу поехал. Спешно вызвали, понимаешь, место ему... не успелпроститься. Место вышло, - приговаривал Всеволод Иваныч.
-  Слава тебе, Христе! - вздохнула старуха. - Дай ему, Господи, - и онаподняла левую руку и стала креститься.
Парализованная  правая бледной тенью вытянулась поверх одеяла, белая, вбелом рукаве кофточки, при мутном свете лампочки.
- Дай ему, Господи, - шептала больная, - дай Витеньке.
И  Всеволод  Иваныч вспомнил, как Виктор написал: "пусть она, милая, нетревожится".  "Для  нее  нашлись  слова,  нашлось  сердце", - залпом подумалстарик.
Он  стал  целовать бледную старушечью руку с жаром раскаяния, как давнокогда-то, после первой измены, он целовал руку жены, и шептал, задыхаясь:
-  Велел  Витя  целовать...  тебя...  поцелуй,  говорит,  ее,  милую...хорошенько, говорит... тысячу раз, говорит.
Старуха  с  трудом  подняла  левую  руку,  старалась ею поймать мужнинуголову,  не  доставала, а он не видел, он прижался щекой к беспомощной белойруке и мочил слезами кружевной рукав.

Колеса

ВИКТОР   катил  в  вагоне.  Колеса  под  полом  урчали,  и  весь  вагоннаполнился  шумом  движения.  Колеса  стучали  на  стыках рельсов и отбивалиВиктора  все  дальше,  дальше  от  отца.  Было  чуть жутко, но все же Виктортайком  от  себя  радовался, что стелется сзади путь. Он охотно хватал у дамбагаж,  совал  чемоданы  на  полки  и  после  этого  говорил дамам "мерси" икланялся.
-  Вас  дым  не  обеспокоит?  -  говорил  Виктор, доставая портсигар, -отделение  было  для  курящих.  Но Виктор вышел на площадку и стал глядеть встекло.
"Читает  теперь  родитель, - думал Виктор про письмо. И письмо казалосьему  длинным,  казалось,  что  все  там написано, что если рассказывать, такполчаса  надо  говорить и не перескажешь. - Прочел или еще нет?" И хотелось,чтоб  уж  прочел.  А  в  окне  мелькали черные от дождя избы, сонной понуройбровью сползли соломенные крыши.
Сырая  земля, мокрая, дремлая, пологими горбушками уходила от рельсов вслезливую даль туманную.
На  полустанке  Виктор  выскочил,  хотел  купить яблок и угостить дам ввагоне.  Всем  дамам  поднести,  как  в  салоне.  Грязное  месиво  стояло заплатформой,  и  в  этом месиве бродили - полголенища в грязи - пьяные мужикиоколо  телег,  все в мокрых сермягах. Урядник торчал поверх базара на кляче,и лениво чмокала кляча ногами в липкой грязи.
Никогда  не  видал  Виктор осенней деревни, знал только летние маневры.Рота  бьет  ногой  по  пыльной деревенской улице, с песнями, с гиком, и бабывыскакивают из ворот на лихие мужские голоса.
Поезд свистнул, тряхнулись лошаденки на базаре.
В  вагоне  было  тепло,  пахло  махоркой, казармой, и от этого особенноприветливыми  показались  Виктору  дамы.  Он  роздал  два десятка яблок, чтокупил  на  платформе.  Виктор  знал уж, что родитель теперь, наверно, прочелписьмо  и  что  все  кончено  и  решено  накрепко, наглухо, что окончательноначалось новое.
Виктор  болтал  с  соседками,  и  сам не видел, как все в одну, в самуюострую точку вел весь разговор.
-  Вот  базарчик и вот урядник, извольте видеть. Дон Кихот форменный, ивсе пьяно. Разве так можно? Это разве полиция?
-  Да...  что  уж  там  полиция.  Ему  бы взяток только нахапать, о томтолько, небось, и думает, - и дама махнула рукой.
-  А  потому,  что  порядочные  люди не хотят идти в полицию! Брезгают.Трудно-с.
-  Да  уж  какой  порядочный человек пойдет туда... Костя, - обратиласьдама  к  мальчику, - дай я тебе очищу. - Дама вырвала у мальчика надкусанноеяблоко.
Виктор  перехватил у дамы яблоко и сам стал чистить перочинным ножичком- новенький, купил перед отъездом.
-  А вот ошибка, ошибка, - говорил Виктор громко. - Именно всем хорошимлюдям  надо  идти  в  полицию. Мы все жалуемся, а сами ни с места. Поэтому иполиция плохая.
-  Почему,  говорите,  полиция  плохая?  - ударил сверху хриплый голос;простолюдин  из  мастеровых  прислонился  у  стойки  в  проходе и насмешливоглядел на Вавича.
Кто-то  уж  подсел на лавочку у окна, и сверху, через спинку, глядела споднятой полки кудлатая голова с черными глазами.
-  Разве  у  порядочного  человека  хватит совести людей в рыло бить, -говорил мастеровой.
- Зачем, зачем же? - кипятился Виктор. Он встал.
- В таком деле без этого нельзя, - отрезал человек от окна.
- А охранять имущество? - говорил Виктор.
-  Одна  шайка  с  ворами,  - забасил кудлатый с полки. Дамы недовольнооборачивались  на  новые  голоса.  Народ толпился около их отделения. Кто-токрикнул издали:
-  Ты спросил его: а сам-то, спроси, не из крючков ли? Дама с мальчикомнахохлилась,  встала, взяла зло мальчишку за руку и вышла, хлопнув дверью. Вэто время вошел контролер.
- Ваши билеты, господа!
-  Приготовьте  билеты, - вторил кондуктор и постукивал ключом о спинкисиденья.
Пассажиры затопали к своим местам.
Виктор,  красный,  запыхавшийся,  жадно тянул папиросу, уж не спрашивалсоседок. Остальную дорогу он все молчал. Дамы долго ворчали:
-  Все  сюда вдруг столклись, как будто скандал или зрелище. Прямо чертзнает что.
Виктор  не спал. Он вышел на площадку. Ночью поезд подкатил к светлому,шумному  вокзалу. Виктор протиснулся в буфет и выпил подряд три рюмки. Обидаи  тоска,  обида  на весь вагон мутила Виктора. Он залез на полку, когда ужевсе  улеглись,  угомонились.  Он  ощупал в кармане письмо пристава: оно былозаложено   меж   двумя  картонками  и  перевязано  бечевкой  накрест.  Груняперевязывала. И Вавич стал думать о Груне.
Утром  Виктор,  насупясь,  оглядел  вагон.  Публика  переменилась, ушлидамы.  Не  слышно  было  хриплого  мастерового.  Виктор  заглянул к соседям.Человек с кудластым затылком возился с селедкой.
"Можно  еще  полежать",  -  решил  Виктор, плотней увернулся в шинель изакурил  папиросу.  Тужился  думать  о  Груне,  но  днем Груня не подступалаблизко.
"Скорей  бы  приехать",  - думал Вавич и щупал в кармане жесткое письмопристава к полицмейстеру.
"Но  я им докажу, - думал Вавич про пассажиров, - они узнают, что можетбыть  порядочный  человек...  даже сделаю что-нибудь необыкновенное. Подвиг.Спасу  кого-нибудь,  девочку  какую-нибудь. Потом в газетах портрет и глава:"Полицейский-герой".  Нет, лучше не портрет, а снимок. Я в полицейской формеи  девочка  рядом.  Девочка  улыбается, а я склонился и ее рукой придерживаюсзади. Все будут читать... "Ах, это, смотрите-ка, тот, что с нами ехал".
И Виктор смелей поглядывал на пассажиров.
Гулко  застукали  колеса, слышней засопел паровоз, потемнело в окнах, -сразу  стало  заметно,  что  поезд вкатил в дом. Другими голосами, уличными,заговорили  пассажиры  и  сперлись у дверей. Виктор оглядывал крытый вокзал.Закопченная  стеклянная  крыша  -  как  потолок  в паутине. Слышно было, какшумел  за  вокзалом  город.  Шумел  совсем другим, своим голосом, и холодкомлизнуло в груди у Виктора.
С  высокого  крыльца  была  видна  площадь,  сквер  с  чугунной узорнойрешеткой,  и  длинная  прямая  улица  уходила  вдаль, и все высокие каменныедома, с финтифлюшками на крышах.
И  треск,  дробный  треск  ровным  шумом  над городом, как будто что-тоработало  горячо и без устали, - дробный треск кованых пролеток по гранитноймостовой.
Виктор взял извозчика, и каменной трелью покатили под ним колеса.

Манна

ВИКТОРА  испугал чужой город. Все люди здесь ему казались иностранцами.Он  с  почтением  глядел  на  массивные  дома,  на  глянцевые вывески. И всеказалось,  что  люди  какие-то  важные,  -  как  же тут ими на улице станешькомандовать?  Ему  даже  казалось,  что  и  по-простому,  по-русскому они неговорят.  Даже  удивился,  когда  в  дешевеньких  номерах швейцар ему сказалобыкновенным языком:
-  Пожалуйте,  есть  свободные.  Вам не из дорогих прикажете? - ОгляделВиктора и прибавил: - Подешевле?
От  этого  города  Виктор  как-то сразу запыхался и все делал впопыхах.Ждал,  что  непременно  дело  сорвется,  и все спешил, чтоб уж дошло до тогоместа, где будет стена, и - стоп.
Но   ничего  не  срывалось:  полицмейстер  принял  его  с  улыбочкой  иблагосклонно  и  тут  же  продиктовал Виктору прошение и похвалил почерк. Напрощание подал руку и сказал:
-   Можете  не  беспокоиться.  Будете  писать,  поклонитесь.  Наверное,наверное. Даже можете себе построить форменное платье. Успеха!.. Надеюсь.
-  Рад стараться! - без звука шептал Виктор и не знал: пятиться к дверизадом или повернуть по-военному, и боком пошел к двери.
На  другой  день  он  писал  Груне  телеграмму:  "Заказал  форму  велелкланяться,  целую..."  Но и форма не успокоила Виктора - он не мог стоять наместе, пока, отдуваясь, лазал и приседал около него портной.
- Шаровары болгаркой прикажете?
-  Получше,  получше, - запыхавшись, шептал Виктор. Он совал задаток, иденьги  как-то  не  считались,  -  слипались  бумажки, и числа залеплялись ипутались в уме.
Виктор  бегал  по  улицам,  спрашивал в кухмистерских обед, не доедал ибросался вон.
На  улицах,  чистых,  выметенных,  стояли  на  перекрестках  городовые.Большие,  важные,  мордатые,  усы  серьезные, строгие. Шинели на всех новые,сапоги  начищены.  У  всех начищены. Городовые, когда надо было повернуться,не  вертели  головой,  а всем корпусом, не спеша, обращались. Важно козырялиофицерам,  и  то  не  каждому. Станет извозчик не на месте, городовой толькокоротенько  свистнет  -  тррук  -  извозчика  уж тряхнет на козлах. Хлестнулкнутом  -  и  марш.  На  главной  улице,  на  бойкой езде стоял околоточный.Околоточный  был  одет  франтом - и верно: шаровары "болгаркой". Сильно уж втеле  был  околоточный.  Виктор  через  мелькавшие  экипажи смотрел, есть лиусмешка.   Усмешка  была,  и  лакированный  ботфорт  был  выставлен  вперед;спокойно  и  весело стоит околоточный, будто для своего удовольствия, а мимотак  и  снуют  пролетки,  дрожки,  кареты,  а  его обходят, будто вода вкругкамня. И фуражка, как вчерашняя.
Это  было  в  самом  центре города, на окраины Виктор не ходил еще: всетоптался,  все  кружил,  где  шум,  где  магазины.  Он все время помнил, чтопустил  свое  прошение, и, чтоб дело не остановилось, ему казалось, что надовсе  время  работать,  хлопотать, не переставая ни минуты; и он ходил, ходилпо  улицам  до  изнеможения,  до боли в икрах. Вечером в своем номере Викторпри свечке садился писать Груне.
"Грунюшка,  ангел  души  моей! - писал Вавич. - Здесь все околоточные -гвардейцы  и  городовые  все  правофланговые.  Люди одеты, как в праздник, иочень  много  людей. Особенно евреев. За номер я плачу семьдесят пять копееки  свечка  еще. Прошение он у меня взял, и не знаю. И узнать нельзя. Хлопочувесь  день,  а  узнать  пока  невозможно,  а ночью все думаю. Вот уже третьисутки.  Не  знаю,  что  и  делать.  Может быть, это напрасно, а деньги идут.Слыхал  в  кухмистерской: двое штатских ругали пристава и всех на свете, - яушел.  В  вагоне  тоже. Задаток я портному дал тридцать пять рублей. А можетбыть, все это понапрасну. Хоть он сказал - наверно.
Грунюшка.  Увидишь  если опять Тайку в театре, ты прямо подойди к ней искажи,  -  она  все  знает, - спроси, как мама, и про старика моего. А потомнапиши  мне,  только поскорее, родная моя. Все расспроси. Ботфорты я пока непокупал.  Успею.  Номера  называются  "Железная дорога". Мой нижайший поклонПетру Саввичу.
Крепко целую твою ручку. Твой навек Виктор".
Виктор  запечатал  письмо  и  положил на стол. Потушил свечу. Сейчас жепотушил.  Деньги  на  устройство  дал Виктору Сорокин из своих сбережений, -давно  уж  для  Груни  копил  смотритель свою тугую казенную копейку. Викторулегся  впотьмах  в  холодную  постель.  Тяжелым ночным светом мутнело окно.Виктор лежа курил и беспокойно думал.
"Может,  бросить  все  и  удрать?  Просто  уйти  пешком  куда-нибудь  ипоступить  работать.  На железную дорогу. Вот и номера: "Железная дорога". Апотом  все  отработать  Петру  Саввичу,  -  и  он  считал в уме: - За номер,наверно,  всего  рублей  пять,  дорога... портному. А Грунечке написать, чторешил  иначе,  и  потом  выслать  ей  бесплатный  билет и начать жить. Потомпомощником  начальника станции. Хоть со стрелочника начать. В неизвестности,одна Груня знает и ждет".
Виктор хотел уже вскочить, снова зажечь свечку и приписать в письме:
"Не  удивляйся  ничему. Храни тайну, скоро про меня узнаешь. Помни, чтоя до гроба..."
"Но  что будет, что смотритель-то? Еще не женился, а обман, удрал. Нет,-  думал  Виктор, - женюсь, а потом я могу как хочу. Уйду из полиции и найдуслужбу".
Он  бросил  окурок  на  пол,  повернулся на бок, закрыл глаза и шептал:"Грунюшка,  Грунюшка,  дорогая  ты  моя".  И  казалось, что непременно Груняслышит его.
Утром,   когда   Вавич   спускался  по  лестнице,  он  увидал  внизу  ушвейцарской  конторки  надзирателя. Квартальный хлопал портфелем по конторкеи выговаривал швейцару:
-  Как  же у тебя без определенных занятий? Должен спросить, чем живет?Живет же чем-нибудь, не манной небесной? Нет?
-  Никак  нет, - говорил швейцар, улыбался подобострастно и приподнималфуражку с галуном.
-  А  этих "на время" пускать, ты - того. - Квартальный сложил портфельи  погрозил  им  в  воздухе.  Швейцар  потупился.  -  Скажешь хозяину, зайдупоговорить.  -  Квартальный увидал Вавича. - Ну, смотри! - сказал швейцару иповернулся.
Швейцар, толстый грязный человек, рванул, распахнул дверь.
-  Вы, молодой человек, укажите занятие, - сказал строго швейцар, когдаВавич  взялся  за двери. Он уже был в очках и что-то ковырял пером в большойкниге. - Манной ведь не живете? Извольте сообщить.
- Я запаса армии старший унтер-офицер...
-  Это какое же занятие - запаса армии? Это все запаса армии, - швейцарпрезрительно скосил рот.
Виктор с обидой дернул дверь и выскочил на улицу.
"Ладно,  когда  вдруг  в  форме  спущусь  с лестницы, - ты у меня шапкуналомаешь,  -  думал  Виктор.  -  Хам!  Рвань  всякая  может... Дурак!" И онпобежал к витринам офицерских вещей высматривать офицерскую шашку.

Княжна Марья

НАДЕНЬКА   назначила   Филиппу   прийти   на   ту   квартиру,  где  онапереодевалась,  чтоб ходить на кружок. В этой квартире жила ее подруга Таня.Одна  с  прислугой.  Таню нянчила эта старуха, и ей можно было верить. Танинотец  -  адвокат.  Его  никогда не бывало дома, а Танечкина мать вот уже годкак  умерла в Варшаве. Танечка одна в адвокатской квартире. Наденька считалаТаню девчонкой и свое доверие дарила свысока.
"Барышнешка",   -   думала   Наденька,   глядя,  как  Таня  с  упоениемразглядывает  свои  ноги  в  шелковых черных чулках. А Таня смотрела на своиноги,  как  на  новые:  смотри, вдруг выросли. Красивые ноги, в лакированныхлодочках.  И  немного  жуткое  томило Таню, - вот как смотришь на блестящий,острый кинжал.
-  Восемнадцать лет дуре, - шептала Наденька, - могла бы уж, кажется...-  и  Наденька  взглядывала  тишком  на  свой  английский  ботинок на низкомкаблуке.
А  Таня  все  глядела  на  свои  ноги,  слегка  задыхаясь.  Позвонили вприхожей. Таня одернула юбку, вскочила с дивана.
Старуха отворила Филиппу:
- Пожалуйста, батюшка.
-  Пойдемте сюда, - сказала Наденька особенно сухо при старухе и прошлавперед, твердо постукивая английскими каблучками.
Таня  что-то  запела глубоким голосом, низким, взволнованным, и села наковер  среди комнаты. Запрятала ноги под юбку, - не надо часто смотреть, - итолько   рукой  через  платье  сжимала  носок  лакированной  туфли,  острый,глянцевый и теплый.
А  Наденька  усадила Филиппа за раскрытый ломберный стол. Филипп досталплаток  и  вытер  все  лицо  и  вверх по волосам провел. Вздохнул, глянул наНаденьку  и  стал  ждать.  А  Наденька  ходила  за спинкой стула по комнате,глядела,  нахмурясь,  в пол и вскидывалась на Филиппов затылок. Над широкой,крепкой шеей мягкой шерсткой бежали серые стриженые волосы.
-  Ну,  начнем  хоть  с  чтения,  -  сказала наконец Наденька. - Как вычитаете? Свободно?
Наденька  раскрыла перед Филиппом приготовленный томик Толстого. Филиппоткашлялся,  проглотил  слюну  и  начал.  Начал  громко, на всю комнату, какчитают  в  школах  с  последней  парты. Он громко рубил слова, перевирал их,ставил  ударения,  от  которых слова звучали по-польски. Деревянная бубнящаяинтонация. Наденька едва понимала, что выкрикивал Васильев.
Она его поправляла.
- Княжна, княжна, - говорила Наденька.
-  Ну  да,  княжна,  -  оборачивался  Филипп  и снова кричал в стену: -Княжна Марья!
"Господи,  как  ужасно, - мотала головой Настенька, - он ничего ведь непонимает". Она еле выдержала этот тупой крик.
- Ну, отлично, - сказала Наденька, не вытерпев. - Достаточно.
Но Филипп шептал, глядя в книгу.
- Отложите книгу, - сказала Наденька.
-  А здорово интересно, - и Филипп повернулся красным, вспотевшим лицомк Наденьке.
Наденька  диктовала  Филиппу, а он, свернув голову конем, выводил буквыи  поминутно макал в чернила. Наденька с книжкой в руке глядела через плечо;она  видела,  как  Филипп щедро сыпал "яти", он старался изо всех сил, макалперо и прицеплял корявые завитушки. Все строчки обрастали кудрявым волосом.
- Зачем же метла-то через ять? - не выдержала Наденька.
- А как же веник? Что метла, что веник...
Наденька   рассмеялась.   Смеялся   и   Филипп,   он  положил  перо  и,запыхавшись, как после бега, тер лоб цветным платком.
Наденька  села  рядом. Она стала поправлять, объяснять, и ее волновало,что  этот  сильный  мужчина,  - она помнила, как он чуть не нес ее, взяв подручку,  - теперь почтительно кивал головой и послушно заглядывал в глаза. Ейзахотелось ободрить его.
- Это пойдет, приучитесь, ничего, не огорчайтесь.
-  Главное дело - привычка, - сказал Филипп, - и уметь взяться. В нашемделе  взять:  смотришь  на другого - все враздрай, все тяп-ляп, ну, не умеетчеловек взяться.
-  Ну  вот,  вы  перепишите  это.  -  Наденька хотела, чтоб дома Филипппереписал.  Но  он уж схватил перо, макнул и набрал в грудь воздуха. С такимаппетитом  вонзил  перо в бумагу, что Наденька подумала: "Взялся, взялся", -и  не  остановила.  Она  смотрела,  как  старался Филипп, шептал губами, какмаленький,   и   ей  захотелось  приласкать,  погладить  Филиппов  стриженыйзатылок.
Васильев  напряженно  дышал.  В  квартире  певучим  басом  часы пробилиодиннадцать.
"C'est la que je voudrais vi-i-vre!" - пела Таня в пустой столовой.
Наденька сорвалась к двери.
- Нельзя ли потише! Тут занимаются.
Филипп  переписал  без одной ошибки, без одной помарки, только еще гущеобросли строчки завитками, крючками...
Наденька проверяла, а Филипп вцепился глазами, не дышал, ждал.
Наденька положила тетрадку.
-  А что? - сказал Филипп и выпустил дух. Покраснел, улыбнулся задорно.- Взяться надо уметь, - и хлопнул по &#65533;&#65533;етрадке.
Наденька  подхватила  чернильницу,  но  было поздно: чернила потекли наадвокатский  стол.  Но  Филипп  мигом  вырвал  из  тетрадки  лист  и  погналпереплетом  на бумагу чернильную лужу. Выплеснул в пальму. Выскочил в двери,и Наденька слыхала, как он командовал в кухне:
- Да чистую, чистую тряпку давай, что ты мне портянку тычешь.
Он вернулся с мокрым носовым платком.
Чуть  заметное темное пятно осталось на зеленом сукне - Филипп присыпалего золой.
Старуха топталась около с чайником.
-  А  ну,  газету  какую-нибудь,  живо!  -  гаркнул  Филипп.  Старуха иНаденька  кинулись  в  двери.  Филипп сгреб золу на газету, сунул, не глядя,Наденьке в руки. Мокрое пятно темнело на сукне стола.
-  Высохнет  и  будет,  как  было, - сказал Филипп и осторожно погладилсукно.
Он уж снова сидел, придвинувшись вплотную к столу.
-  "Яти"  -  это  без  привычки  только, а делом взяться... Наденька несразу  нашла прежний голос. Когда Филипп встал, чтоб уходить, Наденьке сталожаль, и она уже в третий раз повторила:
-  Грамматику  вы  оставьте,  не  учите,  главное  - зрительная память,глазная  память,  -  и  Наденька  поднимала  палец  к  глазам;  Филипп мигалнесколько раз в ответ.
Наденька  пошла проститься с Таней. Но Таню она не узнала. На Тане былонеуклюжее  бумазейное  платье,  волосы  были  зализаны назад и мокрой шишкойторчали  на  затылке.  Толстые  линючие чулки на ногах и стоптанные ботинки.Грустной птицей глянула Таня на Наденьку.
-  Это  что  еще  за  маскарад?  -  спросила  Наденька,  она натягивалаперчатку  в прихожей. Таня чуть повела губами в ответ и прошла, волоча ноги,в гостиную.
Вечером  дома  Наденька  думала,  как там, в знакомой ей комнате, сидитФилипп  и  решает  те  задачи, что отчеркнула ему в Евтушевском Наденька. Ейзахотелось  пойти  туда,  ходить  по  комнате, и чтоб он спрашивал. Наденькаясно  видела  стриженый  затылок  и  Филиппову руку с искалеченным ногтем набольшом пальце.

Бородач

-  ЧТО, начал? - сказал себе под нос служитель, когда на третий день онуносил пустую кружку из камеры Башкина.
Башкин  стоял  лицом  к  забитому  окну,  засунув зябкие руки в карманыпальто.  Башкин  чуть  не заплакал с обиды. Он шагнул в дальний угол камеры,где  он  пуговицей  от  пальто  ставил  черточки на стене... Он отмечал дни.Приносили  утренний паек, и Башкин ставил пуговицей метку. Он отметил место,где  должна  прийтись  пятая метка, и здесь поставил крест. Это значило, чтона  пятый  день он должен умереть от голода. Он любил этот угол, он ходил покамере  и  посматривал  на  этот  крест, и тогда слезы удовлетворенной обидытепло  подступали к горлу. Придут, а он вытянулся посреди пола. Гордый труп.Будут знать.
Теперь  это пропало. Башкин сам не заметил, как, шагнув мимо кружки, онущипнул  кусочек  -  самую  маленькую крошку черного хлеба. Потом подровнял,чтоб  было  незаметно... Тупое отчаяние село внутри тяжелым комом, как будтоподавилась душа.
Башкин  сел  на табурет, поставил локти на стол и крепко зажал ладонямиуши.  Смотреть на пометки в углу теперь нельзя - крест корил и мучил. Башкинсидел, и холодным ветром выла тоска внутри.
Вдруг  он  услышал  ключ  в  замке,  отнял  руки,  испуганно оглянулся.Надзиратель распахнул дверь и крикнул с порога:
- Выходи!
Башкин все глядел испуганно.
- Выходи, говорят, - и надзиратель резко мотнул головой в коридор.
Башкин запахнул пальто, сорвался к двери.
Другой служитель уж подталкивал его в поясницу, приговаривал:
- Пошел, пошел, жива!.. Направо, направо, пошел, на лестницу!
У  Башкина  колотилось сердце и запал, куда-то провалился дух. Он шагалчерез две ступеньки.
Опять  коридор,  служитель  быстро  из-за  спины открыл дверь. Параднаялестница  с  ковром  и  на площадке трюмо во всю стену: Башкин мутно, как начужого, глядел на свою длинную фигуру в стекле.
- Стой, - сказал служитель и толкнул трюмо.
Трюмо  повернулось, открыло вход, служитель за плечо повернул Башкина итолкнул  вперед.  Башкин  слышал,  как  щелкнула  сзади  дверь. Служитель ужтолкал  его  в  поясницу.  Они шли по паркетному натертому полу, по широкомукоридору.
-  Пальто  снимите.  Шапку  тоже, - Башкин был в парадной прихожей. Дважандарма  сухими,  колкими  глазами  оглядывали  его. Служитель ушел. Башкинкоротко  и  редко  дышал. Колени неверно гнулись, когда пробовал ступать. Онопустился на деревянный полированный диван, что стоял у стены.
-  Встаньте,  тута  вахтера  место,  - сказал жандарм. Башкин дернулся,вскочил, в голове завертелось, он ухватился за косяк дверей.
- Проси, - сказал из коридора круглый мелодичный тенор.
-  Пожалуйте,  -  сказал  нарочито  громко  жандарм  и зазвенел шпорамивпереди  Башкина. Он отворил дверь и, цокнув шпорами, стал, пропуская впередБашкина.
Огромный  кабинет,  высокие  окна,  ковер во весь пол, мягкие кресла. Устола  стоял  жандармский офицер, гладко выбритый, с мягкими русыми усиками.Он приветливо улыбался, как почтительный хозяин.
- А! Господин Башкин! Семен... Петрович? Очень рад. Присаживайтесь.
Офицер  маленькой  холеной  ручкой  указал  на ковровое кресло у стола.Томно звякнули шпоры.
Башкин  поклонился, шатнувшись на ходу вперед, и опустился, плюхнулся внизкое  кресло.  Он тяжело дышал. Он взглядывал на офицера, будто всхлипываяглазами, и снова упирался взглядом в ковер.
-  Плохо  себя  чувствуете?  -  спросил учтиво и ласково офицер. - А мысейчас  скажем,  пусть  нам  чаю  дадут,  -  и  он  нажал  кнопку  на столе.Мельхиоровую фигурчатую кнопку.
-  Подай нам сюда чаю, - приказал офицер, когда цокнул шпорами в дверяхжандарм.
Офицер  уселся  в  кресло,  за  письменный стол. Башкин мутными глазамиводил  по  малахитовому  письменному  прибору,  по  белой  руке  с перстнем.Перстень был массивный, он, казалось, отягощал миниатюрную ручку.
-  Что,  там  так  скверно?  -  спросил офицер участливо. - Но все это,вероятно, недоразумение. Мы сейчас с вами это попытаемся выяснить.
-  Да,  да,  недоразумение,  - потянулся к офицеру Башкин. - Совершенноничего нет, я не понимаю.
-  Поставь  сюда,  -  сказал  офицер  жандарму и очистил место на столеперед   Башкиным.   Дымился   горячий  чай,  блестели  поднос  и  серебряныеподстаканники.  -  Видите  ли, недоразу-мений сейчас множество. И во все этидела  впутывают огромное количество совершенно непричастного народа. Вы себене представляете, какое количество. Что ж вы чаю-то - простынет.
Башкин кивал головой, слабой, взлохмаченной.
-  Вы  войдите  в  наше  положение,  - продолжал офицер, придвигая свойстакан.  -  Нам  приходится  разбираться...  Вы не социалист? Простите, я ненастаиваю.  Но  я  сам  отчасти  разделяю  эти взгляды. Вас это, может быть,удивляет. Что ж вы сахару?
-  Нет,  почему  же,  -  бормотал  Башкин,  силясь ухватить серебрянымищипчиками кусок сахару.
-  Правда, вы можете понять это; ведь вы философ. Да-да! Простите, я послужбе должен был познакомиться со многими вашими мыслями.
Башкин  покраснел.  Он  чувствовал, как кровь шумит в ушах и горит лицовсе больше и больше.
-  Вы  простите,  вы  этого, может быть, не хотели, но меня многие вашисуждения  поразили глубиной их смысла. Вы не курите? - Офицер поднес Башкинуширокий  серебряный  портсигар.  -  Так,  видите ли, сейчас так много простобеспокойных   людей,   просто   такой   молодежи,  которая  особенно  тяжелопереживает  свой  возраст,  когда  людям надо перебеситься. Конечно, всякомувольно сходить с ума по своему вкусу. Не правда ли?
Офицер дружески улыбнулся. Башкин поспешно закивал головой.
-  Да, так извольте беситься за свой счет. И ведь из этих молодых людейпотом  выходят отличные прокуроры, профессора, врачи, чиновники... Да-с. Ну,а  зачем  же  за  ваш темперамент должны отвечать другие? Вы не понимаете, очем я говорю?
Башкин во все глаза глядел на офицера, прижав стакан к груди.
-  Я  говорю про то простонародье, которое является каким-то страдающимматериалом  для  упражнений...  я сказал бы - выходок. Помилуйте, из господ!Образованный!  Студент! Как же не верить? И он верит, а наш Робеспьер сыплети  сыплет. И семейный бородач начинает проделывать Прудона от самого чистогосердца.  И  бородач  попадает  в  Туруханск,- а куда ж его деть-то, коли емумозги  повредили,  -  а  студент  уж,  гляди,  с  кокардой  ходит. Женился ибезмятежно  получает  чины  и  казенное  жалование. И вспоминает за стаканомвина   грехи  молодости.  А  бородач...  Ведь  вы  представляете  себе,  чтопроисходит?
Тут  офицер  глубокомысленно  взглянул  на  Башкина,  и  даже несколькострого, и помешал ложечкой в звонком стакане.
-  Да-с.  А  на  бородача плевать, со всем его вихрастым потомством, совсеми  Ваньками и Марфутками. - Офицер грустно помолчал, глядя в стол. - Такнадо  же  кому-нибудь  о  нем  подумать,  об этом простонародье, а не игратьрусским  открытым,  доверчивым  сердцем.  Не  чудесить  судьбой  серьезных ичестных  людей.  Бейте  лучше  зеркала в кабаках, коли уж так там у вас силывзыграли.  Нас  вот  ругают наши демократы доморо&#65533;&#65533;енные, а поверьте мне, чтомы-то,  презренные  жандармы, пожалуй, ближе чувствуем... Гм... да. Так вот,что  вы  мне  на все это скажете, Семен... простите... да, да, Петрович! Таквот,  Семен  Петрович...  -  Офицер встал из-за стола и прошелся по ковру. Иопять томно позванивали его шпоры.
-  Да,  да,  - говорил Башкин, - я во многом отчасти согласен с вами. -Башкин  умным  взглядом  вскидывался на офицера. Ему так приятно было видетьдневной  свет,  так  хорошо  было  в  чистой  комнате, мягкое кресло, чистыйстакан,  и  по-настоящему  с  ним  говорит  этот офицер, которого боятся этижандармы,  что  толкаются, рычат на Башкина. Ему казалось, что вот, наконец,его  освободил  от  дикарей,  из плена сильный и культурный европееец. И всеэти  три дня показались Башкину диким сном, как будто он случайно провалилсяв  яму,  а  теперь  вышел  на  свет. Конечно, те дураки ничего не понимают ишпыняют  его,  будто он разбойник с большой дороги. - Да, да, я все понимаю,во многом, - говорил Башкин, благодарно кивая головой.
Он даже приободрился и откинулся слегка на спинку кресла.
-  Я  так  и  надеялся, что вы меня поймете. Поэтому я так откровенно свами  и  говорил.  Да,  так  вот,  о  Марфутках.  Кому-нибудь же надо об нихдумать.  Надо  ведь  кому-нибудь  это  дело  делать.  Но  делать его с плечанельзя. Вы согласны?
Башкин мотнул головой.
-  Ну вот видите. А то вот получаются такие истории вроде вашей. Чего жтут  хорошего?  И  тут  надо разбираться в каждом индивидуальном случае... Иразбираться раньше чем действовать. Нет, вы не спорите?
-   Нет,  нет.  Совершенно  верно.  -  Башкин  допил  последний  глотокхолодного уже чая и осторожно поставил стакан на блестящий поднос.
-  Так  вот, мы одни не можем. - Офицер остановился, слегка наклонясь кБашкину.  -  Одни  мы  не  можем,  -  повторил  офицер вполголоса и погляделБашкину  в  глаза.  -  Здесь  нужен  тонкий  человек. И вы - вы психолог. Вытонкий  психолог.  Я с такой радостью это заметил, читая ваш журнал. Да, да,это совсем не комплимент, это правда. Я много видел людей...
В это время на стене резко позвонил телефон.
-  Простите!  -  И офицер взял трубку. - Так... так, - говорил офицер втелефон,    -   очень,   очень   симпатичное   впечатление.   Слушаю,   вашепревосходительство.  Сию,  сию  минуту иду... Вы меня простите, на несколькоминут. Жаль, мне так интересно с вами, - и он заторопился к дверям.
Башкин  остался  один.  Он  глотнул  последние сладкие опивки из своегостакана.  Он  так  радовался, что спокойно можно сидеть в этом кабинете, чтотут  его  не  посмеют  тронуть те, особенно после того, как офицер так с нимговорил,  как  с  человеком,  равным  по  положению. По-человечески говорил.Дверь   отворилась.   Башкин   оглянулся,  улыбаясь  для  встречи.  Жандарм,сощурясь, глядел из полутемного коридора. Башкин нахмурился.
- Вы здесь чего же? - спросил жандарм с порога.
- А вот я жду господина офицера. - сказал Башкин и отвернулся к окнам.
- Пожалуйте сюда! - приказал жандарм. - Выходите! Башкин оглянулся.
- Ну! - крикнул жандарм и решительно мотнул головой в коридор.
- Так я же говорил... - начал Башкин, шагнув к жандарму.
-  Выходите,  выходите,  живо,  -  жандарм нетерпеливо показал рукой. -Марш.
Башкин вышел в коридор.
- Одевайтесь! - жандарм толкал его к вешалке.
Тот  же  служитель, что привел его из казармы, ждал в передней. И опятьБашкин  почувствовал у поясницы жесткую руку и без остановки зашагал впередислужителя. Он опомнился только, когда узнал подвальный коридор.
"Он  вернется,  а  меня  нет,  им  достанется", - думал Башкин, сидя насвоей койке. Лампочка мутно краснела сверху.
Утром принесли один только кипяток. Хлеба не было.
- Вы хлеб забыли дать...
Служитель шагнул к двери, не оборачиваясь.
-  Хлеб,  я  говорю... не доставили, наверно, сегодня, - сказал ласковоБашкин.
-  А  ты  что,  дрова,  что  ли, колол, чтобы тебя кормить, - пробурчалслужитель, запирая дверь.
В обед принесли краюху хлеба: кинули на стол.
Башкин с койки глядел из прищуренных глаз: путь думают, что спит.

Булавка

ТАНЯ  проснулась  рано.  Белые  шторы  рдели  от раннего солнца, и мухизвонко   жужжали   в   тихой  комнате.  Таня  вскочила,  отдернула  штору  изажмурилась,  опустила  глаза  и  увидала - зарозовела ее кружевная рубашка,стала  легкой,  сквозистой.  Таня сунула на солнце голые руки, поворачивала,купала  в  теплом  розовом свете. Таня погладила свою руку, чтоб натереть ееэтим  прозрачным розовым светом. Рука еще млела сонным теплом. Снизу дворниккрякнул  и  зашаркал  метлой по мостовой. Таня отдернула штору. Она мылась ине  могла  перестать  полоскаться  в  фарфоровой чашке, и все поглядывала насвое отражение - нежное и легкое в полированном мраморе умывальника.
Потом  стала  сосредоточенно  одевать  себя,  бережно,  не  спеша.  Онаприколола  свою  любимую  брошку на лифчик - брошка круглым шаром светила набелом лифе. Под платьем не будет видно.
"А я буду знать", - думала Таня. И сделалось жутко: приятно и стыдно.
В зеркало Таня ни разу не взглянула и причесывалась наизусть.
На  Тане  была  черная  шелковая блузка. Красные пуговки с ободком, какжестокие  капли  крови,  шли  вниз  от  треугольного  выреза  на  шее.  Таняпоглядела   на  красные  пуговки,  потрогала  жесткую  брошку  под  платьем,вздохнула,  подняв  грудь, и так остался вздох. Таня пошла в столовую, пошлалегко  и  стройно,  как  никогда  не  ходила,  и  было приятно, что глянцевохолодит  шелковое  белье  и  скользит  у  колен  шелковая юбка. Она строгимируками  достала  посуду из буфета и поставила на спиртовку кофейник. Досталафранцузскую  книгу  и  посадила  себя  в  кресло.  Она держала книгу изящнымжестом  и,  слегка  нахмурясь,  глядела на строчки и на свой розовый длинныйноготь  на  большом  пальце. Таня щурилась и сама чувствовала, как тлеют подресницами  глаза.  Теперь  она  пила кофе за маленьким столиком. Она красиворасставила посуду и старалась не хрустеть громко засохшим печеньем.
Город   просыпался.  За  окном  стукали  по  панели  поспешные  деловыекаблуки, и первая конка пробренчала: открыла день.
Таня  встала. Она чувствовала, как будто упругие стрелы выходят из нее,напряженные  и  острые.  Казалось,  не  пройти  в  узком  месте.  Строгие  ипронзительные,  и  стали  вокруг  нее,  как  крылья.  Надела шляпу, жакетку,обтянула  руки  тугими  перчатками,  как  будто  спрятала  в футляр красивыеногти,  и боком глянула в зеркало, - не надо было: она изнутри лучше видела,какая  она во всех поворотах. Она знала, что каждый день, каждое утро ей былподарок.  Она не могла оставаться дома, - надо было куда-то нести все, в чемона  была,  и  она  протиснулась в дверь и осторожно прихлопнула французскийзамок.  Дворник  скручивал  махорку,  с  метлой  на локте. Просыпал махорку,чтобы сдернуть шапку.
- Добро утро.
Таня  медленно,  сосредоточенно  наклонила  голову.  Она  совершенно незнала,  куда  шла.  Об  этом  она  и не думала. Лакированные каблучки звонкостучали  по  пустой панели. Трое мастеровых, жмурясь на солнце, высматриваликонку.  Таня  подошла  и  стала ждать вагона. Мастеровые прервали разговор иглядели на Таню.
Конка,  бренча, подкатила и стала - летний открытый вагон с поперечнымилавками.
Проехав  мастеровых, конка стала перед Таней, будто подали карету. Таняпрямо  поднялась на ступеньку к той лавке, что пришлась против нее, ступила,не  ища  места,  не  глядя  по сторонам. И студент, что сидел с краю, рывкомотъехал  вбок,  как  будто  занял ее место и спешит отдать. Конка тронулась.Заспанные  люди,  плотно  запахнувшись,  везли  еще ночную теплоту и покорноболтались  на  лавках, мягко толкались на поворотах; теперь они тупо моргаливеками  на  красивую,  строгую  барышню.  Другие  и  вовсе проснулись и селивполоборота,  чтоб  лучше  видеть.  Санька  Тиктин только раз глянул на своюсоседку и потом только краем глаза чувствовал ее профиль.
А  Таня  напряженно глядела перед собой на мостовую в зябком прозрачномосеннем  солнце.  Санькино  плечо  прижалось  к  ее  руке,  -  он  берег этоприкосновение,  чувствовал  его,  как  теплое  пятно  на  своей  руке. Конкувстряхивало,   они   сталкивались  плотней,  отскакивали,  но  Санька  сновавосстанавливал это прикосновение.
"Вот  настоящая;  бывает, значит, настоящее", - с испугом думал Санька.И  он  думал,  что  бы  он мог такой вот сказать, и не было о чем, и не былослов на уме. Такие не говорят, такие ходят по коврам и смотрят с картин.
И  ему стало казаться, что все, что он ни сделай, ни скажи, - все будетне так. Если взглянет, то уж и это будет такое "не так".
И  не  глядеть,  упершись  глазами в пол, тоже глупо и стыдно, и Санькадаже хотел, чтоб его не было, но чтоб было, было только это прикосновение.
На  каждой  остановке  Санька  замирал  -  вдруг  здесь  сойдет.  Сошламолочница,   увязанная   платками   накрест,  как  дорожный  узел.  Сошла  иоглянулась  на прощание на Таню. Теперь надо было отодвинуться, но Санька немог.  Он глядел в пол и не двигался. Было неловко, пассажиры глядели. Пусть,пусть.  Сойдет, - и все, все пропало. Есл&#65533;&#65533; б осталось на руке, на этом местепятно,  как  обожженное,  и  носить его всегда, чтоб не сходило, и никому неговорить, не показывать до смерти, - и больше ничего не надо.
Вагон  был  уже полупустой, и конка бойко катила под гору по запустелойулице,  хлябко,  вразброд  рякали  подковами  кони.  "Теперь  сойдет, сойдетнаверно",  - решил Санька, и сам не заметил, как сильней прижался к соседке.Таня  чуть  шевельнулась  -  это  первый  раз;  Санька  отдернулся,  и сталохолодно,  как  на  сквозном  ветру. А Таня выпростала руку и поправила сзадиволосы под шляпкой.
"Как  хорошо,  как  просто!"  - думал Санька, и ему так понравился этотподнятый  локоть, этот привычный женский жест, будто она первая его сделала.Санька   задыхался.   Конка  заскрипела  тормозами,  кучер  обернулся.  Таняподнялась.  Санька  не  знал,  что  делал.  Он не дышал. Он протиснулся мимоТаниных колен, волчком слетел на землю и подал Тане руку.
И она оперлась и сказала:
- Мерси.
- Ну что, остаетесь, что ли? - крикнул кучер и хлестнул лошадей.
Таня пошла назад, вверх по улице.
Санька  с  другой  стороны  улицы следил, как она шагала. Ему казалось,что  это  не  она  идет,  а тротуар, улица сама плывет под ней, подстилаетсясама.  Санька  глаз  не  спускал,  толкая встречных. Он боялся каждых ворот,мимо  которых проходила Таня, - сейчас повернет, скроется. Как это встречныйпрямо  ей в лицо смотрит! Встречать бы ее, все время бы навстречу идти, а несзади,  как  сейчас.  А  подойдешь,  -  выйдет,  что  пристал.  И  Санька тоотставал, то снова нагонял Таню. Если б обернулась!
Если  сильно  думать,  обернется.  И  Санька  стал  думать,  пристальнодумать, до боли в висках.
"Оглянись, оглянись, милая. Ну повернись! Вот, вот сейчас повернись".
Санька не заметил, как стал шептать губами:
- Оглянись же! Оглянись, говорю. Ну!
Она  не  оглядывалась,  а  легко  шла,  и  легко  колыхалась ее юбка, иколыхалась  синяя  прозрачная  тень.  И  то,  что  тень,  и  то, что юбка, иторжественная  и легкая походка, и то, что не оглядывается, а смотрит строговперед,  -  все  это  казалось  Саньке  чудом.  Как он не замечал, что такоебывает  у  них  в  городе.  "Вот  она  - настоящая-то! - решилось у Саньке вголове. - Счастье идет по городу. Неужели никто не видит, я один?"
Прохожие  теперь  часто  замелькали.  Санька  глядел,  не отрываясь, и,когда  ее  затирала толпа, он все равно с точностью, сквозь людей, знал, гдеона,  видел,  как мелькал кончик ее банта на шляпе, ее туфли среди мельканьябрюк,  сапог.  Они  были  уже в центре города. Куда она несет себя? Дай Бог,чтоб не вошла! Таня поворачивала, сворачивал и Санька.
Открывали  магазины, гремели железными шторами, газетчики орали, крикомперебивали  дорогу.  Санька  пробирался  сквозь  людей,  как  через кусты, ивидел, как на той стороне, как будто ровным дуновением, неслась вперед она.
Повернула  направо, в их улицу. Вот их парадная. Да! В нашу парадную! ИСанька  бегом перебежал улицу, вбежал в парадную и слушал, затаив забившийсядух,  как  по  их  лестнице  ступали  ее  ноги.  Он едва дыхание переводил ислушал.  Знал,  что  она тут, перед ним. Вот второй этаж, тоненько застукаликаблуки по площадке. Стала, стала!
И  ясно  в  пустой,  гулкой  лестнице  зазвонил  звонкой дробью звонок.Санька  боялся  двинуться,  не  спугнуть: наверху открыли, их дверь открыли.Открыли  и  хлопнули.  Санька  через две ступеньки вбежал и задержал тяжелоедыхание,  наклонил  ухо  к  двери  и  слушал. Сердце стукало в виски, мешалослушать.
- Дома, дома барышня, - услышал Санька Дуняшин голос. - Сию минуту!
Санька  не  звонил, боялся, что не она, вдруг не она там, в их доме. Неможет этого быть. Он стоял за дверьми и ждал.
- Ну вот, что за визиты! Снимай моментально шляпу.
Это  Надька,  Наденька  командовала  учительным голосом. И только когдапростучали  шаги  по  коридору,  Санька нажал звонок. Нажал осторожно, как вчужую квартиру.
На  подзеркальнике  ее  шляпа. Санька шмыгнул в свою комнату. Посидел сминуту,  как был, в шинели. Слышал, как Дуняша прошла в кухню, и выкрался изсвоей  комнаты.  Огляделся.  На  цыпочках  подошел к подзеркальнику, еще разосмотрелся  и  осторожно,  кончиками  пальцев  поднял  за поля Танину шляпу.Подержал около лица, бережно положил обратно и погладил, едва касаясь.
Где-то  скрипнула  дверь. Санька топнул к вешалке и порывисто, зло сталстаскивать  шинель.  Андрей  Степаныч,  расчесывая  на  ходу  мокрые волосы,взглянул  из  дверей  в  переднюю,  поглядел  на  сына  и нахмурился. Санькепоказалось, что и ручку в своей двери отец повернул укоризненно.
Санька  у  себя  в  комнате  прислушался  к дому. Он слышал, как звонкопобрякивала  посуда  в столовой. Дуняша собирала на стол к чаю. Все брякает.Санька  вышел  в прихожую и стал у зеркала. Он глядел в зеркало, нет ли когосзади,  и  деловито  хмурился  на  всякий  случай.  Дуняша  все  бренчала  встоловой.
Санька  схватил  рукой  за серебряную шпильку, за лилию, резко выдернулбулавку из шляпы и быстро шмыгнул к себе в дверь.
Санька  лежал  на кровати, прижимался, что силы, щекой к подушке, а подподушкой  сжимал  в  руке  шпильку.  Санька  вдавил голову в подушку, закрывглаза, затаив дух, шептал губами без звука:
- Милая, милая! И пел теплый ветер в груди.
Он услышал шаги в прихожей и весь осекся, вскочил на кровати.
- Отлично, отлично! - слышал он Наденькин голос. - Что ты ищешь?
- Булавку. Булавку от шляпы.
Первый  раз  услыхал  ее  голос  Санька,  подкрался  к двери, припер ееступней, как будто к нему собирались ворваться, сердце колотилось.
- Дуняша, тут не видали, булавку обронили.
-  Ничего  не было. Да на что она мне, булавка. Я шляп сроду не носила.Не было ничего.
- Ничего, дойду как-нибудь, - опять услыхал Санька ее голос.
- Найдется, я принесу, - сказала Наденька. Дверь хлопнула.

Шашка

У  ПОРТНОГО  на  примерке в зеркале выходило, будто еще только делаетсяквартальный:  зеленый  казакин  весь  был  в  белых нитках, как дом в лесах.Виктор  украдкой взглядывал, боялся угадать, какой он будет в новом мундире.Хотел,   чтоб   сюрпризом   сразу   из  зеркала  глянул  новый:  околоточныйнадзиратель Виктор Вавич.
-  Гимнастики  делаете?  - бормотал портной, сопел, едко пах материей итыкал  мелом  по Виктору, как будто чертил на деревянной доске. Виктор стоялнавытяжку.
От  портного  он  пошел покупать шашку. Ему хотелось по-франтовитей, нобоялся, что будет несолидно. Сразу скажут: "ветрогон".
-  Больше  такие  берут, - и приказчик протянул Вавичу легонькую шашку.От  ножен  приятно  пахло  новой  кожей.  Вавич  вытащил  клинок. Клинок былдрянненький, но эфес галантно блестел.
- Не на войну-с ведь, для формы.
- Да, для формы, - сказал Вавич с солидным равнодушием.
- Прикажете завернуть?
Виктор кивнул головой. Не о такой шашке он мечтал.
- Присмотрюсь, там можно и другую купить.
А  это  была  "селедка". Правда, новая, блестящая, но та самая, которуюони  в  полку  звали  "селедкой".  Потом  выбрал  погоны:  черные суконные ссеребряным  широким  галуном  вдоль.  Тут рядом под стеклом блестели золотомофицерские  погоны. Черной замухрышкой казались эти полицейские погоны средизолотой  знати.  Все  эти подпоручики и штабс-капитаны со звездочками чванномолчали  под стеклом - "даже руки не протяни", подумал Виктор. Горькая слезашевельнулась в груди.
- Две пары возьмете?
- Все равно, - хмуро сказал Виктор и пошел платить.
На  улице  стало  веселее.  Казалось,  что  все  смотрят, что вот несетшашку, и, наверно, думают, что офицер. Ну, хоть прапорщик запаса.
Вавич  ходил  с  шашкой  по  разным  улицам:  а то заметят, что нарочнопоказывается.  Так  он  ходил  часа  два. Усталым шагом вошел Виктор в парк.Мокрый  гравий  шептал  под  ногами.  Мокрые красные листья падали с кленов.Вавич  присел  на  сырую  скамью. Зажал между колен шашку и закурил. В паркебыло  пусто.  Никто не проходил и не смотрел на шашку. Вавич закинул ногу наногу,  раскинул  руки  на  спинке  скамьи.  Сырой, ясный воздух плотно стоялвокруг, облил руки, лицо.
"Вот  так  бы  сидеть  офицером,  подпоручиком",  -  думал  Вавич. Дажепочувствовал  с  волнением,  как зазолотились на плечах погоны. Чуть плечамиповел.  Он  оперся на завернутый эфес шашки. Сидит подпоручик. И чуть поднялподбородок.   Зашуршали  листья  и  зашлепали  босые  ноги.  Двое  мальчишеквыбежали из-за поворота.
- Теперь моя, не дам, - кричал старший, рука была в кармане.
Младший бежал сзади и всхлипывал:
- Отдай, сво-ла-ачь!
Виктор  строго  взглянул  на  мальчишек, повернул подбородок. Оба пошлишагом,  молча.  Виктор видел, что оба они взглянули на шашку. Старший сел накрай  скамейки.  Завернув  конем  голову,  исподнизу  глядел - все на шашку.Поерзал,  подвинулся  ближе. Младший стоял, выпуча заплаканные глаза. Викторулыбался  мальчикам.  Он даже чуть заискивающе глянул на старшего. Мальчишкапримерил лицо Виктора, смелей двинулся.
- Сабля? - спросил полушепотом.
- Ну да, - весело сказал Вавич, - шашка. Это, милый, шашка.
- Самделишная?
- Настоящая, конечно. Обыкновенная офицерская.
- А вы офицер - переодетый? А? - мальчишка ерзнул ближе.
- Офицер, - сказал Виктор.
- А она вострая?
-  Нет,  голубчик,  не наточил еще. Это новая. У меня дома есть, та какбритва. Огонь - чик и шабаш, - и Виктор махнул рукой в воздухе.
Мальчишка был совсем рядом.
- А на войне были?
- Да, на маленькой, - сказал Виктор. - Повоевали.
- Много набили - шашкой?
-  Ну  да  разве  там  разберешь,  голубчик.  Там,  брат, пули - ввыть!вввы-ить!  А в атаку идешь, тут уж не смотришь, какой подскочил, - раз! раз!А уж там солдаты штыками.
- Раз! раз! - повторил мальчишка и махнул накрест рукой.
- Аас! - махнул младший.
-  А  кого  из  пистолета, правда? Сразу его - трах! - мальчишка сделалрукой, будто целится. - Бах! бах его! ба-бах.
- Да, уж тут не разбираешь, - сказал Виктор.
- А можно потрогать? - мальчишка потянулся к шашке.
-  Так  ты,  братец,  ничего  не  увидишь.  -  Вавич  надорвал  бумагу.Заблестели золотом эфес и черная лакированная рукоятка.
-  Только  подержать,  дяденька!  Ей-богу! - и мальчик мокрой маленькойрукой вцепился в рукоятку. Виктор огляделся, не видит ли кто.
-  Ну,  довольно,  братец  мой,  вырастешь, заслужишь офицера. Тогда...тогда,  знаешь...  заслужить,  брат, офицера сперва надо... - говорил Вавич,уворачивая шашку в бумагу. - Подпоручика хотя бы. Вот как.
Виктор покосился на старика, что лениво сгребал палые листья.
Только  подходя  к  гостинице,  Виктор вспомнил о швейцаре. Он купил науглу  у  мальчишки  на  четвертак  газет, зашел в ворота и укутал ими шашку,чтобы нельзя было узнать - что.
"Пусть и не подозревает до времени", - думал Виктор про швейцара.
Виктор быстро прошел в дверь и через две ступени заспешил по лестнице.
-  Господин! А господин! Из двадцать девятого! - крикнул вслед швейцар.- Пожалуйте-ка сюда. Виктор шагнул еще два маха.
- Пожалуйте, говорят вам, - крикнул швейцар.
-  Что...  такое?  -  огрызнулся  через  перила Виктор. - Чего еще? - иостервенело глядел на швейцара.
-  Ничего  еще,  а  вот  распишитесь,  из  полиции  повестка, - швейцарговорил зловеще.
Виктор  сбежал  и не своим почерком расписался на бланке. Швейцар черезочки проверял - там ли.
А  Виктор,  оступаясь  на  ступеньках,  тер  плечом  стенку и все читалбланковый конверт:
"М. В. Д. Канцелярия Н-ского полицмейстера, №2820.
Номера "Железная дорога".
В. Вавичу".
Он заперся в номере и распечатал конверт, запустил трясущиеся пальцы.
"Окол. надз. В. Вавичу.
По  распоряжению  его высокоблагородия господина Н-ско-го полицмейстеравам    надлежит   явиться   для   отправления   служебных   обязанностей   вПетропавловский полицейский участок 20-го числа сего месяца.
Упр. Канц.".
И тут шел целый частокол и росчерк.
Виктор   торопил   портного,  раза  по  три  на  день  заходил.  Хмуро,ругательными  шагами  топал  мимо  швейцара  в гостинице. По вечерам садилсяписать  Груне.  И  не  мог,  ни  одного  слова не мог. Тушил свечку так, чтостеарин  брызгал  на  стол,  ложился,  натягивал  одеяло,  крепко  с головойуворачивался,  сжимая  в  кулаках  колючую материю, стискивал зубы и шептал:"Господи,  Господи,  Господи",  -  а  утром,  не  умываясь,  бежал  торопитьпортного.
За  день до срока поспела форма. Ее в бумагах, в газетах, принес к себев  номер Виктор: был уже первый час ночи. Он спешил, хмурился, и подрагивалиноги  от волнения, когда он просовывал их в новые брюки. Пристегнул погоны -погребальные,  серебряный  галун  по  черному  полю, казакин приятно облегалталию,  -  это  бодрило.  Но  Виктору жутко было глянуть в тусклое зеркало вдверцах  шкафа.  Он  уж  боком  глаза  видел,  как  кто-то чужой копошится взеркале.  Спиной,  к  зеркалу,  чтоб не взглянуть, Виктор продевал под погонпортупею.  Чужими  шагами стукнули новые ботфорты. Виктор достал из картонкиновую  фуражку  с  чиновничьей кокардой и серебряной бляхой - гербом города.Теперь  он  был  готов.  Было  тихо по-ночному. Тонкая свечка плохо светила.Виктор  решил глянуть сперва на тень - он чуял, как ее огромное пятно ходилоза  спиной  по  грязным  обоям. Он повернулся решительно и глянул. Чужая, неего,  тень  стояла  на  стене,  как  будто  был кто-то другой, незнакомый, вкомнате.  Виктору  стало  жутко,  но он зашагал прямо к тени, чтоб уменьшитьее,  чтоб яснее видеть: незнакомые шаги заскрипели по полу, и Виктор на ходувидел,  как  в  зеркале  в  шкафу  прошел  квартальный  -  и  это он скрипелсапогами.
Виктор,  отворотясь  от  зеркала,  засеменил  назад  к  кровати, быстроскинул  с  себя  все  и  в белье, со свечкой в руке, подошел к шкафу. Он всесмотрел на свое бледное лицо, - черненькие усики слегка вздрагивали.
-  Витя...  Витя,  -  говорил себе в зеркало Вавич. В коридоре хлопнуладверь,  кто-то  прошаркал сапогами в конце коридоpa. Виктор сделал серьезноелицо и пристально оглядывал прыщик на подбородке.
- Виктор Всеволодович, - сказал твердым голосом Вавич.
Он  поставил  свечку  на  стол  и,  доставая  папироску, нарочно громкощелкнул портсигаром.
В  кровати  Виктор  выкурил  до конца коробку папирос и заснул в дымнойкомнате.
Утром  первое, что глянуло на Виктора, это была новенькая тугая фуражкана  столе  с  полицейским  значком. Виктор протер рукавом глянцевый козырек,повертел фуражку в руках и, сидя на кровати, стал примерять.
Больше  набекрень.  Нет,  уж больно, пожалуй, лихо. Босиком прошлепал кзеркалу.  Солнце  дымными  полосами  переливало  в  комнате.  Виктор в однойрубашке   прилаживал  фуражку,  чтоб  в  меру  набекрень.  Наладил.  Виктор,улыбаясь, взял под козырек.
"Нет, надо как следует!"
Виктор  брился, тер щеки полотенцем докрасна, начистил зубы до блеска истал  одеваться  перед  зеркалом.  Новый  казакин  ласково обхватил Виктора,суконный  пояс с малиновым кантом огорчил было, но шашка сразу все скрасила.Виктор  натянул  белые перчатки. Белой рукой взял под козырек - другoe дело.Теперь самое главное - усмешку судьбе.
"Ух, как здорово!"
Галантность!  Наклонился  вперед, чуть-чуть согнул талию и мягко руку ккозырьку.  Улыбка.  Виктор шаркнул - и под козырек. Опять шаркнул и с легкимвывертом приложил к блестящему козырьку белую руку.
Затем  Виктор  остановил  уличное  движение.  Он  откидывался  назад  иподнимал  руку,  слегка  растопырив  пальцы.  Вынул  шашку,  нахмурился,  нацыпочках наклонился вперед - подойди.
- Стой, мерзавец! - шипел Виктор.
И тут вспомнил о швейцаре.
Виктор  наспех  убрал  в  шкаф  старое платье и вышел в коридор. Он, неторопясь,  скрипел  по  лестнице  новыми  ботфортами.  Швейцар снизу, поверхочков,  глядел,  подняв брови, на Виктора. Перо у него было в зубах и в рукебумага   -   махал,  чтоб  высохла.  Вдруг  швейцар  отскочил  вбок.  Викторспустился,  важно  огляделся.  Внизу  было  пусто.  Швейцара не было. Викторкрикнул:
- Швейцар! Никого.
- Швейцар! - повторил Виктор. - Пойди сюда. Швейцар!
Сверху  номерной глянул через перила и скрылся. Виктор вышел на крыльцои стал со всей силы давить кнопку звонка.
-  Ишь,  мерзавец!  Ишь,  мерзавец!  -  шептал Виктор. За стеклом двериметнулась фуражка с галуном.
-  Поди  сюда!  -  заорал  Виктор,  весь  красный,  и  сам  двинулся  ввестибюль.  -  Ты что? - кричал Виктор, подступая к швейцару. - Ты что же, яговорю?  Чего  тебя  у  дверей  нет? Чего тебя, мерзавца, у дверей нет? Чеготебя,  подлеца...  распросукин  ты  сын... Колпак скинь, сволочь! - и Викторзамахнулся, чтоб сбить шапку.
Швейцар сдернул с головы фуражку.
-  Ка-ак  стоишь?  Рвань!  -  Виктор,  красный,  напирал на швейцара. -Са-ва-лачь!  -  крикнул  Виктор  в  самое  лицо  швейцару. Поворочал глазамиминуту  и медленно повернулся к двери. - Учить вас надо! - в дверях процедилВиктор.
Запыхавшись,  Виктор  спустился  с  крыльца, левой рукой он придерживалшашку, слегка отставив локоть.

На пролетке

САНЬКА  заперся  на  ключ.  Он  сидел  за  письменным столом. Булавка сфигурной  серебряной  головкой  стояла  перед ним, - он воткнул ее в зеленоезакапанное  сукно.  Стояла  стройно,  блестяще,  как  она. И молчала так же.Красивая  и  живая  -  и  молчит,  молчит. Санька не мог отвести глаз. Он незнал:  молиться  ему  на  нее или погладить, ласково, бережно. Придет же онаеще, придет к Надьке.
-  Приди,  приди,  -  говорил Санька. Ему казалось, что булавка глядит,опустив   глаза.   -   Ну,   что  хочешь,  все,  все...  -  говорил  Санька,захлебываясь,  -  Ну,  на,  на, - и Санька выдернул булавку и воткнул в рукумеж  указательным  и  большим  пальцем. Приятно было, что больно, и Санька снаслаждением  втыкал  глубже  и  глубже,  пока, не почувствовал, что булавкапроходит  насквозь. Он вытянул булавку, поцеловал ее и заколол во внутреннийкарман  сюртука.  Булавка  острым  концом  слегка колола тело. Санька горел,неровно,  глубоко  дышал.  Надо было спешить скорей идти делать - и все, вседля нее.
"Вот  для  чего!  -  Как  будто  все  открылось.  - Все для нее, - вот,оказывается, что!"
Санька  заново  оглядел  свою  комнату; и все вещи, и диван, и шкаф какбудто ухмыльнулись стариковски-весело: "Ну да, а ты не знал?"
"Окно,  очень хорошее окно, плотно как запирается. Доброе окно какое. Имуха  осталась,  пусть  муха. Пусть живет мушка. Делать надо. Делать. Пока яувижу  ее  другой  раз,  сколько  я наделаю. Надо спешить". Санька застегнулсюртук  и погладил то место, где чувствовал булавку. "Какая к Надьке хорошаяпришла.  Нет,  наша  Надька  хорошая.  Где  Надька?"  Санька  пошел скорей встоловую.  Наденька  одна за столом допивала свой стакан. Глядела в какие-токарандашные записи.
Наденька глотнула последний раз и стала пальчиками собирать бумажки.
- Надюша, налить тебе еще? - и Санька взялся за кофейник.
Наденька вскинулась глазами.
-  Ну,  выпей,  миленькая,  со  мной. Ну, полстаканчика. Ну, рано ведь,ей-богу, - и Санька налил Наденьке.
-  Понимаешь,  мне некогда, - Наденька встала. Санька обхватил Наденькуза  талию  и  насильно  посадил  ее  на  стул. Булавка покалывала сильней, ирезвой  силы  не  мог удержать Санька. Наденька смеялась, снисходительно, новесело.
- Фу, фу, перегаром!
- Пей, ты пей.
Санька наливал себе, проливал на скатерть, совал Наде сахарницу.
-  Я  тебя  провожу?  Хочешь? Ей-богу, мне все равно по дороге. Поправьсебе воротничок. Не там, не там, дай я.
Наденька  почувствовала  первый  раз у себя на шее трепетные и бережныеруки.  Вскинулась  на  брата  и покраснела. Встала, пошла в прихожую. Пусто,жалко стало в столовой. И вдруг из передней:
-  Если  хочешь,  проводи  меня  до  Соборной  площади. Санька бросилсянадевать шинель. Какая замечательная Наденька у нас!
-  Слушай,  Надька,  - говорил Санька в ухо, - ей-богу, Надька, честноеслово,  если  тебе  надо,  ты  скажи,  я  тебе помогу. Надя искоса взглянулаприщурясь.
-  Нет,  серьезно...  что-нибудь.  Наденька, миленькая, ведь тебя люблюужасно. Дура ты, идиотка ты форменная, люблю ж я тебя.
-  С  перепоя!  Не  дыши  на  меня.  Фу!  Ты  вот найди мне "Зрительныйдиктант"  Зелинского.  Поищи.  Да,  и  вот  посмотри там булавку шляпную - вприхожей.
- Какую булавку? - Санька задохся.
-  С  серебряной  головкой,  рожки  какие-то.  Потеряла  подруга, прямонеловко. У нас в квартире. Иди теперь. Я одна.
-  Ну,  иди,  иди,  -  говорил Санька, - иди, милая, - и хотелось вследблагословить  ее,  перекрестить  на  дорогу.  И  он  стоял  и смотрел Наде взатылок.
Надя  обернулась:  улыбаясь  обернулась  и  замахала  весело  ручкой  вперчатке, чтоб шел.
Санька  повернул  с  тротуара на мостовую, что окружала сквер у собора.Нянька  силилась  втолкнуть  детскую  коляску  на  обочину  тротуара. Санькаподскочил,  высоко  забрал  передок  коляски  и  протащил  еще  шага  два потротуару.  Закивал,  заулыбался  няньке  и широкими шагами пошел на Соборнуюплощадь.  Дети,  новенькие,  чистенькие,  как  на  картинках,  суетились  напесочной площадке. Приказчик важно вертел головой в новой шляпе...
"Чудак какой, - подумал Санька, - и, наверно, очень милый".
Вдруг хриплый крик:
- Не права! Не имеешь!
Санька  обернулся.  Пьяный сидел на земле. Он обвис на руке городового.Городовой  носком  сапога  стукал  его в зад. Ругался, весь красный, стиснувзубы.
- Важжайся с тобой!.. ссстерввва какая!
Кучка  прохожих,  все по-праздничному одеты, - никто не совался помочь.Санька бегом подбежал. Городовой яростно тыкал ножнами шашки пьяному в бок.
- Убивают! - орал пьяный.
Дети жались к нянькам.
Санька схватил городового за руку.
- Что вы делаете? Разве так можно?
-  Действительно  безобразие,  -  сказали в толпе. Санька подхватил подмышки пьяного. Булавка покалывала тело. Санька с жаром крикнул:
-  Да  подсобите кто-нибудь! - И двое сорвались на этот крик. Пьяный ужстоял, шатаясь, на ногах. Он оборотил мутную голову к городовому.
- Что ты, сукин ты сын, анафема...
-  Ругаться!  Ты  мне  еще  ругаться,  -  городовой,  пыхтя,  сунулся кпьяному.
-  Да бросьте, бросьте! Брось, я тебе говорю, - крикнул Санька. - Я егоотведу,  - и дернулся, держа пьяного.под руку, вперед. Кто-то помогал, потомпустил.
-  Морду ему надо разбить, - хрипел пьяный и, спотыкаясь, рвался назад.Все  смотрели,  как  волок  студент  растерзанного человека. Пьяный, по видумастеровой, плевал тягучей слюной и, заплетаясь, бодал воздух.
-  Где  вы живете? Живешь, говорю, где? - теребил его Санька. Городовойиздали следил, как идет дело. Отряхивал шинель после возни.
Санька подсаживал мастерового на извозчика.
- На Слободку кати, - крикнул пьяный. Извозчик тронул.
-  Моррр-ды  поразби...  туды  их  в кадушку... - и мастеровой грозил ввоздухе  пьяным  кулаком.  И  вдруг обмяк, согнулся вдвое и заревел, замоталголовой.  -  Какое же право... - Санька крепче ухватил его за талию. - Стой,стой, - рвался мастеровой в слезах. - Я ж ему...
- Ничего, ничего, сейчас дома будем, - утешал Санька.
- Где живешь? - обернулся извозчик.
-  Голубчик,  товарищ  дорогой, - говорил Санька и сам чуть не плакал спьяным. Мастеровой, нахмурясь, старался удержать взгляд на Санькином лице.
- Где живешь? - кричал с козел извозчик.
- Петропавловская, - бурчал мастеровой.
Уж  по  мягкой,  пыльной  улице болталась пролетка. Въехали в Слободку.Мастеровой  обнял  Саньку  и  горланил  песню.  Вдруг извозчик стал. И прямоиз-за лошади вышел городовой.
-  Чего  безобразите?  Поворачивай  в  участок.  - Городовой вскочил наподножку, покачнул пролетку.
-  Слушайте,  городовой!  Ведь он сейчас тут живет. Я его везу домой. Яскажу, он не будет кричать.
Мастеровой хмуро глядел на городового и молчал.
-  Так  вы,  господин  студент,  глотку  ему  зажмите,  а  то выходит -скандалите. А еще студент. Городовой слез на землю и сказал:
- Трогай.
В  этот  момент  пьяный  прицелился  глазом  и  рывком  содрал  номер угородового с фуражки: городовой едва успел придержать, чтоб не слетела.
-  Стой!  -  заревел  городовой.  Он прыгнул на пролетку, давил коленомживот  мастеровому,  он совсем навалился на него, а тот, переломившись череззадок, выл и вертел в воздухе рукой, сжимая бляшку.
Люди  от  дворов  надвигались.  Они  шли  все  быстрей,  чем  больше ихподходило.
Один уже бежал впереди, кивая головой на извозчика.
- Пошел, - крикнул городовой. - Гони!
Извозчик  дернул.  Пролетка металась по рытвинам, городовой выворачивалу  мастерового  бляху,  и  в  кровь  резала  пальцы жестянка. Санька путалсяруками,  поддерживал  мастерового,  лицо  у  того  уже было в грязной крови,городовой совал ему клок шинели в рот и хрипел:
- Ты поори, поори ты, сволочь. Погоди у меня!
Пролетка   стала  у  участка.  Дежурный  городовой  сбежал  с  крыльца.Городовые  разом  сдернули  мастерового  с пролетки, тянули его за шиворот кворотам  участка. Пьяный выл, упирался и, раскорячась, скользил подошвами попанели.  Городовые  молотили  ножнами.  Санька  кричал  что-то.  Городовые спьяным исчезли в калитке ворот. Извозчик тянул Саньку за рукав:
- Плати, барин. Что ж, полтинник следует.
Санька на секунду запнулся, полез в карман.
Калитка  хлопнула, брякнула щеколдой, слышно было, как глох за воротамипьяный, обиженный вой.
Извозчик отпахнул синюю полу, стали видны деревенские порты.
-  Пешком  не  попал,  так  на  дрожках  приехал.  Не миновать, значит,судьбы. - Он, не спеша, запахивался на облучке.
-  Какие  сволочи! - Санька толкался в воротах, потом бегом бросился накрыльцо,  вбежал по лестнице. Запах сапог, пота и бумажной затхлости стоял вдежурной.  За барьером у стола сидел молодой квартальный. Другой - пристав -боком  протискивался  из-за  барьера,  задирая  живот.  Городовой, тот самыйгородовой в фуражке без номера, вошел красный, запыхавшийся.
- Ваше высокородие, номер идол сорвал.
-  Это  черт  знает  что!  -  крикнул  Санька. - Бить пьяного человека.Это...
-  Не  кричите,  молодой  человек,-  строго  сказал старший. - Здесь неуниверситет. Говори, в чем дело, - обернулся он к городовому.
-  Вот и студент с ним. Обои на извозчике. Скандал на всю улицу. Я сталрезонить. А они номер сорвали.
- Кто сорвал?
- Да с мастеровых, видать. Завели его.
- Дать! - строго крикнул пристав. - Ступай. А вам чего?
- Так нельзя же бить человека.
- А что ж ему медаль за это повесить прикажете?
- Я требую, - говорил, захлебываясь, Санька, - требую...
-  Разберитесь,  чего  там  требуют...  А  вам  стыдно-с  с мастеровымипьянствовать, молодой человек!

Очень просто

ТАЯ  стояла  с  подругой  у  самого  барьера. За барьером провал, и таммузыканты.  Антракт  сейчас. Усаживаются. Инструменты пробуют. Суета звуков.Тая  стоит боком к барьеру, одну руку положила на плюшевые перила и невпопадкивает  головой на разговор подруги, а боком глаза видит его, Израиля. И чембольше  видит,  больше  краснеет. Уж вся красная стоит и, задыхаясь, говоритподруге,  как  придется:  "да...  да...  нет,  ну  да",  и вдруг не было силудержать  глаз  и  боком  скосилась  в оркестр. Израиль глядел, прищурясь, ивдруг  закивал  и  заулыбался.  Улыбнулся  и стал на минуту похож на доброгостарика.  Тая  кивнула  вниз и, не поднимая головы, пошла, скорей, скорей, ипотянула  подругу.  Ей  страшно  стало,  как будто все, все уже сделалось. Ис&#65533;&#65533;ыдное,  и  страшное,  и  такое  кружительное.  И все равно было, видела липодруга.  Она  тянула  подругу  по коридору за руку и давила руку ей со всейсилы, та крикнула:
-  Тайка,  да  брось,  -  и  выдернула руку. - С ума сходишь! Кольцо! Вкровь!
Зазвонили,  вытек  народ  из  коридора,  а  Тая  все сидела на грязном,противном  диванчике.  Пылью, пудрой и застывшим гомоном стоял вокруг душныйвоздух.  И  у  Таи  одно  только  кружило  внутри  широкими  кругами: все ужкончено,  и  куда  же  теперь идти? И как будто нельзя никак домой. И дом нестал  вдруг домом. Они там живут - старик, и мама лежит. Капельдинер прошел,покосился,  нагнулся,  поднял  бумажку.  И  вдруг  по коридору голоса, шаги.Громкие,  хозяйские  голоса.  И Таинька двинуться не успела, как мимо прошлидвое  с  футлярами,  и  за  ними  спешил  он, Израиль, в котелке, с поднятымворотником.  Он  сощурился  на  Таю  и вдруг стал, сделал шаг к ней и сказалпросто, будто давно знаком:
-  Что вы не идете в зал? В последнем же действии самое убийство. Вы жездесь ничего не можете видеть. Что?
- Сейчас, я сейчас, - говорила Тая, будто извиняясь.
-  Что  сейчас?  -  говорил  Израиль.  - Вам что-то сделалось? Нет? Уженачали.  Так  это  -  плевок.  Антон,  -  крикнул  Израиль  капельдинеру,  -проведите барышню, где им сидеть.
Антон не спеша подошел.
- Пожалуйте, провожу.
-  А  что  здесь  сидеть? Тсс! Стой, Сеня! - крикнул Израиль. Он тронулкотелок  рукой,  кивнул  Тае  и  побежал за товарищем, забирая на ходу левойногой.
Тая  сидела в темном зале, и все, все внутри горело горячей кровью. Оначасто  дышала,  ей  было и страшно, и стыдно, и зачем он отвел ее сюда? Кудаей  идти?  И  загорелся  свет, хлопают, и надо уходить. Улица - и Тая первыйраз  подумала:  "Куда  же  повернуть, чтоб домой?" Она медленно шла, нога заногу.  Вот  она какая, наша улица, - как будто и не видала прежде. Закрытым,упористым  показался ей дом. Тая постояла около калитки и чуть не постучала.Потом  сразу  схватилась,  нажала  щеколду  и  горькими  шагами застучала помосткам к крылечку.
- Ты, Таиса? - окликнул старик.
- Да, я, я, я! я! - досадливо твердила Тая.
-  Я!  Я!  -  еще у себя в комнатушке шептала Тая. Легла на кровать, нераздеваясь, не зажгла свечу.
- Я! Я! - твердила Тая и не замечала, что слезы капают на подушку.
-  Ну  и что ж, что я? - сказала Тая грубо, как будто ругалась с кем, исела на кровати.
И  тут  вдруг  снова круглыми, горячими волнами задышало внутри, и сталперед  ней  Израиль,  как  был там в коридоре, когда подошел и прищурился нанее.   Таинька  дышала,  работала  грудью,  широко  и  часто,  и  глядела  втемно-синее  ночное окно. Мелкий снежок сеял мимо стекол, как будто подгонялвремя.  Тая  смотрела  на  этот  спешный лет, и на нем шло все с того самогомгновения:  Израиль  совсем,  совсем  добрыми  глазами светил из прищуренныхвек.  Ну  да.  Ну  да,  так же оно было. Смотрел и говорил: "Милая! зачем тыздесь  сидишь?  Я  не  хочу,  чтоб ты здесь сидела. Одна в пустом коридоре".Хотел  руку подать. Нет, при людях не надо. Сберег на потом. Приказал Антонупосадить и посмотрел, как Антон дверь распахнул в темный зал.
"Нельзя  же,  нельзя  входить.  Никому! А он велел. Он, может быть, самхотел  войти и сесть рядом, близко, близко. Но ведь в пальто, с флейтой... Итоварищи  смотрят,  ждут.  И  как  он  просто  сказал.  Какой  милый. Милый,милый..."
Тут  мысли  стали,  и только один снег, чистый, белый, сеял и сеял внизвдоль  стекол  и  гнал  дальше и дальше волнение. Безостановочно, неудержимогнал  и, казалось, нес едва заметными волнами. Тая, не отрываясь, глядела наснежное  окно,  и  нес,  нес  ее снег, и теплая радость прильнула к груди, иТаинька прижала руку к бархатной вставке, как тогда на концерте.
-  Ты  чего  же не спишь? - Тая вздрогнула. В черных дверях серой теньюстоял  отец.  Мутнела белая борода. - Первый час. - Он вынул из жилета часы,ничего  не  было  видно,  но  старик  открыл  и щелкнул крышкой. - Что ты заманеру взяла?
Тая  смотрела  на  серого отца и молчала. Старик сделал шаг и присел наскрипучую  кровать. На Таю пахнуло родным табачным духом прокуренной бороды.Старик  молчал,  и  только  слышно  было,  как  шелестела в руках бумажка, -сворачивал  папиросу. При спичке на минуту глянула Тая на отца. Он насупилсяна  папиросу  больше,  чем  надо, вздохнул дымом и засветил в темноте острыйогонек. Отошло синее окно с белым снегом, и грузно на землю легло время.
- Что он тебе пишет?
- Ничего, - едва сказала Тая.
-  Как  ничего,  а письмо? Не видала? - Старик поднялся и шлепнул рукойпо столу, сразу слапил конверт. - Не видала?
Тая  взяла  дрожащей  рукой  письмо.  А  старик звякал стеклом, зажигаллампу.
- Да подойди ты к столу.
Тая  смотрела  на  адрес  и  не  могла  узнать  почерка. Неужели он, оннаписал? И она не вскрывала конверта.
-  Читай,  не  томи!  -  сказал  отец.  Он поднял фитиль, и лампа будтооткрыла  сонный  глаз,  -  осветила  стол  и трепетную Тайну руку. - Он ведьквартальный, околоток... Виктор-то наш.
-  Сейчас,  сейчас!  -  Тая выдохнула широко и злыми пальцами разорвалаконверт.
-  Читай,  читай  все,  что  за  секреты.  Ох  уж эти секреты. Вот они,секреты-то. - И старик вздохнул дрожащим вздохом.
Тая  ничего  не  могла  прочесть.  Она шептала слова губами и ничего непонимала.
-  Ну,  дай  я. Можно? - с горьким укором сказал старик. Он уж приладилочки, взял письмо.
"Милая  Тайка!  Я  женюсь,  -  читал  Всеволод  Иванович, - на АграфенеПетровне  Сорокиной. Знаешь Грунечку, тюремного дочку? Через неделю, значит,23-го  числа, наша свадьба. Приезжай непременно. Стариков приготовь. Мама, язнаю,  -  ничего. А старик все, наверно, на меня недоволен. Ты им скажи, чтоона  замечательная  какая,  Грунечка,  ей-богу!  Ты  же  ведь знаешь. У менятеперь  квартира  -  все  новое,  и  полы и обои замечательные. Одни, как тылюбишь,  полосатые,  вроде,  помнишь,  как  у  Милевичей  были.  И лампы всеэлектрические,  как  в  театре. Замечательно! Приезжай непременно. Деньги надорогу  я  тебе  послал. Если в понедельник выедешь, вполне поспеешь. Сейчасиду  покупать  коврик. Один наглядел - зеленый, замечательный. Так приезжай,Тайка, жду.
Твой Виктор".
Затем шел адрес и приписка:
"Маме  тихонько  скажи,  она  благословение  пришлет. Грунечка ее оченьлюбит. А меня ты теперь совсем не узнаешь. Прямо шик адский".
И тут была подпись барашком с кудрявым росчерком:
"В. Вавич".

Может быть

ВТОРОЙ  день  уж  шел,  а  Башкин все еще думал: вот вернулся офицер, аБашкина   прогнали.   И   он   этим  крутым  голосом:  "Кто  смел?  Кто  этораспорядился?"  - и даже топнул ногой со шпорой. Башкин сам останавливался вкамере и слегка топал ногой и чуть вверх подбородок.
"Может  быть,  генерал его услал куда-нибудь? Сразу же вызвал и послал.У  них  ведь  по-военному.  А эти мерзавцы, хамы эти, обрадовались. И теперьеще больше шпыняют".
И  он  слушал  со  злостью,  с задавленной яростью, как лениво, нарочнолениво, издевательски, стукали в коридоре каблуки.
"А  может  быть,  все это нарочно? Все подстроено?" Башкин присаживалсяна  минуту  на койку, смотрел в упор на столик и в сотый раз ясно, отчетливослышал голос офицера: такой культурный, такой мелодичный, немного грустный.
"Не  может  быть,  не  может,  не  может",  -  выдыхал  воздух  Башкин,вскакивал  и  ходил,  плотно увернувшись в пальто. Офицер непременно скажет:"Почему  же  вы  не потребовали меня, не сказали, чтоб мне напомнили? Простобы заявили, что... Вы даже не попытались!"
"Надо  постучать,  просто  постучать в двери, - Башкин делал два шага кдвери,  быстрые,  решительные.  - Постучать, - шептал Башкин и поворачивал вугол,  -  постучать  и  сказать:  Я  прошу...  Я прямо требую..." - и Башкинускорял шаги, он все быстрее метался от угла к двери.
Шаги в коридоре удалялись.
"Да,  просто  постучать", - и Башкин уж не шел, а разбегался кдвери. Онстукнул.  Стукнул,  размахнувшись,  но  ударил  дрябло и сейчас же отбежал вугол.
-  Да  ведь,  черт  его  дери,  в  самом деле... в самом деле, черт егосовсем  подери,  - захлебываясь, вслух говорил Башкин и неверной рукой сновастукнул косточками кулака.
"Черт  же  возьми,  действительно"  -  задыхался на ходу Башкин. Он всешире и шире шагал, он распахнул пальто.
Шаги по коридору стукали теперь у его двери.
"Да  что  же  это  в  самом  же  деле, чертовщина какая, в самом деле".Башкин  сделал  даром  три  оборота  по  камере,  и  сам уж не разбирая, чтобормотал, он стукнул костяшками в дверь.
Шаги  тверже  застучали  в коридоре. Башкин стоял в углу и, затаив дух,ждал.  Шаги  стали  у  его  двери. Скрипнул глазок, и замигал едкий глаз безброви.  Башкин,  не  дыша,  глядел  на  дверь. Забренчала связка. Повернулсяключ.  Башкин  окаменел  в  углу.  Надзиратель  не  спеша  подступал, целясьприщуренным глазом на Башкина. Оставался шаг.
- Я господина... офицера... просил сказать...
-  Ты  стучать,  сволочь?  - процедил с шипом надзиратель и глянул однусекунду, - Башкин увидел, что все может быть, все.
И  похолодало  под  ложечкой,  и  в  ту  же секунду надзиратель стукнулБашкина  коротко,  резко  за  ухо. Башкин свали&#65533;&#65533;ся, он тихо ахнул и держалсятряской рукой за холодный пол.
-  Рвань  паршивая!  -  крикнул  надзиратель  и толкнул ногой Башкина вгрудь.
Башкин  плюхнулся  в  угол  и сидел, раскинув на полу ноги. Надзирательнагнулся и - все полушепотом - сказал:
-  Я  тебя  выучу,  суку,  выучу!  - И два раза стукнул Башкина по носуключом.
Башкин  не  знал, больно ли, Башкин не заслонился рукой - руки обвисли,как  мокрые  тряпки,  и  мертвые  ноги,  как  чужие, лежали на полу. Брюки ссапогами. Надзиратель не спеша вышел и щелкнул замком.
Башкин  сидел  недвижно,  сидел  несколько  минут  и вдруг завыл. Завылсобачьим  голосом.  Он  сам испугался, что у него может быть такой голос. Онстал  всхлипывать,  он  вздрагивал,  икал всем телом. Он упал совсем на пол,ему  давило  горло, и с хрипом еле прорывался воздух. Он бился в углу, и емухотелось скорей, скорей умереть от этого удушья.
Первый  раз  в  жизни  с ним была истерика, и он не знал, что от нее неумирают.
Через  час всхлипывания стали реже, вольней. Башкин со страхом заметил,что  проходит, проходит! Он сам поддавал ходу этим спазмам. Но они уж усталоподнимались реже и реже.
Он  оглядел  камеру.  Что  это? Башкин привстал: койки не было. Совсем,совершенно  не было. Он понял, что ее вынесли, вынесли тогда, когда он билсяв углу на каменном полу.
Башкин  старался  свести дрожавшие челюсти, ему хотелось стиснуть зубы.Они  прыгали,  бились.  Башкин судорожной рукой рвал под пальто рубаху, лежана  полу.  Он  рвал ее полосами, не глядя. Рука верная и хваткая, как не егорука,   сама   рвала   эти  полосы,  связывала,  скручивала  в  веревку.  Оннаслаждался,  он  со  страстью  рвал подкладку на пиджаке, на пальто. Рвал искручивал,  свивая  жгутами,  жгуты  связывал.  Сторожил глазок в дверях. Онприладил  петлю,  обмотал  вокруг  шеи.  Тепло, благодарно и так утешительнобыло,  когда облегла матерчатая веревка вокруг усталого от рыданий горла. Онстягивал  ее  туже  и  туже,  с  сладострастием обтягивал вокруг шеи. Башкинискал  глазами,  куда  бы прицепить свободный конец жгута. На грязных стенахне  было  ни  гвоздя,  ни  выступа. До окна не достать. Стол, стол! И Башкинмерил  глазами,  сколько  надо  еще веревки, чтоб обмотать вокруг стола, чтоторчал из стены.
Он  подполз  к  столу  с  туго  обтянутой  вокруг  горла петлей, быстрообмотал  и  привязал  под самый край себя за шею. Он лег спиной и постепеннообвисал  всем  телом.  Петля держала и мягко, сладостно давила. Башкин отлегеще.  Дыхание  судорожно рвалось в груди. У Башкина слезы стояли в глазах. Ивдруг  он  почувствовал,  что  он падает, веревка рвется, тянется, и Баш-кингромко  стукнулся затылком о каменный пол. И в тот же момент затопали шаги удвери.  В  камеру вошли двое - и тот маленький, что тогда еще грозил связкойключей.
-  Ты  вот  что,  ты  вот  что!  -  слышал  Башкин  шипящий шепот. - Тывешаться, стерва, вешаться!
Башкин  закрыл  глаза.  Рука схватила его за волосы, приподняла. С негорвали петлю. Башкин крикнул. Но его ткнули лицом в чьи-то суконные колени.
- Стягай с его все!
Башкин  вертелся,  вился.  За  волосы  его  крепко держал надзиратель идавил  лицом  в  шершавые  колени.  Другой  срывал  с  него  одежу,  сапоги,порванное белье.
-  Я  и  шкуру  с  тебя,  рванина собачья, сдеру, и шкуру!.. - И Башкинвзвизгнул:  связкой ключей огрел его по заду надзиратель. - Ты мне вешаться,вешаться. Молчать, анафема, молчать мне.
И он шлепал Башкина связкой по голому телу.
-  Пикни  мне - шкуру сдеру! - заскрипел старший. И встал. Но Башкин неслышал. Он лежал на полу голый и слабо ныл, как человек без памяти.

Бубенчики

С  НЕБА падал веселый мягкий снег. Первый настоящий снег. Старик Тиктиннадел  свою  боярскую шапку, глянул в зеркало, поправил и вышел на службу. Исразу  из дверей белая улица глянула веселым белым светом. Новым, радостным.Тиктин  глядел  на  снежинки, они не спеша падали, как напоказ. Тиктин бодрозахрустел  по  песку  на  тротуаре. Извозчик, весь белый, процокал подковамимимо,  и  кто-то поклонился с извозчика. Тиктин заулыбался и радостно взялсяза  любимую  шапку.  Совсем другая стала улица, другой какой-то белый город.Опрятный,   чистый,   заграничный  какой-то.  На  углу  мальчишки  бросалисьснежками  и  притихли, пока пройдет борода и бобровая шапка. Тиктин улыбалсямальчишкам,  весь  уж  в  снегу. Глуше стал стук, и звонче голоса. Вся улицаперекликалась, и стоял в белом снегу беззаботный звон извозчичьих бубенцов.
-  Барин! Барин! - Как звонко Дуняша догоняет, в одном платке, красная,прыгает  через  снежные наметы. - Портфель забыли! - И смеется лукаво, будтосама для шутки спрятала.
- Ах, милая! Не простудитесь. Бегом домой!
- И вот записка вам, - говорила, запыхавшись, Дуняша.
Андрей Степаныч взял бумажку, сложенную, как аптекарский порошок.
"А. С. Тиктину" - карандашом наискосок.
Тиктин снял перчатку и на ходу стал читать.
"Слушай,  папа:  мне дозарезу нужно десять, понимаешь, десять рублей. Язайду в банк, можешь дать?"
Санькин  почерк.  Тиктин  не  нахмурился,  а,  глядя на белых прохожих,говорил:
- Кто это его там режет, скажите, пожалуйста?
-  Свезем по первопуточку? - нагнал извозчик дробным звоном. - Ей-богу,свезем, ваше здоровьице, - и махом показывал на сиденье варежкой.
Андрей Степаныч потоптался с минуту, тряхнул бобровой шапкой:
- Вали!
Зазвенели густо бубенцы, залепил снег глаза.
- Куда ехать-то, знаешь?
- Помилуйте, знаем, кого везем. В "Земельный", стало быть?
"Извозчики даже знают, - подумал Андрей Степаныч. - Однако!"
В  вестибюле  банка  пахло  теплотой,  и от мягкости снежной за дверямибыло  уютно,  и  новое,  новое,  что-то  хорошее начинается. Андрей Степанычулыбался опоздавшим служащим, а они рысцой взбегали мимо него по лестнице.
-  Тоже дозарезу, наверно, - говорил Андрей Степаныч, - зарезчики какиеразвелись.
Наверху в зале тихо гудели голоса и метко щелкали счеты.
Андрей  Степаныч  прошел  за  стеклянную перегородку. В ушах еще стоялибубенцы,  и  щеки  просили  свежего  снега; и Тиктин все улыбался и кивал напоклоны  служащих, как будто бы поздравлял всех со своими именинами. И говорстал слышней, и круче чеканили счеты, как веселая перестрелка.
Тиктин вошел в шум, и завертелся день.
Завтрак   мягко   перегибал  день.  Перегибал  мягким  кофеем,  пухлымисосисками  с пюре. В это время к Андрею Степанычу в кабинет курьер никого недопускал  целые четверть часа. Тиктин придерживал стакан одной рукой, другойразворачивал  на  столе  свежую,  липкую газету. И сразу же тысячью голосов,криков  и  протянутых  рук  ворвалась газета. Толпились, рвались и старалисьперекричать  друг  друга:  "За  пять рублей готовлю... Все покупаю... Даю...даю...  Умоляю  добрых  людей!..  Нашедшего..."  -  хором  ахнула  последняястраница.  Тиктин  прошел  как  через  сени,  набитые просителями, и раскрылсередину.  Изо  всех углов подмигивали заглавия: "Опять Мицевич", "О Розе нанавозе"  и  подпись:  "Фауст". Оставалось пять минут, и Тиктин искал, что быпрочесть    с   папироской.   "Земельный...   -   Тиктин   насторожился:   -...национализм"...  Земельный  национализм?  -  Тиктин  поправил  пенсне  натолстом скользком носу.
"Конечно,  все  можно  объяснить  случайностью,  - читал Тиктин. - Даженельзя  решиться  назвать  человека шулером, если он убил десять карт кряду.Случайность...  Случайно  могут  оказаться  вместе  и  сто  двадцать  восемьчеловек  одного  вероисповедания.  Даже  в  самом  разноплеменном городе. Неподумайте,  пожалуйста,  что это церковь, костел или синагога... Это даже неправительственное  учреждение  и не полицейский участок! Это коммерческое...ой,   извините:   это   даже   претендующее  на  общественность  учреждение.Учреждение,  которому..."Тиктин  начинал  часто  дышать,  побежал  дальше построчкам:"...  Каков,  говорят,  поп,  таков...  Это  наш  "Земельный банк",роскошное  палаццо... Нет, это русские хоромы с хозяином в боярской шапке, сбоярской  бородой,  а  вокруг  -  стольники  и  подьячие. Где уж тут поганыминоверцам! Бьем челом..."
"Фу  ты,  черт! - и Тиктин сдернул пенсне, ударил по газете. - Мерзостькакая!"
Действительно,   большинство  служащих  были  русские.  Было  несколькополяков,  немцы,  был  даже  латыш, но евреев в "Земельном банке" не было ниодного.
-  Почему  я обязан? - сказал Андрей Степаныч в газету. Курьер просунулосторожно стриженую голову в дверь:
- Можно?
- Сейчас! - зло крикнул Тиктин через весь кабинет.
"Что   же   это,   реверансы   все   время?   -   и   Тиктин  улыбнулсяиронически-вежливо   запертой   двери  и  сделал  ручкой.  -  Расшаркиватьсяприкажете? Так?"
Тиктин  вспомнил  свою  речь  в  городской Думе; он отстаивал земельныйучасток  под  еврейское  училище.  Он  щегольнул  юдофильством:  внятно  и сдостоинством.  И  как  потом ему улыбались в еврейских лавках и кланялись наулице незнакомые люди! В "Новостях" полностью напечатали его речь.
"Да  почему  это передовитость меряется еврейским вопросом? Да скажите,пожалуйста!  Так  эксплуатировать  свою  угнетенность!" Тиктин встал, слож&#65533;&#65533;лгазету и шлепнул ею по грязной тарелке.
- Претензии какие, - сказал он громко.
-  Александр  Андреевич  спрашивают...  Просить?  - вынырнула курьероваголова.
- Дмитрия Михайловича ко мне, бухгалтера!
Тиктин ходил по ковру мимо стола и подбирал аргументы.
"Бесправие?   Да,  пожалуйста,  пожалуйста,  возьмите  вы  ваши  права,пожжжалуйста!"
И  ему  хотелось  швырять  все  веши  со стола, все, все до одной - какбудто он кидал права.
"Пожалуйста, ради Бога, и еще, еще!"
И хотелось выворотить карманы брюк: "Получайте! И тогда уж..."
Ему  чудилось,  что  у него сзади болтается какой-то хвост, тесемка, закоторую  его  можно  дергать, вроде косички у девочки, за которую ее треплютмальчишки.
Он  взял  грязную  газету  и,  пачкая руки в пюре, стал искать подпись:"Homo".
"Скорей бы Дмитрий Михайлыч!"
- А вот, слушайте, Никитин векселя выкупил?
-  Да,  известили,  Андрей Степаныч, - и Дмитрий Михайлыч кинул веселыйглаз на "Новости".
-  Да!  Читали? - спросил Тиктин, как будто сейчас вспомнил про статью.- Полюбуйтесь! - и ткнул к самому носу бумагу.
- Да чепуха! Наверно, у него брат без места.
-  Так,  извините,  ведь  это  же  печать,  это  же  имеет общественноезначение.  -Тиктин  наступал  на  бухгалтера  и  бил тылом руки по газете. -Национализм?  Озол  - русский? - Тиктин сделал грозную паузу. - Хмелевский -русский?  Я  спрашиваю.  Дзенкевич,  Мюллер,  Анна Христиановна? Так вот, невидеть  этого,  -  чеканил  слова Тиктин.- Это скажите мне: чей национализм?Тех,  кто  только  одну  свою  нацию и видит. Так зачем врать-то? - И Тиктинпотряс  скомканной  газетой  у  самого носа бухгалтера и решительно, комком,швырнул газету под стол.
Бухгалтер смеялся.
-  Я  горячусь,  потому  что  пошлость,  пошлость  сплошная, - говорил,переводя дух, Тиктин. И толкнул газету ногой.
-  Да  вы  спросите, - все смеясь, говорил бухгалтер, - вы их спросите:есть  ли  хоть  один русский в конторе у Брунштейна, у Маркуса? Да пойдите -найдите хоть одного русского приказчика хотя б у Вайнштейна.
"Мысль!"  -  подумал  Тиктин.  И как будто отлегло. И он сказал добрым,резонным голосом, как будто от усталости;
-  Да  нет,  помилуйте,  итальянцев я ж могу ругать? Даже ненавидеть! Атут почему-то обязан все время под козырек, - Тиктин вздернул плечом.
- Да наплюйте, Андрей Степаныч, ей-богу.
-  Да  нет!  Наплевать,  конечно. Но если вся наша общественность вот вэтаком  вот... - и глянул под стол. - Так, значит, Никитин извещен? - сказалАндрей Степаныч, садясь за стол. - Отлично.
Бухгалтер вышел.
- Просить? - просунулся курьер.
-  Погоди,  - Тиктин встал, обошел стол и, оглянувшись на дверь, поднялгазетный ком и засунул в корзину.
- Почему я обязан? - говорил про себя Тиктин, выходя из кабинета.
- Александр Андреич были, - подошел курьер.
- Где же? Когда? - сказал Тиктин, оглядываясь.
- Я спрашивал, - завтракали, не велели принимать.
- Ну? - спросил Тиктин, раздражаясь.
- Пождали, пождали и ушли.
-  Фу!  Глупо  как,  -  и Андрей Степаныч нахмурился. Вспомнил записку:"десять  рублей  дозарезу".  -  Обиды  уже? Здрассте, не хватало, - бормоталТиктин,  шагая. - Да почему я обязан, черт возьми? - и Тиктин повел плечами,будто сбрасывал тулуп.
Он,  нахмурясь,  вошел в зал. Взглянул на служащих, на спину бухгалтераи сейчас же сделал беззаботное лицо.
"Еще подумают, что из-за этой ерунды хмурюсь".
По  дороге  домой  Тиктин  твердо  смотрел  перед собой и тщательно, неспеша,  отвечал  на  поклоны. Шел, чувствовал свою широкую бороду, будто емупривесили  ее  всем  ее  волосатым  объемом.  Тиктин, не поворачивая головы,осторожно трогал глазами лица прохожих.
"Действительно,  сколько  еврейских лиц?" - подумал Тиктин, в себя, подшубу.

Не буду

-  ВЫ  ЗАНИМАТЬСЯ? - спросила Таня. Филипп топтался на коврике, вытираяноги  и  в  полутемной прихожей взглядываясь в Таню. Таня шагнула и подплылапо  скользкому  паркету.  Повернула  выключатель  и упором глянула Филиппу вглаза.  -  Заниматься?  -  А  сама так подняла брови, как будто в ответе всясудьба Филиппа.
В  квартире  было  по-пустому  тихо. Филипп поглядел на свои ноги и ещераз ковырнул половик.
- А что? - сказал, наконец, Филипп, передохнув.
- Говорите прямо: заниматься?
Таня  была в блестящем черном шелковом платье - как в доспехах. Краснымогнем горела на груди брошка. Змеей бегал свет на черных тугих рукавах.
Филипп покраснел.
-  А  что,  ее нет? Не будет нынче? - И Филипп глядел на Танины волосы,зачесанные,  ровного орехового цвета. И Филипп видел, что их нельзя тронуть,что, как на картинках, не для него.
Таня  молча  глядела,  как  краснел Филипп, потом повернулась и кивнулаподбородком на дверь:
-  Сядьте  там  и подождите. - Повернулась, пошла тонкими каблучками позеркальному  паркету, и черным факелом шло внизу отражение. И Таня пропала взеленом  мраке  коридора. Филипп шагнул в темную дверь, нашарил на притолокевыключатель.  Вспыхнул свет, и сразу встали вокруг богатые кресла, блестящийполированный  стол  на  фигурных  ножках, атласный диван, стеклянным пузыремвздулись часы на камине.
Филипп  сидел на кончике кресла со своими серыми книгами и смотрел, кактихо  стояли  пальмы  со строгими листиками. Он прислушивался, не стукают лиТанины  шаги.  Но  было совершенно тихо. Прошло минут пять. Волшебно блестелполированный  рояль  в  углу,  и  стол  гордо,  высокомерно ставил на паркеткаждую из четырех резных лап.
"Большое  дело,  подумаешь", - тряхнулся Филипп. Он потянулся к столу истал  перекидывать  толстые  страницы альбома. Важные господа и дамы гляделисо  страниц.  Филипп  с опаской опрокидывал страницы дальше и дальше. Искал,искал  -  вот  она. Таня глядела с портрета прямо в глаза, открыто и просто.Филипп повернул альбом поудобнее.
"Вот с такой бы..." - подумал Филипп и сказал вполголоса:
-  Нет,  почему  -  заниматься?.. А спросить просто напиться, это всюдуможно.  - Филипп встал, вышел в коридор и громко зашагал туда, куда скрыласьТаня.  Он шел по темной комнате, где-то впереди ему мерещился мутный свет. Ивдруг из темноты веселый голос:
- Вы чего ищете?
- Да напиться, - сказал Филипп, и слышно было, что улыбался.
- Хотите с вареньем?
И  Филипп  слышал,  как зашуршало шелковое платье. Зашуршало, повторяя,обозначая  ее  движения  в темной тишине. Легко стукнули каблучки, как будтоодни  туфельки  шли  без  ног,  и  на  Филиппа пахнуло запахом духов. Томнымзапахом  и  свежим,  будто  что вспоминаешь хорошее. Таня в темноте звякнулаграфином, еще чем-то, и вот зазвонила, запела ложка в тонком стакане.
- Пейте. Попадете в рот? Вот, вот, берите.
Филипп  захватил Танины пальцы со стаканом и чуть - самую малую чуточку- придержал в своих.
В   это   время   заурчал   слитной  дробью  звонок  в  прихожей.  Танявыскользнула  в двери, Филипп вертнулся ей вслед и видел в полутемных дверяхее силуэт. Мутным блеском полохну-ло на повороте шелковое платье.
Филипп  глотнул  и,  нащупав  стол,  поставил стакан. Он совсем красныйвышел в прихожую к Наденьке. Тани уж не было.
-  Давно?  - спросила Наденька, скалывая с прически мокрую шапочку. - Акнижки? Филипп прошел в гостиную.
-  Сидели  альбомы  разглядывали,  как  у доктора в очереди? - говориланасмешливо  Наденька  и,  прищурясь, глянула в открытый альбом. Танины глазаупрямо в упор глядели с карточки. Филипп быстрым пальцем закинул крышку.
Наденька  ходила  за спиной, плотно ступала, не шуршала на ходу юбка, имокрые Наденькины виски весело блестели, когда она подсела к Филиппу.
Она  повторяла  что-то, слегка потряхивая книгой перед глазами Филиппа.Филипп  не  понимал  слов,  хоть  повторял  их за Наденькой, и вдруг услыхалсовсем издалека просящую, терпеливую ноту:
-  На  вопрос  "что  делает?"  - "купается" - мягкого знака не надо, ненадо, не надо ставить!
И само у Филиппа в голове кончилось:
- Не надо, Филенька.
И  Филиппу  вдруг  стало  стыдно  и  захотелось  положить  голову  - нашерстяную кофточку, на эти серые пуговки - щекой и говорить:
"Ну,  не  буду,  не  буду,  больше  никогда  - вот ей-богу - никогда небуду".
Филипп встал и, шагая по комнате, стал приговаривать:
- Не пишется, не пишется. Ага! Не пишется.
Встала и Наденька и насмешливым уж тоном спросила:
-  Что  это нынче с вами? Может быть, вам уж надоело? Тогда не надо, небудем, - и сощурилась, чуть подняла головку.
Сухим  горлом  говорила  Наденька:  "тогда  не  надо". Строго глядела вглаза Филиппу. Строго и с болью.
- Может быть, не надо? Бросим?
-  Да  я  ведь  нынче  только,  как  это,  черт его, - Филипп с натугойулыбнулся,  ему  хотелось  скорей  шагнуть,  подойти ближе к Наденьке. Но немог,  будто  протянулась рука и не пускает. Он не смел оттолкнуть эту руку всторону,  стоял, вертел в жгут свою тетрадку и то взглядывал в пол, то сновав глаза Наденьке.
- Да я... - начал Филипп и стукнул мятой тетрадкой по столу.
-  Вы  подумайте,  -  перебила  его  Наденька.  -  А  сегодня мы большезаниматься не будем.
Наденька  резко  повернула  голову,  хотела  &#65533;&#65533;дти, и выпала из прическигребеночка и мелко стукнула о паркет.
Филипп  бросился  и  раньше  Наденьки поднял. Наденькина ручка схватилагребеночку,  схватила  жадно,  суетливо,  как вырвала. Хорошенькая маленькаяручка  из  белого  рукавчика.  Ручка  всеми  пальчиками  схватила  гребенку,потыкала ее в волосы и приладила там.
Филипп  вышел за Надей в прихожую и не знал: раньше ее выйти или потом.Вместе  нельзя  было.  Наденька  молча, проворно застегивала пуговки, Филиппнадел шапку и озабоченно лазал по карманам тужурки и все думал:
"Спросить,  что  ли, когда в следующий раз, или уж обождать - на кружкеспросить?"
А  Наденькины  ручки затягивались уж в серые замшевые перчатки. Сейчас,сейчас уйдет. Наденька втаптывала ноги в калоши.
- Чего ж обижаться, товарищ Валя? - и вышло у Филиппа хрипло, басом.
- Одним словом, подумайте и скажите. Прощайте!
Наденька проворно повернула французский замок и хлопнула дверью.
Филипп  остался  в  тихой квартире. Ни шороха, и тоненько тикают часы вгостиной.
И  он  представил,  как  Наденька  теперь  шагает  твердыми, обиженнымишажками  по  мерзлому,  хрусткому  тротуару.  А  сзади  из темной тишины, ончувствовал,  идет  -  черт  его  знает что. Он глянул назад - мутно зеленелатемнота в комнатах, и будто без шума ходит черная тень.
"Догнать,  догнать", - вдруг хватился Филипп Наденьки. Вырвался в дверии скатился с лестницы.
На  улице  катил ветер, всю улицу во всю ширь занял, рвал, нес - никомунет дороги. И на тугом черном небе мигали звезды - сейчас их задует ветер.
Филька  сунул  за  пазуху  книги и побежал навстречу ветру. Он пробежалквартал по пустой улице и пошел, запыхавшись, против ветра.
Нет ее! Нет, не видать.
"Да  черт! Больно надо!" - сказал Филипп и свернул в переулок. Тут былотихо,  и только слышно было, как ходил над головой ветер, громыхал железнымикрышами, выл в проводах.

Варвара Андреевна

ВАВИЧ  начистил  ботфорты,  натер  суконкой. День был ясный, и солнце снеба  щурилось  пристально на землю. И ласковым блеском плескалось солнце потонким  голенищам. Он шел первый раз в участок, шел представляться приставу.Покачивалась  шашка  на  боку,  полоскалась  в  солнце.  Вавич  выступал  потротуару   и  украдкой  косился  на  стекла  витрин.  И  чем  больше  Викторвзглядывал,   тем  пружинистей  и  элегантней  шагал.  Поворачивался  боком,пропускал  дам  и  приподнимал  правую руку - не то козырнуть, не то бережноподдержать.  Городовые  отдавали  честь.  Виктор  деловито принимал, и белаяперчатка  прикасалась  к козырьку. Виктор плыл и плыл, торжественная походкасама несла.
Как  рукой,  мягко  и зыбко подгребала панель подошва, и тротуар упругоуходил назад. Виктор пересек Соборную площадь, чуть запылились ботфорты.
Молча, не рядясь, ступил на подножку пролетки. Извозчик обернулся.
- Куда прикажете?
Виктор, не глядя в лицо, внушительно сказал:
- В Петропавловский.
"Очень, очень натурально вышло", - подумал Виктор.
Очень  трясло,  но  очень  лихо  подпрыгивали  на плечах погоны. Викторвыставил  вперед левую ногу, правую подобрал назад, правым кулаком он уперсяв сиденье. Когда въехали в Слободку, Виктор почуял, что уж близко, близко.
"Господи,  благослови! - молился вдуше Виктор. - Господи, ради Грунюшкимоей,  помоги,  Господи". Хотелось перекреститься. Он с радостью закрестилсяна Петропавловскую церковь.
А  вот,  вот  он, участок. Городовой ходит у закрытых ворот. Каланча. Ивот вывеска: 
УПРАВЛЕНИЕ ПЕТРОПАВЛОВСКОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО УЧАСТКА 	
"Не   очень   ли   франтом?"  -  схватился  Виктор.  Он  поднимался  попотрепанной,  обшарканной деревянной лестнице. Визгнул блок в дверях. Викторшагнул, и грубо брякнула сзади дверь.
И  сразу  запах, кислый запах загаженного пола, прелой бумаги и грязнойчеловечины  ударил  в  лицо.  Грузный  городовой  у  дверей  потянул  руку ккозырьку и, насупясь, глянул на Виктора.
Виктор  быстро  закивал  ему  головой и махнул белой перчаткой - Викторискал глазами старшего.
Барьер  шел поперек комнаты, липкий, захватанный. Какой-то люд толпилсяи  тихо  шушукал  у барьера, все без шапок, а из-за барьера над ними торчаластарая, обтрепанная полицейская фуражка и хриплый бас покрикивал:
-  Не могу, не просите. Да не морочьте мне голову. Ну вас! Извозчик всеприглаживал волосы, вставал на цыпочки и через головы охал:
- Дозвольте ехать, за что страдаю?
-  Ты почему ж не за решеткой? - крикнул из-за барьера надзиратель. Всепримолкли  и  глядели  на  извозчика, глядели строго, помогали квартальному.Расступились.  И  тут  Вавич увидал надзирателя: опухлую физиономию, свислыеседые   усы,   потертый,  засаленный  казакин.  Надзиратель  мимо  извозчикауставился на Вавича и вдруг заулыбался: - Вам господина пристава, наверно?
- Мне идтить? - шагнул извозчик и прижал шапку к груди.
-  Пошел  вон!  -  буркнул  квартальный и улыбчатым голосом обратился кВиктору:  -  Пройдите  налево  в  кабинет,  - и сделал выгнутой ладонью дугувлево.
- Идтить, значит?
- Иди, ступай, дурак, - зашипело кругом.
- Проводи! - крикнул квартальный городовому.
Виктор  шаркнул  и козырнул. Все обернулись и проводили Виктора глазамидо двери.
Виктор  прошел  канцелярию,  -  те же вонь и дым, дым. Папиросный едкийдым  щипал  глаза.  Виктор  не глядел по сторонам: впереди на матовом стеклечерным было написано: 
КАБИНЕТ ПРИСТАВА 	
Городовой присел, придержав шашку, и глянул в замок.
-  Стучите!  - шепотом сказал он Вавичу. Вавич постучал, и заколотилосьсердце.  Сейчас  услышит главный голос - и вот, какой он будет? "Вдруг сразузлой,  ругательный.  Наверно,  ругательный, - решил наскоро Виктор. - Сейчасрявкнет". И тотчас услыхал:
- Войдите, кто там? - голос ясный, округлый и спокойный.
Виктор  распахнул  дверь  и шагнул с левой ноги. Шагнул верно и мягко иплотно  пристукнул  правую  пятку.  Он сразу вдвинулся в комнату и с рукой укозырька  замер  перед  столом.  Стол стоял против двери, и там за столом, столстенным  мундштуком  в  усах,  сидел  большой, грузный старик. Он секундуглядел, подняв брови, на Виктора.
-  Честь имею явиться, - начал Виктор военным голосом. И старик встал ивынул   мундштук  изо  рта.  -  Честь  имею  явиться;  по  распоряжению  еговысокоблагородия   господина  полицмейстера  прибыл  в  распоряжение  вашеговысокоблагородия.
Старик улыбнулся.
- Фу! Даже напугал!.. Вавич? Господин Вавич?
-  Так  точно,  Виктор Вавич, - отчеканил Виктор и все не отпускал рукуот козырька. Это он твердо знал и верил, что не сфальшивит.
-  Очень,  очень  рад,  -  и  старик  протянул руку. - Николай Аркадьичприслали?
Виктор  снял  фуражку,  махом сдернул с правой руки перчатку и, пожимаяпухлую руку пристава, шаркнул, - и вышло громко, как на бильярде.
- Присаживайтесь, - пристав вставил мундштук в рот. - Курите?
- Так точно, - кивнул Виктор.
-  А  я  вот  бросаю,  черт  его  дери, второй месяц бросаю, чертовщинатакая,  - и вот сосу, сосу вот эту оглоблю, как дурак, - какого черта из неевысосешь?  - уж плачущим голосом говорил пристав. - Помог хоть бы кто! Назлодымят  анафемы. Давайте вместе. А? Давайте бросать: вы да я. Хоть поддержка.А?  Ей-богу!  Семечки давайте есть будем? Любите семечки? А я от них хрипну.Голос  потом  -  ну  вот,  что  по  лысине  щеткой. Что ж, женаты? Гм! Здесьскучновато  будет,  -  старик  сощурился.  - Это там в городе девочки, у насзаскорузлый товар. Варвару Андреевну давно изволили видеть?
- Кого-с? - наклонился Виктор.
-  Варвару  Андреевну?  Супругу?  Супругу  господина  полицмейстера  незнаете? Разве не знакомы?
-  Был  у  господина  полицмейстера  по приезде, пятого авгу-ста-с, - иприбавил: - сего года.
- Значит, того... не знакомы.
- Так только.
-  Угум...  -  сказал  пристав,  засосал  мундштук  и  бочком глянул наВиктора.  И сейчас же деловито уставился в бумаги на столе. Виктор молчал, сфуражкой на коленях.
Вдруг пристав поднял голову и, насупившись, глянул в двери.
-  Тогда приступайте, чего ж сидеть? Ничего так не высидишь, сколько нисиди.  Ступайте  к  дежурному,  -  и кивнул бородой на двери. - Скажите, чтогосподин пристав прислал в помощь.
- На пробу, что ли! - крикнул уж пристав в спину Виктору.
Виктор вскочил и красный вошел в дым канцелярии.
В  канцелярии  все  на  него  глядели  и,  видно,  слышали, как крикнулпристав в открытые двери: "На пробу, что ли!"
Окна  были  пыльные, на подоконниках, как свалка падали, лежали грязныегорбы  замусоленных  бумаг. Со стенки строго глянул бородатый Александр III.Едва  белел  из  копоти  кокошник  Марьи Федоровны в золотой поблекшей раме.Вавич  толкнул  в  дверях дворника с книгой и вошел в дежурную. Он не гляделтеперь  по  сторонам,  а  пробивался  скорей к усатому квартальному. Совалсявдоль барьера, искал входа.
- Сюда, сюда! - позвал дежурный и открыл барьер.
-  Господин  пристав,  в  помощь,  - бормотал Виктор. Из-за барьера всеглядели  на  Вавича,  глядели с любопытством, как глядят на чужую свадьбу изсвоих ворот.
-  Присядьте,  закурите.  -  Виктор  сел  за  стол. Папироска прыгала вгубах.  Он  так и сидел в одной перчатке. Смотрел в стол и не мог глядеть нанарод, что гудел за барьером.
Вдруг  голоса  замолкли.  Виктор  не  успел поднять головы, как услыхалокруглый, ясный бас:
-  Все  сидите?  Покуриваете?  Ступайте-ка  хоть скажите, чтоб подавалимне.
Виктор   вырвался  из-за  барьера.  Хлопнула  дверь.  Виктор  сбежал  слестницы и совался глазами с крыльца. Городовой подбежал от ворот.
-  Приставу  подавать!  - запыхавшись, говорил Виктор. Городовой мотнулкуда-то  головой,  и  Виктор  услыхал,  как  неспешно застукали подковы. Безшума,  на  упругих  резинках,  двинулась с того края улицы пролетка. Зеленыйкучер скосил строгие глаза на Вавича.
А   вверху  взвизгнул  блок,  и  хлопнула  усталая  полицейская  дверь.Позванивая  шпорами,  спускался  пристав.  Не  глядя  на  Вавича, застегивалкрючок шинели под бородой и недовольно морщился.
-  Подано! - сказал, поровнявшись, Виктор, и сам уж злился, а не мог несказать. За столом в дежурной он думал:
"Сейчас  взять  и  написать  отставку.  Цукает меня, сволочь. Зачем прилюдях?"
Виктор  искал,  чего  бы  поделать. Он стал хоть для вида перелистыватьбумаги, что лежали на столе.
Дежурный обернулся:
- Пусть, как лежат.
Виктор, как обожженную, отдернул руку.
Виктор не знал теперь, куда глядеть.
"Дотерпеть  бы  до  вечера.  Дотерплю,  -  думал Виктор, - или нет?" Онглядел  на перо, что торчало из закапанной чернильницы, и целился. Схватить,написать  два слова, и можно бежать, куда хочу, и он смотрел на перо, как накурок,   -  нажал  и  конец.  Он  даже  поболтал  чернильницу:  заряжена  личернилами?  Высмотрел  на столе чистый листок бумаги, пересел к краю рядом сним и прижал рукой.
"Грунюшка,  Грунюшка",  -  в  уме  повторял  Виктор,  и  очень хотелосьплакать.
Вдруг,  как  сорвавшись,  забил во дворе колокол и вслед за ним зашумелтревожный  гомон.  Все сунулись к окнам. Виктор вскочил и в окно увидал, какпожарные  во  дворе  толкали лошадей, пристегивали постромки, - всполохнулсявесь  двор,  зазвенел,  загрохал,  и  тревожным  голосом резанула торопливаятруба..
-  Во!  Во! На извозчика, валите за пожарными. Скорей, скорей, ходом, -дежурный тыкал Виктора в плечо.
Виктор опрометью рванул на улицу.
Пожар  спешил,  пожар  клубил  черным  дымом над крышами; басом, зычнымбасом  вился  черный  клуб.  Мотался  на  ветру, на кого бы сунуться, и людитолпой  сторонились  и  шатались  на  тротуаре.  Виктор  стоял  на  подножкепролетки и толкал под бок извозчика.
- Гони, гони! Гони, чертов сын!
Впереди  гремела,  звонила  линейка,  и ножом резал воздух медный голострубы.  Вдрызг,  в  звон,  вдребезги  все  разнесет,  летит, дробью, горстьюбросает копытами по мостовой. И бегут, отстают взбаламученные прохожие.
Жарь!  дуй!  - летит бочка. Лестница, насос, скачут тяжелые кони, камнивздыбились, покатились. Неистово бьет колокол.
-  Беррегись! - раскатом завернула за угол. Черные прохожие мелись, какпыль следом, - все текло туда, где широким клубом спешил бородатый дым.
В  коляске  на  паре  обогнал  Виктора  брандмайор. В каске, в погонах.Трубач на отлете, на козлах.
-  Гони,  гони!  -  вскачь  рванула  извозчичья  кляча.  Пожарные тянутрукава, пыхтит паровой насос, и снопом летят из трубы искры
-  Не  напирай,  не напирай, говорю! - орет городовой, а толпа густеет,будто хлынула черная вода.
Виктор соскочил на ходу с подножки и бегом бросился к городовым.
-   Назад!  Назад!  Господа!  Осади!  -  гаркнул  Виктор,  запыхавшись.Городовые  оглянулись.  Виктор  раскраснелся,  разгорелся  и белой перчаткойтыкал в грудь людей, не глядя в лица. - Осади! Не напирай! Назад!
Уже трое городовых задами рьяно лягают черный забор людей.
- На тротуар!
И  вот  первое  пламя  злой  победой рвануло из окна, - и ухнула толпа.Торопливо  чукал  насос, и поверх гомона ревел женский голос. Что-то бросилииз  окна,  звякнуло,  рухнуло.  В  третьем этаже били стекла, и они с плачемсыпались  на  панель.  Уж  слышно  стало, как гудел внутри огонь. Заблестелакаска  в  воздухе:  пожарный  лез по приставной лестнице. Все глядели вверх,как  он  карабкался.  Кто-то  выбежал  на  балкон,  глянул вверх и стремглавназад.
И вдруг:
- Дорогу! Полицмейстер!
Коляска парой. Виктор вытянулся, руку к козырьку.
-  Безобразие!  Всех  вон! Очистить улицу, - орал полицмейстер с высотыколяски. - Кто тут?
-  Назад!  -  крикнул  Виктор  не  своим голосом в толпу и схватился зашашку. Передние шарахнулись.
-  Пошел!  Пошел!  -  Уж дюжина городовых, красная от натуги, напирала.Толпа  не  поддавалась.  И  вдруг высокая фигура в расстегнутой серой шинелизамоталась  над  Виктором.  Толпа  притихла. Этот человек не глядел никому влицо,  смотрел  куда-то поверх и, будто не глядя, тыкал кулаком самых серых.Тыкал  будто  между  делом, походя, равнодушно, но верно попадал в скулу подглазом  красным  кулаком.  Попадал  без  размаху,  спокойно. Он был длинный,высокий,  и Виктор не видел его погон. В сумерках при трепетном свете пожаравидел  Виктор  сухое  маленькое  лицо, слепые глазки, вялые рыжие усы. И всешептали вокруг:
- Грачек, Грачек.
И толпа легко, как пухлое сено, поддавалась, где ее отбрасывал Грачек.
Грачек  не  говорил  ни  слова.  Рыжая  челюсть  плотно  была  прижата.Городовые  молча  стали  вдоль  тротуара. Грачек, мотая полами шинели, пошелтуда, к пожарным. Он не глянул даже на Виктора, когда тот ему козырнул.
Медь  горела  ярко  на  сбруе, на насосе, на касках, и ласково блестелаколяска  полицмейстера  против горящего дома. Молодая дама в кружевной шляпеиз-под перчатки глядела вверх на окна на злые языки пламени.
Вдруг  рухнула  с  крыши  огненной  палкой  головня  и  рассыпалась  помостовой  горячими  зубами.  Кони  вздыбились,  кучер  дергал  вожжи, а дамапривстала,  уцепясь  за  борт  коляски. Виктор подскочил, он вмиг подлетел иуцепился за уздечку. Повис. Фуражка слетела, покатилась.
-  Пусти! - орал кучер. Он ударил по лошадям. Вавич отлетел на тротуар,ударился о дерево. Коляска прокатила мимо.
Мальчишка нес фуражку, оглаживая рукавом. Толпа гудела, смеялась.
-  Кого там? - знакомый бас. Пристав, старик пристав глядел, как Викторприлаживал фуражку. - Опять вы! - И пристав отвернулся.
Виктор  протиснулся  втолпу,  расталкивая публику. Все реже, реже стоялнарод.  Сзади чухал насос, трещал пожар, красными вздохами полыхала улица, аВиктор  на  тряских  коленках  шагал,  шагал, шашка болталась спереди и биланогу.
В  гостинице  швейцар  низко  снял  шляпу.  Виктор не глядел. А швейцарбежал за ним по лестнице и говорил что-то, совал в руку.
-  Да  послушайте,  господин  надзиратель.  Вавич  стал. Зло сжав зубы,глядел на швейцара.
- Телеграмма-с, господин надзиратель.
Вавич зажал телеграмму в руке и бросился в номер.
"Встречай завтра 8.40 утра. Груня".
-  Грунечка,  Грунечка,  -  шептал  Виктор  и прижимал бумагу к лицу. -Грунечка, все тебе скажу. Грушенька, милая ты моя.
И  ему  хотелось  закутаться  в  Грушенькину  теплоту, во все ее мягкоетело,  завернуться,  ничего  б  не  видеть.  И  он  крепче  прижимал  к лицутелеграмму и закрывал глаза.
Догорела  свечка, а Виктор все сидел, не раздеваясь. Он положил руки настол и лег на них головой, с телеграммой под щекою.

 Фонари

АНДРЕЙ  Степаныч  не  пошел  своей обычной дорогой домой. Он представилсебе  обед  дома,  салфетку. Анну Григорьевну напротив - читала уж, наверно,Саньку  -  этот  уж  черт  его  знает что думает. Совершенно неизвестно, чтодумает.  И  он  примерил  в  уме, как он спросит после второй ложки горячегосупа:
"Читали?"  И  если  не  читали,  придется  прочесть. И Анна Григорьевнаспросит: "А это верно, что ни одного еврея?"
А  вот  что  всякая  сволочь  дергает  его  за  бороду на этом базаре инахлобучивает  ему  шапку  по  самые  усы,  -  так  этого  она не заметит. Анахмуриться на этот вопрос - опять: "Не понимаю, чего ты злишься".
И  доказывать,  что  не злится. И сначала, как свернул, Тиктин не знал,куда  пойдет,  а  теперь  наверно  знал  и  прибавил  шагу,  тверже глядел впрохожих.  В  домах  зажигали  свет,  от  этого  на улице казалось темней, извездочками  вспыхивали  вдали  газовые уличные фонари: то справа, то слева.Тиктин  шагал  по  тихой  улице  -  белыми  пухлыми  подушками лежал снег наподоконниках,  мягкие  шапки  на  тротуарных  тумбах, спокойным белым горбомстояла  крыша  подъезда,  а  на  спущенных  шторах - тихие тени, и так уютноказалось  все  за  этими  шторами:  тихий  праздник тлеет. Тиктин - в темныйподъезд.  Направо  дверь.  Тиктин  достал  из шубы свежий платок и тщательновытер  усы  и  мокрую бороду, разгладил, прибрал, потопал, сбил снег и нажалзвонок.
- Боже мой, Андрей Степаныч!
Андрей  Степаныч  в  маленькой  чистенькой прихожей целовал руку. МарьяБрониславна  улыбалась  довольно и радостно и пожималась в вязаной бугоркаминакидке.  Марье  Бронис-лавне  сорок  лет,  она чем-то всегда больна и целыйдень читает "Вестник иностранной литературы" и "Мир Божий".
Тиктин  взглянул, как хорошо на ней, чуть задорно висит на косых плечахвязаная накидка, и умные, умные какие глаза.
"Умная баба!" - подумал Тиктин и с удовольствием стал раздеваться.
"Несомненно  неглупая  особа", - Тиктину приятно было видеть на стуле укушетки пепельницу и раскрытый толстый журнал..
"Анна Брониславна глупей, глупей! Это верно про них говорят".
Анна  Брониславна  подталкивала  коленом тяжелое кресло к столу. Тиктиншаркал, - он шаркал замечательно: со старинной кавалерийской грацией.
Круглый  стол  был  накрыт  на три прибора. Тиктин знал, что третий длямужа  умной  Брониславны,  и он придет поздно с железной дороги. Умная МарьяБрониславна  шепнула  что-то  по-польски  сестре,  и  та  стала доставать избуфета еще прибор.
В  этой  маленькой  комнате пахло легким табаком, от натертых полов шелвосковой  запах  мастики,  посуда как-то мило и конфузливо бренчала у глупойБрониславны  в  руках,  и  глупая  Брониславна  сразу заходила на цыпочках сприпрыжкой  и  опустила глаза, а умная Брониславна искрила большими зрачкамис  кушетки  прямо  в  глаза Тиктину, приподняв свое левое плечо. Устроилась,приготовилась и картинно стряхивала пепел в раковину.
-  Ну-с,  рассказывайте!  -  И  Марья  Брониславна  на  правах  больнойподобрала ноги, забилась в тень в угол кушетки. Тиктин скорбно нахмурился.
- Да веселого мало.
Марья Брониславна сочувственно сдвинула брови.
- А что случилось?
Глупая  Брониславна  на цыпочках вышла вон, и слышно было, как затопалана кота в кухне.
-  Дети...  -  вздохнул  Тиктин  и, подперев подбородок, стал глядеть вугол.
И  Тиктину вдруг показалось самому, что именно дети, Наденька и Санька,дети  -  это  и  есть его сердечная рана. И он скорбно глядел в угол и краемглаза  видел,  как  Брониславна  подалась  вперед  и, вздохнув дымом, слегкапокачала стриженой головой.
Брониславна глядела на папироску.
- Что ж они? - не поднимая глаз, шепотом сказала Брониславна.
И  вдруг  Тиктин  повернулся  тяжелым  корпусом на кресле и, потряхиваяпятерней в воздухе, стал горячо говорить:
-  То  есть ни секунды покоя, ни единой минуточки, и вот весь буквальнокак  на  иголках. Я же совершенно не знаю, то есть вот нистолько, - и Тиктинщелкал,  щелкал ногтем большого пальца, - вот ни такой капельки не знаю, чтовокруг меня делается. Ни малейшего намека.
Брониславна  закинула  голову и глядела широкими, возмущенными глазами,чуть встряхивала волосами в такт руки Тиктина.
-  Шепоты  какие-то,  -  морщился Тиктин, - таинственные визиты, ночныеотсутствия,   что-то   такое   делается...   делается...   ну,  буквально...положительно  же...  Вот  в  какое  состояние это меня приводит, - и Тиктин,весь  красный, судорожно затряс сжатыми кулаками. - Курить можно? - переводядух,  убитым  голосом  спросил  Тиктин  и  глянул из-под обиженных бровей наБрониславну.
- Что вы ? Ради Бога!
Брониславна  тянула  ему  коробочку  с  тонкими  папиросками. Но Тиктинполез  в  карман  брюк  за  своим  черепаховым  портсигаром. Молча скручивалпапиросу.
-  Что  ж  это?  Александр?  -  спросила Брониславна вполголоса. Тиктинрассыпал  папиросу,  набрал  воздуха  и,  весь  напрягшись, вертел кулаком ужилета:
- Вот, вот, все переворачивают. Издерган до чертиков.
-  А  потом  у вас дома, - шептала вниз Брониславна, - банк... народнаябиблиотека...  заседания...  Я  уж  простое  человеческой точки зрения... Непонимаю,  -  раздумчиво  произнесла  Брониславна  и пожала плечом в накидке.Медленно  пустила  дым  в  потолок. - Решительно не понимаю, - она энергичнотряхнула всеми волосами и с размаху ткнула папироску в пепельницу.
Тиктин  думал:  "Сказать,  что еще эта травля..." Ему очень бы хотелосьсказать  хотя б в уме: "жидовская травля", но он и в уме не произносил этоговслух.  Сейчас  придет  этот  пошляк  железнодорожный, и начнется разговор овегетарьянстве,  печенках  и  "с  какой стати Сарасате за один концерт беретпять тысяч?"
-  Э,  да  тут еще всякое, - махнул рукой Тиктин. Подождал. Брониславнамолчала.
"Не читала, - решил Тиктин, - не стоит начинать".
Глупая  Брониславна  принесла  одну  тарелку  супа  и  поставила  передТиктиным.
- Пока до обеда. Пожалуйста. Что имеем.
От   тарелки   шел  горячий  пар,  жирно  пахло  клецками  и  какими-токореньями, чужим домом, чужим варевом, и так пригласительно вкрадчиво.
-  Почему  ж я один? Не беспокойтесь, - Тиктин даже приподнялся; шатнулстол,  плеснуло  на  скатерть.  Но  глупой  Брониславны уже не было. А умнаясказала:
-  Почему  вы  не  отдохнете?  Хоть  месяц...  за границу. Можно ведь исамому когда-нибудь о себе подумать...
-  Месяц?  - крикнул Тиктин и поднял брови. Брониславна ждала. - Месяц?-  А  чужой дом обвивал съестным паром, мягким, уступчивым. - Се-кун-ды нет!-  И  Тиктин повернулся к тарелке, машинально схватил спешной рукой салфеткуи  засунул  за  жилет. Он слегка обжигался пахучим супом, а клецки услужливорассыпались  во рту. На полтарелке Тиктин опомнился и уж все равно продолжалспешить.  Он  торопился  доесть, глянул на часы напротив на стене - двадцатьминут восьмого.
- Анелю! - крикнула Брониславна. - Нема пепшу?
- Бросьте, бросьте, - замахал свободной рукой Тиктин, - надо идти.
-  Але  тутен  достац,  -  обиделась  из  дверей  глупая  Брониславна ибросилась на звонок в сени.
Тиктин  наспех  ловил  последнюю  клецку и слышал, как в прихожей топалкалошами  хозяин,  как шептался с Анелей. Тиктин вытер усы и бросил салфеткуна стол.
Вошел  хозяин, маленький, в длинном обвисшем пиджаке, видно было, как впустых  брюках  шатаются на ходу тонкие ножки. И под обиженными, брезгливымигубами деревянной щепкой заворачивала к кадыку пегая бородка.
- Вы только что со службы? - шагнул к нему Тиктин.
-  Да,  мы  с  работы.  Нам надо работать, - и хозяин глядел маленькимиполинялыми глазками на Тиктина: поглядел и брезгливо и зло.
Про  него  знали,  что  он  был  в  ссылке в Минусинске, а потом мостилмостовую.  И  когда познакомили Тиктина, то шептали ему в углу: "он мостовуюмостил", со страхом говорили, как будто этой мостовой ничем не перешибешь.
- Да, нам работать надо, - повторил хозяин.
"Мостил?"  -  подумал  Тиктин. Он слышал, как хозяин мыл в кухне руки иворчал на Анелю.
Брониславна опустила глаза и грустно поднялась с кушетки.
"Черт! надо было пять минут раньше уйти", - и Тиктин злился на клецки.
-  Прошу,  что  имеем,  -  сказал  хозяин.  Все  молча стукали вразбродложками.
- Что слышно? - спросил хозяин, не поднимая глаз от тарелки.
Тиктин поспешил с ложкой в рот.
-  А  на вас уж написали? - продолжал хозяин, втягивая суп. - Теперь выкланяться или то прощенья просить будете? Я так говорю?
Тиктин поймал взгляд Брониславны и понял, что читала, читала, наверно.
- То есть почему же кланяться? - И Тиктин откинулся на кресле.
-  А  они  все  окручивают,  окручивают,  -  и хозяин покрутил ложкой втарелке,  -  сами  плачут  и всех капиталом окручивают, окручивают, а другиеработают.
Хозяин на секунду глянул глазами Тиктину в брови.
"Мостил". Тиктин раздражался.
-  Позвольте,  -  и он видел, как Брониславна провела по нему глазом, -то,  что написано, написано пошло. Пишется пошлостей много, говорится их ещебольше...  Не  кладите  мне  второго  - я сыт... Может быть, пошлей всего тобесправие,   в   котором   находится  почему-то  целая  группа  населения...связанная  по  рукам  и  по ногам. И может быть, - Тиктин уже говорил полнымголосом,  как в зале городской Думы, - может быть, нужно совсем не так многомужества, чтоб плюнуть в физиономию связанному человеку.
Хозяин  брезгливо  сматывал  мокрую  ниточку  со зразы и не давал Анелепомочь.
-  Когда  даже  право  передвижения, - возвысил голос Тиктин, - которымпользуется всякий...
-  Например,  в  Минусинский  край,  - хозяин аккуратно резал зразу, неотрываясь от тарелки.
-  Эта-то  дорога,  знаете,  и  им не заказана, - потряс головой АндрейСтепаныч  и  повернулся  боком к столу. Увидал, как рябила в дрянном зеркаленад  кушеткой  его  физиономия,  -  уродливая  выходила  и  смешная.  Тиктиннахмурился.  -  А  когда  вам всюду тычут: "жид! жид!" и у вас нет лица, а срожей,  с  харей,  мордой жидовской вы должны всюду являться, посмотрим, чтовы тогда запоете!
- Вы на бирже попробуйте сказать "жид", и тогда вот посмотрим.
-  А  вам  хотелось бы, чтоб вы кричали: "жид", а вам: "кшижем, кшижем,падам  до  ног",  чтоб  еще  стлались  перед  вами? - Тиктин уж не глядел наБрониславну.  -  Не  много  ли?  - раскачивал головой Андрей Степаныч. Он ужподнял голос до зычной высоты и угрожающе глядел на хозяина.
Хозяин  старательно  вытирал  бородку, обернув руку в салфетку: ловил вгорсть и вытягивал.
Андрей  Степаныч  поднялся  и  вынул  часы  из  жилета.  Тиктин  теперьчувствовал, что вот сотни еврейских глаз глядят на
него  с благодарным удивлением и с раскаянием за эту статью, и хотелосьпросто  подойти.  И  как это сейчас можно! И тепло и вместе! И как достойно!Хозяин  встал  со  стула  и,  не распрямляясь, как сидел, вышел в дверь всемсвоим пиджаком.
-  Табак здесь, - встала ему вслед Брониславна. Анеля опустила шепоткомложечки в стаканы.
-  Ну-с,  надо  идти,  -  сказал  Андрей  Степаныч.  - Благодарю вас, -шаркнул Брониславне. Шаркнул с грацией.
Анеля обтерла руку чайным полотенцем, протянула Тиктину.
-  Честь  имею  кланяться, - шаркнул Тиктин в темную дверь, где скрылсяхозяин.
- Стасю! - сказала Брониславна. Ответа не было. Тиктин шел в сени.
- Холодная шуба, - говорила Анеля.
-  Ничего,  ничего,  -  бодро  приговаривал  Тиктин.  - Ничего, - искалкалоши. - Отлично, - сказал Тиктин весело и накинул свою большую шапку.
На  ступеньки  навалило  по  щиколотку  снега,  белым  горбом  вздулоськрылечко.  Щупая  палкой  снег,  Тиктин  спустился  по ступенькам. В ровный,пухлый  снег  бесшумно  уходила  вся  калоша,  как в воду, и белыми брызгамиотлетал снегу носка.
"А черт с ним, - подумал Тиктин о хозяине. - Клецка!"
Он   шире   зашагал  и  размашисто  отворачивал  вбок  палку  на  ходу.Расстегнул внизу шубу. Шагал молодцом.
В улице было совсем тихо и пусто.
Андрею   Степанычу  хотелось  теперь  встретить  кого-нибудь.  Дома  несветились,  и  даже себя, своих шагов не слышал Тиктин. И только одни фонаригорели  на  улице,  стояли светлыми головами. Для себя жили. Ногами в снегу.Тиктин сбавил шагу.
"Пожалуй,  про  детей  я  зря,  - сказал Тиктин. Стал на минуту, слегказапыхавшись. - Не надо было!"
Тиктин  по  глубокому  снегу  подошел  к  фонарю и прислонился виском кмерзлому  столбу.  Шапка  съехала  набок,  и чугун холодил Тиктину волосатыйвисок.
Мысли  выравнивались,  светлые,  ясные,  с  теплым  пламенем,  живым  иверным. Вытягивались в спокойный ряд.
Тиктин  хотел застать дома самовар и Саньку, и Надю, и с веселым тепломподебатировать национальный... да и всякий... какой-нибудь вопрос.
Черт! Ни одного извозчика.

Заелись

ФИЛИПП долбил в свою дверь окостеневшей, замороженной ногой.
- Кто! Свои - кто! Отворяй, черт тебя там толчет.
И  слышал,  как Аннушка шарила сонными руками, искала задвижку. И сразув   сенях  обхватила  теплая  тишина.  Угарцем  пахло,  капустой  и  мокрымиваленками.  Филипп протопал к себе и долго не мог выковырять мерзлым пальцемспичку.  Чистенько  было  в  комнате,  и  на  шашечной  скатерти стоял ужин,прикрытый  тарелкой.  Лампа  трещала,  ворчливо разгоралась. И уж стал виденкомод,  тупой,  как глиняный, и на нем вазы с пупырышками и пыльные бумажныерозы. И вспомнился рояль - горит лаком, а стол держит альбом.
"И чего не вытянул карточки? Было же время".
Филипп стоял у печки и грел спину.
"И куда б ее посадил?" Филипп оглядывал комнату.
Покорными  дубинками  стояли  по стене два стула с соломенным сиденьем.Наденьке   подставлял,   говорил:   "Извините,   пролетарские".  Садилась  спочтением.
Филипп  глядел  в  пол,  на темную тень под столом, и все чудилось, чтовот  придет  в  черном  шелке,  каблучками по этому самому полу, и вот будетсидеть на этом стуле, вот так вот: ножки на перекладинку.
"Отчего? Было же с вареньем?"
Вот  на  том  стуле  сидит и больше ничего! И Филипп не глядел на стул,чтоб  лучше  казалось,  что сидит. Глаза щурились, и Филипп осторожно дышал.Вот  сейчас  совсем,  совсем  сидит.  Филипп закрывал глаза. Немного страшностановилось  от  того, что там, сбоку, на стуле, сидит черная барышня: сидитмолча,  не двигаясь. Слипались глаза. И сбоку тут она: недвижно глядит передсобой.  Ножки на перекладине, зацепилась тонкими каблучками. "Сиди, сиди, неспугну!"  -  и Филипп жмурился и не шевелился. Печка приятно жгла спину. Сонкутал  и  кутал  Филиппову  голову.  Гудел  ветер  в  боровке и погрохатывалзаслонками.  И  казалось,  будто  едет куда, на поезде, что ли, и она с ним.Вдруг  рванул  ветер,  будто  хлестнул  его  кто,  и  форточка распахнулась,ворвалась  погода,  и присел огонь в лампе, забился. Занавеска залопотала напривязи.
"А  дура  безрукая!", - и Филька потянулся через стул, навстречу свежейструе, закрывать форточку. Книги из-за пазухи стукнули об стол.
"Подумайте,  говорит",  -  вспомнил  Филипп  Наденьку. Хлопнул книги наполку  и  сел на кровать разуваться. И вспомнилась Наденькина быстрая ручка,беспокойные пальчики. Жалостливо вспомнилась.
"Ладно,  ладно,  подумаю",  -  сказал  Филька в уме и натянул одеяло наголову. Он знал, что на стуле уж никого не было.
Еще  темно  было  -  проснулся Филька. Слышней вчерашнего рвал на двореветер,  скреб  вдоль  по  стене,  и  охало  окошко от порывов. А из коридорашаркала  валенками  Аннушка,  и  мазала светлая полоса от лампы. Уж простылакомната.  Филька  чиркнул  спичку  -  проспал.  Вскочил  на  холодный  пол ивпотьмах стал натягивать холодную одежду.
Так  и  чаю  не  пил,  толкнул  дверь  ногой и спешным шагом выскочил втемную  улицу.  Ветер  бил в глаза мерзлой, колкой пылью, бросился в рукава.Филька  зажмурился,  нагнулся,  сверлил  головой погоду и топал по мосткам кзаводу.  Через  улицу  бегом, и вот оставалось перебежать площадь, еще кучкалюдей  чернела  перед  дверьми  проходной,  и дохнул на всю слободку гудок -поверх  погоды, поверх ветра. Филька пробежал и бросил, пошел вольным шагом,- все равно опоздал. Гудок оборвался. Доску закрыли.
-  Тьфу!  -  с  сердцем плюнул Филипп и выругался. Ярко в заводе горелиокна  желтыми  веселыми  квадратами  на  черноте.  И на темном небе нащупалиглаза на привычном месте черный ствол трубы.
"Черт  с  ним: за полдня часовые пропали, не пропадать же сдельщине", -и  Филипп  пошел через контору в завод. Уж у стенки сквозь вой погоды слышнобыло,  как  урчал  внутри  завод,  шевелилась  за  стеной работа - без него.Филька кинул в окошко медный номер и гулко застукал по плиточному полу.
В дверях мастерской, только порог перешагнул, наскочил на Игнатыча.
- Что? Никак понедельничать собрался? - и засопел дальше.
-  Архиерейский  кенарь, - сказал вслед Филипп. Может быть, и не слышалИгнатыч за шумом.
Филипп  включил  мотор, и деловито зашлепали приводные ремни. Вчерашняяработа  завертелась в станке, и Филька спешной, хватской рукой подвел резец.Поскрипывая,  пошла  медная  стружка,  и залоснилась острым блеском медь - сшелковым  круглым  отливом.  Филипп,  прищурясь,  стал  глядеть, как блеститмедь.  Вот  черт, как блестит! Резец "салился", надо поправить, но Филипп немог  глаз отвести от меди. Блестящий шелковый рукав! Он становился длинней идлинней.  Вдруг  будто больше говору сзади. Филипп глянул: все смотрели, какспешной  походкой,  ни  на  кого  не  глядя,  спустив на самое пенсне брови,пробирался  меж  станками  помощник  директора.  Немец,  серьезный немец. Онпрошел,  и  говором  дунуло  по  мастерской.  Как  ветер налетел на деревья.Грузно  прошагал  Игнатыч  -  руки  за спину - и не в работу глядит, а тычетмастеровым в глаза, как кулаком в морду, и все головами отмахиваются.
Пробежал   конторский   какой-то,   засеменил  следом  за  немцем.  Вонобступили,  задержали.  Что-то  плечами  жмет,  руками  отмахивает.  Игнатычшагает  -  отпустили,  но  сразу  поверх  станков,  поверх  шлепков  стал  вмастерской людской гул.
Филипп остановил станок и пошел. Пошел по гулу, где громче.
- В котельной, в котельной!
- Задавило?
Люди говорили громко, чтоб перекричать станки.
- Задавило? Кого? - крикнул Филипп.
- Нет, чего-то иначе, - подмигнули. - Идет! - и кивнули на Игнатыча.
Но  гомон  взял  верх,  гомон залил все поверху. Гомон вырос и стоял навысокой  ноте,  и все громче говорили и не слышно стало станков. Может быть,и  стали.  Мальчишка прибежал подручный, Филькин Федька, и никому, а Филиппукрикнул:
- В котельном стали!
Филипп пошел к окну и дернул форточку.
Кто-то  поднял  руку  и  замахал  в воздухе. На секунду гомон упал, какосел  на  землю.  Все глядели на форточку, на Фильку. И Филька ясно услыхал,что в котельной, где всегда грохот, будто рушат, в котельной тихо.
Верно  - тихо. И кивнул головой. И все поняли, и гомон поднялся с полу,вспенился,  заклокотал  над  головами.  Игнатыч стоял около своей стекляннойбудки  и  быком  глядел  на  мастеровых.  Кой-кто брался за работу, но гомонбурлил на той же ноте.
Филипп   нагнулся   к   Федьке,   но  Федька  замотал  головой,  лукавоухмыльнулся.  Напялил  замасленный  в  лепешку картуз на нос и пошел. Федькавертелся  по  мастерской  туда-сюда, искоса поглядывал на Игнатыча, и Филиппвидел,  как  он  вынырнул вон. И Филипп сейчас же оглянулся: упершись в негоглазами  быком,  глядел  на него Игнатыч. Глядел открыто, как гвоздил. Будтона  всю  мастерскую  ревел:  вот  он! Кто-то стал, заслонил Филиппа. Игнатычсделал  четыре грузных шага и опять, как вертелом, ткнул в Филиппа взглядом.Филька  отвернулся  и  глянул  на  медь.  Блестящей шелковой змеей сверкнуларабота.
И  Филипп  повернулся  к  Игнатычу  и сказал громко, хоть еле слышал загамом свой голос:
- Плевал я на тебя! - и вышел из мастерской.
Ветер  крутил в заводском дворе, рванул из рук дверь, и только стойкимиквадратами  лежали на земле светлые пятна от окон. Пошел вдоль глухой стенкикотельной, и вот человек, а вот Федька шмыгнул прочь.
-  Егор?  -  спросил  Филипп, придерживая шапку. Подошел ближе, узнал ивсе ж в самое ухо спросил: - Егор?
- Я.
- Что там? Провокация? Почему стали вдруг? Говорено было.
-  Говорено!  Говорено!  -  Егор шептал из темноты яростно. - Говорено,сукиного  сына.  А  в  субботу  после  расчета  какая-то  сволочь  собраласьтребовать - четверть копейки на заклепку. Сами!
- Кто?
-  Пес  их знает, поди сам ищи! Кто! Бастовать сами будем за свою, чертей  за  ногу,  копейку.  Заелись,  говорят,  слесаря да токаря. Понял, какаямашинка? Вот тебе и да! Поди вот к ним. Поди, поди!
Не видно было ни зги, но слышно было, как махал руками Егор.
-  Заелись  все  и  до  нас,  говорят,  никому дела нет, а мы дохнем, атокаря  в  глаже  ходят и бабам шляпки купляют. Сунься, сунься туда. Гайку влоб  поймаешь.  Немец  заявил,  контора отказывает напрочь. А не хотишь - заворота.
- Какая же это сволочь тут? - начал Филипп. Но Егор крикнул:
-  А  такая,  что  завод  ты  из-за  такого дерьма не остановишь. Вот ивышло: черт да дышло. Говорено!
И  Егор  двинул  мимо Филиппа, злым шагом затопал, только шлепали брюкиоб ноги на ветру.
В  окно  котельной  видно было, как над гурьбой людей торчал немец, какраскрывал  рот  и  убеждал  рукою.  Вдруг немец присел, и со звоном брыкнулостекло  рядом  с Филиппом. Филька отскочил. И через разбитое стекло вырвалсявой  из  котельной.  Немец поднял обе руки: вой грянул гуще - хриплым ревом.Немец  спрыгнул и утонул в толпе. У Фильки в ушах зазвонило, он рванул дверикотельной  -  калитку  в огромных воротах - и стал рваться, тискаться сквозьспины  и  плечи,  -  оглядывались, сторонились, а Филипп пихал, как бил. Вотколоды  сложены.  Филька  полез  и  встал,  пошатываясь  на  круглом бруске.Сдернул  рывком  шапку  и  замахал  над головой. Замахал так отчаянно, будтопоезд  летит  на  него,  а  ему  надо  остановить!  И лопнул рев. На секундулопнул. И Филька крикнул на всю котельную:
- Товарищи, верьте слову! Провокация!
- Заелись! - крикнул кто-то из толпы. И в ответ взрывом рванул рев.
Филиппа кто-то дернул сзади, и он покатился вниз.

 Обезьяна

КОГДА  Башкин  пришел  в  себя  и  открыл  глаза,  вокруг  было  темно,совершенно  темно,  как будто голову ему замотали черным сукном. В испуге онне  чувствовал,  что  голый  и  на  холодном  полу. Он быстро моргал веками.Холодной палкой стал ужас внутри.
"Ослеп! ослеп!"
Но  он  впопыхах  страха не верил, что видит светлую полоску внизу: какбудто  ум  поперхнулся  страхом,  и  Башкин  наскоро  вертел  во все стороныголовой.  Он  сгоряча  сразу  не заметил, как болело за ухом, как саднили нателе  следы  от  ключей. Он попробовал встать и стукнулся теменем, схватилсярукой.  Это  был  стол, привинченный к стене стол, на котором Башкин пыталсяповеситься.  Башкин  охнул  и  сел  на холодный пол, и тут почувствовал, какбольно  горели  побои,  что  голый,  что эту лампочку потушили. Он теперь ужзнал,  что  не  ослеп,  и  эта  полоса  внизу - щель под дверью. И все те желенивые  каблуки  по  коридору, будто ничего не было. В камере было холодно.Башкин  стал дрожать, и сразу дрожь пошла неудержимо: зубы, коленки, дергалолопатки,  судорогой  дрыгала  кожа.  Его  било  всего, он ползал, искал хотьсоломы  на  полу,  хоть  тряпку.  Пустой  холодный пол от стены к стене весьисползал  Башкин  на бьющихся коленях. Он стал ходить, чтоб согреться, и еготрясло  на ногах, поддавало все его длинное тело, будто на телеге по тряскоймостовой.  Он не задевал в темноте за табурет, он знал свои три шага. Он селна  табурет, лег головой на стол и старался сжаться, славиться в комок, чтобунять  эту  дрожь.  Унималась  на  секунду,  и  потом  все тело дрыгало, какотдавшаяся пружина, и коленки больно стукались об стол.
- В-в-в-в! - И Башкин тряс головой.
Он  дернулся  весь,  когда  скрипнул  глазок.  Лампочка  вспыхнула  подпотолком,  и  Башкин  удостоверился:  верно,  камера  та  самая.  А в глазоксмотрит глаз, прищурясь, разглядывает.
-  Смотри,  обезьяна  какая!  -  сказал  надзиратель за дверью, и потухсвет.
Башкин  забывался  на  время  и  сквозь  сон  слышал, как поворачивалсяглазок,  чуял свет сквозь закрытые веки, но глаз не открывал. Он слышал, какотворяли  в  коридоре  камеры,  и  вот  прошли мимо его дверей, не взглянув.Начался  другой  день.  Башкин не мог больше сидеть - судорога сводила ноги.Он  попробовал встать и упал тут же около табурета. Больно упал на пол, ногине слушались, плясали свое ломкие пружины.
"Вошли! вошли! свет!"
И те же двое, что раздевали Башкина, подошли, и старший приказал:
- Одевайся!
Младший  бросил  на  стол  одежду,  Башкин не мог встать, он на коленяхподполз  к столу. Он, сидя на полу, натягивал чужие липкие, заношенные брюкина голое тело.
-  Вешаться,  мазурик, - говорил старший сверху, - в петлю не терпится?Справят, справят за казенный счет пеньковую.
Башкин  не  понимал  слов, его дергало звяканье ключей. Кое-как натянулон грязную казенную рубаху.
-  Вставай,  -  ткнул старший коленком в плечо, - расселся. - Он дернулего  под  мышку.  Башкин,  шатаясь, встал. Брюки были чуть ниже колен. Худыеволосатые  ноги  торчали  из брюк, как на позор. Рыжий пиджачишко был мал, ирукава  по  локоть.  Но  Башкин  не  думал об этом. Он обтягивал трясущимисяруками  полы  пиджака.  Надзиратель  толкал  ногой  по  полу ботинки. Башкинбоялся нагнуться и плюхнул на табурет.
- Пошел! - скомандовал старший.
Башкин  еще не успел натянуть второй ботинок. Надзиратель толкал его, иБашкин,  хромая,  в  полунадетом  ботинке, пошел из камеры. Опять рука сзадитолкает  в поясницу. Вот втоптался ботинок. Башкин неверно шагал, хлябали наногах  огромные  ботинки.  Он  тянулся  по  перилам  на  лестницу,  в головемутилось.  Другой коридор, не тот. "Не к офицеру" , - только подумал Башкин,и  ноги совсем стали подкашиваться. Служитель сзади поддерживал его. Башкинапосадили  в  коридоре,  в  полутемном,  но  с  паркетом, скользким полом. Онприслонился  к  стенке  и  закрыл  глаза.  И  вдруг мягкий звон шпор. Башкинвстрепенулся:  мимо  шел офицер, его офицер. Башкин наклонился вперед, хотелвстать.
-  Гадости  мне  устраиваете,  гнусности  делаете?  Пеняйте  на себя, -сказал  вполголоса офицер. Секунду постоял и прошел дальше. Он размахивал находу листом бумаги, будто обмахивался веером.
У  Башкина  громко  билось сердце, он чувствовал, как оно широко стучитбез его воли, само, как чужое в его груди.
Жандарм подошел:
- На допрос!
Башкин  не  мог шевельнуться, только сердце в ответ само прибавило ходуи заработало сильней.
Башкина под руки ввели в двери.
Стол  весь  в  зеленом сукне, и за столом седой, благовидный полковник.Он глянул на Башкина с упреком и недружелюбно.
Поодаль  сидел его, Башкина, офицер. Он холодно глядел вбок и барабанилпальцами по бумаге.
- Что, стоять не можете? - сказал вполголоса и презрительно полковник.
Офицер покосил глаза на Башкина и снова забарабанил и отвернулся.
-  Дай  стул!  -  скомандовал  полковник. - Пусть сидит. Жандарм усадилБашкина против полковника на шаг от стола.
-  Сту-паай...  - медленно промямлил полковник, глядя на стол в бумаги.Жандарм вышел.
- Как звать? - вдруг вскинулся на Башкина полковник.
- Башкин Семен, - срывался голосом Башкин.
- Это, что повешенье разыгрывал? - спросил полковник.
- Так точно, - в голосе офицера были и обида и сожаление.
- Хорош голубчик! - И полковник секунды три водил по Башкину глазами.
Однако допроса избежать не удалось.
- Звание?
-  Мещанин,  - еле переводя дух, сказал Башкин. Он стыдился всегда, чтоон  мещанин,  но  сейчас он чувствовал себя совсем, совсем голым, и было всеравно. - Мещанин города Елисаветграда.
- Лет?
- Двадцать семь, - выдохнул Башкин.
-  Чем  занимались?  -  строго  спросил полковник. Башкин громко дышал,грудь качала воздух, и стукало, стукало сердце.
- Не знаете? Или не помните? Офицер что-то писал на листе.
- Выпейте воды, - приказал полковник. Офицер позвонил.
-  Дай  воды!  -  крикнул он жандарму в двери. Башкин не мог проглотитьсразу  глоток  воды, он давился водой, держал ее во рту. Стакан барабанил обзубы.
- Скорее! - сказал полковник, - Ну-с, так чем же вы занимались?
- Уроками... частными, - сказал Башкин. Вода его освежила.
- Что ж вы преподавали?
- Все, все, - замотал головой Башкин.
-  То  есть  как  это  все?  - ухмыльнулся полковник. - Решительно все?Анархическое учение, например?
-  Нет, нет, не это! - и Башкин замотал головой на слабой, тряской шее.- Нет, нет... - Башкин постарался даже улыбнуться насмешливо.
-  А  откуда  мы знаем, что нет? Вот вы говорите: "нет". Но ведь это жене довод. "Нет" - этак можно и убить, а потом отнекиваться.
-  Спросите  моих... моих учеников - алгебру, простую алгебру, русский,латинский. Вы спросите.
-  А  молчать  вы  их учили? - спросил полковник. Он поставил локоть настол, подпер бороду и прищурил глаза на Башкина.
-  To  есть  как  молчать?  Болтать  всякую  ерунду... не давал... нет,болтать - нет, нет.
- Ну, так нам их и спрашивать нечего: молчать, значит, они умеют...
-  Я  не про то! Господи! Я ж не то... - Башкин даже поднялся на стуле.Он  не  мог  говорить, он дышал невпопад. Он схватил недопитый стакан и сталгромко глотать.
-  Выпейте,  выпейте,  не мешает, - зло, с насмешкой, сказал полковник.Офицер писал.
-  Да.  Я никакого такого не знаю... То есть я знаю и вовсе другое... Ядругое думаю. Совсем не так...
-  А  как  же?  -  Полковник  положил  оба  локтя на стол, приготовилсяслушать.  -  Как  же,  однако, вы думаете? Ну-с... Башкин опять схватился застакан, - он был уж пуст.
-  Я думаю, - начал Башкин, но мыслей он не мог собрать, - вот господинофицер знает, как я думаю.
Башкин  наклонился  в  сторону  офицера.  Но  офицер  погладил  руку  сперстнем и посмотрел на Башкина пустыми и крепкими глазами.
-  Так  вот потрудитесь теперь здесь изложить, что же вы думаете? Ну-с!-  Полковник  пожевал губами, и от этого заходили усы, они широкими скобкамизагибались  вверх.  - Довольно с водой возиться, - строго отрезал полковник:Башкин потянулся к стакану. - Что ж, неудобно сказать?
- Я думаю, что анархизма не надо... - начал Башкин.
- А нужен социализм, так, что ли?
"Что  за  глупость, ах, какая ерунда, что я говорю?" - думал Башкин, оннапряг  голову, проглотил слюну. Но мысли рассыпались и шумели, как дробь попустому полу. Сердце стукнуло, и хотелось пить, пить.
- Нет, нет, - болтал головой Башкин, - я не так думаю.
-  То  есть  позвольте,  -  громко,  широко  распахнул  из-под усов ротполковник, - а вот это? Позвольте-ка, - потянулся он к офицеру.
Офицер  привстал  и  вежливой  рукой  протянул  большую тетрадь. Башкинузнал  свой  альбом. Кровь неудержимо напирала в лицо. В ушах звенело. И какиздалека он услышал голос полковника:
-  А  вот  это  как  же нам объясните? - Он приладил пенсне. - Вот тут,вот.  Ага,  вот. - И он прочел: - "Нужны: эс и эс". Да-с. Так как же? - И онповерх пенсне глянул на Башкина.
Башкин  отмахивался  головой,  он прикусил губу, как от боли, и заерзалногой  по  полу.  Он не сразу даже вспомнил, что значили эти "С. и С", но онвидел,  как  они  там  написаны,  и этого нельзя говорить, это такое... И онмотал головой и поднимал брови.
-  Ну-с?  -  сказал  полковник.  - Что, никак не подберете двух слов на"эс"?  А  вот  тут  потрудитесь  нам  объяснить.  Вот-с: "Нужно эн-ве". Это,например, как прочесть прикажете?
Полковник  снял  пенсне и постукивал им по бумаге. Башкин молчал, ежасьна стуле.
-  Сразу  паралич  напал?  Что  ж  так  жиденько?  А позвольте-ка я вамрастолкую  это, - полковник поднял голос, и голос рассыпался по зале и повиснад  Башкиным.  -  Вот,  разрешите-ка  мне это так прочесть: "нужно Н. В." -нужно  немедленное  восстание. И дальше: "нужны С. и С.", то есть: свержениеи социализм.
У  Башкина  повело  рот,  он  вдруг вскочил со стула, взмахнул до локтяголой рукой - раз! раз! - по столу, кулаком по зеленому сукну.
- Нет! Нет! - хриплым лаем крикнул Башкин и потом: - Ай! Ай!
Он  сам  не знал , что кричит "ай!" Он бросил стакан об пол и повалилсяна стул. С ним случился обморок.

Серебро

САНЬКЕ   не   стоялось,   не   терпелось.   "Не  велят,  не  велят!"  -передразнивал  Санька  курьера, и красный, ни на кого не глядя, сбегал черездве  ступени  по  банковской  лестнице.  Казалось, что все знают, что ушел сносом.  Санька  в  расстегнутой  шинели  дул  полным  ходом  по  улице, косоперебегал  по  снегу  через  улицы.  Захватанная ломбардная дверь крякнула изасопела  сзади  пневматическим  блоком.  Санька сразу нашарил глазом "приемзолотых  и  серебряных  вещей"  и  на  ходу стал стягивать часы. Две старухишептались  около  узла  на  скамье.  Дама  в  котиковом  пальто  на весь залмодулировала голосом:
- Мне ведь всего на пять дней, пока му-уж приедет.
-  Тридцать  два,  я  сказал,  - и в окошечке брякнули о стойку серьги.Дама  улыбалась,  оглядывалась  и  вертела головой, как будто ей через грязьперейти,  и кто же руку протянет? Санька узнал компаньонку Мирской, узнал позлым глазам. Они торчали из улыбки.
Оценщик  вставил  в  глаз черный обрубок с лупой, а Санька оглянулся накомпаньонку.  Она  шла  в  угол,  и там со скамьи встала ей навстречу дама встройной  бархатной  шубке.  Меховая  шапочка сидела чуть лихо. Черные глазасмотрели надменно и забубенно. Санька узнал Мирскую.
-  Что,  мало? - сказала Мирская на весь зал грудным голосом. - Снеси иэто.  Надо ж выручить. - И Мирская, выпроставши из рукава руку, стала другойотстегивать браслеты.
Все обернулись и глядели на эту руку на отлете.
-  На,  неси!  - Мирская стряхивала с руки расстегнутые браслеты, и онизвякали  подвесками,  цепочками.  Компаньонка  подхватила,  сунула в муфту ипошла в очередь.
- Восемь рублей, берете? - сказал Саньке оценщик.
-  Да-да,  давайте,  - схватился Санька. Он глядел на Мирскую. Он никакне  ждал,  что  она  может быть такой дамой, настоящей элегантной дамой, безтени   крика   в   строгом  шике.  Только  чересчур  заносчивая  походка  дапристальный  вызывающий  взгляд.  И Саньке непременно захотелось заглянуть вэти  глаза.  Глянуть  разок  и  пройти. Мирская прохаживалась по залу, ждаласвою  ведьму.  Санька  с  треугольным квитком шел к кассе. Он остановился насекунду  и  оглянулся  на  Мирскую.  И вдруг почувствовал, что не Мирская, аглаза узнали его. Мирская, не торопясь, шагала, опустив руку в муфте.
Санька хотел повернуться, пойти. Но Мирская спросила вполголоса:
- Что, пропился? - спросила серьезно, как про болезнь.
- Товарища выручить, - сказал Санька. Не мог не сказать.
-  А  я  тоже:  офицюрус продулся, дурак, шулерам. Плачет там у меня. -Мирская  вплотную подошла к Саньке. - Подержи муфту, - Мирская протянула, неглядя, руку с меховой пушистой муфтой.
Санька  засунул  руку  в мягкую шелковую теплоту, нащупал там кошелек иплаточек. А Мирская, закинув руки, перевязывала вуаль на шапочке.
- Не криво? - спросила Мирская, глядя Саньке в глаза. - Влюбился?
- Да, - сказал Санька твердо и спокойно.
- Хорошенькая? - Мирская протянула руку за муфтой.
- Красавица, - мотнул головой Санька. И не спешил отдавать муфту.
Санька смотрел и молчал.
-  Приходи  ко  мне,  погадаю.  Увидишь,  как все выйдет. Приходи днем,часа...
- Дали двести сорок, я взяла, - просунулась компаньонка.
-  Ладно,  - сказала громко Мирская. Просунула руку в муфту, пожала тамСанькину  руку и пошла к выходу. Компаньонка в дверях злыми глазами зыркнулана Саньку.
А от кассы кричали из очереди:
- Сто двадцать три. Кто?
Санька глянул на синюю бумажку и бегом к кассе.
Теперь  было  в  кошельке  двадцать  один  рубль,  не хватало четырех имелочи  на  отсылку. Непременно сегодня! И Санька чуть локтем нажимал, где унего  внутри кармана была зашпилена булавка. Что продать? Оставалось продать"Теоретическую  химию".  Мирская-то,  Мирская,  как  браслеты! Санька шага&#65533;&#65533;,запыхавшись, к дому.
-  Треснуть, а достать! - говорил Санька запыхавшимся голосом и чуть небежал  по  скользкому  тротуару.  "Погадаю,  говорит. Достать сначала, - самсказал  ведь:  двадцать  пять, да и надо, надо двадцать пять. Не потому, чтосказал, а в самом деле".
Санька  отбирал с полки из шкафа книги, которые он любил, самые лучшие;их  уже стопка целая стояла на письменном столе, а Санька в шинели и в шапкесидел на корточках и быстро водил пальцем по корешкам книг.
- Не двадцать пять, а тридцать, сорок рублей пошлем!
Он  встал  и,  тяжело  переводя  дух, жадным взглядом обвел комнату. Изугла  серебряной  ризой,  золотыми  венчиками  блеснула  икона Благовещенья.Санька  повернул  ключ  в дверях, подкатил кресло и встал на спинку. Он сняликону  и  сейчас  же снял фуражку. Полотенцем обтер пыльный киот и торопливовынул   икону.  На  бархатные  края  загибалась  толстая  риза,  гвоздика-миприколоченная.  Руки  подрагивали,  и  Санька  спешил,  подковыривал  гвоздиразрезательным   ножом.   И   вот   отрылась  икона  спокойного,  умиленногоитальянского  письма, и показалась та самая Богородица, которой он в детствежаловался  с  колен,  у  кровати,  на все обиды, плакал от жалости к себе, -тепло  делалось  от  этих слез. И тогда казалось, что она жалеет и утешает иговорит,  что  он  хороший,  и любит его, хоть все против него за то, что ониграл  с  папиным  поясом  от  халата.  Играл во дворе с мальчишками и потомподарил его.
Теперь  как  будто раскрылась икона, сердцем своим раскрылась, и Саньканеожиданно  увидел  то,  что  цвело  за ризой, как за броней. Риза прорезямислепо  глядела  со  стола.  Так  было  лучше,  но  так нельзя было оставить:казалось,   что   сокровенная,   таинственная   прелесть  не  вынесет  этогообнажения.
"Выкуплю,  -  решил  Санька,  - непременно выкуплю". Он вставил икону вкиот,  быстро  перекрестился  и, уж больше не глядя в лицо иконы, повесил еена место.
Книги  он  увернул  в  газету,  ризу  сунул  за  пазуху  и  выскочил налестницу.
Ломбард закрывался в четыре часа, и надо было спешить.
Под  левой  рукой  был тяжелый столб книг, правой Санька придерживал запазухой  ризу.  Он  гнал  с  лестницы  во весь дух. Снизу он услышал голоса.Надькин голос:
-  Тебе  ж это удобней всего. Име&#65533;&#65533;но потому, что никакого касательства.Барышня - и только.
И стал Санька, и сердце стало...
Навстречу  поднимались  Надька  и  она. Она шла немножко сзади, на однуступеньку,  а  Надька, оборотясь назад, поднималась и не видала Саньки. Таняпрямо,  пристально  глядела  Саньке в глаза - в белом зимнем свете, на белойстене, черная, и, как клинок ножа, торчало острое перо из зимней шляпы.
Надя резко обернулась вперед, куда глядела Таня.
-  А,  -  сказала Надя, - ты это куда? - и снисходительно улыбнулась. -Знакомься  -  мой брат. - Таня стала против Саньки, одну секунду глядела емув растерянные глаза и тогда протянула руку.
Санька  взял  ее руку в черной перчатке, взял неловко, как будто брал вруку  книгу,  риза ползла из-за пазухи вниз, и Санька нелепо прижимал локотьк  своему  животу.  Таня  чуть усмехнулась. Она пошла за Надей, оглянулась сплощадки.  Она  повернула  голову,  глядя через плечо сверху, и вдруг что-тородное  и  преданное  мелькнуло  Саньке,  будто  спало  жестокое серебро. Нотолько  на миг, на миг. Санька в неловкой позе стоял, держась за живот. Ризасползла,  он  не  мог  двинуться, ждал, пока они уйдут. Надя все не попадалаплоским ключом в щелку замка.
"Все,  все  теперь  пропало,  -  думалось  Саньке.  - Больше она так непосмотрит.  Подарила,  не  умел  принять,  она  раскаялась,  что оглянулась.Теперь  за дело и больше ничего". И Санька подкинул тяжелый сверток на плечои   зашагал  вразмашку.  Сплюнул  в  сторону.  И,  как  чужая,  привередливошевелилась  булавка  с лилией, когда Санька нажимал на ризу, что топорщиласьпод  шинелью.  Оглохли  уши,  и,  как  через  вату,  бубнил людской говор. Вчасовом магазине Санька увидал - половина четвертого.
-  Двугривенный  хочешь?  -  сказал  Санька  извозчику,  сказал грубым,ломовым голосом. - А не хочешь, стой здесь до вечера.
Извозчик смутно глянул и без слов мотнул головой на сиденье.
На  улице  было  серо,  когда  Санька  вышел  из ломбарда. За ризу далидвадцать  восемь  рублей.  Ломовой  голос  не  выходил  из  глотки, и Санькаругался с букинистами и хлопал стеклян- ными дверями. Он кричал на ты:
- Брось дурака клеить! Что оно - краденое?
Плевал  в  пол,  стукал  книгами  о прилавок. Было уж больше пятидесятирублей.
"Послать!  Как  его  послать,  -  тем  же  ломовым голосом хрипел в умеСанька.  -  Помню  я,  что  ли?  Головачеву,  Головлеву, Головину, дьяволу взубы".  И  не  хотелось соглашаться, что Головченко, учителю Головченке надопослать  деньги, а он уж будет знать, что это для Алешки. Санька решил пойтина  Слободку,  шлепнуть  Карнауху на стол деньги, - посылайте уж там сами, ато  черт  его  там  знает,  головлей этих напутаешь. Санька поднял воротник,закурил.  Он  засунул  руки в карманы и, подняв плечи, стал толкаться в гущелюдей, что черным током лила по белой улице.

У старухи

ТАЙКА  стояла  на  коленках, на коврике, в головах у маминой кровати. Вкомнате  было  полутемно,  и  затейливой  звездой  разливался  на  замерзшихстеклах уличный фонарь.
-  Мамулечка, - шептала Тая и поправляла подушку, - мамулечка, милочка.Витя  женится,  кажется.  Что  это?  Не  клоп?  Нет,  так  только, - шепталаскороговоркой  Тайка  и  обдергивала  одеяло,  ползала  коленками по мягкомуковрику.
-  На  ком  же, на ком? - громко сказала старуха и повернула на подушкеголову. - На ком же это?
-  Да  еще  неизвестно,  -  бормотала  Тая, - кажется, на Сорокиной, наГруне.
И  Тайка  видела, что старуха силится приподнять голову, чтоб поглядетьей, Тайке, в глаза.
- Это... какая же? Не припомню такой. Здешняя?
Тая кивнула головой.
-  Что  ж  не  привел,  не  показал? Ну, вот как... теперь все так, - истаруха  опять  потонула  затылком  в подушке, и Тайка не сразу увидела, чтобез  звука,  одними  слезами  заплакала  старуха. Неподвижным казалось белоелицо в полутьме, только блестели при лампе две слезы.
-  Мамочка!  -  сказала  Тайка,  задохнувшись.  - Маленькая, миленькая.Витька  пишет, что благословить просит. Мамочка хорошенькая, - и Тайка сталацеловать  старуху  в  мокрые глаза, - она любит тебя, она хорошая, красивая,добрая.  Высокая,  вот!  -  Тайка  вскочила  на  ноги  и  на аршин выше себяпоказала  рукой.  А  мать повернула голову и смотрела, внимательно смотрела,как показывала Тайка. - Она очень любит...
-  Что  ж, любит, - и старуха слабо мотнула здоровой рукой, - не придетдаже.  Как  любить...  не видевши? Господи, Христе милостивый, - тряскими отплача  губами  сказала  старуха.  -  Господи, сама б пошла, - ведь калечствомое... что же это? Боже... ты... мой!
-  Маменькин  миленький!  -  У  Тайки  слезы встали в горле. - Ей-богу,только  боится  она.  Она  хочет... боится. Позволь - придет. Страшно хочет.Маменькин!
Тайка  выбежала, выбежала так, будто Груня в прихожей ждала только, чтовот  -  позовут.  Тайка на ходу застегивала пальтишко, кутала голову вязанымплатком.  Захрустели морозные мостки. Тайка чуть не бегом пустилась вверх поулице.  Тайка  перебежала  площадь  и  тут  только  сунулась  в карман. Одиндвугривенный был завязан в уголке платка.
- За двугривенный к тюрьме, - сказала Тая извозчику.
-  Шесть  гривен  положите! - гулко по морозу отколол слова извозчик, ивесь извозчичий ряд шевельнулся, оглянулся. Тая шла вдоль ряда.
- Куда везти-то?
Но уж молчала и шагала скорее. И вдруг голос над самым ухом:
-  Случилось  что-то?  Нет?! В самом деле? Тая быстро мотнула головой -он, он, Израиль. И застукало сердце, как будто не было его раньше.
-  Нет,  я,  кроме  шуток, - говорил Израиль и шагал, загребая ногой. -Может, несчастье, я знаю?
-  Ой,  мне  скорее  надо,  -  говорила Тая, запыхавшись, и еще быстреезасеменила.
- Куда ехать? - крикнул последний извозчик.
-  Нет! В конце концов, куда ехать? - и Израиль придержал Таю за рукав.Тая глянула на него, улыбаясь и часто дыша.
- В тюрьму, в тюрьму!
-  Что?  -  наклонился  Израиль.  -  Кто-то  у  вас сидит? - спросил оншепотом. - Нет, а что?
-  Там  подруга, подруга, - говорила Тая, - к смотрителю, к знакомым, -тараторила  Тая.  Израиль все тянул ее за рукав вниз. - Надо скоро, скоро, -и Тая хотела двинуться. Но Израиль улыбался и не отпускал рукава.
-  Давай сюда! - крикнул он извозчику. - В тюрьму и обратно, полтинник.Что?  Цельная  бутылка  водки  и  один  огурец  сдачи. Ну а что? Садитесь, -толкал Израиль Таю в сани, - помиримся, погоняй!
Извозчик  тронул.  Израиль  на  узком  сиденье  плотно прижался и рукойобхватил Таинькину талию.
- Не надо... зачем? Я пойду, - говорила Тая.
-  Какая разница? - говорил весело Израиль и бережно отводил к себе Таюот встречных оглоблей. Тайка совсем наклонила голову и смотрела в колени.
Тайка  боялась  глядеть  по  сторонам,  ей  казалось,  что все знакомыевысыпали  из домов и шеренгой стоят на панели. Стоят и провожают ее глазами.Ей  казалось,  что она задевает эти взгляды, они хлещут по глазам, как веткив лесу.
Хорошо,  как  хорошо, что Израиль закрывает ее хоть с левой-то стороны!Таинька тряхнула головой, чтоб платок больше насунулся на лоб.
-  Извозчик!  -  говорил  весело  Израиль.  - Эй, извозчик! Ты дорогу втюрьму  знаешь?  Да?  Сам знаешь, так это уже хорошо. А что? Лучше, чем тебекто-то покажет.
Очень  весело  переливался в морозном крепком воздухе Израилев голос, иТаинька  улыбалась.  Глядела  на  полсть саней, как вспыхивал на ней снег насвету фонарей.
И  вот  веет  уж  за спиной легким облаком городской шум, и серьезно поновому  снегу  заскрипели, закрякали полозья Снежная, мутная темнота потеклапо сторонам. Израиль двинулся и крепко взял Таю за талию.
- Не боишься, что везешь жуликов? А, извозчик?
-  Оно хорошо бы, коли жулики, я говорю, сами в тюрьму съехались. Э-ха!- махнул извозчик на лошадь.
-  Вам  не  холодно  в  бок?  -  спросил  Израиль  и  захватил в горстьТаинькино  пальтишко,  помял  в  руке,  и  Таинька чувствовала его пальцы. -Воздух!  Вы же захолонете... - Израиль сказал с таким испугом, что обернулсяизвозчик.
- Ничего, мне тепло, очень хорошо, - говорила Таинька.
- Вдвоем только и греться, - сказал извозчик, задергал вожжами.
- Ты пусти, извозчик, пускай бежит, я тебе гривенник на чай.
-  Ничего, ничего, поспеем, - шептала Тая. Израиль растирал крепко и неспеша Тайкин бок.
-  Хорошее  дело,  в  таком  демисезоне.  Что,  нельзя  взять  на ватиннемножко, - приговаривал Израиль.
Как   уголья   в  поле,  тлели  вдали  красные  окна  тюрьмы.  Извозчикподхлестнул.  Таиньку откинуло назад, но Израиль удержал и сейчас же сильнейприжал  к себе. И Таинька прислонилась на секунду, совсем без думы прильнулаи  закрыла  в темноте глаза. И от всего мира заслонил ее Израиль этой рукой,что  обняла  и  разлаписто  держала  и грела, - в драповом рукаве, в толстойвязаной  перчатке.  На  одну,  на  одну  секундочку  прильнула  Таинька, такхорошо,  так  покойно замерла. Израиль повернул свой котелок с острым клювоми глядел сверху из поднятого воротника. Одну секунду.
- А куда ж заезжать? - обернулся извозчик.
-  Туда,  туда, - задохнувшись, крикнула Тая и наугад замахала ручкой ввоздухе.
- К смотрителю, так вона, - извозчик ткнул к&#65533;&#65533;утовищем в черноту.
-  Вы  бежите,  я  не  смерз,  - Израиль отстегнул полсть. Тая затопалазамерзшими ножками к Груниной калитке и слышала, как Израиль весело сказал:
- Куришь, извозчик?
Она  забыла,  что  бежит  к Груне, она бежала - поскорей передохнуть оттого, что было.
Тая  дернула  калитку, и крикнуло мерзлое железо, звонко хлопнула сзадищеколда.  Еле  видно  было  дорожку  в  белом,  мутном  снегу, и вдруг яркимквадратом  распахнулась над крыльцом дверь, и большой черный Грунин силуэт всветлом квадрате.
- Кто, кто? - пропела Груня с порога.
-  Я!  -  на  бегу дохнула Тайка, и Груня в два шага слетела с крыльца,нащупала  Тайку,  схватила  за  руку  и  потащила.  Спотыкались  о ступенькинепослушные  ноги,  и  вот  уж  в  яркой  кухне, и Груня целует жарким лицомТайкины морозные щеки и давит так, что дыхание в груди спирает.
-  Таинька!  Душенька!  Душенька!  Таинька! Потом оттолкнула за плечи исмотрела мокрыми широкими глазами и дышала широко и жарко.
-  Едем... к маме... велела скорей. Виктор велел, - говорила, срываясь,Тайка и улыбалась. И Груня видела, как шевелится счастье в зрачках.
-  Скорей,  скорей,  ждут!  -  толкнула  Тайка Груню, чтоб не глядела вглаза. И Груня бросилась к шубе.
Груня  обежала  палисадник,  бежала,  подобрав  шубу, лисью, мамину ещешубу. Застукала ключами в тюремные ворота, в окошечко сунула ключи:
-  Передай отцу, скажи - в город... - и целиной, через сугробы, широкиммахом поскакала к извозчику.
-  Добрый  вечер!  -  Израиль  с  саней поднял котелок и протянул Грунеруку. - Будем знакомы. Что это? Побег с тюрьмы?
-  Трое,  куда  же?  Уговору  не  было, - бубнил извозчик, - это отсельтолько рубль издать взять.
-  Ладно,  рубль! - говорила Груня, спешила залезть в сани. Она влезла,оттиснула Израиля на самый край, поймала Тайку, сгребла к себе на колени.
- Гони, два рубля! - скомандовала Груня.
Лошадь  дернула  примерзшие  сани.  Тая  сдавила  Грунину руку, и Груняответила тем же. Обе поняли: "Дома не говори".
Легкий  ветер  веял  в  спину,  и  казалось - тихо. Израиль держался заГрунину  спину.  Подвывали  знобко  полозья,  и  глухо топала лошадь. Топалосердце,  жарко  топало  в  Груниной  груди. И Груня сильней прижимала Тайку:крепко,  чтобы не выронить. Черным чертом торчал с боку Израиль - на отлете.Все молчали. Только нукал извозчик.
-  А  это  знаете?  -  вдруг весело сказал Израиль. Таинька обернулась.Груня жарко дохнула.
-  А  вот!  -  сказал Израиль и набрал воздуху. Он засвистал в морозномвоздухе.  -  Оно  идет  немножко выше, в e-mol, так губой нельзя. Может, Боггубой это вытянет.
Минуту молчали.
-  Еще!  -  сказала  Груня, переводя дух, и посмотрела на котелок - надподнятым воротником.
- А что еще? - Израиль тер ухо свободной рукой.
-  Это  самое,  - вместе сказали Груня с Тайкой. Израиль свистал верно,точно, свистал, как будто инструмент был у него в губах.
Сонный  свет  мутной  шапкой стоял над городом. Брызнули из-за поворотаогни. Теплый гул от улиц. Израиль оборвал свист.
-  Смерз  в ноги, страшное дело! - Он соскочил с саней и побежал рядом.-  Стой,  извозчик,  - крикнул Израиль. - Имеешь рубль. - Он ткнул извозчикумонету в мерзлую рукавицу и побежал на тротуар.
Тая  кивала  головой  в платочке, Израиль снял котелок и похлопал им поруке  на  отлете,  в  воздухе,  а  волосы дыбом стояли на голове, как втораяшапка.
Тая  глядела  в  колени  и  счастливо  молчала. И все стоял в ушах, вседышал  в  груди  мотив,  и  казалось,  что  не там едут, где едут, и не тудаприедут.
-  Не  проехали мы? А? - крикнула Груня, и Тая вздрогнула. Мимо их оконехали, и красным светом чуть веяло от маминого окна.
Груня наспех совалась в кошелек.
- Беги, беги, - говорила Тайке.
Скрипнул  снег,  взвизгнула  мерзлая калитка и звонко хлопнула за Таей.Не  раздеваясь,  мерзлыми  пальцами  звякала ламповым стеклом и слышала, какзашевелилась,  заскрипела  кровать  под  старухой.  Рявкнул пес, взвизгнул -видно,  Груня  кинула  снегом,  -  и  лампа,  жмурясь,  трещала, а Груня ужевмахнулась  в  комнату, и Тайка успела кивнуть на дверь. Как была, не скинувшубы,  двинула  морозная Груня и с широкого шага стала на колени у изголовьякровати.
-  Пришла я и пришла, - говорила, запыхавшись, Груня и ловила старухинуруку,  наугад,  на  память,  в  красной  полутьме лампады. - Груня я, Груня.Викторова  Груня,  - и жала жарко бесчувственную руку. Поцелуем давила и всеговорила: - Груня я, Груня, Викторова Аграфена.
-  Дай  глянуть-то...  поди,  милая,  сюда,  - и старуха здоровой рукойгребла Груню за мокрую шапку к себе и целилась попасть губами в губы.
Жаркое-жаркое  тянула  к себе старуха. Она не видела лица, только чуяладыхание,  жаркое, громкое, и плотными губами придавила Груня старушечьи губыи  закрыла  глаза на секунду... И больше нельзя было, и оторвались, чтобы неотошло назад, оторвались, так и не видевши друг друга.
На пороге стояла Тая с лампой.
-  Не надо, не неси, Бог с ней... глаза режет, - сказала старуха. Слабомахнула рукой и устало бросила ее поверх одеяла.
Груня хотела подняться.
-  Стой!  -  шепотом  сказала  старуха. - Стой, стой!.. Возьми руку моюправую...  возьми,  возьми, я не могу. Сложи пальцы, так. И перекрести себя.И  Вите  передай.  Так  и люби, как любишь. Иди... старика приласкай. Бедныйон...
Груня  встала.  Три  раза  перекрестилась  на  образ,  вышла и тихонькозаперла двери.

Маруся

- НУ-С, довольно возиться, - сказал басок.
И  перед  Башкиным  резкими  зелеными углами стал стол. Жандарм тряхнулего за плечо.
-  Довольно-с  истерик!  -  назидательно,  хмуро  сказал  полковник.  -Говорите дело. Ну-с! - уже крикнул полковник. Кивнул жандармам.
Они, звеня шпорами, вышли вон.
-  Эс  и  эс?  Ну?  Нечего  бабу  разыгрывать!  - полковник поднялся. -Встать! - крикнул он Башкину в лицо.
И Башкин не знал, какая сила подняла его, и он встал.
-  Довольно  дурака  валять! - крикнул полковник. Офицер тоже стоял, онзлыми, обиженными глазами глядел на Башкина.
-  Вам  сейчас,  как  честному  человеку,  предлагают  помогать  работегосударства.  Понял?  -  И полковник вонзил глаза в Башкина, в самые зрачки,вонзил и пригвоздил на миг. - А то, знаешь?
И  метнулась  искра,  и  замутилось  холодом  внутри  у Башкина. Острымхолодом взвилось под темя. И прошла, продышала секунда.
-  Так  вот,  -  тише  сказал  полковник,  -  готовы  вы  содействоватьобщественному порядку или противодействовать?
- Да... - едва скользнул голосом Башкин.
- Что - да? - и полковник уперся в глаза. - Содействовать?
- Да, - мотнул головой Башкин.
Полковник сел. Офицер тоже сел и что-то мазнул карандашом на бумаге.
-  Если  да, - продолжал полковник (он все еще держал глазами Башкина),-  если  да, так содействовать надо не как-нибудь, как вам там вздумается, атак,   чтобы  это  было  в  соответствии...  с  видами  и  действиями...  Невыдумывать  мне  дурацких  дел!  -  вдруг  снова встал и заорал полковник. -Шерлоков  мне  не  разыгрывать,  чтобы десятки вытравливать! А дело... Дело!Понятно? Садитесь. Башкин стоял.
-  Зря  денег я кидать не стану! - жиганул глазом полковник. - А теперьмарш в камеру! Завтра ротмистр все объяснит. В его распоряжение.
Полковник встал из-за стола и простукал каблуками в боковую дверь.
Офицер встал.
-  Отправляйтесь!  -  сказал он строгим голосом. - И пожалуйста мне безфокусов... - он постучал перстнем по столу, - без этих сеансов!
Офицер  больше  не  взглянул  на  Башкина.  Он свернул бумаги трубкой ивышел в коридор.
- В камеру! - крикнул жандарм с порога.
Башкин  встрепенулся: "К себе, скорее к себе. Туда, в камеру, в камеркумою, скорей!" И он чуть не бежал по коридору впереди служителя.
-  В  камерку,  в  камерку, в мою камерку... приду, вот сейчас приду, -шептал  Башкин,  и  ноги  дергались  в коленях и судорожными толчками кидалиБашкина  по  коридору.  Он  не мог дождаться, пока отворили. В камере стоялакойка.  Новая  солома  зашуршала,  запружинила.  Башкин  с  любовью похлопалматрац  и  прижался  лицом  к  подушке.  Он стал смотреть в грязную стену. Ивдруг - не мысль, а кровь вся сразу изнутри нажала в голову.
-  Что  же,  что  же,  что же это? - сказал Башкин громко, вслух, и самиспугался  своего  голоса. Он прижал со всей силы рукой щеку, как будто зубыболели,  хотел  вскочить,  дернулся  и  снова  упал  на подушку, - голодная,лохматая голова пошла кругом.
Башкин  спал в полуобмороке. А за плечо его шатал, шатал кто-то. Открылглаза - служитель.
-  Вы  вперед покушайте, а опосля опять спите на здоровье. И он помогалБашкину подняться на кровати.
-  Да,  да...  Я  покушаю,  -  говорил  Башкин, сидя на койке. - Очень,очень...  Да,  я  покушаю...  Спасибо...  Конечно... - и все ерошил пятернейсвои густые, липкие волосы.
Башкин  говорил  мирным, дружелюбным голосом. Он, шатаясь, сел к столу.Он  потянул  носом,  и запах настоящего борща всем аккордом ударил в ноздри,всей  капустой,  помидорами,  луком,  салом, и всех их сразу и в отдельностичуял  Башкин,  как живых, как родных, как радостную встречу. Ложка прыгала вруке,  обжигались  сладко  губ&#65533;&#65533;.  Башкин  тремя  пальцами рвал мякиш ситногохлеба.  Он  ел  и  дурел от борща. Он опрокинул остатки в рот и обтер хлебоммиску.  Прожевал  и  обтер  коркой  насухо. Он сидел, как пьяный, и глядел впустую миску.
Когда  клякнул замок, Башкин перевел туманные глаза на дверь и глядел ступой улыбкой. Тот же служитель вошел. На руке нес сложенную одежду.
-  Вот,  переоденьтесь  в  свое  обратно  же,  -  и он положил на койкуодежду.
Башкин кивнул головой.
- Да, да... Очень.. Конечно...
А  от  живота  теплота  поднималась  к груди, и в истоме тянулись ноги.Глаза слипались. Башкин повалился на койку.
"А  что  будет?  - слабо толкнуло в голове. - А ничего не будет. Уж всебыло.  -  Он завернулся в одеяло. - И вообще ничего не бывает. Чепуха одна",- слабо бродила хмельная мысль.
И Башкин заснул. По-настоящему, плотным камнем, носом в стену.
-  Ну, одевайтесь и пошли. Требуют господин ротмистр. - Служитель стоялнад  ним.  -  Одевайтесь  в свое. А то так ведь стыдно. На что похоже? Вродеутопленник или, прямо сказать... обезьяна.
Он держал чистую рубаху, которую успел смять ногами Башкин.
- Живо одевайтеся, бо ждут. И воротничок цепляйте.
Башкин   с   тревогой   одевался.   Да,  его  одежда,  наспех,  кое-какпочиненная.  Она  потрескивала,  когда  надергивал  ее  как  попало  Башкин.Служитель помогал ему.
- А это куда же идти? - с одышкой спрашивал Башкин.
-  Отведут.  Там  знают.  Скорей надо. И пальто надевайте и все. Чтоб вполном виде.
Башкин  пошел  теперь  за служителем. Лестница была освещена, и в окнахбыла чернота.
Внизу  хлопнули  двери,  затопала  человечья  возня, и сдавленный голоскрикнул:
- Поговори мне еще!
Башкина  подстегнуло,  он  поддал  ходу. Служитель привел его к тому жекабинету, где он первый раз говорил с офицером.
- Пальто здесь повесьте, - сказал жандарм, - доложу сейчас.
Башкин  на  скорую руку подбирал речь, какую он скажет офицеру. "Преждевсего,  во-первых,  самое первое, - задыхалась мысль, - я не хочу служить. Яне  нуждаюсь  в службе, мне не надо службы. - Башкин загнул уж три пальца. -Почему  полковник  беспокоится,  что  я  буду  даром деньги брать? Я не будуденег  брать  ни  даром,  никак.  Это  - в-пятых, - и Башкин судорожно зажалкулак.  - И потом, пусть я сочувствую, но я не способен, просто знаю, что неспособен,  наверное,  подлинно  знаю,  как  свои  пять  пальцев,  - и Башкинрастопырил  перед лицом свободную руку. - И поэтому я ничем быть полезным неберусь  и  считаю  нечестным,  да! именно бесчестным что-либо обещать. И этовсе  надо  сейчас  же  и  сразу  и  категорически  отчитать - и все! Прямо спорога".  Башкин  боялся забыть аргументы и со страхом, чтоб какой-нибудь невыпал, как перед экзаменом, задыхаясь, твердил в голове, шепча губами:
-  Раз...  во-вторых...  а  в  общем...  И  прямо  с порога. В коридорекоротко трынкнул электрический звонок.
- А вот пожалуйте, - сказал жандарм и кивнул головой на дверь.
Башкин  сделал  четыре  огромных шага и осторожно открыл дверь: а вдругне туда?
Комнату  он  не  узнавал,  - она вся была в сонной полутьме. Под низкимабажуром  лампа  на  письменном  столе. Стоял офицер, - освещены были толькосиние брюки.
-  Что  же?  Входите...  гаспа-адин  висельник, - крутым голосом сказалофицер.
Башкин запер за собой дверь.
-  Я  хотел  вам  объяснить, - начал Башкин, глотнув воздуха. Но офицеррезким голосом перебил:
-  Что  там  объяснять?  Гадость!  Бабья  гадость! Еще уксусом травилсябы... Маруся какая.
- Я не то... - начал снова Башкин.
-  Что  не  то? - крикнул офицер, подступил на шаг. - То самое! Пошло игнусно! - И он ступил, широко расправляя ноги, еще два шага.
Башкин  задыхался,  стоял  у  двери  и  глядел, как наступал на него изполутьмы красный жгучий огонек папиросы на этих двух ногах со шпорами.
-  Вы  мне  предлагаете, - заспешил Башкин, пока не надвинулся вплотнуюогонек, - вы предлагаете мне...
-  Кто  вам  предлагает?  Что  вам  предлагают?  -  Огонек пыхнул и ещедвинулся.
-  Господин  полковник  предлагает, - размеренным голосом начал Башкин,собрал голос, - полковник думает...
-  Ничего  полковник не думает, а думают дураки и философы! Кто это вампредлагает?  А  если  вы  тут  опять вздор молоть собрались, то, может быть,прекратим разговор?.. Что?
Башкин молчал.
-  Не  угодно?  -  Огонек  вспыхнул сильнее и блеснули в свету глаза. -Ну-с?  Так  слушать,  и  без истерик и фокусов. - Огонек зашатался в воздухеогненной дугой. - А то разговоры могут выйти очень короткие.
"Пусть  скажет,  потом я, потом все скажу: ровно и уверенно, все, все!"- думал Башкин и кивал в темноте головою.
-  Так садитесь и извольте слушать, - ротмистр круто повернулся и пошелк  столу,  ставя каждую ногу плотно на ковер. "А я не сяду!" - думал Башкин.Ротмистр сел в кресло, ткнул в пепельницу окурок.
-  Во-первых,  у  нас есть, - ротмистр не спеша полез в карман и досталперламутровый   ножичек,  -  у  нас,  я  говорю,  останутся  эти...  ваши...упражнения,  что  ли,  - ротмистр взял со стола карандаш и весь перегнулся клампе  и  на ярком свете стал чинить карандаш. Он совсем спиной повернулся кБашкину.  -  Да-с!  Ну и этот, как его, черт! - Ротмистр внимательно стругалтонкие  стружки.  -  Этот... протокол... Ничего, потом подпишете... А затем,вот  что...  шутить мы не любим, - сказал тихо, будто про себя, ротмистр, неотрываясь  от  работы.  -  Да  и  не до шуток, а вот дело. Месяц мы вам даемоглядеться,  даже...  ах, черт, сломал, кажется!.. Да, даже можете побалдитьс  месяц,  -  говорил  неторопливо  ротмистр. - Можете побаловаться. Дамами,кажется,  интересуетесь? Вкус у вас, однако, как у тверского цирюльника. Ну,это  дело  ваше.  И  зарубите  на  своем  носу  -  места, кажется, хватит? -Ротмистр  глянул на Башкина, осторожно скобля острие графита, прищуря глаза.-  Зарубите покрепче: нам ведь все будет из-вестно-с, каждый ваш крендель, -ротмистр  бросил  на стол карандаш и резко крикнул Башкину: - Каждая петля!!А  через  месяц  явиться сюда. И послать мне доложить, что Эс-Эсов, -- у насвы  Эс-Эсов,  -  и если проболтаете кличку, попадет от них и лоб... а от насполбу!  А потом являться каждую неделю. С глупостями не соваться. - Ротмистрвстал. - А смотреть в оба!
-  Я не могу! Я не способен! - хриплым шепотом дохнул Башкин. Он сделалшаг от двери, сел на кресло и замотал головой. - Я не могу! не умею.
-  Надо  учиться,  -  обрезал  ротмистр. - Ато научим. - И он зашагал кБашкину.-  Что? Опять истерики? Не отучили? У нас, голубчик мой, такие местаесть,  что  тараканы  не  сыщут.  Па-а-нятно?  - расставил ноги и, избочась,нагнулся  вперед.  -  Сейчас  домой,  или... так просто, батенька, отсюда невыходят!
"Я  удеру,  удеру,  -  думал  Башкин, - только выйти отсюда... все, всюжизнь  положу, и я зароюсь, закопаюсь в Сибири, в горах. У! Я знаю теперь, -и  он смело глянул на ротмистра. - Каждую секунду использую для цели, остро,тонко и... как сталь!"
Башкин сжал зубы.
- Па-а-нятно? - спросил ротмистр и еще подался вперед.
- Да, я понимаю, - твердо сказал Башкин.
-  Так  бы  давно.  Пожалуйте сюда, - ротмистр кивнул, - сюда, к столу,где  это? Вот! Вот тут подпишите, - и он провел крепким точеным ногтем внизубумаги.  -  Это  протокол.  Ходу  мы  ему  не  даем. Тут есть ваше искреннеепризнание,  что  насильственным актам вы не сочувствуете. Я там немного дажев вашу пользу сформулировал.
"Все  равно,  -  думал  Башкин,  -  в  каких дураках вы будете со всемисвоими бумагами! Идиоты! Примитивные тупицы".
Башкин  насмешливо  сощурил  глаза,  - его лица не было видно, и толькостол  был  ярко  освещен  и  блестел  хрустальными  чернильницами  и бронзойпресс-папье.
-  Так-с,  - и ротмистр прижал тяжелым пресс-бюваром подпись Башкина. -Так  вот,  наведывайтесь к нам, как только что у вас будет. Затем должен вамсказать,  -  мягко,  вполголоса,  шептал  ротмистр,  - что если вас арестуетполиция,  -  ну, попадете в самую гущу, например! Требуйте в крайнем случае,-  зря  этого  не  надо!  - чтоб вас препроводили в охранное. Для полиции вытоже  сфинкс!  -  И ротмистр поднял палец. - Это в самом крайнем случае; ну,перед  лицом  смерти,  увечья.  А то пусть ведут со всеми в тюрьму. Вы - каквсе.  И мы только с вами все знаем, - и ротмистр почти дружески ткнул себя вгрудь  и  потом Башкина в плечо. - Образа жизни не меняйте. О том, где были,ни  звука!  -  Башкин  тряхнул  головой.  - Просто скажете: был арестован поошибке  и  отсидел  в  тюрьме.  Это не редкость, очень естественно... У вас,голубчик,  ни  гроша?  Как  у  всякого честного человека? Правда? Куда же выпойдете? Я вам могу сейчас немного дать.
Ротмистр  быстро  отодвинул  ящик,  достал  конверт. Красным карандашомшироко  было  написано:  "тридцать  рублей".  Ротмистр  сложил его пополам ипротянул Башкину.
-  Ну,  берите же, ну, хоть чем-нибудь возместим; тут и ваш паспорт. Выже,  наверное, потеряли уроки там и все такое... мы вам гораздо больше... даи  не  мои это деньги... это уж полагается... всегда, - и он сунул конверт вкарман  Башкину  с  самым  шаловливым  видом.  -  И  вот,  дуйте  мне  здесьрасписочку.  Мне  ведь  отчитаться  надо.  Валяйте,  садитесь.  Все  готово:пишите,  -  и  ротмистр  лукаво засмеялся, - пишите уж "Эсэсов" и баста. Воттут.
-  Сию  минуту!  Через  "э" оборотное или через "ять"? - шутил Башкин идумал:  "Вот,  вот, это на побег, сами же дураки дают. Сует, идиот, и ничегоне подозревает".
-  Ну-с!  А  теперь  вот: являться только ночью, между двумя и тремя. Вворотах  скажете:  "Эсэсов",  -  и  пропустят.  А потом - доложить ротмиструРейендорфу. А сейчас отправляйтесь.
Ротмистр взглянул на часы.
-  Фу!  Половина четвертого. Ну, надеюсь, друзьями? - Ротмистр протянулруку.  Рука была твердая, спокойная. Заглянул в глаза Башкину. - Слушайте, -сказал   он  мягким  голосом,  -  вы  бы...  того  -  гидропатией,  что  ли,какой-нибудь;  вы  же  смотрите, какой вы! Надо же быть мужчиной. На конькахкатайтесь,  что  ли.  Нельзя  же так! И нервы, и физика, - и ротмистр потрясБашкиназа плечо. - Ну, идите, - позвонил.
Башкин направился к двери.
-  Так  через  месяц  здесь!  -  крикнул  ему  вслед ротмистр, твердо извонко. - Проводи на волю, - приказал он жандарму.
-  Пропусти  одного!  -  крикнул  жандарм  в  пролет лестницы, и плотнощелкнула  дверь  за Башкиным. Теплая и пустая лестница. Глухая пустота будтоподлавливает,  западней  вилась решетка перил. Башкин мягко ступал калошами.С  площадки  глянул  на  дверь.  Ему  казалось,  что смотрит, смотрит дверь,прищурив  глаза.  И  он  через  две  ступеньки все шибче и шибче покатился слестницы.  С  последнего марша он увидал: стоит человек в барашковой шапке исмотрит  на  него  глазами,  как  на  вилы  принимает.  Башкин  сбавил ходу.Человек,  не  спеша,  пошел  к  двери  и  завертел ключом. Приоткрыл и стал,держась  за  ручку.  Башкину  казалось, что, если сунуться, зажмет в дверях,как  кошку.  Башкин  стоял.  Человек  резко  кивнул  в  двери.  Башкин змеейпровернулся  в проход, и веселый морозный воздух дунул в ноздри, обмыл лицо.Снег!  Снег!  Вот что делается на земле-то! И Башкину показалось, что прошлимесяцы с ареста.
А  главное - он не знал, куда идти. Совершенно не знал, как будто его вчужом  городе поставили на пустой тротуар. Он оглядывался, не узнавал места.На  квартиру?  Никакой  квартиры: старуха давно сдала комнату... Четыре часаночи.
"И где я, где?" - озирался Башкин.
Он  перебежал  на  другую  сторону  улицы, оглянулся: яркими квадратамисветился  дом  охранки.  Ровным  матом  задернуты  окна.  Недоступно, слепо.Глядеть  не  хочется.  Башкин  шел,  оборачивался. Городовой лениво шагал поулице,  и  пищал  под  валенками  морозный  снег. Башкин прошел до угла, и вспину  городового  и  в  окна  охранки  замахал кулаком. Тощая, длинная рукажердью высунулась из рукава пальто.
"Я  вас...  я  вам...  узнаете, узнаете, узнаете меня, черти... сволочипроклятые! Меня, Башкина, узнаете".
Городовой  повернул.  Башкин  сунул  руку  в  карман  и зашагал. Он всебыстрее шагал и все говорил жарче и жарче:
- Что ж это? Да что ж это? Он побежал по пустой улице.
-  Ай!  Ай! - и мотал головой. - И тридцать, тридцать нарочно, сволочи,как  Иуде  сребреники,  -  и Башкин с размаху на бегу ударил кулаком, больноударил  по каким-то перилам. - Сказать, рассказать кому, чтоб узнать, что жеэто?.. Мамочка, мамочка, миленькая, - говорил Башкин, задыхаясь от бега.
- Что, смерз? - окликнул его ночной сторож. Башкин пошел, тяжело дыша.
"Ну,  кому?  кому?"  Матери у Башкина не было. Он был сирота. Башкин незнал,  куда  шел.  Улицы  становились  пустей.  Полукругом шел скверик передцерковью, и стриженые кустики стояли в снегу пушистым барьером.
"Я  их разорву, - Башкин остановился в расстегнутом пальто, - в клочья!Взорву  охранку...  приду,  принесу  адскую  машину,  - шептал Башкин. И емувиделось,  как  летят  черным  фейерверком  клочья,  камни.  Со скрежетом, стреском. - И клянусь, клянусь!"
И  Башкин  вдруг  повернулся  к  церкви, стал креститься, крепко стукаясебя  пальцами,  как  будто  вколачивал  гвозди. Он подошел, стал на колени,сдернул  шапку  и  лег лицом в пушистый, холодный снег, прижался, как в водуокунул лицо, и шептал:
- Клянусь... клянусь...
Он  встал,  он  крепко сдвинул брови, чтобы не потерять, чтоб накрепко,навеки вдавить мысль. Он постоял минуту, глубоко дыша морозным воздухом.
-   Так!   -   сказал   Башкин  и  решительно  тряхнул  головой.  И  онпочувствовал, как ему холодно в расстегнутом пальто.
Башкин  запахнулся, пошел деловым шагом, глубоко надвинув шапку. По ушиушел в воротник.
"В  номера,  в  гостиницу  надо, - решил Башкин, - не надо глупостей, авсе в линию, в линию, спокойно так и стлать, стлать".
На  перекрестке  он спросил обмерзшего сторожа, как пройти на Почтовую.Там он помнил вывеску: "Номера "Мон-Репо"".

Дым

САНЬКА  постучал  кулаком  в дверь и сейчас же толкнул ее плечом - раз!Дверь  наотмашь  отпахнулась.  Карнаух от стола, от лампы, хмурясь и щурясь,глянул на Саньку. Не успел улыбнуться, вскочил:
-  Эк,  ей-богу!  Надо  было  перелицеваться.  А  то  студентом!  ПолнаСлободка  шпиков,  - сказал Карнаух уже шепотом и прикрыл осторожно двери. -Ну, что? Сара вячит?
- Как это? - спросил Санька.
- Деньги-то есть, спрашиваю. Послать-то которые?
-  Пятьдесят  монет,  -  Санька  обиделся на замечание, что неосторожнопришел  в  студенческой  форме.  -  Вот пятьдесят монет, и посылайте, а я незнаю,  черт  его  знает,  как  его:  Головастиков там или Головопят какой. -Санька положил скомканные бумажки на стол.
-  Чудак!  -  сказал  Карнаух  и  сбоку глянул на Саньку. - Когда же, кчерту,  мне послать, - я ж весь день в заводе. Посылать - так только тебе, абольше  некому.  Адрес  я  ж  сказал:  учителю  Головченко.  А  он уж Алешкепередаст.  Это  можно сказать, что прямо как ему... А у нас тут замутилося -у-ух! - Карнаух весело мигнул Саньке.
Но Санька все хмуро глядел в пол и сосал папиросу, как дело делал.
-  Ничего  не  слыхал?  -  спросил опять Карнаух и загнул голову набок,искоса глядел на Саньку.
- Нет, - сказал Санька.
-  Да  ты что дикобразом таким? - серьезно сказал Карнаух. - Что деньгидостал  --  сердишься? Так забирай, ну их к лешему, - и сунул пачку по столук Саньке. - Обойдемся.
-  Да  нет.  Не  то,  - сказал Санька и не знал, что соврать, и сказал,чтоб сказать скорее: - Да не везет, - и выругался.
-  А  что, брат? - Карнаух подсел к нему на кровать. - Не с бабой ли? -И участливо заглянул в глаза.
-  С  бабой,  -  мотнул  головой  Санька. И обрадовался, что так хорошопрошло, так натурально.
-  Брось!  Тебе-то  не  везет!  Фьу,  брат: такому парню? У всякой бабыповезет,  и  никто не перебьет, дуй смело. А тут у нас, понимаешь, - де-лов!Ма-ту-шки!  Шпиков  -  до  чертовой  матери. Котельщики стали - не удержать,никакая  сила.  Бастуем  - и край. Коли нас не поддерживаете - плюем. Там ихподзудили, - Карнаух хитро мигнул.
Санька глянул на него.
-  Понимаешь?  Не  без наших, - шепотом сказал Карнаух. - Там, говорят,провокация.  Говорят,  их  одних-то  сомнут,  дураков, порастаскают и страхазададут  до  новых  веников.  А  это  им просто зло, что не они это сделали,то-то.  А нам плевать. Пусть дело пойдет, - я тебе верное слово говорю: весьзавод  станет. И надо, чтоб стал. - Карнаух говорил громче и громче. - Надо,чтоб  стал!  Они,  черт маме ихней, силы копят, - говорил Карнаух, смеясь, -они,  сволочи,  деньги копят, места теплые обсиживают. Я ведь сам знаю, я нечеловек,  пока мне по морде не дали. Верное слово: я всех боюсь. А дай мне врыло  -  я на штык полез. И не тряхнешь ты этого болота. А бахнул палкой - ижабы заквакали.
Карнаух уж стоял перед Санькой и "бахал" рукой в воздухе.
-  Организация!  -  смеялся  Карнаух.  - Какая может расти организация,когда  случаев  нет?  Случаи  должны быть. А как случай получился, как взялитебя  в  кольцо,  тебя  обжимают,  -  да  не  как-нибудь  там:  одному рубльдвадцать,  а  другому  два  шесть  гривен.  А чтоб всем одинаково, всем однарасценка...  в  морду  прикладом,  -  вот  тогда все мы одни. Я тебе говорю:Алешка  тут  будет и все, брат, тут будет. Все на свете! Дым будет стоять, -и Карнаух обвел целое облако рукой.
Санька  плохо понимал, что говорил Карнаух, но от слов шел жуткий звон.Веселил и холодил холодком под грудью.
-  Чай  будем  пить?  - спросил Карнаух. - Или нет! Иди, пока не больнопоздно,  а  то  потом,  пусто  как  станет, будешь у шпиков на самой мушке ивозьмут на заметку.
Санька поднялся, сгреб деньги в карман.
-  Так значит: Унтиловка! - говорил шепотом Карнаух. - Получить учителюФедору  Ивановичу  Головченке.  И  больше ничего. И напиши, как я сказал: "УМани сын, поздравляю". И через три дня Алешка здесь.
И Карнаух ударил Саньку в ладонь, пожал, прощаясь.
Спокойный  воздух  стоял  стойко. Звезды звонко пошевеливались в черномнебе,  и  в  мутной  белизне пропадал конец улицы. Редкие люди перепархиваличерез  улицу  черной  тенью,  махали  на  рыси полами. Санька бойко шагал помосткам.  И,  как  в гулком ящике, ухали его шаги под мостками. Ночь встала,поднялась,  как  приготовилась. Санька набирал всей грудью снежный воздух, итот  холодок  под  грудью,  что  остался от Карнауха речей, от того, что дымпойдет,  -  холодок этот поднимал сердце. Будет под небом этим: должно быть.И  казалось,  что,  как  в  театре,  поднялся  занавес, все устроено и замерпоследний  звук,  и  надо  начинать.  Сейчас  начинать.  "И  если  кровь,  -подумалось  Саньке, - так вот, на чистый снег, на белый, и под торжественнымнебом.  И хоть сейчас умереть и лечь навзничь - лицом в звезды". И он глянулв  небо,  и  вон  две  звезды  рядом как взглянули. Как глаза. И вспомниласьлестница,  и  ее  преданный  и чуть строгий взгляд. И Саньке хотелось убитымлежать  на  снегу,  а  чтоб  она  взглянула. Ранили чтоб прямо в сердце, вотсюда,  и  Санька осторожно поднял руку и прижал к груди. И как ответ живой -кольнула булавка. Как самое ясное, как самое верное "да".
-  А  к  чертовой  матери,  - сказал Санька вслух, - не забыть бы дело:Унтиловка, Головченко, Федору.
Санька  шагнул с мостков и побежал догонять конку. Он, запыхавшись, селна лавку, а вокруг выл, скрежетал мерзлым железом хлипкий кузов вагона.
В углу у дверей чинно сидел молодой квартальный в новенькой шинели.
-  С  рубля  не  будет! Как хотите! - мотал головой кондуктор. - Тольковот сдал. - Кондуктор орал, чтоб было слышно.
А Санька держал перед собой серебряный рубль.
Квартальный  привскочил, он шагнул к Саньке и звонким, вежливым голосомсказал через вой вагона:
-  Разрешите  выручить  из  неудобства.  -  Он хлестко шнырнул на лавкуновенький   портфельчик,   отпахнул   полу  шинели,  полез  в  карман  брюк.Квартальный  улыбался  и  сочувственно  и  почтительно.  Он  с удовольствиемдержал в белой перчатке но венькое, тугое кожаное портмоне.
-  Не  надо,  благодарю  вас,  -  хмуро сказал Санька, но голоса его неслышно  было за треском конки. - Без сдачи! - крикнул Санька и сунул рубль вруку кондуктора.
Они  все  стояли,  их  стукало  на  ходу  друг  о друга, и они почти неслышали, что говорили.
Кондуктор   передал   рубль   квартальному,   квартальный   укоризненноулыбался,  глядя  на Саньку. Он вынул пятак из кошелька, дал его кондуктору,а затем натаскал серебра из кошелька.
-  Пожалуйста:  восемьдесят  и  пятнадцать  - девяносто пять, - и он набелой перчатке, как на блюде, протянул Саньке деньги.
Санька   взглянул   в   глаза  околоточному:  глаза  были  обиженные  иприветливые.
-  Пожалуйста,  это ваши деньги, - громко сказал околоточный. - Рр-а-диБога, не беспокойтесь.
-  Спасибо, - сказал Санька и опустил мелочь себе в карман, - очень вамблагодарен,   -   крикнул  Санька,  боясь,  что  квартальный  не  расслышал.Квартальный  козырнул  с  улыбкой,  хотел  шаркнуть, но его тряхнуло, и он сразмаху сел на лавку.
Санька повалился на свою, и они оба рассмеялись.
- Стрелка, - ленивым басом прохрипел кондуктор от двери.
- Но, понимаете, можно головой стекло разбить, - сказал квартальный.
-  Что?-  крикнул  Санька.  Квартальный  пересел рядом с Санькой, бок обок, и крикнул в ухо:
-  Вот  так,  извините,  боднешь  в  стекло  башкой,  и  кто  отвечает?Особенно,  если  до  свадьбы  не успеет зажить? А? Скажем, завтра свадьба...Вот  как  у  меня.  -  Санька глянул на квартального. - Вы презираете, можетбыть,  полицию?  Но  для  женщины...  -  В  это время конка стала, оборвалсяскрип, и громко, на весь вагон, слова ударили "для женщины"...
-  Разъезд!  -  сказал кондуктор и вышел. Санька боялся, что кто-нибудьвойдет и увидит, как ему в ухо говорит квартальный.
- Вы бы согласились умереть для женщины? Правда? Все б согласились?
Санька  хотел  сказать:  "Лучше  умереть,  чем  это"  Но глянул в глазаквартальному, и остановились слова. И Санька утвердительно мотал головой
-  Если  б  она  мне сказала: "Виктор, будь офицером", я бы... Конка соскрипом   дернула,  и  Санька  не  слыхал  конца,  но  все  глядел  в  глазаквартальному и мотал головой:
- Да, да
Дверь  взвизгнула,  обмерзшая  баба  втиснулась, прятала кошель, ворошаюбки.
-  Позвольте  представиться,  -  встал  квартальный,  - Виктор Вавич! -Виктор сорвал перчатку и протянул руку.
Санька  привстал  и  пожал  руку  квартальному,  и  тут только вспомнилоколоточного из Петропавловского участка.
-  Слушайте,  Бог  с  вами,  -  сказал  Санька. Он встал и наклонился ксамому  уху  Вавича,  держа  его  за  руку.  - Бог с вами, а я с полицией незнаком, - и Санька с силой придавил его руку.
Виктор повернулся и, дернув дверь, выскочил из вагона.
Санька  смотрел  Виктору  в обиженную спину. Входили новые люди, дули вруки,   колотили  нога  об  ногу,  и  Саньке  хотелось,  чтобы  опять  вошелквартальный - помириться? подраться?
-  Все  равно сволочь, - сказал Санька в треск конки, повернулся и сталногтем процарапывать изморозь на заиндевевшем стекле.
"Может,  и рубаха-парень, да зачем лезть в приятели?" И Санька вспомнилпесенку:

Сидел я на скамье,
Со мною мой приятель.
Ах, так его и так, -
Квартальный надзиратель.

И Санька улыбнулся и весело оглядел весь вагон.
Санька  вышел.  Скрип  саней,  извозчичий звон и "эй" после визга конкиприятной музыкой поласкали уши.
Санька  нащупал  в  кармане Алешкины деньги, и снова холодок дохнул подгрудью.  Санька  поднял  голову  и  зашагал крепким шагом. Дыхание поднималогрудь.  "Прикладом  в  морду,  - и тогда мы все одни..." Значит, непременно,непременно  надо,  чтоб  это  было,  -  и  тогда  пойдет  дым. Что-то жуткоетолкалось Саньке в грудь и сбивало дыхание.
"Трушу, что ли?" - вдруг мелькнуло в голове. И Санька сжал брови.

Заткнись

-  АННА Григорьевна - вам! - Горничная протянула сложенный вдвое клочокбумаги, дрянной, замусоленной.
Анна  Григорьевна  тревожно  вскочила, свезла набок бархатную скатерть,выхватила из рук Дуняши бумажку, развернула
И  читала,  держа  Дуняшу  за  руку.  Дуняша глядела в пол. Незнакомым,прыгающим  почерком  было  написано  карандашом:  "У  меня  тридцать девять,отсюда гонят. Посоветуйте, родная, как? Простите мне все, все. Башкин".
- Он ушел? - крикнула Анна Григорьевна.
-  Мы  здесь  находимся,  - ответил спокойный голос из прихожей, и АннаГригорьевна рванулась вперед.
- Откуда?
-  Номера  "Ман-репа". Здравствуйте, мадам. Очень просто, что неудобно.Может,  зараза  какая.  Жильцы опасаются. Все же знать надо - не больница, аномера, - и человек назидательно покачал головой. - Ответ будет?
-  Скажите  -  сейчас,  сейчас  буду.  Давно? - Анна Григорьевна совалачеловеку в руку двугривенный. - Третьи сутки с этой ночи пошли.
Анна  Григорьевна  покраснела,  на  минуту  сжала у груди руки, Поднялаброви над широкими глазами. Дуня захлопнула дверь.
Анна   Григорьевна   бросилась   одеваться.  Несколько  раз  в  калошахвозвращалась  к  себе  в  комнату: деньги, термометр, одеколон и йод, йод! -непременно, на всякий случай, совала в ридикюль.
Анна  Григорьевна  остановила извозчика и тут спохватилась: куда ехать?Она нерешительно сказала, запыхавшись от страха, что забыла:
- Монрепа!
Извозчик отпахнул пригласительно полсть.
- Мон-Репо, - надумалась Анна Григорьевна. - Как все слава Богу...
- Где господин Башкин?
Анна Григорьевна от волнения тяжело дышала грузной грудью.
На  полутемной  лестнице  горел  газ,  и  грязный  номерной  зло стукалоблезлой щеткой об пол. Жареным луком и помадой пахнуло из коридора.
-  Боже  мой,  Боже  мой, - шептала Анна Григорьевна, - в такой трущобетретьи сутки. - Она часто дышала, карабкаясь по крутой деревянной лестнице.
Она  стукнула  в дверь в конце коридора и сейчас же открыла. В узенькойкомнате  рябые  обои,  замерзшее окно и койка - Анна Григорьевна только ее ивидела.
-  Господин  Башкин? - сказала она с порога. - Господин Башкин, я боюсьсразу, я с холода.
Башкин  поднялся  на  постели,  он  сидел.  Он протянул без слов впередруки, потом сжал их у груди и без слов зашатал головой.
-  Боже  мой, Боже мой! - крикнула Анна Григорьевна и, как была в шубе,кинулась к Башкину. - Милый мой, родной, что с вами?
Она  обняла его за голову и целовала в темя, а Башкин плакал. Плакал, ився  боль  вытекала  слезами.  Он  совсем  лег  на  плечо  Анне Григорьевне,прильнул  щекой  к  бархату,  а  она,  все  еще задыхаясь, в неудобной позе,прибирала волосы с его лба.
"Вот  ей  сказать, сейчас сказать, - летало у Башкина в голове. - И такпросто,  хорошо  сейчас  сказать!  Все, не думая, не словами, а целиком, каконо  есть,  куском,  как стоит в горле". Он представил со стороны, как лежитего  голова  на  плече этой женщины, а он в этих слезах. И он испугался, чтоона сейчас отпустит его.
-  Анна Григорьевна! - сказал Башкин. И голос сказал совсем не так, какнадо  было,  совсем  не то, чего ждал Башкин, и он с испугом чувствовал, чтоотлетает,  отлетает  то,  когда  можно сказать. Он схватился цепкой рукой заплечо Анны Григорьевны и почувствовал, что теперь совсем, совсем пропало.
-  Голубчик,  вам  неудобно, милый, вам же нельзя волноваться, - и АннаГригорьевна бережно опустила голову Башкина на подушку.
-  Не  могу,  не  могу! - горьким голосом говорил Башкин, он уткнулся вподушку, натянул по уши одеяло и плакал едкими, ржавыми слезами.
-  Успокойтесь,  успокойтесь,  -  шептала  Анна  Григорьевна  и думала:"Дура, дура, валерианки-то, идиотка, не взяла! Ведь хотела".
-  Доктор  был?  - спросила она, когда Башкин затих. Башкин не ответил.Анна  Григорьевна  осторожно  поднялась.  Пересела  на  стул.  Башкин крепкоприкусил, зажал зубами наволочку.
Анна Григорьевна на цыпочках, осторожно переступая, двинулась к двери.
- Вы уходите?! - вскрикнул Башкин. Анна Григорьевна вздрогнула.
-  Я  вас  напугала,  простите.  Какой  я  медведь!  Я  сейчас, сейчас.Голубчик,  я  вас не оставлю. - Она подбежала к Башкину и схватила его руку.- Сейчас, сейчас! - и она вышла из комнаты.
Башкин  старался  забыться,  отдаться жару, уйти в болезнь; он закрывалглаза  и  слышал,  как  против  его  двери нетерпеливо скрипели половицы подшагами Анны Григорьевны и как у телефона кричал визгливый женский голос:
-  Ну,  думаете,  как  военный,  так  можете мене пули лить! Ну да! Ещебы...
И  слышал,  как потом говорила в телефон, тут, напротив его двери, АннаГригорьевна  взволнованным,  торопливым голосом. Башкин лег навзничь, закрылглаза  и  старался  глубоко  и  ровно  дышать  и  с радостью чувствовал, чтозасыпает.
Санька  своим  ключом  отпер дверь, вошел, и хлопнул замок с разлета. Исейчас же у дверей столовой мать зашикала, замахала рукой.
-  Тише,  тише, ради Бога! - и вслед за тем вошла в прихожую, шепчась сдоктором Вруном. Дуня шла следом с почтительным, грустным лицом.
- Что, что? - спешным шепотом спрашивал Санька, придержав Дуню.
Дуня шептала, опустив глаза:
-  Больного к нам в карете привезли. Знакомого. Пожалуйте, я подам! - исхватила с вешалки докторову шубу.
-  Пожалуйста,  звоните  хоть ночью, - говорил доктор, - я сам приеду ипоставлю банки. Но повторяю: очень, очень истощен.
Анна  Григорьевна  сама  закрыла за доктором дверь, осторожно придержавзамок.
- Кого привезли? - спрашивал Санька. - Кого?
-  Башкин,  Башкин,  -  и ужасно, ну, совсем ужасно, - Анна Григорьевназаторопилась. С содроганием трясла головой по дороге.
-  А,  ерунда!  -  сказал  на  всю квартиру Санька. Сказал с досадой, ссердцем. - Врет, как тогда с рукой.
Санька  рывком  бросил  шинель  на  стул и громко зашагал в комнаты, находу чуть не кричал:
- Где он? Где он?
Санька  вошел  в  спальню Анны Григорьевны. Электрическая лампочка былазавернута  в  синий  платочек.  Синий полусвет туманом стоял в комнате, и наширокой   постели   Анны   Григорьевны,   на   белой  подушке  с  кружевами,страдальчески  закинув  вбок голову, лежал Башкин. Анна Григорьевна сидела вногах на стуле и смотрела ему в лицо.
Санька, не умеряя хода, подошел к кровати и громко крикнул:
- Эй, вы!.. Опять с фокусами? Рука, может быть?
- Тише!.. Что ты? - вскинулась Анна Григорьевна.
-  Да  оставь,  противно  прямо!  - Санька отталкивал мать. - Башкин! -крикнул Санька.
Башкин слегка дернул головой.
Анна  Григорьевна  ладонью  старалась закрыть Саньке рот и всем тяжелымкорпусом толкала его к двери.
-  Вот  нахал!  -  крикнул  Санька и, возмущенный, громко топая ногами,пошел в двери.
-  Надька, Надя! - кричал Санька в столовой. - Смотри безобразие какое.Надька!
Санька  с  размаху  злой  рукой  дернул  Надину  дверь.  И стал. Стал вдверях, держась за ручку, поперхнувшись воздухом, что набрал для крика.
Таня,  в  той  же  шапочке  с пером, сидела на краешке Надиной кушетки.Внимательно,  с радостным интересом глядела на Саньку - прямо в глаза. Лампакрепким светом отсекла Танины черты, и они глядели как с портрета.
А  против  лампы  -  черный,  плотный  силуэт  мужчины  на  стуле. Надянасмешливо поглядывала на Саньку, чуть запрокинув вверх голову.
-  Входи,  чего  ж  ты? - как старшая детям, сказала Надя. - Знакомься,это товарищ Филипп.
Филипп  поднялся.  Санька  подошел,  он выпрямился во весь рост и чинноподал  Филиппу  руку.  Он  боком  глаза  чувствовал, что Таня смотрит на нихобоих.  Он  старался против света разглядеть лицо Филиппа. Мужчины держалисьза  руку молча, как будто пробовали друг друга. Две секунды. И Филипп первыйприжал Санькину руку и сказал тихо:
- Здравствуйте.
Санька поклонился головой и сказал:
-  Очень  рад,  - глубоко вздохнул и стал оглядываться, куда сесть, - вэтой  знакомой  Надькиной  комнате.  Он  сел  на  другой  конец кушетки. Всемолчали.
- Можно курить? - спросил Санька и глянул на Надю.
-  Что  за аллюры? Не модничай, пожалуйста, - и Надя насмешливо кивнулавверх подбородком. - Чего ты там орал, скажи на милость?
-  Да  черт знает что, - начал Санька, начал не своим домашним голосом,а  как  в  гостях.  Таня с любопытством смотрела на него сбоку. - Черт знаетчто. Мама привезла откуда-то этого кривляку.
Санька обратился к Тане:
-  Это  ведь все комедия, он даже умрет нарочно. И отпеть себя даст. Нагрош не верю.
Таня  глядела  в глаза Саньке и слегка улыбалась, и Санька знал, что неего словам.
-  Это  пошлый шут, - продолжал Санька и ждал, чтоб Таня сказала слово.- Это человек, который сам не знает, когда он врет и когда...
-  Дайте  и  мне  папиросу,  -  протянула руку Таня. Санька жал пальцемкнопку и впопыхах не мог открыть портсигар.
-   Ну,   Брун  выслушал,  -  учительно  сказала  Надя,  -  несомненноевоспаление легких, так что ты заткнись.
-  Так  о  чем  вы  говорили?  -  обратилась  Таня  к Филиппу, не глядязакуривая от Санькиной спички. - Вы что-то очень интересное рассказывали.
-  Да,  -  сказал  Филипп и провел рукой по волосам, - так мы, говорят,гайками  вам  стекла  в  мастерской  поразбиваем и вас, говорят, оттуда, какбаранов, повыгоняем. Самый, знаете, темный цех - котельщики.
Филипп обратился к Саньке.
-  Им  люди  говорят - бросьте дурить. Это все в руку провокации. Прямонемыслимо,  до  чего  остолопы.  Да нет! - Филипп встал. - Нет же, я говорю,если  бы  то одни провокаторы, а то ведь хлопцы, свои же, ведь он, дурак, насовесть  верит,  что  кругом  самые  его  враги  заклятые. Мы - то есть это:механический  цех.  -  Филипп,  наклонясь,  ткнул  себя в грудь и по очередиоборотился ко всем.
-  Но  вы  пробовали  объяснять? - сказала Таня. - Ведь вы говорите: непоймут, а почем знать, - а вдруг.
Филипп  хитро улыбнулся и вдруг сразу присел на корточки перед Танинымиколенями.
- Во, во как пробовали, - он тыкал пальцем себе в лоб над бровью.
-  Что  это? - Таня брезгливо сморщилась. Филипп сидел с пальцем у лба.Таня  взяла  за  виски Филиппа обеими руками и повернула его голову к лампе.Наденька,  прищурясь,  глядела  насмешливо  из  угла.  Санька,  глядя в пол,старательно  доставал  из брюк спички. - Пластырь какой-то... - сказала Таняи отняла руки.
-  Да,  -  сказал  с  победой Филипп, - да.. Вот оно какой у них резон:дюймовой  заклепкой  в  лоб. - Филипп стоял спиной к Наде и сверху глядел наТаню, ждал.
-  Ну,  -  сказала  спокойно Таня, - значит, вы неудачный оратор. Дайтемне огня, - и Танечка потянулась папироской к Саньке.
- Как? - обиженно крикнул Филипп.
-  Да  так, - говорила Танечка, раскуривая папиросу, - потому что не выих убедили, а они вас. И, кажется, основательно. - И Таня усмехнулась.
Санька  небрежно глянул на Филиппа и отвалился на спинку кушетки, выдулклуб дыма.
-  Довольно  этой  ерунды,  -  сказала  строго Наденька. - Не за тем мыздесь.  Дело  все  в  том, - и ты, Санька, пожалуйста, слушай и не болтай, -дело   в   том,   что  сюда  приедет  кое-кто  из  товарищей.  Положение  ихнелегальное. Поняли?
Филипп сел на стул. Он слегка потрагивал розовый пластырь на лбу.
-  За ними следят, - продолжала Наденька; она обращалась к кушетке, гдесидели Таня и брат.
- Ну, так что? Квартиру? Так ты прямо и говори.
-  Я  прямо  и  говорю.  Нужна  только  не  квартира, а квар-ти-ры! - ИНаденька  прижала  ладонью  стол  отцовским  жестом. - Одной из этих квартирбудет  наша,  другую,  надеюсь,  предоставит  Татьяна.  Об остальных - знатьлишнее. Эти товарищи будут часто менять квартиры. Паспорта у них есть.
Филипп  упер  локти в колени и, глядя перед собой, качал головой в тактНаденькиных слов.
-  А  можно поинтересоваться, - насмешка легкой рябью бежала по Танинымсловам,  -  эти  особенные  товарищи  имеют отношение к тому, что говорил...оратор?  -  И  Таня  послала  ручкой в сторону Филиппа. Филипп выпрямился настуле и, оборотясь, весело улыбался Тане.
- Ну а как же? Для этого...
- Да, имеют, - перебила Филиппа Надя
- Ну ладно, - сказала Таня и ткнула окурок в пепельницу. - Я иду.
Она  поднялась.  Поднялся  и  Санька.  Таня пошла к Наде в угол, Филиппследил  за  ней  глазами, поворачивался на стуле Санька быстро вышел и заперза  собой  двери.  Не  мог,  никак  не  мог попрощаться, вот так, после всейерунды,  ерунды  такой!  -  шептал Санька в коридоре. Он слышал из гостиной,как вышла Таня от Нади. Одна, одна вышла.
- Нельзя, нельзя так! - шептал Санька.
Он  сел на стул и сейчас же встал опять. Сел, чтоб отдохнуть. Таня былав прихожей.
Санька  вышел  из  гостиной,  он  видел,  как  Таня надевала пальто, непомог,  не  поддержал, а рывком снял с вешалки свою шинель и быстро напялил,схватил фуражку. У Тани завернулась калоша, Санька рванулся помочь.
- Спасибо, готово, - сказала Таня спокойно, дружелюбно.
-  Я с вами пойду! - сказал Санька. Сказал срыву. Он знал, что красный,что  слова  вышли  лаем,  но  было уже все равно, - и он, не дыша, глядел наТаню.
-  Идемте!  -  весело  и  просто  сказала  Таня.  От  этого  еще глупейпоказался  Саньке  его  лай,  и  он  покраснел  до  слез, а сердце уже легкобилось, несло вперед.
-  Саня!  Саня!  -  шепотом  звала  из  столовой Анна Григорьевна. - Выидете,  зайди  в  аптеку.  Спроси:  "для  Башкина". Не забудешь? Есть у тебяденьги?
-  Непременно! - Саньке так было радостно, что Анна Григорьевна сказала"вы  идете".  - Хорошо, мама, непременно, - говорил Санька и не мог сдержатьулыбки, она судорогой рвала губы.
Он  шел  рядом  с Таней по лестнице, и вот та площадка, где он прижималризу.  Санька  чувствовал, как таяло каждое мгновение, мгновение с ней. Надосказать,  надо  самое  большое  сказать,  надо все сказать. И Санька давилсямыслями  и  не мог выговорить слова. И все слова казались банальными. "Молчукак  болван",  -  торопился  Санька.  Он распахнул Тане дверь на улицу. Таняпрошла и задела Саньку плечом, - Санька так мало места оставил для прохода.
- Татьяна... Я не знаю, как по отчеству?
-  Таня  просто,  - сказала Танечка. Сказала серьезно и не посмотрев наСаньку.
Как удар колокола услышал это Санька, как сигнал.
-  Я  вот хочу сказать, Таня, - начал Санька и перевел дух, - я вам всехочу сказать, Таня.
-  Говорите  все,  -  опять  серьезно сказала Танечка и строю глядела впанель перед собою.
-  Вы  знаете...  - Санька осекся, он не знал, с чего начинается все, ибоялся:  вдруг  этого всего нет, нет совсем, а только ему кажется. - Знаете,Таня, это ерунда, что говорит Филипп.
Ерунда...  -  Санька  злился,  что  он  не  то  говорит.  -  Все вздор.Понимаете, сущий вздор, - с сердцем сказал Санька.
Таня боком глянула на Саньку серьезным, чуть грустным взглядом.
- Вы далеко живете? - спросил Санька.
- На Дворянской.
- Близко. Страшно жаль!
- Почему же с таким отчаяньем? - спросила Таня без насмешки.
-  Я  вам не успею сказать, всего не успею сказать. Всего. Понимаете? -Санька  помолчал  и  все  шел,  стараясь попасть в ногу с мелкими шажками. -Свернемте сюда. Вот сюда.
Таня повернула за угол.
-  Вы  знаете,  -  начал Санька (они шли по пустой боковой улице), - вызнаете,  все,  все  это  чепуха.  Потому  что  - могли бы вы за это умереть,Танечка?
Немного  струсил, что сказал "Танечка". И чтоб можно было, чтобы прошло"Танечка", Санька вдруг заговорил с жаром, с кровью:
-  Понимаете  -  умереть?  Нельзя же жить и не знать, за что умереть? Явсегда  себя  спрашиваю:  а  за  что можешь? Можешь? - и Санька взглядывал вглаза Тане.
Она все так же серьезно глядела в панель.
-  До  самого  света,  до  яркости,  чтоб  сиянием в глаза ударило, - иСанька  видел,  что  Таня  обернулась  к  нему,  но  он продолжал и глядел всторону,  - чтоб вспыхнуло и чтоб знал, что это как никогда, раз в жизни - ичтоб с радостью умереть.
- Почему же умереть? - сказала Таня. Сказала серьезно, задумчиво.
И Санька знал, что нельзя останавливаться.
-  Вот  все  равно.  Надька  думает, ей-богу, я знаю, что она думает, -Санька  прислонился  к  Тане.  -  Она  думает:  "рабочие,  рабочие!"  Почемунепременно  рабочие?  Почему  не все люди? Ну, понимаете, все, все... Почемурабочие  соль  земли?  Они  рабочие  потому...  потому  что другого не могутделать,  а  то  бы они были прокурорами, честное слово, Танечка. Ведь не то,не  то,  а  вот  надо,  чтоб землетрясение, - и тогда всем одно... Смотрите,когда  гололедица,  со  всеми  тогда  знаком.  Я люблю, когда гололедица илистрашный туман. Когда ничего не видят, все ничего не видят.
Санька  совсем  близко  шел  к  Тане,  касаясь  ее  плеча,  шел  шаткойпоходкой, жестикулировал по пути.
-  Мне  странно, когда я знаю, наверно, - с жаром говорил Санька, - чтовот  звездная и тихая ночь, и каждому хорошо, и всем говорить хочется, а всемолчат,  топорщатся. Я прямо... ну, почему всем страшно говорить с прохожим?А  я  знаю,  что  вот  всех  пронзает, наверно пронзает, душа рвется... Вот,понимаете, в этом все дело. Я не умею объяснить.
- Я понимаю, - сказала Таня и обернулась всем лицом к Саньке.
-  Но  это не то, не все... я не могу всего сказать, я чепуху говорю, -Санька  смело глянул на Таню, и первый раз они встретились глазами - в упор.И  Таня  сейчас  же  отвела  глаза. - Вы знаете, Таня, я все думал... вот мыговорим,  а  ведь  я  тогда  идиотом  сидел,  помните, на конке? - Таня едвазаметно  наклонила  голову  ниже.  - Танечка, мне хочется всю жизнь, все вамрассказать,  -  и  Санька  вдруг  порывом  взял под руку Таню. - Я никому нерассказывал,  себе  не рассказывал. Филипп - это ерунда, и пластырь тоже. Нев  этом,  не  в этом дело. Он, может быть, умрет, но от злости, от злобы, отзависти, назло умрет. Я не про это...
И  от  Таниной  руки,  которую  держал  и  грел  в  пальцах Санька, шлатеплота,  через  все  сукно  Санька  чувствовал  ее руку и знал, что сейчас,сейчас  надо  воевать, надо завоевывать, он не знал ее, не знал, какие мыслией  нравятся, но знал, что все равно нельзя обрывать этой нити, она тянется,тянется.
-  Понимаете, Танечка, - говорил с жаром Санька, - сегодня, перед вами,один  квартальный  в  вагоне, - и вот душа, понимаете, душа, а я его облаял.Сказал,  что  не  хочу.  Потому что квартальный. Околоток. Танечка! Я так немогу...  я  хочу сказать все. Пойдемте в кабак. Ей-богу, в кабак, я выпью. Итам интересно.
-  А  так  вы  не можете? - спросила серьезным голосом Таня. Они стоялипод ручку на углу той самой Дворянской, где жила Таня.
- Не могу, - выдохнул Санька.
- Пойдемте, - сказала Таня, - если вам надо... чтоб все.
Санька  повернул  Таню  и  бойкими,  веселыми  шагами пошел к знакомому"тихому кабаку" - как называли студенты чинную немецкую пивную с водкой...
Санька  все  прибавлял  ходу,  крепко под руку держал Таню, и она легкопоспевала,  не  сбивая походки, - упруго и легко чувствовал ее сбоку Санька.Он  ничего  не  говорил. Оставалось два квартала до пивной - и время! время!Санька  до  секунды  знал время, пока все идет, пока не оборвется нитка, - ине  умерял  шаги  Вот  матовый  глобус  -  фонарь  молочный, туманный, и двеступеньки  вниз  Спокойный швейцар чинно поклонился у полированной вешалки Итолько  ложечки  побрякивали  из  дверей  зала  Было тихо, как в читальне, ишелестели  газеты. Санька шаркнул и пропустил Таню в дверях. Таня вступила взал,  и  стертый  серенький  ковер  принял лакированную ножку, и, опершись остойку,  поклонился  над  салатами  хозяин.  Из  угла от шахмат поверх очковглянул  толстый немец, задержался и снова стал тереть коленки, глядя в доскуБесшумно прошел лакей и отодвинул стулья у столика под закопченной гравюрой
Таня спокойно прошла через зал и села к столу
- Вы что будете?- спросил Санька, наклоняясь к Тане
- Кофе можно?
-  А  мне, пожалуйста, коньяку "Мартель" и содовой Официант поклонился,хотел идти. Но Санька задержал его за рукав и в самое ухо зашептал
- И цветов, цветов, миленький, достаньте, хоть один цветочек!
Официант   молча  вынул  часы  и  щелкнул  серебряной  крышкой.  Кивнулголовой.  Санька сел Время прошло, стукнула последняя секунда.Сердце ударило-  вперед,  как  в  детстве,  когда  товарищи  толкали  и  надо было выйти идраться.  Таня  подняла  глаза  от салфетки и глянула. Глянула выжидательно,серьезно, как через стекла окон.
-  Таня,  знаете,  - начал Санька запыхавшись, - мне иног да кажется, -ему  ничего  не  казалось,  но  он  уж  верил,  что каза лось, - мне кажетсяиногда,  что  вот я вам говорил умереть вот просто так, дома умереть Ну, вотпридет  смерть,  я  думаю  что  даже  увижу ее, как в двери войдет, я один иувижу  -  моя смерть! И тут уж неотвратимо и никакой отсрочки, ни секунды -просто,  самая  обыкновенная,  как  рисуют,  - скелет, и прямо ко мне, такаяделовая,  даже добрая, - ну, как гробовщики они, может быть, и хорошие люди,а  закапывают  -  нет  понимаете?  А потом вот после меня - вот наутро такжебудет конка бренчать и нудно ворошиться улица, знаете:

Мамаша шла за керосином
Крестилась в воротах

И  покатит,  покатится  вперевалку вся жизнь на этом шаре Вы понимаете,что  пусть там война, пусть мир, но ведь чем дальше от меня, то есть от моейсмерти,  то  все  это  уменьшается,  уменьшается  в даль времени, и так одниволдырики  на  веках,  и  все  в такую длинную слякотную дорогу вытянется Нукуда  по  ней  можно  приехать? - Санька перевел дух Он глядел на Таню, покаона  принимала  от лакея кофе, и думал, что она, как ей это? - Стерпимо это?- и спохватился: "Как я сказал - стерплю? А, все равно!"
-  А  вы  что  же  хотели, - сказала шепотом Таня, - чтоб после вас всесгорело?
Санька  не  знал,  как  она  думает  Может быть, сгорело - красивей. Наминуту  представил, как все горит ровным деловым пламенем, и, сам не ожидая,сказал
- Тогда еще хуже
-  По-моему,  тоже.  Тогда  прямо  ужас. Никакой надежды, что хоть людидойдут. Глупо как-то. После нас - хоть дети наши
Таня опять глянула в Санькины глаза, глянула ближе и приказательней
Лакей  неслышно  подошел,  поставил  сифон  и  бутылку  и,  наклоняясь,тихонько шепнул Саньке
- Послано-с. Десять минут
-  Да,  да,  я сам так думаю иногда, - сказал Санька всем воздухом, чтоостановил  у  него  в груди Танин взгляд - Я знаю сегодня даже, мне хотелосьумереть  на  улице, в уличном бою, пусть застрелят - и прямо на снег. И чтобзнать  за  что, чтоб пусть это перейдет дальше, пусть из земли поднимется изкрови  дух  к  небу  И  от  меня,  от  нас к другим - как ветер по земле, повремени,  как,  знаете,  Танечка,  - Таня смотрела совсем близкими и настежьоткрытыми  глазами  в  Саньку,  -  понимаете,  Таня,  чтоб все, как бумажныелоскутья,  подняло  и завило, и чтоб все встрепенулось, и чтоб, как деревья,каждым листком задрожало, зашумело
Санька  не  знал,  дышал ли, пока это говорил Но вдруг понял, что вышлото.  То,  что  надо.  Он, не глядя на Таню, налил и одну за другой выпил трирюмки
- Дайте и мне рюмку, - сказала Таня
-  Да  вы  прямо в кофе, - Санька налил в свою рюмку и опрокинул Тане вчашку. Сделал просто, верно, не дожидаясь ее согласия
Лакей  поставил  на стол стакан красная и белая розы Прохладно зеленелиголые ножки в воде
Таня поднесла к лицу и, наклонив глаза, шепотом сказала:
- Пахнут!
- Танечка! - сказал Санька.
Таня глянула на него - ей показалось, что крикнул.
-  Танечка, я вам сейчас покажу одну вещь. Я вам ее не дам все равно низа что. Что вы ни скажете - все равно. Но вы скажите: "Можно, пусть будет!"
Санька   быстро   расстегнул   пуговки   сюртука   и  вынул  булавку  сфлорентийской лилией на конце.
Таня  дрогнула, вытянувшись на стуле, огнем глянула на Саньку, опустилаглаза. Щеки стали красней. Чуть сдвинув брови, смотрела в чашку.
- Можно? - спросил Санька тихо.
Таня  вдруг  решительно  подняла  глаза,  и Санька увидел, что глядит взрачки,  и  ничего  не  стало  слышно,  и, как двери, открытые в века, сталиперед  Санькой  широкие  Танины  зрачки,  и на мгновение Санька закаменел. Иничего  не  стало  кругом на миг - только зрачки, и временем пахнуло и голойземлей.  И  дух  занялся  в  Саньке  и  гордо,  и  боязно. Миг - и прошло. Иулыбнулась  Таня  -  как после сна утром. И Санька бережно спрятал за сюртукбулавку.
И  все  сразу стало опять слышно, и за спиной кто-то говорил задумчивымбаском:
- Ganz unmoglich, ganz unmoglich.
-  Все moglich,  все, Танечка! Правда? - и Санька улыбался из груди, из сердца, и, весь красный, тянулся рукой чокнуться с Таниной чашкой.
-  Пойдем!  -  встряхнула  головой  Таня.  Она встала и медленной рукойвытянула  из  стакана  розы.  Она  заплетала в застежку кофточки белую розу,другую положила на скатерть перед Санькой.

 Кофий

ВИКТОР   просунул  руки  в  скользкие  новые  рукава,  -  шинель  тонношелестела   новой   подкладкой.   Застегнул  на  все  пуговки  тугие  петли.Офицерская  серая  шинель.  Галантно, по-военному, блестел из-под серой полыглянцевитый  ботфорт.  Виктор  снова  поглядел на часы. В гостинице бьшо ещетихо.  Виктор  продел  под  погон  портупею,  обдернул  шашку. Натянул тугиеперчатки. Сел на стул. Было еще очень рано идти на вокзал.
-  А  вдруг  там, на вокзале, по петербургскому времени - не такой час?Не может быть, конечно, чтоб на два часа разницы, но все равно.
Виктор  вскочил  и  вышел  в  коридор. Швейцар в пальто внакидку громкоповернул  ключом  и толкнул сонную дверь. Ровной матовой изморозью подернулодома,  тротуары,  фонарные  столбы. За этой кисеей спала синяя улица. Воздухне  проснулся  и  недвижно  ждал  солнца.  Виктор  на  цыпочках  спустился скрылечка  и  осторожно  зашагал  по  тихой  улице. На перекрестке игрушечнойбукой  спал, стоя, ночной сторож - набитые одежей рукава и толстая палка подмышкой.
Сзади  звонко  зацокали  подковы.  Бука повернулась, из-за ларька вышелгородовой, оправляя фуражку. Вавич оглянулся.
Серый  рысак,  далеко  вымахивая  ноги,  шел  рысью  по мостовой, сзадимячиком  прыгала, вздрагивала пролетка. Городовой не взглянул на Виктора, онобдергивал  амуницию,  выправлял  шею и не спускал глаз с пролетки. Пролеткапоровнялась,  городовой  замер,  вытянулся с рукой у фуражки, сторож сгреб сголовы  шапку.  На  пролетке  прямой  высокой  башней,  как  будто  росла изсиденья, - фигура с маленькой головой.
Вавич  узнал  Грачека.  Он все так же, без глаз, смотрел куда-то поверхплеча  кучера.  Вавич  откозырнул.  Пролетка  проехала,  и  кучер с раскатомосадил  рысака.  Грачек,  не  оборачиваясь,  поманил рукой. Вавич растеряннооглядывался. Городовой испуганно кивал Вавичу головой на пролетку.
Вавич  побежал,  прихватив  шашку. Стал, держа под козырек, у подножки.Кучер спокойно перетягивал вожжи, выравнивая лошадь.
-  Откуда? - спросил Грачек, не глядя, не поворачиваясь. Спросил глухимголосом.
- Из дому-с! - солдатским голосом ответил Виктор на всю тихую улицу.
- Врешь! - сказал Грачек. - Какого участка?
- Петропавловского! - рванул Виктор.
-  Зачем  же  сюда  в  номера  лазишь?  -  ровным глухим голосом бубнилГрачек.
- Здесь стою, в номерах "Железная дорога".
-  Шарында, сюда, - сказал Грачек, не оборачиваясь, не поднимая голоса.Городовой   со   всех  ног  шарахнулся  к  пролетке.  -  Стоит  у  тебя  тутквартальный?
- Так точно, стоят! - сказал городовой вполголоса и почтительно.
-  Смотри  у  меня,  рыбу  ловить  по чужим местам, - пробурчал Грачек.Пожевал  скулами  и  красноватой  щетинкой.  - Пошел, - едва слышно прожевалГрачек, и пролетка рванула вперед.
"Боже  мой!  Хорошо,  что  не  при  Грунечке",  - шептал Виктор. Он шелтеперь  во  всю  мочь,  чтоб  скорей,  скорей на вокзал, чтоб ближе, ближе иверней.
На  фронтоне  вокзала  заиндевевший циферблат смотрел пустым кругом. Ниодного извозчика не стояло у подъезда.
Виктор  боком,  с  опаской,  скосил  глаза  на  саженного городового, -наверно,  не  глянет даже, не то чтобы козырнуть. Но городовой расправился иприложил  к  фуражке руку. Виктор наскоро отмахнул рукой и побежал каменнымиступеньками.  Гулко хлопнула за Виктором дверь в пустом каменном зале. Серыйсвет  спал  в  углах. Мутно лоснился чистый плиточный пол. Массивные стрелкипод  потолком  куда-то  вверх для себя показывали четверть восьмого. Виктор,легко  шагая,  прошел в зал "первого и второго класса". Из огромных окон шелматовый  зимний  свет,  пустые скамейки отдыхали по стенам. Виктор осторожноогляделся  на  крашеных  стариков, что подпирали карнизы. По желтому, едкомупаркету  пошел  в  дальний  угол.  Сел,  вобрал  голову в плечи и полузакрылглаза.
"Так  и  буду  сидеть, как каменный, как деревянный - до Грунечки, а неприедет...  тогда...  все равно, никуда, никуда не пойду, - и Виктор сильнейвдавился  в  спинку  дивана.  -  Все,  все Грушеньке скажу, как увижу, так иначну", - и Виктор зажимал веки, чтоб увидеть, как идет Груня.
Тяжело  простукали  где-то  по  плиткам  каблуки  с  гвоздями,  и вдругмелодичный  звон,  стеклянный  милый  домашний  звон  ласково  закапал  тихооткуда-то.  Виктор  открыл  глаза,  прислушался.  Конечно:  бросают  ложки встаканы.  И  непременно  женская  рука  бросает  эти  ложки. Виктор встал и,тихонько  шагая,  пошел  через  зал.  Вот  дверь, и за ней сверкнул посудой,белыми  скатертями  буфет.  И  за стойкой, у большого, как машина, самовара,барышня  -  белокурая  барышня  -  бросала  ложки  в  стаканы.  Седым  паромприветливо  клубил  самовар.  Лакей бойко брякал судочки по столикам. Викторраспахнул  стеклянную  дверь и улыбнулся барышне. Она, подняв брови, гляделана квартального - где его видела?
-  Мадмазель,  могу просить об одолжении? - говорил Виктор. Он преданнои  с  мольбой  глядел  на  барышню.  - Вы меня очень обяжете! Могу просить -стаканчик чаю? Можно? Вы меня простите, может быть, я не вовремя?
Барышня на секунду замешкалась. Виктор улыбался влажными глазами.
- Присядьте, подадут.
- Ничего, я сам, сам. Не беспокойтесь.
Виктор  со  стаканом  в  руке  уселся  за  самый  близкий столик. Он неспускал  глаз  и жадно глядел на спокойные руки, как они привычным движениемраскладывали  сахар  на  маленькие  блюдца.  За  окном  пропыхтел  паровоз иругательным свистком загукал, зазудели стекла.
Двери   буфета   хлопали,   входили   железнодорожники,   косились   наквартального,  наспех  жглись  горячим чаем. Виктор поминутно дергал часы изкармана.  Уж чаще хлопали двери, и врывался гул и топот. Виктор решил встатьза  десять  минут  до срока. Теперь часы совершенно не двигались, и Виктор сиспугом  глянул  на  секундную  стрелку,  -  а  вдруг  часы  стали, опоздал,пропустил?
Виктор  расплачивался  за четыре стакана чая и в голове точно знал, гдесейчас  стрелка  часов,  - секунды медленно сеялись через сознание. И, уж невзглянув  на часы, Виктор за десять минут до срока встал и едва не побежал кдвери.  Тот самый перрон, куда высадился Виктор полтора месяца назад, совсемдругим  глазом  взглянул  на  Виктора - свой перрон, и Виктор наспех огляделвсе:  понравится  ли  Грунюшке?  Люди  подняли  воротники, зябко вздрагивализатылками  и  топтались,  чтоб  согреться. Виктор часто дышал и не мог унятьщеки,  чтоб  не  горели. Виктор ходил по перрону и считал шаги, чтобы забытьпро  время,  но  все  равно  знал  без ошибки, сколько осталось, и кровь безспроса  колотила и колыхала грудь. И вдруг все двинулись к краю и уставилисьвдаль.
Виктор  увидал  вдали высокий черный паровоз, - везет, везет Груню, - ипаровоз  прятал  за  спиной  вагоны, чтоб никто не видел, что везет. Он рос,рос,  не  замедляя  хода,  загрохотал  мимо  навеса, и замелькали окна передВиктором,  и  Виктор  быстро,  ударом, бросался взглядом в каждое окно, едвапереводя  дух.  И  оттуда  чужие, ищущие глаза мелькали мимо, мимо. Груни небыло. Поезд мягко осадил и стал.
Толпа  облепила  вагоны  -  прильнула,  носильщики  бросились  в двери.Виктор  за  спинами  людей  прошел  вдоль  состава.  Чужое, как черная каша,вываливалось из вагонов.
Виктор  бросился назад. Густая толпа, чемоданы, узлы затерли, потопили.И  вдруг  что-то  родное мотнулось среди голов - Виктор не знал: затылок ли,шляпа  или  раскачка  походки,  -  скорей  угадал,  чем  узнал,  и рванулся,разгребая  толпу.  Все  испуганно  оглянулись,  искали  глазами,  кого ловитквартальный,  -  и  вот  испуганные  глаза Груни. Виктор сбил коленом чей-тоузел,  визгнула  собачонка  под  ногами, и вот! - вот Грунина теплая, мягкаящека.  Виктор  не  видел,  как смеялась публика, благодушно, радостно, послетревоги,  -  Виктору слезы застлали глаза. Он ничего не говорил, а держал совсех  сил Груню. Толпа обтекала их. Носильщик прислонился чемоданом к стене,ждал.
-  Пойдем,  пойдем,  -  волок  Груню Вавич. И публика, смеясь, уступаладорогу.
Вавич  тянул  Груню  в  буфет,  на  то  место  у стойки, у самовара. Онблестел глазами на барышню, он огородился Грунечкиными корзинками.
-  Теперь  кофею,  хорошего  кофею, хорошего-хорошего, - говорил Викторбарышне и тер руки так, что пальцы трещали. Барышня улыбалась.
-  Не  надо  пирожков, Витя, у меня ватрушки тут, - на весь зал мягко игромко пропела Груня и весело закивала барышне, как своей.
Напротив  у столика закутанные ребята во все глаза пялились на Виктора,оборачивались и о чем-то спрашивали мать.
-  Какой  ты  шикарный,  - сказала Груня, и Виктор незаметным движениемпоправил  сбившуюся  фуражку и не мог собрать лица: улыбка растягивала губы,распирала щеки, и легким поворотом головы приосанился Виктор.

Яблоко

КОГДА  Таня  затворила  за  собой  дверь,  Филипп  глянул  на Наденьку.Наденька,  чуть  сощурясь, смотрела сквозь табачный дым, смотрела пристальнона  Филиппа.  И  сразу  тугая мысль, как ремень, стянула Филькину голову. Онвстал  со  стула,  мотнул  шеей и запустил руки в карманы. Прошелся в угол иназад, все глядел по верхам стен. Наденька молчала.
- Ну-с, - тихо сказал Филипп и остановился, глядя в пол.
- Что ну-с? - звонко, твердо сказала Надя.
- Надо решать, - хрипло сказал Филипп.
-  Давно  бы пора, - сказала Надя, сказала почти зло и вдруг заговориласкорым  мягким,  деловым  голосом:  -  Ведь  могут и завтра, Филипп, завтра,когда  угодно,  приехать,  надо  же обрисовать положение, - Наденька сделалажест  шире,  чем  надо,  - ведь придется предложить какое-нибудь решение, тоесть  что  именно сейчас делать. Выступить - так надо же, понимаете, Филипп,подготовить,  -  и  Надя  говорила  то,  то  самое, что только полчаса назадговорил  Филипп,  что надо подготовить летучий митинг в заводе, во дворе илив литейной, и дать выступить приезжим.
Надя  смотрела серьезными, убедительными глазами и все говорила. Филиппсверху,  из  дыма,  из  темноты,  глядел и видел: старается, старается. И незнал,  когда  сказать  слово  и  какое.  А  Надя все говорила, уж второй разговорила то самое на другой лад.
- Время такое, что надо быть готовыми... И Филипп не мог вытерпеть:
-  Все,  все  это  решим. Нынче. С ребятами. С Егором. От вас выйду - итого. Вам чего же хлопотать?
Наденька опустила глаза, осеклась. Еще попробовала, потише голосом:
- Я говорю, что все... все может быть...
Замолчала.  Совсем  в стол уставилась. Филипп тянул, раздувал папиросу.И  вдруг  увидал,  что это слезы, - слезы капают на синюю бумагу, на стол, иэто  они  тихонько  стукают  в  тишине,  едко,  как  первый осенний дождик встекло.
"Сделать  вроде не видел, - подумал Филипп. - Сказать что? Обидишь". Онеще полуверил - не кажется ли?
И  вдруг  в  дверь  стукнули  легонько,  дверь  отворилась,  и с порогатревожным шепотом заговорила Анна Григорьевна.
Надя вскинулась вверх, в темноту абажура.
-  Простите,  пожалуйста!  Надюша, я пойду в аптеку. Санька провалился,не  хочу  будить  Дуняшу;  прислушивайся,  милая,  там больной; оставь дверьоткрытой.
-  Позвольте,  я, - с жаром сказал Филипп. Он шагнул к Анне Григорьевнеи даже шаркнул ногой: - Поздним временем, зачем же? Которая аптека?
-  Очень  любезно,  спасибо, спасибо, - шептала Анна Григорьевна, - вотрубль  двадцать,  скажете...  -  И  Анна  Григорьевна  пошла  за  Филиппом вприхожую.
Когда  Анна  Григорьевна  вернулась,  Надя сидела над Башкиным. Сидела,уперев  невидящие  широкие  глаза  в это лицо с толстыми запекшимися губами.Башкин  спал  в  жару.  Высоко  поднятые  брови  стояли удивленным углом. Отсинего света кожа казалась молочной и тонкой. Больной часто и жарко дышал.
- Сорок и три, я сейчас мерила, - шепотом сказала Анна Григорьевна.
-  Как  это  ужасно! - сжав зубы, сказала Надя. - И главное, как глупо!Глупо!
Анна  Григорьевна  сбоку  глянула  на дочь. Ничего не сказала. Взяла состолика пузырек и поднесла к лампе.
Башкин  полуоткрыл  глаза. Он глядел из щелки век невидящими блестящимиглазами.
"Наверно,  во сне меня сейчас видит, - подумала Наденька, - пусть такуюувидит".
И  Наденька  сильными,  жаркими  глазами уперлась в Башкина. Требовала,велела.  Башкин  с  минуту  глядел  неподвижно  и  потом застонал, заворочалголовой. Анна Григорьевна встрепенулась.
-  Пить,  -  прошелестел  голосом Башкин. И Наденька вскочила, схватиластакан.  Она  приподняла голову Башкина за потный затылок и приладила стаканк губам.
-  Не  надо  много, - шептала Анна Григорьевна. Она смотрела, как ловковзяла  Надя  голову Башкина и как гибко держала стакан. Башкин несколько разглотнул  и  поднял глаза. Надя увидала, что теперь он видит ее наяву. Башкинулыбнулся. Приятной тенью прошла улыбка. Он глотнул пустым ртом.
-  Яблока  можно?  Очень  хочется... яблока, - сказал Башкин и улыбалсясонной, детской мечте.
В  прихожей  коротко  позвонили.  Анна Григорьевна заторопилась мелкимишажками.
-  Вот  спасибо,  -  слышала  Наденька.  -  Не  заперто  было  внизу? Изапыхавшийся голос Филиппа говорил, победоносный, довольный:
-  Аккурат  я  только наверх забежал, внизу, слышу, швейцар запирает, исвет погас.
И  вдруг  Наденька  вошла  в прихожую, красная, нахмуренная, полуоткрыврот:
-  Яблоко!  Яблоко  сейчас  же  купите!  Сейчас  же!  Анна  Григорьевнасмотрела, подняв брови. Наденька крикнула в лицо Филиппу:
- Яблоко сейчас же!
Филипп  с  &#65533;&#65533;спугом  глядел  на  Наденьку.  Глядел секунду в почерневшиеглаза.  И  вдруг  Наденька  резко повернулась, сорвала свою шубку с вешалки,проткнула мигом руки в рукава и без шапки бросилась на лестницу.
- Не надо ничего, я сама, - сказала она в дверях, и заплетались губы.
Анна  Григорьевна  сунула  Филиппу  в  руку  Надину шапочку, испуганнойголовой  закивала  на  дверь  в  темную  лестницу. Филипп дробью застукал погулким ступенькам.
Наденька  старалась  ключом открыть парадную дверь. А Филипп в полутьметыкал ей шапочку.
-  Да  наденьте же... глупость ведь... мороз же... мама велела. Дуростьведь одна.
А Наденька спешила и не попадала ключом и шептала:
- Не надо мне... ничего не надо, - и отталкивала шапочку локтем.
- Да не назад ведь нести, - сказал Филипп, - надела, и всего.
И  Филипп  вдруг своими руками надел Наде на голову шапку, надел плотнои  пригладил.  Наденька  вдруг  откинулась  в  угол, слабо сползла спиной, иФилипп услышал: плачет, плачет; всхлипывает и глотает слезы.
-  Да  брось,  дурость  это, дурость, ей-богу, - шептал наугад Филипп игладил  Надину  шапку  -  мягкую,  ласковую.  - Брось, не надо, ну чего? Вселадно,  -  говорил, как попало, Филипп, и под рукой клонилась Надина голова.Наденька  уперлась лбом в плечо Филиппа, и он чувствовал, как вздрагивает ееголова от плача.
Кто-то затопал снаружи, стукал ногами, скреб о ступеньку снег.
-  Отворяйте,  -  шепнула  Наденька, сунула Филиппу ключ. Филипп мигом,живой рукой ткнул ключ и повернул два раза.
Андрей  Степанович  посторонился,  чтоб  пропустить выходящих, Надя безслов кивнула отцу.
- Ты скоро? - спросил Тиктин.
-  Яблоки куплю и назад, - крикнула Надя. Вышло, как в театре, громко ис дрожью. - Идемте, - сказала Надя тихо Филиппу.
-  Зачем?  Давайте  я сбегаю, а вы обождите, - сказал Филипп и прыжкамиперебежал дорогу: на углу светил ларек.
Надя  вернулась.  Она  прошла  мимо отца в двери. Пошла по лестнице всескорей и скорей.
-  Куда  ж  ты?  Надо  ж  подождать,  - громко сказал в пустую лестницуАндрей Степанович.
-  Ничего  не  понимаю,  -  сказал  Андрей  Степанович,  передавая АннеГригорьевне в прихожей пакет с яблоками.
-  Для  больного,  для  больного,  - сказала Анна Григорьевна и сделаластрогое  лицо.  -  У  нас больной. - И Анна Григорьевна с морозным пакетом вруках на цыпочках пошла в кухню.

 Стенка

КАК  назло  стоял  ясный полный месяц на небе. Не смахнуть, не стереть.Заслонить  нечем.  Морозная  ночь  тихо  застыла  в небе. Снег хрупко шумел.Филипп,  как  в  воде,  шел  по  колено  в снегу задами, мерзлыми огородами.Далеко  звонко  лаяла одинокая собака. Филька брюхом перевалил через мазаныйнизкий  забор.  Стукнул  реденько  семь  раз в темное стекло. Чуть скрипнуладверь, и голос:
- Филька!
В  комнате было густо накурено, соломенные стулья стояли вразброд. Егорхмурился, ерошил жирные волосы с проседью.
- Только ушли. Триста штук, - Егор ткнул носком под кровать.
- Ну как? - вполголоса спросил Филипп.
-  Вот  то-то,  что  как,  - и Егор сердито поглядел на Филиппа. - Как?Как?
- Дельно все же? - сдержанным голосом сказал Филипп.
- И дельно, и все есть, а чего надо, того нет.
- Чего?
Егор молчал, загнул в рот бороду, кусал волосы.
-  Крика  нет! Вот чего надо. Все есть, как по книжке. На вон, читай, -и Егор кивнул головой на стол.
Филипп взял бумажку. Печатными лиловыми буквами четко было написано:
"Товарищи рабочие! Товарищи котельщики!
Знайте,  что  забастовка котельного цеха нарочно вызвана темными силамиреакции,  капиталистов, ваших хозяев и их верных псов - полиции и жандармов.Провокаторы  пускают  слухи,  что  на  товарищей  котельщиков  все цехи, всерабочие  завода  смотрят как на последних людей, что их горе для всех чужое.Эти  слухи  подхватывают  малосознательные  товарищи  и повторяют то, что имвнушает  провокация.  Хозяева  и  охранка  знают,  что  рабочие  копят силы,организуются  шаг  за  шагом,  чтобы  дружным усилием сбросить гнет рабства,чтоб  добиться  лучшей доли. Охранники боятся, чтоб не выросли силы рабочих,и  хотят  найти  повод,  чтоб  разбить  эти  силы,  пока они еще не окрепли,поселить   вражду   среди   рабочих,   вызвать   забастовку   слабой  группымалосознательных  товарищей.  А потом жестоко расправиться, смять, разбить ирастоптать  молодой  росток пролетарского движения, бросить в царские тюрьмытех,  кто  опасен царю и капиталистам. Товарищи! Не поддавайтесь провокации.Забастовщики играют в руку хозяевам и охранке.
Да здравствует единение рабочих!
Да здравствует единение пролетариев всех стран!
Н-ский Комитет РСДРП".
-  Вот,  сукиного  сына,  -  сказал  Егор, когда Филипп поднял глаза отбумажки, - вот: надень валенок на кол и звони.
-  Так  что  ж  теперь?  -  спросил  Филипп,  с испугом спросил и хотелпоймать глаза Егора.
- Что? Ждать нечего, надо, чтоб с утра было по всему заводу. Все одно.
- Раньше утра будет.
- Что зря-то... - и Егор отвернулся.
-  Давай,  -  сказал  Филипп  и  встал.  Встал  прямо,  как разогнуласьпружина.
Егор нагнулся и взял из-под кровати сверток.
-  Ты  как  же?  Смотри,  -  и  Егор пошатал головой, - по всем стенкамгородаши, стерегут завод, что тюрьму, туды их в дышло. Гляди.
-  А!  Я уж знаю, каркай тут, - Филька досадливо сморщился. - Ну ладно.Пошел я.
- Ни пера тебе... - бормотал Егор, по коридору шагая за Филиппом.
Филипп  вышел.  Огляделся.  Ночь  стояла  на  месте.  Все  так же лаяладалекая собака.
Снег  сладко  щурился на луне, и темными каплями шли Филипповы следы отзабора.  Филипп  перелез  и,  ступая  в  свои  следы, пошел по пустырям. Шелнеторопливо,  не  оглядываясь.  И,  только  когда  вошел  в  твердую  тень впереулке,  стал  и  прищурился  на  пустырь.  Спокойно  млел  белый  снег и,казалось,  тихо  дышал, поднимался. Филипп круто повернулся и бойкими шагамипошел  теневой  стороной.  И  как  захлопнулась дверка внутри - и ноги сталиповоротливей.  "Плакала  тут,  в  плечо",  - и Филька дернул, тряхнул правымплечом.  Нахмурился,  поддал  ходу.  Сказал:  "до  утра будут". Так будут...Перерваться!  Заводская  стенка  -  та, значит, что к пруду, в тени вся. А вту,  что  к  площади,  бьет  в  нее  луна,  мажет светом. И Федька остался взаводе,  забился  куда-нибудь, они уж, мальчишки, знают, знают, черти: когданадо,  не  сыщешь,  -  его  как  ветром  сдуло. Теперь надо швырнуть всю этумузыку  через  забор  и чтоб упала в угол, а Федька подберет, как уговорено.Рассует,  расклеит  всюду... А вдруг проспит, как сукин сын? И Филипп сжималчелюсти  так,  что  играл  живчик  в  скулах. Провалит мерзавец - и стыд и вдураках: похвастал.
За  заводской  стеной  белыми  шарами  таращились электрические фонари.Филипп  издали  видел, как у ворот копошилась черная кучка городовых. Филипппошел   проулком  в  обход  площади.  Две  собаки  залились  бешено,  лезли,карабкались  со  двора на низкий забор, и вмиг весь проулок зазвенел от лая.Филипп  стал  в  тени, стоял, не шелохнувшись. Глядел вперед, в проулок, гдебелел  открытый  снег.  Две  черные  фигуры вышли из-за угла. На белом снегустояли,  как  вырезанные,  городовые. Они постояли и двинулись вдоль проулкапосреди  дороги. Собаки наддали лаю. Филипп видел кругло одетых городовых, вваленках,  уж  в  двадцати  шагах  от  себя. Филипп осторожно передвинулся кзабору и лег. Он вытянул из-за пазухи сверток и сунул рядом в снег.
"В  случае  чего  -  я  пьяный", - решил Филипп. И вдруг пес перескочилчерез  заборчик  и  бросился  на городовых. Другой! Машут ножнами. Вертятся.Филипп  вскочил, поднял сверток и, легко шагая, быстро пошел под забором. Онпрошел  городовых,  не оглянулся, видят ли, он спиной знал точно, где они, иза лаем сам не слышал своих шагов.
"Вот он, вот поворот, пять шагов".
Филипп  не побежал, хоть просили ноги; Филипп прошагал эти пять шагов иобтер  угол  плечом,  когда повернул, - и тогда дал волю ногам. В три скачкаспустился  к  пруду.  Пруд  с  талыми  берегами парил теплой, грязной водой.Туман важно висел над прудом, перемывался в лунном свете.
"Теперь берегом, вали берегом", - гнал себя Филька.
Заводская  труба  торчала из-за косогора, черным чучелом в темном небе."Теперь  в  самый  конец, в конец темной стенки". Филипп осторожно выползал,он  глядел  что  есть мочи на темную стену, а она стояла черной дырой, и воттут,  может  быть,  прилеплен  к  ней  черный  городовой. Три, может быть...полдюжины...
"Пойти  прямо  к стенке, не дойдешь - схватят. Выйдут, как из стенки, -и  готов...  Не  ведь  с  холоду  заходят, затопочут ногами. Услышу!" Филиппслушал,  лежал  в  снегу,  часто  дышал, не было холодно, он не почувствовалтела,  хотелось  только  стать меньше, чтоб не видать было, и глядел, гляделна черную стенку.
Стенка молчала.
В  переулке  еще брехали собаки и мешали слушать. Прошло много времени,стало  резать,  слезить  глаза,  -  стенка  молчала.  "Подбежать?  - подумалФилипп,  и  на  миг стиснуло дыхание, натуга пробежала в ногах. - А вдруг...Нет!"
Филипп   опустился  вниз,  отдышался.  Пошел,  неслышно  шагая,  дальшеберегом,  туда, где конец стенки, где с двух сторон темный угол. Не тот, чтоуговорились  с  Федькой,  а  другой  по той же стенке. Филипп выполз наверх;теперь  ему  было видно вдоль всю стенку, видно было, как резким отвесом шелугол  и ясно обозначилась черная фигура. Фигура двигалась вдоль стенки: ясновидать  -  сюда идет. Дошел, вот дошел до этого угла и исчез. Повернул вдольдругой  стены.  Филипп  больше  ничего не думал и не знал, дышал ли. Он яснослышал,  как  скрипел  снег у городового под валенками. Городовой мог всякуюминуту  повернуть  назад,  а  сейчас - спиной. Еще отпустить? И вдруг Филиппподнялся  и  пошел,  пошел в шаг городовому большими саженными шагами, - вотсемь  шагов  -  и  побежал  меленько,  скоро, мышью, вдоль стены, к дальнемууглу,  что условлен с Федькой. Он не добежал и швырнул пакет через стенку, -рука  сама  махнула,  не чувствовал веса, - и, отвернув от стенки, опрометьюбросился  к  откосу,  к  пруду.  И  сразу  несколько  свистков пронзительнымгрохотом  затыркали  сзади.  Филиппу  где-то  далеко  они  отдались,  головашумела, и Филька мчал топким, склизким берегом над самой водой.
Он слышал, как сзади заохали испуганным и ярым духом:
- Стой! Стрелять буду!
Филипп  пробежал  еще.  Стал на миг, еще пробежал. Хлопнул выстрел, какраскупоренная бутылка.
Филипп  лег  на  тонкий  ил.  Скатился  в  теплую воду. Тужурка пузыремвздулась  вокруг  него.  Дальше,  вглубь,  пятился  Филипп в черную воду. Онприкрыл  лицо  шапкой  и  уткнулся  в  жидкую  грязь. Шаги скрипели ближе, иближе.  Филипп  не  дышал,  вытянулся,  и только голова все сильней, сильнейвдавливалась в мокрую землю.
-  Вот  сукин  сын,  скажи  ты,  -  задохшимся  хрипом говорил голос, изамедлились шаги.
Но уши не хотели слышать. Замер слух, и до боли сжались веки.

Ножик

"ВОТ  тут,  тут  она  сидела, - думал Санька и прижимал ладонью сиденьесанок  рядом  с  собой.  Он все так же сидел слева на отлете, как будто ехалвдвоем.  -  Теперь  она поднялась уже по лестнице, сейчас в квартиру входит.Одна".
И  Санька видел, как Таня входит в комнаты. Его Таня и комнаты его. Всеравно  его.  Хоть  немножко.  Гордая кровь грела грудь. Санька выпрямился наизвозчике,  распахнул  шинель. Улица мимо катила фонарями, туманными окнами.Высокая  луна  врезалась  в  небо.  Санька  не знал, что делать со счастьем,боялся расплескать, мутило голову.
- Прямо? - спросил кучер.
- Так, так, вали!
И  все,  все прилаживалось - и Надька, и Алешка, Башкин и мама-чудачка,-  все, все венком стояло вокруг, и если б кому сказать, что Таня, Таня далапоцеловать  на  прощание  руку.  Санька  достал из петлицы розу и поцеловал.Морозный  ветер от скорой езды обдувал горячее лицо. Санька крепко жал рукойзадок  сиденья.  Держал  руку,  будто  Танечка  облокачивалась  еще, легко изыбко.
Дома стали меньше, больше открылось широкого лунного неба.
- По саше прикажете?
-  Дуй по шоссе, - и Санька полной грудью набрал лунного воздуха. Рысакбойко  нес,  и  чуть  виляли  полозья по накатанной дороге. Справа туманнымибелыми  точками  светились  вдали фонари над заводом. Опаловым маревом дышалпар над заводским прудом.
Деревянным стуком донесся револьверный выстрел.
- Стой, стой! - крикнул Санька.
Извозчик  осадил.  И  опять  стук, будто ударили молотком по доске... Иопять - два раза подряд.
Санька слушал. Было тихо, только слышно было, как тяжело дышит лошадь.
- Стреляют, - сказал Санька.
- Далече, - отозвался кучер. - Сторожа, должно. Или фабричные балуют.
- Вали туда, - и Санька махнул рукой к заводу.
-  Да  что вы, помилуйте, - сажень снега. Куда ж без дороги? Тут пешкомутонешь. Трогать?
- Назад, шагом.
Санька  прислушивался.  Зло  колотилось сердце. Он сидел теперь посредисиденья. Извозчик закурил.
-  Слободские  ребята  балуют по пьяной лавочке. На той неделе в газетебыло,  -  читали,  может,  -  одному  голову  проломили.  Не интересовались?Насмерть.  Вот  народ  что  делает.  Напьются... Господа тоже выпьют, не безэтого.  А,  сказать,  едут  веселые  и  без поступков. Попадаются, слов нет,заснет  какой  по  дороге,  сдашь  его  дворнику.  На  другой  день заедешь,заплатит, как полагается. И на чай тебе даст трешку какую.
Санька  молчал.  Извозчик швырнул окурок, тронул рысью. И опять понессяв ушах ветер.
Санька  трогал  за  плечо  извозчика,  извозчик  поворачивал из улицы вулицу,  и от сладкого страха сжимало грудь, и Санька на минуту жмурил глаза,-  вот  он, вот Танечкин дом. Санька глядел на темные окна, он не знал даже,в  каком  этаже,  куда  смотреть,  и  весь дом всеми окнами укрывал Танечку.Санька  оглянулся,  глянул  еще  раз,  и  сверкнули мутной луной стекла, какножик ночью. И на мгновение вспомнился дым, и лизнул холодок под сердцем.
- Направо! - громко скомандовал Санька и тряхнул вверх головой.
Здесь,   в   людной   улице,  звенела  езда,  широкими  окнами  светилирестораны,  и  только  здесь, на ярком свете круглых фонарей, Санька увидал,что  он  -  на  лихаче,  что парит от лошади в серых яблоках, и синей сеткойпокрыта  спина, и большие серебряные пуговки шикарным фестоном загибались покафтану  у  кучера.  Санька  сел  с  Танечкой, не рядясь, в первые сани, чтоподжидали у "тихого кабака".
"Черт  с ним, как-нибудь", - думал Санька. Глянул на розу - роза твердоалела на сюртуке.
Санька  вдруг  потянул  кучера за пояс. Кучер осадил рысака. Два фонаряшипели  у  подъезда.  Швейцар  выскочил  отстегнуть  полсть, Санька выскочилраньше. Городовой топтался озябшими ногами по панели.
- Сколько тебе? - спросил Санька.
-  Сколько  милость  ваша,  сами  видите,  -  и лихач мотнул бородой намокрую лошадь.
- Да говори уж, сколько, - Санька нетерпеливо глядел на извозчика.
- Четвертную следует, - сказал извозчик, глядел вперед на уши лошади.
Санька  вытащил  деньги,  отсчитал  двадцать  пять  рублей из Алешкинойпачки.
Оставалось  только  двадцать рублей. Саньку чуть кольнуло, но надо былоидти  скорей,  скорей  дальше.  Санька  вбежал  в вестибюль. Тихо доносиласьмузыка  из  зала,  и  тусклый,  как  вчерашний,  голос выкрикивал что-то подмузыку.
- Мирская в зале? - спросил Санька швейцара.
-  У  себя-с.  Пожалуй,  больны-с.  Можем  спросить. - Санька нащупал вкармане полтинник и сунул швейцару.
-  Пойди  к  дверям! - крутым басом крикнул швейцар под лестницу. - Сиюминуту-с, - улыбнулся он Саньке и взялся за козырек с галуном.
"Не  может  быть,  не может быть, что не примет, этого не может быть, -твердил  в  уме Санька, - сам пойду", - и Санька через две ступеньки побежалпо ковру лестницы.
-  Попробуйте  сами,  не  отпирают,  - шепотом сказал швейцар. - Знаетегде? Проведу-с - 35-й и 36-й. Благодарсте.
Швейцар  ушел.  Санька  постучал в дверь 36-го номера. За дверью слышныбыли  глухие голоса. Санька стукнул настоятельно, громко. Лакей с посудой наподносе  проплыл  по  ковру,  обернулся,  загнув  голову  на  Саньку. Санькапостучал  кулаком - сам не ждал - вышло громко, скандально, на весь коридор.И  вдруг быстро, вертко засвербел ключ в соседней двери, и высунулась головакомпаньонки.  Она зло глядела на Саньку из-под сбившейся кружевной косынки ишепотом,   шипящим   шепотом,   который   только  Санька  слышал  в  театре,компаньонка проговорила:
-  Не  скандальте,  молодой  человек.  Еще  студент!  К артистке так неломятся. Субъект! - крикнула компаньонка, закрывая дверь.
-  Позвольте... - сунулся Санька. Но ключ завертелся, защелкал в замке,засверлил.
И  вдруг  соседняя  дверь  открылась,  та самая, куда барабанил Санька;Мирская  в  шелковом  пестром  капоте  стояла,  держась за ручку. Ее шатнуловместе  с  дверью  в  коридор.  Мирская  была  совершенно  пьяна.  Она вдруградостно  раскрыла  глаза,  мгновение  глядела на Саньку и закричала на веськоридор:
- Студентик! Коля! Иди к нам! Хорошо как!
Она  хотела  сделать  шаг,  но  боялась  пустить ручку. - Зина, куда? -услышал  Санька из дверей, и "офицюрус", тот самый офицер, что заводил тогдаскандал в зале, без сюртука, высунулся и ловил Мирскую под руку.
Офицюрус  оторвал  руку  Мирской  от  двери, тащил в номер. Мирская всеглядела  радостными  глазами  на Саньку. Она подняла руку, и легкий шелковыйрукав сполз к плечу. Мирская мотнулась к Саньке и обхватила его за голову.
-  Коля!  Голубчик мой! - кричала Мирская и давила Саньку полной мягкойрукой. От нее пахло душными духами и свежей кожей.
Мирская  прижала  Санькину  голову  к  себе,  и Санька, не видя дороги,спотыкался.  Мирская  с  размаху села на диван, и Санька неловко упал рядом.Подхватил фуражку. Офицюрус поворачивал в дверях ключ.
-  С  розочкой!  -  вскрикнула  Мирская.  -  Мне  розочку?  - И Мирскаяпотянулась  рукой.  Санька  отвернул  грудь.  -  Не  хочешь?  -  нахмуриласьМирская.
Она  исподлобья  поглядела  на  Саньку,  темная  угроза из-под низа, изтемных  дыр,  затлела,  заворочалась.  И  Санька  подумал: "Сейчас все можетбыть. Бросится".
И вдруг Мирская засмеялась во все лицо - весело, лукаво.
-  Она  дала!  Она  дала!  Знаю,  знаю! - и Мирская захлопала в ладоши.Санька  боком  глаза  видел,  как  стоял  посреди  комнаты  офицюрус, стоял,расставив  тонкие ноги в ботфортах. Он качался корпусом, уперев руки в бока.Санька  чувствовал,  что офицюрус хочет начать говорить, уж отрывал два разаруку от бока.
- Очень хорошо! - сказал, наконец, офицюрус.
Санька  глянул.  Под розовым фонарем, в цветной рубашке и в крахмальномворотничке,  стоял  рыжеватый  блондин,  блондин  без  ресниц  и  бровей, отрозового света он лицом напоминал недорисованную куклу.
-  Очень  хорошо! - повторил офицюрус и заложил за подтяжку палец: - Отдамы... с визитом. Не угодно ли... познакомиться?
Офицюрус  нетвердо шагнул вперед, и Санька не знал, ударит или протянетруку. Санька встал и протянул руку.
- Поручик Загодин! - сказал офицюрус. - Очень... хорошо.
-  Он  с  розой! - крикнула Мирская. - Посылай за шампанским. - Мирскаяпьяной  рукой  искала на стене кнопку. Нашла, уперлась пальцем. - Краснеешь?-  дергала  Мирская  Саньку  за  рукав. - Дай поцелую. - Она дернула Саньку,повалила на себя и поцеловала в самые губы.
Лакей постучал. Офицюрус отпер.
-  Деми-секу!  -  крикнула  Мирская. - Твое счастье пьем, - и она опятьобняла Саньку. - Коля, дурак ты мой.
- Саня, - поправил Санька.
-  Хочешь,  чтоб Саня? - грустно сказала Мирская. - Ну пусть по-твоему,ты  именинник. Только не играй, когда любят, проиграешься. Леньке я сказала,что  не  буду  любить,  если  играть  будет. А он пошел-таки, сволочь. Я емувслед  плюнула.  И выиграл. Семьсот рублей, говорит. Врет или таится... а тохвастает. Ленька, сколько?
Лакей  тихонько  стукнул  и  вошел.  Он  поставил  на стол, на ковровуюскатерть,  поверх  разбросанных карт, мельхиоровое ведерко. Золоченая пробкакапризной  головкой  торчала,  пошатываясь.  Санька  достал  десять рублей икинул на стол.
- Двенадцать стоит, - тихо и строго сказал лакей.
Было  уже все равно, и Санька кинул еще пятерку, столкнул в руку лакею.Оставалось  четыре  с полтиной. Все было кончено. Санька старался улыбаться.Ему  хотелось  скорей выпить, но офицюрус осмотрел бутылку и сунул обратно влед.
-  Люблю,  чтоб  в  стрелку  заморозить,  -  и забарабанил ноготками поведерку.  Мирская  смотрела  на  Саньку  и вдруг встревоженно толкнула его вплечо.
-  Чего  задумался?  А?  Дурак:  все  будет.  Давай  погадаю.  Собирай,собирай!  -  И  Мирская  торопливо  стала  сгребать  карты.  -  Ты мне хмельсобьешь, - твердила Мирская.
-  Да,  -  сказал  офицюрус,  помогая Мирской, - чего вы, в самом деле,сидите,  извините,  как шиш на именинах? Какого на самом деле... ей-богу же.А? Двойку получили?
Санька покраснел.
- Вы, скажите, пьяны вы или просто... дурак? - и Санька встал.
У Саньки тряхнулась челюсть, и слово "дурак" он как откусил зубами.
- Что, что ты ска... сказал?
Офицюрус поднялся и мигал рыжими веками.
Мирская  бросила  карты  на  стол,  она откинулась на диван и хохотала,хохотала  в  потолок,  с веселыми слезами на глазах. Из-эа портьеры в дверяхторчала голова компаньонки.
-  Возьми  слова... свои слова... - слышал Санька голос офицюруса черезсмех  Мирской.  Санька  молчал  и  краснел  больше и больше. Офицюрус мигал,уставясь на Саньку, и полз рукою в карман.
"Дать,  дать сейчас с размаху в морду",- думал Санька и чувствовал, чтосейчас рука сорвется, сорвется сама.
Офицюрус  вытянул  скользким  движением  из кармана браунинг и медленноподнимал.
- Возьми слова...
Санька  дернул  руку,  отмахнул  назад, и вдруг кто-то вцепился в руку,грузом,  пудом  повис.  Мирская  поймала  его  руку,  метко,  как кошка. Онаприжалась грудью к его руке и беззвучно смеялась.
-  Положи...  на  стол,  Ленька! Положи! - сквозь смех шептала Мирская.Она  целовала  Санькину  руку,  взасос,  как целуют лицо ребенка. Целовала владонь,  прижималась  щекой.  -  Положи!  -  вдруг  крикнула  Мирская, когдаОфицюрус стал спускать в карман браунинг.
-  Уступаю...  хозяйке,  -  бормотал  Офицюрус.  Он положил браунинг настол.
-  Кузьминишна,  убери! - крикнула Мирская. Экономкина голова втянуласьв  портьеру.  - Боишься? - крикнула Мирская, схватила револьвер и швырнула вугол.
Офицюрус, повернувшись спиной, натягивал свой сюртук.
Мирская  встала  и  твердой  походкой пошла по ковру через комнату, гдеперед зеркалом, не спеша, застегивал сюртук Офицюрус.
Санька  часто  дышал и смотрел в пол, в узор ковра. Мирская шепталась софицюрусом.
-  Только  подчиняясь требованиям хозяйки, - сказал офицюрус и под рукус Мирской вернулся к столу.
- Откупоривай! - командовала Мирская. Поручик взялся за пробку.
-  Пейте!  На мировую! На брудершафт, - кричала Мирская, - сейчас же набрудершафт!
-  Подчиняюсь  требованиям....  - бормотал Офицюрус и просовывал руку сбокалом  вокруг Санькиной руки. - Слушай: ты - молодец, - говорил Офицюрус ишатал Саньку за плечо.
В соседнем номере пел визгливый женский голос.
-  Голос  у  ней  -  газеты  продавать,-  засмеялась Мирская. Она вдругзахмелела.  -  Чего ты на мои руки смотришь? - крикнула она Саньке. - Белые?Это  оттого,  что  моя  мама коров доила. А отец... все мужчины сволочи... Абабы шлюхи... Там есть еще?
-  Повинуюсь требованиям... - говорил офицюрус. Он опрокидывал бутылку,но оттуда капало.
-  Повинуешься?  -  Мирская  пьяно  прищурила  глаз,  мигнула Саньке. -Повинуешься? Дай сейчас сто рублей.
- Пожжалуйста... пожжалуйста... - и офицюрус полез за борт сюртука.
Мирская  нагнулась,  уперлась  пьяной  головой  в  стол  и  возилась  -засовывала за чулок кредитку.
"Спросить  у  ней  пятьдесят  рублей,  -  подумал Санька. - Отдам, ведьотдам.  Только  бы  завтра,  утром  же завтра послать". Он вспомнил выстрелыоколо  завода, сухой стук. И как говорил Карнаух про дым. Мирская улыбалась,закрыв глаза. Офицюрус молча тасовал карты и вытягивал наугад.
-  Еще  нет? - спросила Мирская, как во сне. Санька переливал из своегобокала, и звякнули края.
-  Как  поцелуй, - сказала Мирская в забвении, - кто это? - Она открылаглаза.
-  Ах,  ты,  ты!  Сейчас  у  нас,  как  на елке. - Она закрыла глаза и,улыбаясь блаженно, тянула, держа бокал двумя руками.
-  Я  пойду,  -  сказал  Санька.  Вышло  - и сам не ждал - решительно исердито.  Офицюрус  вскинул  рыжие  глазки.  Мирская оторвала бокал от губ итревожно глянула на Саньку, будто ударил колокол.
Санька надел шинель.
Мирская  шла  за  ним, шла до дверей. Она все держала его руку, давила,тянула  вниз. Она блестящими пьяными глазами смотрела на Саньку, как большаясобака. Она ничего не говорила и, пошатываясь, шла в ногу по коридору.
"Взять  и спросить", - подумал Санька и стал на миг. Мирская все так жестаралась  заглянуть  Саньке в глаза. Вдруг она моргнула бровями и сейчас женагнулась,  крепко повиснув на Санькиной руке. Страхом и радостью, и холодомдохнуло  внутри,  и  Санька не мешал Мирской шарить в чулке. Сторожко скосилглаза в глубь коридора.
-  Возьми,  -  едва  шепнула  Ми&#65533;&#65533;ская, и черные глаза тяжело и преданноглядели, неподвижно, и заволоклись.
Остановилась  рука:  "Не  брать,  не брать!" - твердил в душе Санька, арука  протянулась  и  взяла.  Мирская  опустила  голову  К  Санькиной руке ипоцеловала.
-  Иди,  иди, не провожай, Саша, - шептала Мирская и толкнула Саньку. -Иди, иди, Христос с тобой.
Санька быстро сбежал по лестнице, понес скорей вон, вон свою голову.

Морошка

НА  ПЕРЕДНИХ  санях  горой  ехали  Грунины  корзины, сзади ехал Вавич сГруней,  с  картонкой  на  коленях.  Виктор  вез  Груню к ее тетке. Это быладвоюродная  сестра  смотрителя Сорокина, маленькая бабенка лет за пятьдесят.Виктор  был  у ней два раза по приказу Груни. Она встретила его в валенках ив  черном  платке.  Встретила  льстиво  квартального  и  все  шаркала  сухойладошкой по юбке, по рукавам бумазейного платья.
-  Пером, знаете, пухом занимаешься, так наберешься. Липнет, сама - каккурица.  Снесусь,  неровен  час.  Старуха торговала подушками и пухом. Вавичпоказывал Груне город.
-  Вот  гостиница.  Богатые  становятся.  Больше  евреи. Замечательная.Гляди - занавески-то!
Груня  мельком  вскидывала  глаза на окна и снова нагибалась вбок, чтобвидеть корзины на передних санях.
-  Вот  тут  полицмейстер живет, - в ухо сказал Груне Виктор. Он сделалсерьезное,  даже  строгое  лицо и выпустил Грунину талию. - Полицмейстерша -замечательная  женщина,  -  говорил  Виктор, когда проехали дом, - королева!Коляска  какая.  Ра  злошади  взбесились,  я  бросился.  Хоп!  -  под уздцы.Замечательно.
- Варвара Андреевна? - спросила Груня.
Виктор, отшатнувшись, глянул на Груню. Совсем в испуге.
-  Мне наш пристав рассказывал, - и Груня закивала головой. - Ой, тише,тише! - закричала Груня переднему извозчику и чуть не прыгнула с саней.
-  Тише,  болван!  -  крикнул  Вавич.  -  Распустились ужасно, - сказалВиктор и крепче обнял Грунину талию.
-  Она  варенье  из морошки любит, - сказала Груня. - Я знаю, знаю, - иГруня задумчиво покивала головой.
-  Вот,  вот,  направо,  где  вывеска! - крикнул Виктор. И снова строгосдвинул  брови.  Груня покосилась на Виктора. Она, не торопясь, приняла рукуВиктора  и  выступила  из  саней.  По  низкому  фасаду  шла черная вывеска сголубыми буквами:
ПЕРО И ПУХ Н. ГОЛУБЕВА 	
За  стеклянной дверью старуха торопливо оправляла черный платок. Викторглянул на часы.
-   Езжай,  езжай,  опоздаешь,  -  говорила  Груня.  -  Я  найду.  Былодействительно  поздно.  Старуха  в  салопе  в опашку вышла из двери, двернойколокольчик дребезжал ей вслед.
- Снесешь барыне! - крикнул Виктор извозчику.
-  Грунюшка,  -  наклонился Виктор к Груне, - Грунюшка, а потом поедем,покажу  - полы, все, все, заново - ух, замечательно! - Виктор зажмурил глазаи  затряс  головой.  И вдруг покосился на извозчика и сразу надул лицо: - Неспи, ты! Простите - служба, - козырнул Голубихе.
Виктор  сел в сани плотно и осанисто, как будто на полтора пуда прибылоплотного весу.
-  Пошел  живо, в Петропавловский. Извозчик встал, задергал вожжами. Онслышал, как сзади запела старуха:
-  Ах,  красавица  какая!  Ах, уж и не знаю... Во двор, во двор вези, -ворчливо крикнула она извозчику с вещами.
Виктор оглянулся. Извозчик корзинами заслонял старуху и Груню.
Груня переодевалась, мылась в низкой комнатке за лавкой.
-  Пила,  пила  кофий,  не  надо,  Наталия  Ивановна, - говорила Груня,плескаясь водой.
Старуха   едким   глазом   оглядывала  Груню,  осматривала  все  стати,прощупывала взглядом упругое белье.
-  Дела  какие  же,  какие  дела  у нас, - у жидов все дела, дохнуть недают.  Уж  верно  говорится,  что  ни  пуха  не  оставят,  ни пера. Евреи, яговорю...  В  церковь  пойдешь? - пела старуха. - Пойди, пойди милая, как непойти.  А  это зачем же? Ведерко, что ли, какое? Тяжелое, - сказала старуха,приподняв за Грунину руку.
-  А  где пройти ближе? - спросила Груня. Она стояла, свежая от воды, влучшем  своем  розовом  платье с пунцовым поясом, и розовые руки розовели изрозовых коротких рукавов.
Груня  действительно  пошла  в  церковь,  постояла минуту на коленях напустом  широком  полу  -  прямо посреди церкви. Положила три земных поклона,отыскала  икону  Божьей  матери,  приложилась.  И  вышла  быстрыми шагами погулкому  полy.  Нищенка  толкнула  тряпичным  телом  тяжелую  дверь, и Груняпорылась, сунула ей пятак. Приостановилась и сунула еще три копейки.
Груня кликнула извозчика, уселась, поставив пакет в ногах.
Полицмейстерша  из  маленькой леечки поливала цветы. У нее бы&#65533;&#65533;и любимыеи нелюбимые. Она любила чахлые и больше лила в них воды.
-  Пейте,  милые,  пейте, - говорила тихонько Варвара Андреевна, пухлойручкой  помахивая  лейкой. Она была в зеленом капоте и в кружевном чепчике -вчера мыла голову.
В  резном  буфете слегка позвякивала посуда от шагов Варвары Андреевны.Зимнее  солнце  красными  квадратами  стояло  на палевых занавесках. ВарвараАндреевна  залюбовалась  на  свою пухлую руку, - горел рубин на отставленноммизинчике,  - замерла лейка в руке, и вода тонкой струйкой неслышно текла наковер.
Горничная простучала каблуками, вошла.
-  Ваше  превосходительство,  там одна вас спрашивает. - Полицмейстершаприказывала   называть  себя  "превосходительством",  хотя  муж  был  толькоротмистр. - Как прикажете, ваше превосходительство?
- Дама? - вскинула Варвара Андреевна и глянула на стенные часы.
-  Уж  не знаю, как сказать? - Горничная замялась. - Вроде дама, толькоочень  просит.  Говорит  -  приезжая.  Передать, говорит, надо... Не знаю. Яговорила.
- Иди, я позвоню, - и Варвара Андреевна поставила лейку на стол.
Варвара  Андреевна  на  цыпочках,  придерживая  капот,  -  все  стем жемизинчиком  на  отлете,  - подкралась к двери, без шума приоткрыла и в щелкупортьеры стала глядеть.
"Совершенно,   совершенно   незнакомая,  -  думала  Варвара  Андреевна,разглядывая Груню. - Простоватая будто".
Варваре  Андреевне  было приятно, что вот она глядит на эту девицу, воттут  в  трех  шагах,  а  та  думает, что она одна в прихожей и ждет. Вот какшироко  дышит.  Даже  покраснела. Глядит ведь прямо сюда, в двери. И ВарвараАндреевна довольно улыбалась.
-  Вижу, вижу! - вдруг вскрикнула Груня, и лицо расцвело улыбкой во всюмягкую  ширь.  -  Здравствуйте,  -  и  Груня  двинулась  к портьере. ВарвараАндреевна  отдернулась  назад,  но  Груня  уж  раздвинула головой портьеру ипротягивала руку. - Здравствуйте! - говорила весело Груня.
Варвара  Андреевна  хотела нахмуриться, но ей показалось лучше обратитьвсе в шутку, и она пожала Грунину руку.
-  Я вас, кажется, помню... - совсем покраснела Варвара Андреевна, и ейсамой уже было смешно, что ее поймали.
-  Не  помните,  нет, не помните: я Груня Сорокина, смотрителя Сорокинадочка,  -  говорила  Груня  громко.  Она  стояла  в  шубе  и  шляпе на коврегостиной.  Попугай раскричался в клетке, и Груня плохо слышала, что отвечалаВарвара  Андреевна.  -  Да, да, верно, я сейчас. Да, да, что же так, прямо вшубе! - И Груня в прихожей быстро стала стаскивать шубу.
-  Настя,  помоги,  -  говорила Варвара Андреевна сквозь крик попугая ипоказывала рукой на Груню. Настя подхватила шубу.
Груня подняла с пола сверток и пошла за полицмейстершей.
- Это надо в столовой, - в самое ухо крикнула Груня.
-  Да,  ничего  здесь  не  слышно,  -  и полицмейстерша быстро прошла встоловую, ведя за руку Груню.
"Смешная  какая  -  розовая,  -  думала  полицмейстерша,  -  буду потомрассказывать", - она с шумом захлопнула двери к попугаю.
-  Почему  вы,  милая,  ко  мне?  -  спросила полицмейстерша и не могласделать строгого лица.
Груня оглядела белую скатерть с леечкой.
- Поднос, поднос дайте, побольше который. Я вам тут чего привезла-то.
- Как это - поднос? - спросила Варвара Андреевна.
-  Ну,  поднос,  простой  поднос,  а  то  накапает.  Варвара  Андреевназасмеялась,  легко  подбежала  к буфету, схватила большой блестящий поднос ипоставила на стол.
-  Угадайте,  что  там?  -  Груня  поставила  на  стол  тяжелый пакет иприкрыла  пятерней. Она весело глядела на Варвару Андреевну в самые глаза. -Страшно  вкусное!  Теперь  банку  надо  и ложку. - Груня стала разворачиватьбумагу  - это были газеты, замазанные в дороге. Груня срывала. - Куда? куда?- и сама бежала к печке и совала бумагу.
Варвара Андреевна побежала в кухню, бегом вернулась с банкой.
-  Сполоснули?  - спросила Груня. И стала ложкой перекладывать варенье.Она стряхивала ложку за ложкой и взглядывала на Варвару Андреевну.
-  Замечательное! - приговаривала Груня. Варвара Андреевна мизинчиком срубином зацепила из-под ложки варенье и облизала пальчик.
- Что? - спросила Груня.
-   Ужасно   смешно,   -   сказала  Варвара  Андреевна  и  рассмеялась.Расхохоталась и Груня.
-  А  это  Вите  останется, - сказала серьезно Груня, когда наполниласьбанка.
- Какому Вите? - смеясь, спросила полицмейстерша.
-  Вавичу.  Жених  мой.  Он  квартальный теперь. Очень любит, - сказалаГруня задумчиво, - морошку, я говорю, любит.
- А он красивый? - спросила полицмейстерша.
-  Ну  да,  красивый,  такой  шикарный  теперь, - говорила Груня, как ссобой, и уворачивала аккуратно свою глиняную банку.
-  Какой  Вавич?  Не  слыхала,  -  полицмейстерша села и снизу глядела,улыбаясь,  Груне  в  лицо.  -  В  каком  участке? Брюнет? И вас очень любит?Садитесь.  Как  вас  зовут,  я  забыла, - болтала Варвара Андреевна. - Потомзавяжете!  Кто  вам  сказал  про морошку? Какая вы смешная! То есть милая, яхотела  сказать.  -  И  полицмейстерша поймала и пожала Грунины пальцы. - Выего  очень  любите?  -  говорила,  щурясь,  Варвара Андреевна. - Он высокий?Покажите  его, пусть придет, непременно, непременно. Я закурю, только никомуне смейте говорить.
Полицмейстерша  достала  маленький  черепаховый  портсигар  и  задымилатонкой папироской.
-  Ну  рассказывайте, как он вас любит, - и полицмейстерша завертелась,придвинула  свой  стул  ближе.  -  Наверно,  очень любит вас целовать? - Онапристально  рассматривала  Грунины  щеки,  открытый вырез на груди. - Что вытак  смотрите?  Будто  уж  и  не  целовал  ни  разу,  а?  Ну  говорите же! -Полицмейстерша ткнула Груню пальцем в пухлый локоть.
Горничная вошла в черном платье, с белой наколкой в волосах.
- Ваше превосходительство, к телефону просят. Адриан Александрыч.
Полицмейстерша вскочила, зарычал отодвинутый стул.
-   Бегу,  прощайте,  милая,  -  сказала,  запыхавшись  сразу,  ВарвараАндреевна.  Она сунула Груне руку. Груня мягко привстала, сунулась к лицу, иполицмейстерша    наспех    поцеловалась.   В   дверях   она   остановилась,полуобернулась  и,  махая  ручкой,  сказала  с брезгливой гримасой: - Толькопояс этот перемените - невозможно!

Кризис

-  Я,  Я!  САМА  дам!  -  чуть  не крикнула Наденька, когда мать хотелаочистить  яблоко  Башкину.  Мать  глянула  -  у  Наденьки  тряслась челюсть,тряслась  мелкой  дрожью,  и  поджатые  губы  прямой  щелкой  вычертили рот.Наденька торопливыми, злыми пальчиками вертела, чистила яблоко.
- Доктор сказал - сейчас кризис, - шепнула Анна Григорьевна.
Наденька  закивала  головой и нахмурила брови. Башкин вертел головой наподушке,   он   шевелил  губами,  и  Наденька  сунула  осторожно  в  толстыеобветренные губы острый ломтик яблока.
Башкин  вобрал  губами яблоко, открыл глаза, и Наденька увидала, что онузнал,  что  он  ясно  видит,  -  и  какие светлые добрые глаза - показалосьНаденьке. Совсем детские, беспомощные. Башкин улыбнулся.
-  Еще  можно?  -  аккуратно  произнес  он.  - Пожалуйста. - И Наденькапоспешно  сунула  новый  ломтик. Башкин повернулся на бок, положил сложенныеруки  под  щеку,  подогнул коленки - они остро торчали под пикейным одеялом.Он  закрыл  глаза,  закрыл  с  блаженным  видом, с наивно поднятыми бровями.Наденька  бесшумно  поднялась  и,  осторожно прихватив пальчиками, поправилаодеяло.
Анна  Григорьевна  двинулась  у  окна,  задела ширмы. Наденька замахаларукой  и  обернулась,  сморщила  сердитое лицо в синюю полутьму, где маячилатень Анны Григорьевны. Анна Григорьевна вышла на цыпочках в дверь.
Наденька  осталась  одна у постели Башкина. Она сидела в низком маминомкресле, уперлась локтями в колени, обхватив ладонями горячие щеки.
"Я  один,  я  сам!"  - сорвался, убежал. И она вспомнила, какая радостьбыла  в ногах Филиппа, когда он убегал через улицу к ларьку. Она чувствовалана  себе  меховую  шапочку  и  руку Филиппа, как он ее гладил. Мужскую руку,тяжелую.  И  Наденька  остервенело  затрясла  головой. И была, была досада вголосе,  когда  говорил:  "да  вы не беспокойтесь, мы устроим". То есть: безвас  устроим.  "Ладно",  -  шепнула  Надя  и  со  всей силы сжала подбородокруками. И стояли в глазах Танины ручки, когда она взяла за виски Филиппа.
"Не  нужна и не надо!" - зло, раздельно выговорила в уме Надя. Уперласьглазами  в  коврик.  Мирными  узорами  был  выложен  коврик,  было  тихо,  икропотливо  тикали  часики  на ночном столике. Наденька часто дышала. Она незамечала,  что  плачет, плачет без звука, одними слезами, редкими, терпкими.Сквозь  слезы  коврик рябил рисунками, и от этого еще пронзитель-ней, жальчестановилось  себя, как будто морозную железную плиту прижимала к себе Надя ивсе  жала, жала, сильней, больней, холодней. Она не заметила, как тихо вошлаАнна  Григорьевна.  Мать  по  плечам увидала горе. Опустила тихонько руку наНадину   голову,   и  Надя  дернулась,  тряхнулась,  мотнула  головой.  АннаГригорьевна увидала слезы, отвернулась, пошла и села в темноту на кушетку.
-   Поистине   несчастный   человек,   -   сказала  через  минуту  АннаГригорьевна,  вполголоса,  раздум&#65533;&#65533;иво.  -  Я  говорю,  - сказала живее, - онпоистине  несчастен...  А  это  пройдет, не волнуйся, Брун сказал, что можнонадеяться.
-  Не  пора давать сердечные? - сухим голосом сказала Надя и привстала,чтоб глянуть на часики.
Она  посмотрела  сверху  на  Башкина, какой покорно, по-детски, лежал споднятыми бровями.
-  Да  иди,  мама,  спать, - нетерпеливо, учительно сказала Наденька, -ложись у меня. Какой смысл двоим не спать?
Наденька  трясла  термометр и повторяла после каждого размаха: "Ну и ненадо...  не  надо!"  Она  осторожно  отвернула  на  груди Башкина рубашку и,приподняв  за  локоть  худую,  легкую руку Башкина, стала на колени и сунулапод  мышку  термометр.  И  только,  закрывая  рубашку, она заметила на грудиБашкина лиловый кровоподтек.
-  Боже  мой! - громко зашептала Наденька. - Ты видела, видела? - И онаиспуганно повернула лицо к матери.
-  Да, да, он весь, весь избит; ничего нельзя узнать, и не тревожь его,- сказала Анна Григорьевна таинственно и сейчас же вышла из комнаты.
А  Наденька  осталась  стоять  на  коленях  на  коврике перед кроватью.Башкин  дышал ей в самую руку, дышал ровно, спокойно, и Наденька не вставалас  колен  и  радовалась, что никого нет в комнате. Она с усиленным вниманиемсмотрела,  чтоб  не  выпал градусник. Она выждала десять минут в этой позе истала доставать термометр. Она тронула руку Башкина.
Башкин  проснулся.  Он  глядел  на Наденькино лицо - совсем над ним, онглядел  умиленными,  преданными  глазами.  Он  закрыл на минуту веки и сноваглянул  на  Наденьку,  и Наденьке показались слезы в его глазах. Он тихоньконакрыл  своей  рукой  Наденькину  руку,  как  будто  в полузабытьи, и закрылглаза.  Наденька  свободной рукой вытащила градусник. Градусник показывал 36и  8. Наденька положила градусник на столик: потянулась, не меняя позы, чтобне дернуть руки, которую накрыл Башкин.
Ключ  трикнул  в парадных дверях, и щелкнул французский замок. Наденькаосторожно  вытащила  руку  и  тихо поднялась с колен. Башкин легко застонал.Может  быть,  не  застонал,  может  быть, дохнул так крепко. Наденька села вкресло.  Она слышала, как Санька раздевался в передней, как стукнул по столукозырек.  Слышала,  как  Санька  осторожно  шел  к  двери,  чувствовала, чтосмотрит сзади, и оглянулась, сердито глядела.
-   Чего   ты  зверем  таким?  -  спросил  Санька.  Он  глядел  немногорастерянно.
-  Хорош!  - шептала Наденька. - Просили тебя в аптеку... Санька поднялброви и скосил голову.
-  У  человека  кризис, без памяти. Можно, кажется, немного о других-топодумать?
-  Да  понимаешь...  - и Санька шагнул в комнату. - Ну и дела! - Санькасделал  оживленное  лицо  и  вскинул рукой к уху завядшая роза слабо болталаголовкой на мертвом стебельке.
Наденька презрительно отвернулась.
-  Понимаешь,  - наклонился Санька к Наде, - у завода, у Механического,стрельба.  С  полдюжины  выстрелов  слышал.  Хотел,  понимаешь,  пойти,  да,понимаешь,  никак.  Снег  во,  по  самую  грудь.  - И Санька два раза сильночиркнул пальцем себе по сюртуку: - Во!
-  Тише,  пожалуйста,  -  строго  сказала  Надя  и нетерпеливо вертнулаголовой в сторону Саньки.
-  Ну  и  черт с тобой, - сказал Санька. Зло сказал, насупился и громкопошел к двери.
-  А  когда  это было? - вдруг спросила Надя, - брат был уж в дверях, -быстрым голосом спросила.
- А черт его знает, - зло буркнул Санька и прошел через сени к себе.

Свадьба завтра

БЫЛО  тихо  в  квартире.  Мягко  веял  свет  сквозь белые шторы. Башкинприслушался,  и  сквозь  легкий шум в ушах слыхал только хлопотливое тиканьечасов  на  мраморном  столике.  Приятно  пустела  легкая  голова,  и  сам ончувствовал, что был легкий, будто нитяный.
Башкин  осторожно  обвел  глазами  комнату. На кушетке, поджав коленки,спала  Наденька.  Коричневая  юбка  слегка  поднялась,  и  из-под  нее леглокружево  на  черный  чулок.  Детски  доверчиво  светил  белый узор. Наденькаподогнула  голову  к груди - на жесткой диванной подушке - и во сне зажала вкулачок конец английского галстука.
Башкин  нацелил  точку  на обоях, чтоб по ней следить, чтоб видеть, какдышит  Наденька,  как  поднимается  ее  плечо.  Плечо жило, дышало, - он могсмотреть  на  Наденьку  сколько  хотел, и он водил по ней глазами, а она всетак же лежала перед ним, закрыв глаза.
Башкин  пустился  думать,  что  она не спит, она только закрыла глаза изнает,  что  он глядит. И он водил глазами по кружеву, по плечу, по волосам.И  ему  казалось,  что  владеет ею, - и она покорно, рабски лежит. Он щурил,закрывал глаза, чтоб потом сразу ярко взглянуть.
"Я позову, и она подойдет. И станет здесь. Около меня... Скажу: Надя!"
- На-дя! - вздохом сказал Башкин, одними губами. - Надя!
Покорная  усталость  спала  на Надином лице. И воротничок, и галстук, итуфля  с  тупым  носком  на  низком  каблуке вдруг глянули на Башкина, - всесразу,  как  одно, как отдельное от Наденьки, как не ее. Девочка в приютскомплатье  -  "без  обеда" - и спит с горя после слез. "После сиротских слез, -подумал  Башкин.  -  Не  насмешливая,  не строгая, - шепотом говорил Башкин,покачивая  голову  на подушке, - нет... нет. Обыкновенная... простая, как я.Да, да!"
Он  говорил,  как  говорят в забытьи. Слушал свой голос и верил ему. "Япозову, я по-зо-ву!"
-  Надя,  Надя! - сказал Башкин почти громко и на всякий случай прикрылглаза.  В  щелку  век  он  видел, как Наденька привстала на локте и замигалаглазами.
Башкин  совсем  закрыл глаза. Голова сама охотно уплывала в забытье, нодыхание  обрывисто  поднималось.  Он  слышал, как Наденька осторожно встала,как  пошла  на  цыпочках.  Вот  здесь.  Вот  зашуршали юбки, стала, стала наколени  у  изголовья.  Башкин  через  закрытые веки видел, как она глядит нанего.
-  Зачем...  зачем?  - как будто в бреду простонал Башкин. Он сам почтиверил,  что  бредит.  Наденька  осторожно  откинула волосы с его лба и легкоприкоснулась, пробовала: как жар?
"Вот  так  и  сказать,  ей сказать, -думал Башкин, - и она ручкой своейвсе, все сотрет - нежно и просто. Мы оба бедные". Слезы щекотали глаза.
-  Боже  мой!  -  слабыми  губами  вздохнул Башкин. - Зачем... они менямучили?..
Он  зашатал  головой,  как  во  сне. Так слабо, так натурально, что былуверен теперь, что так бредят.
-  Что  я  им  сделал? - простонал Башкин. Он сказал от всего сердца, стоской, с болью, и замер.
Наденька  осторожно  положила  руку ему на темя и слегка удерживала егоголову,  и Башкин чувствовал, как по всему телу, от темени, от ее руки пошлаволна  теплого  счастья.  Он  не двигался, почти не дышал. Наденька тихонькостала  отнимать  руку.  Башкин  запрокинул  голову вверх, он своей рукой безошибки  схватил  в  воздухе  Надину  руку.  Башкин поймал своей липкой рукойНадину  руку,  зажал,  притянул  к  губам и целовал, как будто пил из нее отжажды.  Он  вертел  и целовал в ладонь, в пальцы, и она чуть сопротивлялась,упруго  и нежно, как будто рука жила отдельно своей жизнью, своим вздохом. ИБашкин  схватил  эту милую, покорную и кокетливую ручку, зажал в свою руку иположил  под голову, припал небритой щекой - судорожно, пьяно. И рука лежалаи, казалось, дышала нежной ладонью.
Он с силой зажмурил глаза и мелкой дрожью тряс головою.
-  Что  с  вами? Что... с вами? - повторяла Наденька, повторяла, как несвои слова. - Что с вами?
-  Милая  моя!  Бедная!  Хорошая!  - говорил Башкин с судорожной силой,сквозь  зубы  выдавливая слова. - Я самый, самый ужасный человек. Хуже всех,Наденька.  Хуже  Иуды.  Знаете  Иуду? - И он вдруг глянул на Надю. Глянул вовсю ширь глаз, с силой порыва.
Надя,  полуоткрыв  рот,  красная,  глядела  нанего,  глядела, распахнувглаза, чтоб видеть все.
Она  чуть отвела глаза на раскрытую грудь Башкина, на багровые ссадины,и без звука, почти одной мыслью спросила:
- Что это?
-  Они меня били, били, били, - захлебывался Башкин, - и я им отомщу, явам  говорю,  Наденька,  и  никому, слышите, никому, - и Башкин свел брови изатряс головой.
-   Кто?   Что?  -  шепотом  спросила  Надя.  Она  тяжело  дышала,  онанаклонилась ниже над Башкиным.
В  это  время  в  передней  дрыгнул  короткий  звонок - трык! - и потомдолгий.
Надя  дернулась.  Высвободила  руку  от  Башкина и, вскочив с колен, нацыпочках пробежала в переднюю.
Башкин  слышал,  как  Надя  осторожно повернула французский замок и какмужской голос сказал в дверях:
-   Здравствуйте,  как  здоровье  Виктора  Илларионовича?  И  как  Надяответила вполголоса:
- Благодарю вас, свадьба завтра.
Не постучав, открыла дверь в комнату Саньки.
Башкин  досадливо, тоскливо глядел на дверь. Наденька вбежала, быстрымируками  стала  рыться  в  комоде,  вытащила  полотенце  и, не заткнув ящика,быстро вышла. Она мельком только скользнула глазами по Башкину.
"Свадьба  завтра?  - думал Башкин. - Какая свадьба? - И сразу: - Почемутаким  заученным  тоном  сказала Наденька эти слова? Пусто, без смысла?.. Новедь  я  ей  сказал,  сказал же", - шептал Башкин. Он поднял наивно брови, иголос был как у мальчика.
Наденька  проходила  мимо дверей - все так же торопливо, на цыпочках, -и вдруг заглянула в двери.
-  Я  сейчас  к  вам  приду,  - и покраснела, и так радостно сказала, иголовкой закивала, как будто знает про что.
Башкин  завертелся  на  постели,  привстал  на  локте. Он уютно устроилодеяло,  втер  голову  плотней  в  подушку  и  стал ждать. И легкими волнамипотекло  время.  Башкин  лежал  с закрытыми глазами и чувствовал, как течет,как  радостно  несется время, через него - и дальше, дальше, с тихим звоном,как  будто  идет  тонкая струна. Башкин радостно доверялся счету и звону. Онзадремал  с  улыбкой,  слабой,  блаженной;  сквозь  сон улыбался Наденькинымшагам.

Паскудство

САНЬКА  спал  ничком  на  своей кровати, одетый, как пришел от Мирской.Внутри  будто  что-то  возилось,  вертелось, как собака, которая кружит и неможет  улечься.  Санька  подвывал  во  сне,  тряс  головой и прижимал к щекеподушку,  как  будто  у  него болел зуб. Он встал впотьмах, вынул из карманасложенную  "катеринку"  и  на  ощупь сунул в ящик стола. Он глянул на часы -они  остановились  на  половине четвертого. Глянул в окно - нет, не светает,не  хочет.  Ночь  как  закаменела,  как  навалилась  на  город. Санька сноваткнулся  в  подушку,  закрыл плотно глаза, - и неотвязно стоял около, вокругголовы,  сладкий  и томный запах духов Мирской, и щека помнила прикосновениегладкой кожи, и Санька терся лицом о подушку.
"Все  устроится,  все  устроится,  - думал Санька, - лишь бы утро, утроскорей,  -  и  действовать,  действовать.  А  если  б он выстрелил? - Санькепредставился  весь  скандал,  и  как Таня узнает. - Фу, позор, позор какой".Санька  глядел  в черный потолок, и все представлялось Танечкино лицо, когдаей  скажут:  "офицер  застрелил в номере у этуали, в ту же ночь..." И Санькаснова  глянул  в  окно:  может  быть, крошечка рассвета. Придет свет и свеетвсе,  как  будто  не  было,  и  главное  -  сейчас  действовать. И ноги саминапрягались, пружинисто вытягивались.
Но  сон черным облаком стал кружить над головой, ниже, ниже, и закутал,запутал все видения, все мысли, все закружил серым дымом.
Санька   проснулся,   вскочил:   брякает   умывальник  и  полный  свет.Незнакомая спина над умывальником, спокойно ворочались голые локти.
-  Кто,  кто  это?  -  вскрикнул  Санька. Человек не спеша повернулся иприщурил на Саньку мокрое близорукое лицо.
- Меня привела ваша сестра, - плотным, ровным голосом сказал он.
"Тот!" - подумал Санька и любопытно заглядел на человека.
-  Да,  да,  тот  самый,  - закивал головой человек, сказал насмешливо,назидательно.
И  Санька  сейчас же обиделся и уж зло смотрел на этого человека: "Ишь,как  руки  вытирает,  не  спеша,  причесывается,  в мое зеркало разглядываетпрыщик". Санька сорвался и выбежал в двери.
- Что? - с тревогой спросила Надя в коридоре.
- Да ничего, - огрызнулся Санька, - растирается... твой этот... соций.
-  Не  скандаль!  - Наденька даже притопнула ножкой. - Дуняше сказано -мамин кузен! Слышишь?
-  Хоть  чертов  брат! - ворчал Санька. Он мылся под краном в кухне. Онненавидел  этого  "соция", хотел бежать сейчас на почту и телеграфом послатьАлешке  деньги.  Пусть  приедет Алешка, пусть поспеет, непременно надо, чтобпоспел,  чтоб  пошел  Алешка и отдавил бы ноги вот этому, в зеркало, прыщик,мусолит время для важности. И Саньку рвал спех, он не мог стоять.
В  столовой  на  часах  было  половина  восьмого  - почта открывалась вдевять.  Санька  толкнул  дверь  в  свою комнату. Он не глядел на приезжего,дернул ящик, схватил "катеринку" и без чая побежал на почту.
-  Действую  и кончено, - шептал Санька и бежал вниз через три ступени:он решил ждать на почте и послать первым.
Он  шел, запыхавшись, как будто можно было опоздать, влетел в вестибюльпочтамта,  дернул  дверь  -  огромную,  как  ворота,  хоть знал наверно, чтозаперта.  Выбежал  вон  и  пошел дальше, чтоб хоть в ходьбе скоротать время.Время  тряско  билось  внутри  и  гнало,  гнало вперед. Пусто, зябко было наулицах.  Но  уютно  горела  лампочка  в  молочной  напротив. Полная полька вчистом  переднике, скучая, глядела в стеклянную дверь. Санька вошел, - оченьспокойная  полька  и  простые белые столики. Спросил стакан молока. Он виделчерез  окно  часы на почтамте, жегся горячим молоком. Мальчишка просунулся вдвери  и  положил  свежую  газету  на  ближайший  столик.  Полька простукалахозяйскими каблуками и подала газету Саньке.
-  Может  быть...  -  сказала полька и пахнула на Саньку свежим запахоммасла,  и  Санька  из  вежливости  развернул  газету.  Это были "Полицейскиеведомости". Санька шарил глазами по сырым столбцам и вдруг:

"Ко всеобщему сведению чинов вверенной мне полиции.
На  некоторых  фабричных  предприятиях  были  сделаны  попытки склонитьдоверчивые  массы  рабочих  к прекращению работы и производству беспорядков.Ответственность  за  судьбу  темных, доверчивых людей несут, конечно, преждевсего  те  преступные  лица, которые соблазняют народ, обещая небесные благаот   прекращения  труда;  ответственность  же  за  порядок  в  городе  несетгородская  полиция, и ей мирное население города вверяет свой покой и охранусвоего  достоинства и имущества. Поэтому считаю своим долгом напомнить чинамполиции  о  той  ответственности, которую несет каждый за малейшее нарушениепорядка.  Поэтому  всеми  имеющимися  мерами  полиция  обязана предупреждатьпоявление  на  улицах  толп и скопищ народа, и в тех случаях, где применениеполицейской  силы  может  оказаться  недостаточным,  помнить, что помощь дляпрекращения   бесчинств   толпы   всегда   может  быть  оказана  со  сторонырасположенных в городе войск гарнизона.
Полицмейстер".

И   тут   опять  тот  самый  холодок  лизнул  под  грудью,  тот  самый,карнауховский.   И  Саньке  показалось,  что  это  "ко  всеобщему  сведению"написано  прямо  ему - Саньке. "Войска гарнизона" - солдаты, несокрушимые, вкаменных серых шинелях.
Солдаты  и  шаг  мерной  дробью  по  мостовой.  Стали. Стало это серое.Вскинулись  винтовки  - торчком оттуда, острыми штыками блестят кончики... УСаньки  билось  сердце, и он уперся слепыми глазами в газету... Раз! - взялина  прицел.  Сейчас,  сейчас  грохнет залп... Устоишь? Не побежишь? Устоять,устоять!.. И у Саньки бились кровью виски.
-  Ничего  не  слыхали  за  сходку?  -  вдруг  спросила  полька. Санькавздрогнул,  оглянулся.  Полька  глядела  в двери голубыми умытыми глазами, ибелые  руки  лежали на стойке среди тарелочек и пирожных. - Слышно было, тутколлеги говорили за собрание. Сделали собрание в университете.
- Нет, нет! - затряс головой Санька. - Не знаю.
- Паскудство делается, - сказала полька.
- Где? - Санька дернулся, обернулся, побежал глазами за хозяйкой.
Дверь  звякнула, и вошли два почтовых чиновника. Хозяйка мерно закивалаголовой на полной шее и ушла в заднюю дверь.
Чиновники вполголоса говорили по-польски, поглядывали боком на Саньку.
Хозяйка  подала  молоко  и тоже что-то тихо сказала, и оба снизу тянулией в лицо, а она смотрела в зеркало, что висело над ними.
Чиновники  усмехнулись друг другу и стали греть о стаканы озябшие руки.Один  показал  глазами на "Полицейские ведомости" на Санькином столе, другойнасмешливо  прищурил  глаз.  Саньке  казалось, что все что-то знают, важное,тайное,  и  что  он  в  дураках,  вышиблен, оттерт... Он ловил ухом польскиеслова,  но  долетало  только  "але" и "досконале", а речь жужжала, как жук вокне,  вилась  в  двух  шагах, и чиновники вздрагивали подбородками. И вдругоба замолчали и, вывернув шеи, уставились в стеклянную дверь.
Неспешно   шаркал   по   панели   длинный  пристав,  и  болтались  полырасстегнутой шинели. Над красными скулами узкие глазки глядели вдаль.
Пристав прошел. Чиновники переглянулись.
- Грачек, - вполголоса вздохнула хозяйка из-за стойки.
Чиновники  встали.  Санька видел, как они перебежали улицу. На почтамтебыло  половина  девятого.  Санька вглядывался в людей на улице, и казалось -не  так, не так идут, не той походкой, нарочно все идут, для вида, а не тудахотят.  И вдруг на миг все глянуло тайной - все люди, все спешит, готовится,собирается,  и  вот  быстро  прокатил пустой извозчик. Санька не мог сидеть,вскочил, бросил на столик пятиалтынный.
- На здоровье, - сказала в зеркало полька.
Улица  замелькала,  завертелась спехом. Саньке казалось, что все валит,катит,  торопится поспеть, будто осталось полчаса, и все бегут занять места,что  тревожно  орут  газетчики...  Городовой  стоял  на перекрестке, стоял снарочным спокойствием - черной плотной тумбой.
Санька  спешными  шагами,  как все, шел по улице, слушал деловой шум, ивдруг  опала тревога, осела, как пена, деловым буднем глянули съестные лавкии  полузаспанные  лица  прохожих.  Опоздавший  гимназист  просеменил мимо. Всоборе  редким  боем  бубнил  колокол. Санька оглянулся: пронесла, прокатилаулица. Что? И куда делось?
В  девять  часов  Санька влетел в почтамт. Два перевода написал Санька:учителю  Головченко  и  другой,  -  вонзал  Санька  корявое  перо, - ЗинаидеМирской на 50 (пятьдесят) рублей.
На  обороте  написал:  "Остальной  долг  при  первых деньгах. Спасибо".Потом замарал "спасибо" и подписался: "А. Тиктин".
Санька  еще  твердо  стукал  ногой,  когда  шел по почтамту, по гладкимплиткам,  но на улице сразу стало холодно. Запахнулся, ворот поднял и слабойпоходкой  пошел  вдоль  домов.  Началась  пустота, легкая и тошная, и Санькащурился  на  свет.  "Только бы ручку, эту бы ручку, здесь, под рукой, ничегобы  не говорить, а только идти так, пройти б хоть немного, хоть вот до угла.Ничего  не  надо,  пусть  бы хоть сказала, что придет, чтоб знак дала... чтобыло,  было  вчерашнее. Хоть черточку - так вот, просто черточку карандашом,и  ничего  не  надо".  И  Санька шел, раскачиваясь, подняв плечи, с руками вкарманах,  и  тонкой,  чуть  заметной  струной  в  белесой  пустоте  дрожаловчерашнее.
На  углу  в  красной  фуражке  с медным номером стоял посыльный. Санькастал, и посыльный, выпростав из-за спины руки, снял и надел шапку.
-  Пожалуйста-с!  Бумажки?  -  и  он полез за пазуху. Он подавал Саньке"секретку",  карандаш  -  вот  тут в сторонке удобней - и Санька без дыханиянаписал:
"Танечка, черкните строчку, штрих, сейчас. Что-нибудь.
А. Т.".
Заклеил. Татьяне Ржевской. Улицу, дом.
-  В  собственные  руки-с?  -  Посыльный  опять вскинул шапкой. - Ответбудет?
-  Непременно  ответ,  я  буду...  в  трактире "Россия", тут на углу. -Санька  сунул полтинник. Посыльный вертко завернул за угол. Санька перебежалдорогу,  дернул  хлябкую  дверь  трактира  и  забился  в  угол  к  окну,  заизвозчичьи  спины.  Он  зюзил  жидкий трактирный чай с блюдечка, и весь шум,хлопанье  дверей,  звяк  посуды  -  все  отбивало время, и время текло черезСаньку,  он слышал, как сквозил поток. Он знал, что посыльный сейчас уж там.Теперь,  вот сейчас, пошел назад. Все теперь кончено - уже сделалось, толькоостается  узнать.  Санька  не  глядел  на двери. И в уме посыльный был то наполпути  назад, то, чтобы не обмануться, Санька отдергивал его снова к дому,и посыльный снова шагал от ворот.
Санька  сам  не  знал, почему глянул в отекшее окно: и вот человек идетпо  панели,  -  сразу  не  понял,  кто  это  твердым  махом  прет по панели?Привскочил,  дернулся;  "Алешка, Алешка! Не может быть! Но он, он, наверно".Санька   хотел  бежать,  догнать.  Но  надо  было  платить  -  и  посыльный,посыльный!
Санька  в тоске зашаркал ногами по грязному полу. Схватился за блюдечкои стал заливать бьющийся дух.
И  вдруг, подняв от блюдца голову, Санька увидал, как пробивался к немумеж столами посыльный. Подошел, наклонился.
- Передал прямо им. Прочитали при глазах и сказали: "ответа не будет".

Гудок

АННУШКА  вскочила,  Аннушка  спросонья  чуть  не слетела с лавки, - такстукнуло в окно. Без духа побежала в сени.
-  Завесь  окно!  В  кухне  завесь  окно,  - говорил Филька и судорогойтрепал  его  холод.  -  Не  вздувай  огня,  впотьмах  завесь.  Завесь, дура.Копаешься!  Одеяло  вилками  приткни!  -  и Филипп сам полез через Аннушкинупостель.  Аннушка  металась  впотьмах, шептала несвязицу, брякала вилками. -Во! Раз и два, черт его раздери в три анафемы!
Фильку  било  холодом,  и,  когда  вспыхнула  лампа,  как  рыбья  чешуязаблестели ледяшки на Филькиной тужурке.
-  Плиту, живо! - лязгал зубами Филька. - Сдери ты с меня эту шкуру. Дане стой ты, корова лопоухая!
Филька  корявыми,  замерзшими  руками выцарапывался из тужурки. Тужуркастояла мерзлой корой.
-   По...  по...  полощи,  дура,  как  есть.  Все,  все,  и  портки,  -приговаривал  Филипп.  - и чайник поставь. Поставь, пропади ты пропадом. Ух,мать честная: ва-ва-вва...
Аннушка  шлепала в корыте тяжелой, пудовой тужуркой, бегала с ведром водвор.
Филипп  стал согреваться, и только ноги все дергало зябью. Он повалилсяна Аннушкину постель и слышал сквозь сон:
-  Доходился,  дошлялся,  потянули  его  черти  в  пролубь... Надо былолазить... Сволочь всякая сюда ходит... голову крутит...
Чуть  свет  Филька  в сырой, но в своей обычной тужурке бегом побежал кзаводу.
Кучка  полицейских  стояла  у  дверей  проходной.  Филипп  нащупал  дважелезных  кружочка, два номерка - свой и Федькин. Их надо повесить на разныедоски, надо повесить, чтоб не видал табельщик.
Филька  мигом  нацепил  свой  номерок на привычный гвоздик. Теперь надобыло умудриться повесить Федькин номер.
И  у Федькиной доски вдруг образовался затор. Это Егор. Он шел впереди.Он  оглянулся на Филиппа, мигнул и вдруг нагнулся, уперся. Он упрямо кряхтели рылся, шарил по земле. В узком проходе сбилась пробка, загудела ругань.
- Стой, ребята, - кряхтел из-под ног Егор, - двугривенный обронил!
Филька  искал  глазами  Федькин гвоздь и вдруг стукнул рукой по доске -без промаха повесил номер на место.
-  Стал,  что  бык,  -  толкнул Филька Егора, - тетеря! - и протолкалсявон.
Он  затаил  дух, глядел по сторонам, кося один глаз, и вот за углом, натемном  кирпиче,  белый  квадрат.  Филька  чуть свернул, подался ближе. Оно,оно!  Он все увидел - увидел, что вверх ногами висит воззвание, и догадался,что  висит  оно на мерзлых Федькиных слюнях. И Филипп дохнул. Дохнул весело,и  ноги  поддали  резвого ходу. Он распахнул калитку в мастерскую и сразу жеувидал  кучки  -  народ  стоял  кучками. Понял: читают. Филька пошел прямо ксвоему  станку.  Федьки  не  было  у  станка.  Филипп оглядел мастерскую, онстегал глазом по всем местам и не видел Федьки.
Мастер  Игнатыч  из-за  стекла  будки поводил глазами по кучкам народа.Глядел упорно, будто глазом хотел растолкать.
Зашипел  паром  на  весь завод и ударил голосом заводской гудок. Гуделизаиндевевшие  стекла  от  нетерпения,  от страха. Хозяйским голосом протянулсвой  рев  гудок  -  и  оборвался.  Сразу  стало  тихо. И вот шлепнул первыйремень, и заурчала мастерская.
Игнатыч  выступил  из стеклянной будки. Филипп чувствовал, как движетсяна него мастер. Подошел, стоит. Филипп глядел на работу.
- А где мальчишка твой? - спросил Игнатыч, постояв.
- А шут его знает, - сказал Филипп, внимательно щурясь на работу.
- Не пришел, аль не на месте? - громко, через шум, кинул Игнатыч.
-  А черт его знает! - досадливо крикнул Филипп и стал поправлять воду,что лила из жестянки на резец.
Игнатыч  искоса  глянул  на  Фильку.  И  Филипп  понял,  зря,  зря сталпоправлять воду. Все видел пузатый черт, видел, что вода в порядке.
- Ну и черт с ним, - сказал Филипп и нахмурился.
Он  работал  старательно  и  споро,  как всегда, вот уже скоро час, какработал, не глядя по сторонам. Федьки не было.
Филипп  прождал  еще десять минут и не мог больше. Он остановил станок,взял  в руку резец и пошел - законно пошел к инструментальной. Он задержалсяи спросил первого мальчишку.
Но не стал слушать: мальчишка врал. Врал, чтобы покрыть Федьку.
"Засыпался,  арестовали?  - думал Филипп. - Или через стенку махнул подутро  домой?  Так  пришел  бы  хоть  без  номера...  Загнали  его,  что  ли,куда-нибудь?"
Филипп  обменял  резец,  спросил в окошко инструментальной. Конечно, невидали.  По  дороге  к  станку спросил двоих - да кому какое дело до Федьки,черт его знает, может, и был.
Игнатыч делал второй круг по мастерской. И на ходу крикнул Филиппу:
- Нет?
Филипп помотал головой.
"Знает,  черт  пузатый, знает, наверно. Была, видать, ночью склока тут,с этим делом... Так почему ж тогда не сорвали листовку?"
Мастерская  работала  плотней,  чем всегда, все молча, как приклеенные,стояли у своей работы, как притаились, как ждали.
И  вдруг  писк,  тонкий  писк  прорезал  рокот  станков. Все дернулись,метнулся на местах весь народ. И отбойной волной покатил хохот.
Игнатыч  за  ухо  вел  Федьку. Федька визжал и болтался, свернув головунабок.
Игнатыч мерной походкой шел с Федькиным ухом в руке к Филиппу.
-  Под  листом  под  котельным  дрых,  сукин  сын.  По углам, прохвост,прятаться! Прятаться! - встряхивал Игнатыч Федьку. - Прятаться!
В  это  время  гул,  рев  морской,  тревогой  ударил за окнами. Игнатычподался  вперед,  все еще не пуская Федькиного уха. Он раздул лицо и слушал.Несколько  человек  бросились  и открыли форточку в замерзшем окне, хлопнулана  блоке калитка, раз и два. Люди переглядывались. Озирались. Останавливалистанки, и только шлепали холостые ремни.
И  вдруг сразу все глянули на калитку, и оттуда уличные, громкие голосакрикнули:
-  Выходи!  Выходи!  Все  выходи!  Станови!  Шабашьте! Выходи все! Людикричали, и голоса били, стукали:
- Все, все во двор!
За  стеной  шум  надувался  гуще,  гуще,  плескали под окнами отдельныеголоса.   Кто-то   пронзительно,  заливчато  свистнул  в  пальцы  под  самойфорточкой, и жуть махнула по мастерской.
- Пошли, что ли? А? - сказал кто-то громко, на всю мастерскую.
И  все  люди  чуть  двинулись.  Двинулись  одновременно сначала тихо, ипотом  скорей,  скорей,  скорей, и у калитки черной кучей сбились, загудели.Филипп  остановил  станок.  Брякнул инструмент в ящик. На ходу уже натягивалтужурку. Игнатыч спешным шагом пошел в свою загородку к телефону.
Во  дворе  было  скверно,  холодно,  колкая  крупа в лицо била с серогонеба.  Черной  дорогой  вытянулся  по  небу  вдаль дым из фабричной трубы. Ивдруг,  как  сорвался,  завыл  фабричный  гудок. За&#65533;&#65533;ыл с дрожью, с тревогой,покрыл  шум  людей,  и все глядели туда, где вылетал и рвался на ветру белыйпар.  Гудок  оборвался,  стало  тихо.  И  вновь  взорвало  голоса. Люди шли,проталкивались  на  широкую площадь перед воротами. К окнам конторы прилиплибледные  лица.  Старый  котел  ржавым  горбом  торчал  над  толпой.  На  немтолпилась  кучка  людей.  И  вдруг  один,  в  черной бороде, в темных очках,взмахнул  рукой,  вздернул вверх голову и замер - только ветер трепал чернуюбороду.  Шум  еще  секунду  длился и стал спадать, заглох, а человек все ещестоял, подняв неподвижно руку.
Настала  секунда,  когда  выл  только  ветер, и человек громко, на весьдвор, крикнул, зычно, твердо, как скомандовал:
-  Товарищи!  -  Он  опустил руку и снова поднял и вытянул вперед передсобой:  -  Товарищи!  Комитет  Российской  социал-демократической!  рабочей!партии послал меня сюда, чтоб сказать вам, - выкрикивал человек.
Филипп  влез  на  штабель  угля,  что серой горой стоял за котлом: весьдвор  плотно  был  покрыт шапками, фуражками - мостовая голов, и казалось, -эта  черная мостовая колебалась под ветром. Ему сзади плохо слышно было, чтоговорил  комитетчик, долетали рваные выкрики, но Филипп смотрел на толпу, налица  и видел, как заходили, заволновались головы, и вот уж отдельные крики,как всплески брызнули из толпы:
- Правильно!
- Верно, товарищи!
И  гул взмыл и раскатился в ответ. Гул ударил туда, в котел, но человекподнял руку и крикнул:
-  Товарищи!  Еще  раз  повторяю  от  имени комитета партии: скоро бой!Берегите силы! Гнусная провокация толкает вас в яму. Долой забастовку!
- Долой!.. - ухнула толпа. - О-о-о-ой.
-   Долой,   долой-ой-ой!   -  визгнуло  под  самым  котлом,  поползли,покарабкались  черные  люди  на  скользкое  железо...  Филипп  поднял брови,двинулся  с  угольной  горки,  обсыпался  вниз  с  углем.  Вот человек рядомсхватил  уголь,  угольную  каменюгу и швырнул вверх в оратора, в бородатого.Филипп  толкнул  его  в  уголь и бросился к котлу. А там уже влезли, за ногиловили стоявших на железном горбу.
- Долой! ой-ой!
Кучка,  свалка  под  котлом,  и  вдруг  -  бледный, высокий, молодой, всапогах,  в  полупальто,  с  черным  козырьком  над белым лбом, один осталсяторчать на железном горбу. Стал, как на казнь, как на последнее слово.
-  Друзья!  -  крикнул  бледный,  и  дрогнул  голос  над толпой. - Всемхолодно,  на  всех одежонка дрянь! А что нас греет, почему не пропадем ни наморозе,  ни  в  голоде? Греет нас, что мы одно. Крепкое, плотное - кирпичнаястена.  Потому  и  сволочь, что стоит за воротами, боится сунуться сюда, - ион  махнул  рукой к воротам, и все оглянулись. - Пусть они сунутся, - знают,что  разобьют  башку  о  кирпичную  стенку. Пусть пулей снимут меня отсюда -одна  щербина  дырки  не сделает. Пусть ружейным свинцом заткнут мне глотку,пусть  прохвост  разобьет  камнем голову! Товарищи! Все мы в грязи, втоптаныногами  этой  сволочи  в  грязь, дух нам забили, грязью залепили рот... Надовстать  во  весь рост, и пусть падут все, все до единого - за наше право, занаше счастье. Не вытерпели котельщики, слава котельщикам!
И  гул,  гул,  которого  не мог понять Филипп, - радость? угроза? - гулпрошел по головам, а бледный кричал:
- Слава котельщикам! Не дали...
- Урра! - послышалось Филиппу.
- Пусть раскроют пасть все тюрьмы, - рвался над гулом голос оратора.
- Га-а-а! - поднималось в толпе.
- Пусть бьют штыки, воют пули, - крикнул поверх голов оратор.
Вздернул  вверх  головой, сердито, с вызовом. Гул шел сильней, сильней,с  воем,  и  вдруг  от  угла, от прохода, через весь рев, сквозь ветер, сталслышен  мерный  крик... Головы скосило туда, к углу, как повернуло ветром, исразу стало слышно, как густо пели голоса:

Нас еще судьбы безвестные жду-ут!
На бой кровавый, святой и правый...

А  бледный  все  еще  стоял  струной  на  котле.  И только, когда песняпобедила,  он  стал  сползать. И много рук потянулось и приняло его вниз. Оннеловко колыхался секунду над толпой в руках людей и утонул в черной массе.
Кто-то  стоял  на  его  месте,  раскрывал рот и махал руками, но его неслушали, и не было слышно. Песня громче, гуще рубила мотив, настойчивей:

Кровью мы наших врагов обагрим!

И  вдруг  свист  в  проходе,  вскрики.  Свист  ударил дружней, свистеломного,  не один человек. Филипп тискался, вертелся средь струи людей, рвалсятуда.  Он  еле  пробился туда, куда все смотрят, еле узнал, на кого смотрят,казалось  - не на кого. И вдруг сразу наткнулся глазом на бледное лицо. Кто?Сразу  не  узнал.  Игнатыч  стоял среди толпы и, видно, ничего не говорил, атолько  шевелил  ртом.  Филипп  видел,  что  людям сильней не свистнуть, чтосейчас, сию минуту, перестанут свистеть, а начнут делать.
И кто-то рядом крикнул:
-  Кати,  кати,  шаром  кати  пузатого!  -  И  молодой парнишка сунулсявперед. - На пузо клади, кати!
Игнатыч  поймал  глазами  Фильку,  он  моргал, как будто глотал глазамисвет, и задыхался.
"Сейчас  повалят  -  и  пропало!"  -  подумал  Филипп.  Он стал рядом сИгнатычем и поднял, вытянул вверх руку.
- Дураки! - заорал Филипп. - Разве так? Тачку давай, тачку.
-  Тачку!  Тачку! - пошло по толпе. Где-то загремели, забрякали колеса,и  вот  раздались  люди,  и  протиснулась  железная тачка, на которой возилистружку, мусор.
- Полезай! - крикнул Филипп.
Игнатыч  стоял.  Он вдруг нахмурился, побагровел и, гребя рукой, сделалшаг,  два,  головой  вперед,  и вдруг стал. Стал, задыхаясь, кровь отлила отлица, и он поднимал и опускал брови. Руки обвисли.
-  Грузи!  - крикнули рядом. - Гой! Га! - И снова свист в три свиста, ируки  схватили  Игнатыча, подняли, и он неловко сполз спиной в пологий кузовтачки.
- Урра-а! - Игнатыча повезли.
Песня еще шагала над толпой, но уж перекрывали крики:
- За ворота! На весы кати! Ворота! Ворота!
Видно было через окна, как в конторе метались люди.
Игнатыч,  лежа на спине, неловко согнув ноги, не шевелясь, глядел серымлицом в небо, в мутное, и, как по неживому лицу, била острая крупа.
У ворот шла возня. Отпирали.

Папиросы "Молочные"

ВИКТОР  подходил  к  участку.  Он  нагнул  лицо,  чтоб не била по щекамхолодная  крупа.  Она  звонко  стукала  по  козырьку фуражки, как по стекламвагона.
И  вдруг  впереди  гул  - стадом затопали ноги. Виктор глянул: из воротвывалились  черным  комом  городовые,  на  быстром  ходу строились на улице,вчерашний  дежурный  рысью  догонял  их,  городовые  зашагали, обгоняя ногойногу.
Еще  повалили  бегом  вдогонку.  Виктор  бросился  рысью - сами понеслиноги.
- Когда являетесь, черт вас знает!
Пристав   орал  с  крыльца,  красный,  в  расстегнутой  шинели.  Викторбросился  по  лестнице. В участке ходили городовые в шинелях, хлопали двери,и  у  телефона  кричал  помощник  пристава.  И из-под черных деревянных усовдеревянные слова били в трубку:
- Да. Двинем рррезерв! Делаем... Рра-спа-рядился.
Он   скосил   черные   глаза  на  Вавича.  Дверь  хлопнула  с  разлета.Запыхавшись,  валил  пристав.  Он оттолкнул плечом Вавича, вырвал телефоннуютрубку  у  помощника. Помощник зло глянул на Виктора. Виктор стоял, не знал,что  делать.  Он  не  знал  даже,  в  какую  позу  сейчас  встать, и готовновытянулся. Пристав досадливо, нетерпеливо работал телефонной ручкой.
-  Восьмой  донской! Восьмой! Черт тебя раздери, дура. - Он топал ногойи  тряс  старой головой. - Скорей!.. Ах, стерва!.. Передайте есаулу, чтоб нарысях...  Давно?..  Передайте,  что  прошу,  пошлите вестового, чтоб скорей.Прошу!.. Прошу!.. К чертовой матери - вы отвечаете!
Пристав бросил трубку, она закачалась, стукнула в стенку.
-  А,  сволочи!  -  он  глянул  на  Вавича. - Торчит тут козлом! Стой удверей, никого не пускать. Всех к черту!
Пристав  завернул  злую  матерщину.  Он  стоял,  запыхавшись,  и  водилглазами  по  пустой канцелярии. Помощник осторожно повесил трубку на крюк. Исейчас же раздался звонок.
-   Вас!  -  крикнул  помощник  и  пригласительно  направил  трубку  напристава.
-  Кого  еще,  черт?  Слушаю!  - зло рявкнул пристав в телефон. И вдругвесь  почтительно  обтаял.  Он  заулыбался  прокуренными усами. - Так точно,ваше   превосходительство,   маленькие  неприятности.  Кто-с?..  Так  точно,Варвара  Андреевна...  Служит, служит, как же... Виктор... да-с, Виктор, - ивдруг пристав шагнул к Вавичу: - Как по батюшке? Вас, вас! Ну!
- Всеволодыч! - крикнул Виктор.
-  Виктор  Всеволодович,  да,  да-с...  Очень, очень... Слушаю!.. Честьимею!..
Пристав повесил трубку и еще с той же улыбкой обратился к помощнику:
-  Патроны  выданы?  -  сказал все так же ласково. И вдруг перевел дух,широко  открыл  веки: - Вплоть до применения. Если флаг, черти, выкинут, - кдьяволу, чтоб никуда! Хождений... Я говорю, - а ни в зуб!
-  Конечно,  если уж хождения, - сказал обиженно черный помощник и дажеголовой повел в правый угол.
-  И  если  флаг,  флаг  выкинут, - значит это что? Что это значит? - Ипристав,  красный,  поворачивался  то  к  помощнику,  то к Вавичу: - Что этозначит? Ну? Ну?
Виктор  сочувственно  мигал, не знал, как выразить, что понимает натугупристава.
- Д&#65533;&#65533; что значит, - сказал помощник, - тут уж донцы.
-  Значит,  значит,  вызов,  вызов  это  значит. Значит, сами вызывают.Боевой  флаг.  А  уж  бой  так  бой.  Я уж не знаю... коли бой... - Он вдругустало  перевел  дух.  -  Дай  папироску, черт с тобой, дай, - протянул рукупомощнику.
Виктор  мигом  завернул  рукой  в  карман  и без слов протянул открытыйпортсигар приставу.
-  Дрянь  у  тебя,  должно  быть,  -  страдальчески сморщился пристав иостановил пальцы над папиросами.
-  Пожалуйте-с,  "Молочные",  -  помощник  щелкнул  крышкой  массивногосеребряного  портсигара.  Портсигар  -  как  ларец, и синим шелковым хвостомопускался фитиль с узлом и кистью.
Пристав взял у помощника. Виктор потянул свой назад.
-  Дай,  я  и  твоих возьму, Бог с тобой, - и пристав толстыми пальцамискреб  в Викторовом портсигаре: то захватывал десяток, то оставлял в пальцахпару.
Телефон  позвонил,  и  помощник  уж  слушал.  А  пристав  еще  рылся  вмаленьком портсигаре Вавича: набирал и пускал.
-  Началось!  -  бросил  помощник от телефона. Пристав, схватив десятокпапирос, замер, подняв тяжелую грудь. У Виктора дрогнул портсигар в руке.
-  Все  во  дворе...  -  говорил  полушепотом  помощник,  -  агитаторовслушают...  похоже  -  выйдут...  Меры  приняты!  -  крикнул  в  трубку, какдеревянным молотком стукнул, помощник.
- Голубчик, туда! - со стоном крикнул пристав.
-  Вплоть  до  применения?  -  спросил  помощник  и  твердо упер черныебольшие глаза в пристава.
- Где же эта сволочь? - кинулся к окну пристав.
- Если казаков не будет, - сказал помощник,- то применять?
-  Что  хотите,  -  крикнул  пристав,  - но чтоб хождений и флагов этихни-ни!
- Слушаю, - сказал помощник.
-  Этого  тоже возьмите. В засаду, что ли, возьмите. Он хорош, ей-богу,хорош,  -  и  пристав  толкал  Вавича в лопатку, толкал дружески, бережно: -Возьмите!
Вавич  побежал по лестнице вслед за помощником пристава, а сам старик слестницы кричал вслед:
- Мои санки берите! Пролетку! То бишь санки! Да, да! - санки.
Когда  свернули  за  угол,  -  с  раскатом,  с лётом, - помощник сказалВавичу в ухо, деревянно, как в телефон:
-  У  Суматохиной  во  дворе двадцать из резерва, в засаде. Кто бежит сплощади  -  врываться  в  цепь и гнать к Суматохиной во двор. Потом в часть.Карасей отсеем, осетров на стол.
-  Слушаю,  -  сказал  Вавич, нахмурился для серьезу и вдруг оглянулся.Оглянулся   на  шум.  Шум  частых,  острых  ног,  легких  и  звонких.  Серымтабунчиком  шла  в  улице  полусотня  казаков.  Легонькие  лошадки  семенилиножками.  Над  ними  из-под  синих  фуражек, из-под красных околышей торчалилихие  чубы русым загибом. Казаки шли рысью. У ворот стояли бабы, глядели наказаков, выпучив испуганные глаза. Некоторые крестились.
Какой-то  мальчишка  завыл  и  бросился  бегом  вдоль по улице. Хлопаликалитки, и в окнах мутно белели бледные лица.
Помощник  дернул  за  пояс  кучера. Санки стали. Впереди казаков офицерподнялся  на  стременах  и  винтом  вывернулся  назад,  поднял  вверх руку снагайкой.  Казаки  остановились.  Бойкой  рысью  хорунжий подъехал к санкам,нагнулся. Помощник встал.
- Направо в переулке станьте. Я пошлю,и тогда уж действие ваше.
Санки тронули.
Налету помощник обернулся назад и махнул рукой в переулок.
Уже  видна  стала  огромная  площадь  перед  заводом, белая, снежная, изаводская  труба  на сером небе, без дыма, и, казалось, криво неслась в небена  хмурых  облаках.  За  два  дома  до  площади помощник кивнул на ворота исказал:
- Здесь, и не зевать!
Виктор  выскочил.  Сердце  билось.  Он  стукнул  в  калитку. Оторваласьщелка, в ней, прищурясь, стоял городовой, - увидал и распахнул.
И  опять  на Виктора глянули из окон бледные лица, испуг бродил по ним:полуоткрытые рты и зыбкие брови высоко на белом лбу.
Виктор  огляделся.  Двор  был  пуст, и только в дверях дальнего флигеляВиктор заметил черную шинель.
- Двадцать вас? - спросил Виктор городового. - Старшего ко мне!
И грудь высоко задышала.
В заводском дворе все еще возились около ворот. Толпа напирала.
- Зубило, давай зубило! Кувалдой бей!
И  действительно,  через  минуту сквозь гул толпы звезданула кувалда, икрикнуло,  заохало  железо.  Над  головами торчал толстый, как бревно, рукавтулупа,  -  сторож  поднял  ключ  и  пробивался.  Его оттерли, и он болтал ввоздухе  ключом.  Вся  толпа  примолкла,  все  сжали зубы и слушали, как злосадила  кувалда.  И  вдруг  зазвенело,  покатилось и взорвало голоса. Воротараскатились  в  стороны, и с гулом повалила густая толпа. Мальчишки выбежаливперед,  и  следом  выкатилась  тачка.  Люди  держались  рукой за борта и нечувствовали  усилия,  -  казалось,  тачка  ехала  сама, сама их вела вперед,мягко подскакивала по снежным кочкам.
Марш, марш вперед,
Рабочий народ... -
едва  слышен был шум песни за гомоном голов. И вдруг из переулка, с тойстороны  площади:  рысак  и  легкие  санки  бойко, размашисто катили прямо ктолпе.  Полицейский  с  черными  твердыми  усами  подкатил,  завернул и сталпоперек хода толпы в десяти саженях.
Шум  замирал,  пока  он ехал, и на мгновение замер, когда стала лошадь,только песня стала слышней.
Полицейский  встал в санях. Нахмурил черные, как накрашенные, брови. Онподнял руку и крикнул раздельно, как команду:
- Ребята! ррразззайдись мирно по домам. Зачем безззобразие!
И  тут  свист  неистовый  дунул,  как  с  земли  поднялся, и закружилсявихрем.  И,  будто поднятый свистом, полетел из толпы снежный ком и ударил влошадь,  рассыпался.  Другой,  и  вдруг  замелькали  в  воздухе белые комья.Полицейский  закрылся  локтем,  санки  дернулись,  круто завернули и помчалипрочь под свист и гогот.
А  песня  пошла бойчей, чаще и дальше, дальше двинулся народ. Пели все,и  вдруг  все  оглянулись:  среди толпы, над голосами, ярко вспыхнул красныйфлаг и заполоскал огненным языком на морозном ветру.
Толпа уж залила полплощади.
И   вот   черная   кучка   городовых   выступила   из  переулка,  сталарастягиваться  в  цепь, и еще вывалило черное из-за угла. Жиденькая ленточкапротив  плотной,  ярой  толпы,  и толпа дружным ревом всполохнулась, двинулабыстрей...  И  вдруг выстрел, револьверный выстрел, жалкий, будто откупорилибутылку,  -  его  слышали  только  в первых рядах, - выстрел из толпы. Раз идва: "Пам, пам!"
И  тут,  как  хлестнуло что по всей толпе, - толпа стала, шатнулась: изпроулка, прямо напротив, вылетели казаки.
Они  раскинулись вмиг, как захлестнули толпу, на скаку - и видно было -без  удержа,  без  времени,  они  мигом  повернули  лошадей  и  полным махомполетели на людей, как в открытое поле.
Голоса  оборвались.  Было  мгновение  тишины.  И вот нечеловеческий войподнялся  к небу, как взвыла земля. Передние метнулись, легли наземь, закрывруками  головы,  закрыли  глаза.  Лошади  врез&#65533;&#65533;лись с маху в толпу, стопталипервых,  сбили  грудью,  и  казаки, скривив губы, стали остервенело наотмашьмолотить нагайками, не глядя, по головам, по плечам, по вздетым рукам.
Флаг  зашатался  в  судороге,  в страхе. Покосился и упал в толпу. Людирвались,  топтали,  сбивали  друг  друга  и выли, и вопль ярил казаков. Людибежали  через площадь, закрыв голову руками, не глядя, не видя, не зная, чтокровь  бежит  из  рассеченной  головы,  бежали  прямо на городовых, бежали втопкий пруд, губы бились, и лай выходил из горла, дробный лай, как плач.
Виктор  из  окна  второго  этажа,  из  квартиры  Суматохиной, глядел наплощадь. Он слышал, как ахнула за плечом Суматохина.
- Ой, пошли! Ой, все разнесут!
-  Не  беспокойтесь,  -  сказал  обрывисто  Виктор,  не  спуская глаз сплощади, - полиция на посту... не допустим.
-  Господи,  Господи,  -  шаркала туфлями Суматохина, - ох, понесло их!Бунт  открылся,  - и всхлипнула. Виктор сорвался к дверям. - Спасители наши!Господи  милостивый!  -  Виктор  скатился с деревянной лесенки и слышал, какследом звякнула крюком, защелкала задвижкой Суматохина.
-  Все ко мне! - сказал на весь двор Виктор, и из дверей со всего дворавышли  городовые.  Отдувались,  бросали  цигарки,  лица  посерели. Они кучейстали у ворот.
- Стройся! - скомандовал Виктор.
Городовые  нехотя  стали  в  неровный  ряд.  Караульный глядел в улицу,высунувшись  из  калитки.  Виктор,  запыхавшись,  отдернул  городового и самглянул  на улицу. Он видел черную толпу на белом снегу и алый флаг, и сердцебилось,  рвало  грудь.  Мимо, по мосткам, пробежал городовой, и через минутузатопала  спешно  конница,  закрыла  улицу, площадь, и следом вой, и вот-вотоголтелые  шаги,  топот по улице. Люди без памяти бежали по проулку. Человекпять.  Растрепанные, как без глаз. Падали, бежали на коленках и, спотыкаясь,вскакивали.
- Караул, вон! - крикнул Виктор.
Городовые  сразу  не  поняли,  а  Виктор  стоял весь красный, распахнувнастежь калитку. Городовые, толкаясь, бросились на улицу.
- В цепь! Держи! - кричал Вавич. - Сюда, во двор.
Люди  не  сопротивлялись,  они  вбирали  голову  в  плечи, их толкали вкалитку.
Старший  городовой  поставил  четверых  стеречь  людей  во дворе, он неглядел, не спрашивал Виктора.
Еще,  еще  бе&#65533;&#65533;ут.  Большой человек тяжело бежал, мотал разбитой в кровьголовой.
- Стой! - крикнул городовой и ножнами замахнулся на человека.
Человек  вдруг  остановился  и  глянул мутными глазами на городового, ивдруг  как молния прошла по лицу - как дрогнуло все лицо, - и человек махнулвсем  огромным телом и, как бревном, стукнул кулаком: городовой споткнулся илег ничком в снег. А человек повернулся и ломовой рысью затопал дальше.
-  Держи!  -  закричал  Вавич  и не узнал дикого голоса. Двое городовыхсорвались  вслед.  И тут же пробежало в заминке еще и еще, и Виктор схватил,сам схватил за плечо одного.
-  Брось! - сказал в лицо Виктору этот человек. Виктор цепко держал егоза рукав тужурки.
-  Брось, говорю! - полушепотом сказал рабочий и глянул Виктору в глаза-  ненавистно,  приказательно.  На  минуту ослабла у Виктора рука, и рабочийвывернул плечо, и пошел, пошел, не побежал.
-  Этого,  этого!  -  крикнул  Виктор.  Рабочий  ускорил  шаг.  - Стой,сволочь! - Виктор бежал, сжав зубы. Двое городовых бросились следом.
- Держи!
Рабочий стал, обернулся.
- Чего надо? - крикнул зло.
Городовые  кинулись.  Рванули,  с  треском  рвалась  тужурка, - рабочийвырывался,  хотел вывернуться из одежи. Виктор вцепился в блузу и тряс, трясрабочего,  -  у  Виктора  скривились губы, и слезы выступили на глазах, и онвсе тряс, тряс человека.
- Иди! Иди, сволочь, когда говорят! Когда говорят! - повторял Виктор.
-  Да  я...  по  своему  делу...  здесь  живу...  -  говорил рабочий. -Обалдел, что ли?
-  Когда  говорят!..  когда  говорят!..  - твердил, задыхаясь, Виктор итряс, что есть силы, закрутив блузу на кулак.
- В часть его прямо? - подбежал старший.
- В часть!.. когда говорят! - сказал, захлебнулся, Виктор.
Двое  городовых  за  руки  повели  человека. Виктору хотелось догнать иударить  его  с  размаху - ярость осталась в руке. Он побежал вдогонку, чтобчто-нибудь,  чтоб  хоть  распорядиться.  Крикнуть  зло.  И  вдруг  от  домовотбежала  женщина.  Босая,  выбежала  на  снег.  Она  вприпрыжку  спешила помосткам за арестованным.
И Виктор услышал, как запавшим голосом приговаривала женщина:
- Ой, Филя, родненький! Ой, родненький же мой!
Виктор  видел,  как  рабочий  резко  мотнул  ей головой, и она стала наснегу.
Виктор поровнялся. Женщина не видала его, смотрела вслед городовым.
Виктор стоял секунду.
-  Если  не  виновен,  то ничего не будет, - сорвавшимся голосом сказалВиктор. - А что ж босиком...
Женщина  глянула  на  него  глазами  во  всю ширь - пустыми, сквозными.Вдруг заревела и опрометью бросилась прочь.
Виктор  шел  назад,  колени  слегка  подрагивали.  Издали увидал черныедеревянные усы помощника.
-  У  вас  уж  полон  двор!  -  говорил  он  на  всю улицу. - Выводи! -скомандовал  он  городовым,  они  все на него смотрели. - По одному! Считай!Закурим, - вполголоса обратился он к Виктору.
Виктор  совался  по карманам, хватал и выпускал портсигар - не узнаваларука.
-  Пожалуйте,  "Молочные",  -  помощник  твердой рукой протянул большойпортсигар.
Папироса  тряслась  в  губах  у  Вавича,  а  помощник  спокойной  рукойстарался прижечь ее горячим концом своей папиросы.
Стоптанные  люди  чернели на снегу площади, и большая железная тачка, сглубоким  серым  кузовом,  осталась посреди пустоты перед заводом. Невдалекевалялся втоптанный в снег красный флаг.
Помощник пристава спешно шел с двумя городовыми.
Он  поднял  флаг,  стряхнул  и секунду глядел, держа перед собой. Хмуроглядели городовые.
- Убери, как есть! - и помощник сунул флаг городовому.
- Человек там, ваше высокородие, -другой городовой шел от тачки.
- Спрятался? - и помощник, насупясь, решительно зашагал к тачке.
Он   заглянул   через   борт  и  увидал  серое,  пухлое  лицо.  Игнатычбессмысленно моргал правым глазом и мычал.
-  Ты...  кто  же?  -  спросил помощник. От завода через площадь бежалилюди, в пиджаках, в барашковых шапках пирожком, и махали издали руками.
-  Конторские,  - сказал городовой, - ихний, значит, - и отвел глаза отИгнатыча.
Казаки  в  узком  проулке  гнали,  оцепив, кучу людей. Лошади топали помосткам,  оступались,  теснились  у  самых заборов, отжимали в ворота баб. Абабы  голосили,  в  кривых  платочках,  раздетые,  на  морозе, и тянули детиписком.  Казаки не глядели, напряженно улыбались и колотили нагайками мелкихлошадок, и кричали: "пошел! пошел!" - и люди сбивались и почти бежали.
И  вдруг  крик, и оглянулась вся улица, повернули на миг головы казаки.Бабий истошный крик последними охами рвал воздух, шатал стены.
- Федьку! Ой! Мальчика моего! Зачем?.. Господи?.. Ироды! Феденьку.
Двое  несли  за  четыре угла на пальто мальчишку. Белое лицо свернулосьвбок,  и  неловко, по-мертвому, завернулась под голову рука в толстом рваномрукаве.  Казаки  поддали шагу и бегом погнали людей. Хорунжий зло свел бровии поскакал по мосткам вперед.

Шарфик

-  ПРЯМО  не  знаю,  как  вы  один  пойдете. Ей-богу, вас еще шатает. -Наденька  делала строгие глаза, губами улыбалась, помогала Дуняше напяливатьна  Башкина пальто. Башкин блаженно щурился и шатался больше, чем шатало. Онникак  не мог запахнуться, - заковыривал в петлю пуговку, и она выскакивала,и Башкин слабо хихикал и бросал расхлябанно руку.
- Шарф, шарф! - закричала вдруг Наденька. - Дуняша, мой вязаный.
И  Наденька  на  цыпочках  тянулась  и  обворачивала шею Башкина теплымшарфом.  У Башкина губы млели пьяной улыбкой, и он поворачивал шею, - по нейзаботливо бегали Наденькины ручки, заправляли шарф.
-  Смотрите,  не  больше  пяти  минут  -  здесь,  мимо дома, - Наденькапогрозила  пальчиком,  -  а  то Дуняшу пошлю. Башкин совсем сощурил глаза отулыбки.
- И с лестницы осторожней, - крикнула Наденька в дверях.
Башкин  совсем  расслабил  ноги  и  шлепал  ими вразброд по ступенькам.Дверь  захлопнулась.  Башкин  шлепнул  еще  раза  два ногами и, перегнувшисьчерез перила, лег животом и поехал вниз.
"Что  ж? А мне трудно идти, - весело думал Башкин, - пусть даже увидят.Что такое, скажите!"
И  он забарабанил губами, как дети. На улице было тепло, только снег нерешался  таять,  и весенним, мутным, задумчивым стоял в улице воздух. Вдруг,среди   зимы,   замечталась   погода.  И  воздух  обнял  Башкина,  и  Башкинсосредоточенно,  осторожно  зашагал  по панели. Он стал глядеть, как воробейклевал на солнце дымящийся навоз, клевал, оборачиваясь, вертя головкой.
"Вот  тоже...  -  прошептал  Башкин  задумчиво  и не мог придумать, чтотоже.  -  Ничего  тоже  - пусть клюет", - немного обиделся Башкин и зашагал,наклоняясь на каждом шагу.
Улица  бесшумно стояла в теплом облаке. И вдруг в конце, - Башкин плоховидел  близорукими  глазами, - в конце где-то сбилась у забора кучка. Другаябыстро   пошла   навстречу  Башкину.  Башкин  задышал  чаше.  Кучка  шла  зачеловечком. Человечек с ведерком.
"Я  больной,  я  ни  при  чем",  - рассудительным тоном подумал Башкин,поднял брови и стал к стене.
Человечек  не  дошел  до  Башкина, он стал, и куча народа обвила его совсех  сторон.  Башкин  осторожно зашагал, он слышал гул людей, и в гуле былатревога, высокой нотой билась тревога над толпой людей.
Человечек  наклеил  на  стене  белую  бумагу и стал выбиваться прочь. Иневнятный  шум  голосов  читал,  как  молитву,  вслух,  не  в  лад,  читал ивыкрикивал  слова,  все  громче,  громче. Башкин протиснулся и, перегнувшисьдлинным   телом  через  людей,  увидал  большие  четкие  буквы:  "Высочайшийманифест".

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТЪ

БОЖIЕЮ ПОСПЪШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТЬЮ,
МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,
ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ
ВСЕРОССIЙСКIЙ,
Московскiй,   Киевскiй,  Владимирскiй,  Новгородскiй;  Царь  Казанскiй,Царь Астраханcкiй,   Царь    Польскiй,   Царь Сибирскiй,    Царь   ХерсонесаТаврическаго,   Царь   Грузинскiй,   Государь   Псковскiй  и  Великий  КнязьСмоленскiй,   Литовскiй  ,  Волынскiй  ;  Подольскiй  и  Финляндскiй;  КнязьЭстляндскiй,   Лифляндскiй,   Курляндскiй   и   Семигальскiй,   Самогитскiй,Бълостокскiй,  Корельскiй, Тверской, Югорскiй, Пермскiй, Вятскiй, Болгарскiйи  иных  Государь  и Великiй Князь Новаграда, Низовскiя земли, Черниговскiй,Рязанскiй,   Полотскiй,   Ростовскiй,  Ярославскiй,  Бълозерскiй,  Удорскiй,Обдорскiй,   Кондшскiй,  Витебскiй,  Мстиславскiй  и  всъя  Съверныя  страныПовелитель;  и  Государь  Иверскiй,  Карталинскiй  и  Кабардинскiя  земли  иобласти  Арменскiя;  Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь иОбладатель;    Государь    Туркестанскiй,   Наслъдник   Норвежскiй,   ГерцогШлезвиг-Голстинскiй,  Стормарнскiй, Дитмарсенскiй и Ольденбургскiй и прочая,и прочая и прочая.
Объявляемъ всъмъ Нашимъ върнымъ подданнымъ:
Въ  заботахъ  о  сохраненiи  дорогого  сердцу  Нашему  мира,  Нами былиприложены  всъ усилiя для упроченiя спокойствiя на Дальнемъ Востокъ. Въ сихъмиролюбивыхъ   цълях   Мы   изъявили   coглаcie  на  предложенный  ЯпонскимъПравительствомъ    пересмотръ   существовавшихъ   между   объими   Имперiямисоглашенiй  по  Корейскимъ  дъламъ. Возбужденные по сему предмету переговорыне  были  однако приведены къ окончанiю, и Японiя, не выждавъ даже полученiяпослъднихъ   отвътныхъ   предложенiй   Правительства   Нашего,  известила  опрекращенiи переговоровъ и разрыв дипломатическихъ сношешй съ Poccieю.
Не  предувъдомивъ  о  томъ,  что  перерывъ таковыхъ сношенiй знаменуетьсобою  открытiе  военныхъ  дъйствiй,  Японское  Правительство отдало приказъсвоимъ  миноносцамъ  внезапно  атаковать  Нашу эскадру, стоявшую на внъшнемърейдъ кръпости Порть-Артура.
По  полученiи  о  семъ донесенiя Намъстника Нашего на Дальнемъ Востокъ,Мы тотчасъ же повелъли вооруженною силою ответить на вызовъ Японiи.
Объявляя  о  таковомъ  решенiи  Нашемъ,  Мы  съ  непоколебимою върою напомощь  Всевышняго,  и  въ твердомъ упованiи на единодушную готовность всъхъвърныхъ  Нашихъ  подданныхъ  встать  вмъстъ  съ  Нами  на  защиту Отечества,призываемъ благословение Божiе на доблестныя Наши войска армiи и флота.
Дань  въ  Санктъ-Петербургъ въ двадцать седьмый день Января въ лъто отъРождества  Христова  тысяча  девятьсоть четвертое, Царствованiя же Нашего въдесятое.
На   подлинномъ   Собственною   Его   ИМПЕРАТОРСКАГО  ВЕЛИЧЕСТВА  рукоюподписано:
НИКОЛАЙ.

Из  домов  напротив  подбегал  народ,  без  шапок, придерживая на грудиодежду.  Запыхавшись,  совались,  протирались  сквозь  толпу. Башкин глянул:кучками,  толпами взлохматилась улица, и говор рос и бился между домами, - иБашкин не мог расслышать, тревога или радость билась в голосах.
Извозчик  слез  с  козел  и,  подняв  по-бабьи полы, затопотал тяжелыминогами через тротуар.
-  Нет,  верно,  ребята,  война? А? - Все оглянулись на мужицкий голос.Башкин  тоже  оглянулся.  Он улыбался и думал, что б такое сказать для всех,веселое  что-нибудь. И вдруг он заметил в толпе человека в суконной фуражке,-  он  глядел  прямо  на  Башкина,  подняв  брови, широко растопырив веки, иприказательно мотал головой вбок, манил на сторону.
"Нахальный  дурак  какой",  -  подумал  Башкин,  а  под  грудью екнуло,забилось,  и  он  против  воли  глядел на глупое лицо и шагал к нему, весь впоту от волнения.
-  Пойдем-ка, что скажу, - кивал человек и шел в сторону, и Башкин шел,шел за ним.
-  Сесов? - и человек едко глянул в глаза. Башкин не сразу понял слово,но понял, что это оттуда, и стало сухо во рту, в горле.
- Иди являться.
- Я знаю, - хрипло сказал Башкин обиженным голосом, - я знаю, я приду.
-  Сейчас,  сейчас пошел со мной. Шляется, а тама ждут. Пошел со мной -и  квит.  Пошел  вперед,  -  и  человек  придержал шаг. - Куда, куда? Налевоворочай.
И  Башкин  шел  впереди  и  поворачивал, куда приказывал голос сзади Оншагал,  тяжело переводя дух, и не оборачивался, как будто палкой подпихивалиего вперед шаги человека сзади.
- Налево, в ворота! Не знаешь?
Им  отворили.  Человек  все  шел  сзади,  теперь  уж совсем по пятам, иБашкин  взял  по двору направо, в ту самую дверь, куда прошел в первый раз сгородовым. И по знакомой лестнице, по тем же ступеням, зашагал надерх.
-  Как  пройти,  знаешь?  - окликнул снизу человек. - А то провожу, - ичеловек заспешил, догнал и повернул дверь-зеркало на площадке.
Башкин  чувствовал,  что  был  весь  красный,  горело  кровью все лицо.Сердце  рвалось,  и  казалось  Башкину, что он только и несет одно сердце, аоно  одно без него живет и мечется в груди, как в клетке. Он ничего не виделпо сторонам, но без ошибки схватил ручку двери.
-  Стой!  Куда! - крикнул жандарм из конца коридора и зазвонил шпорами,побежал.  Дверь  не  поддавалась,  жандарм  отдирал  руку,  дверь  тряслась,дрожала.
- Пошел вон... пошел, пошел, - задыхаясь, выкрикивал Башкин.
Дверь  открылась,  и  Башкин  чуть не упал. Жандарм поддержал. В дверяхстоял ротмистр, ротмистр Рейендорф, блестел пуговками.
-  Что,  что  тут  такое?  А,  Семен Петрович! Пожалуйте! - стал сбоку,шаркнул  и  сделал  ручкой. - Вы бы разделись... Прими! - кивнул жандарму. Ижандарм  стянул  с  Башкина пальто, и Башкин цепкими пальцами впился в концышарфа.
-  Калоши  скиньте,  -  сказал  вполголоса  жандарм.  Башкин  с  трудомподнимал ноги.
-  Присаживайтесь,  -  ротмистр  даже  подтолкнул  навстречу  кресло. -Слушайте! Что ж вы нас томите? Мы ж вас ждем!
-  Я  болен,  был  болен,  -  выдыхал Башкин. Он прижимал к груди концышарфа. - Сейчас еще болен... Я не могу, не могу...
-  Надеюсь,  вам не плохо было? - ротмистр наклонился заботливо. - Ведьони  люди  состоятельные  и,  кажется,  очень  гостеприимные. Даже, пожалуй,чересчур? А? Как вы находите? Не чересчур ли?
-  Не  знаю, не знаю. - Башкин мотал головой. Он прикусил складку шарфаи крепко сжал зубы.
-  Ну  как  же  не  знаете?  Позвольте, ведь вы гениально устроились. Всамом  выгодном  положении.  Я прямо был восхищен, когда мне доложили. Прямоблестящая  идея.  Простите  мне,  но  я  даже  думал,  что  и болезнь - вашеизобретение.
- Мм! - застонал Башкин сквозь зубы и затряс головой.
-  Но  у  вас, оказывается, действительно случилось воспаление... обоихлегких. Так ведь?
Башкин,  пригнувшись  к  коленям,  глядел в пол, молчал. Он чувствовал,как  сверху  глядит  ему в темя ротмистр, даже чувствовал место, куда нажалиметаллические глаза - белые, блестящие, как серебряные пуговки
-  Так  слушайте,  нам  ведь многое уже известно. Ведь вы же понимаете,что  такой  дом  мы  не  можем оставить без наблюдения И вот теперь нам надоприступить  к действиям. Ну, та же самая проблема, о которой мы тогда с вамибеседовали. Вспоминаете? Что? Нет? Башкин мотал головой.
-  Ведь  вам  же,  надеюсь,  дороги  эти  люди,  хотя  бы  та  же  АннаГригорьевна,  скажем, или эта... Надежда... Надежда, кажется? Не ошибаюсь?..Ведь   вы   должны   тут  нам  дать  нити,  чтобы  не  совершилось  жестокойнесправедливости. Вот как - надо уж покаяться - произошло с вами.
Башкин  поднял  глаза.  Все  еще  держа  шарф  в  зубах,  он  глядел наротмистра  во  всю  ширь, во весь мах взгляда. Ротмистр замолк. Слышно было,как  шумно  дышал  через  нос  Башкин. Ротмистр нахмурился. Губы искривилисьгадливо, и слышным шепотом ротмистр произнес: "Болван!"
-  Видите,  -  начал  ротмистр  глухим голосом. Он, прищурясь, глядел встену  над  Башкиным.  - Видите, сейчас объявлена война. Так что нам не! до!шу-ток!  и  миндальничать нам преступ-но. О вас будет разговор другой, у насесть  ваша  подписка,  господин  Эсесов!  А  тут,  с ними, - он вдруг ударилвзглядом в глаза Башкину и круто завернул слова, - отррубим без рразборра!
Башкин  откинулся  на  спинку  кресла,  опустил  голову, глядел в пол ижевал шарфик.
-  Так  вот,  пожалуйста:  нам надо бить в корень. Можете мне поверить,что  мы  не  станем  бить стекла, если можем войти в дверь. Вот эту дверь вынам и помогите найти. Ну-с?

КНИГА ВТОРАЯ

Themistocles

""THEMISTOCLES  Neoch  films Atheruensis" - замечательно, как понятно!"- думал Коля под одеялом и - простыня чистая, скользкая - поерзал ногами
"Themistocles  -  Фемистокл,  Neoch - Неокла, films - сын, Athemensis -значит  афинянин  Завтра  вызовут,  и  аккуратным голосом начну ThemistoclesNeoch films - прямо как по-русски Ужасно хороший язык!"
Коля  перекрестился  под  простыней,  с радостью, с уютом, как в домикеПоглядел  на  образ, завернул назад голову Высоко в углу еще поблескивало изполутьмы  золото,  и Бог какой милый - и показалось, что дремлет в углу Нет,все  равно  все  видит так, опустил веки и все-таки вниз в щелку все видит Изнает,  что Коля писал в углу на стенке карандашиком стишки такие глупостныеИ  стихи  отбились  в памяти и застучали в ногу, как солдаты. Раз, и снова иснова
Коля  потерся  головой  о  подушку - и вот это слышит, слышит Бог. И загрехи  накажет,  и нельзя вытряхнуть из головы стихов, это они сами, сами. Авдруг  мама умрет. Сейчас вот шуршит новым коленкором, и видно, как мелькаетна  светлой  щелке от дверей - шьет Живая - шьет. Пока еще живая и вдруг - ивот  треплешь за руку "Мама, мамочка, милая, ну, милая, миленькая, родная" -и  у Коли навернулись слезы и застыло дыхание в груди. Рвать, рвать за руку,и  она  молчит,  как  ни  зови;  плакать, биться в нее головой: "Мулинька, -сказать, - миленькая мулинька!"
-  Мулинька!  -  задел  вдруг  голосом  Коля.  Стул  двинула  и с белымколенкором вбежала и распахнула за собой свет из столовой:
- Что ты, что ты? - и наклонилась.
Коля  жал к себе голову, мамины волосы, судорогой, со всей силы, а мамадержала неловко, на отлете руку.
- Не уколись!
А Коля давил губами мамино ухо и шептал:
-  Мамочка,  милая,  не  умирай,  ни  за  что,  никогда! Я не знаю, чтосделаю,  не  умирай только, мамочка! Пожалуйста! - Коля прижал мокрое лицо изамер. Шептал неслышно: - Не смей! Не смей! Не смей!
Заклинал.
-  Больно,  задушишь!  Не сходи с ума, - высвободила голову, - не умру.Хочешь, чтоб не умерла, - ложись и спи, - и целовала в мокрые глаза.
А  когда  снова села на стул под лампу, ворохом нескладным встали мыслинад головой и два раза наколола палец.
А  Коля  в  темноте  сжал,  как  от  боли,  зубы  и  шептал с мольбой иугрозой:
-  Дай,  дай же, чтоб не умирала... никогда! Дай, Господи, говорю, чтобникогда, никогда.
Сжал   крепко   веки,  чтобы  придавить,  прищемить  свое  заклятье,  итемно-синие пятна заплавали в глазах.
И  вдруг  проснулся:  там  за  дверью  отец говорил сдавленным голосом,хриплым шепотом:
-  Я  ж  тебе говорю, говорю, говорю: невозможно! Как же, к черту, я непередам?  Ведь  говорю  же  тебе:  свои,  свои, наши, телеграфные. Питер мнестукает, я же на слух принимаю.
Мать зашептала, не разобрать.
Коля  весь  вытянулся,  сердце  сразу  заколотилось, умерли ноги, а шеянатянулась, вся туда к двери.
Мама  шепчет,  шепчет,  скоро,  торопливо. Вдруг отец по столу - охнулапосуда - Коля не дышал.
-  У других не один, а пятеро ребят. Невозможно! Понимаешь! Сказано: непередавать,  кроме  своих!  Да, да, и буду!.. А будет, будет, что всем, то имне  будет.  Сегодня было В. П. Да, да, мне вот, сейчас ночью. Знаешь В. П.?Давай,  значит,  прямой  провод  -  высочайший приказ. В. П. давай Тифлис...Чего  тише?  Все  равно.  Да, да, и шиш, шиш дал. Ну, вот, реви, пожалуйста.Реви, реви!
Мама  всхлипывала,  папа  мешал  в  стакане. Все мешал скорей и скорей.Вдруг  двинул  стулом,  шагнул,  распахнул двери, вошел и волок ногой маминошитье белое, стал шарить на столе.
-  Расстреляют!  -  всхлипнула  мама.  Коля дернулся, затряслась губа изаикнулся, весь толкнулся от этого слова, от маминого голоса.
-  И  к  черту!  -  крикнул  папа во весь голос в двери. Стал закрыватьдвери  и  швырнул ногой в столовую белое шитье. Лег, заскрипел кроватью, злозаскрипел,  показалось  Коле. Еще поворочался. Чиркал, чиркал спички, ломал.Закурил.  И при спичке Коля увидел лицо отца, как из тяжелого камня, и пегаяотцовская  борода  будто  еще  жестче - из железной проволоки. Стало тихо, ислышно было, как мама плакала, как икала.
Коле  хотелось  встать,  пойти к маме, но не смел. Раздувался огонек, иотец дышал дымом.
-  Вася,  Вася,  Васечка!  -  около  самих дверей перебойчатым голосом,жалобным таким, сказала мама.
"Неужели  папа..."  -  подумал  Коля  и  дернулся  на кровати навстречуголосу. Но папа уж вскочил, уж отворил двери.
- Ну, Глаша, ну, ей-богу, ну что же в самом деле?
А  мама  вцепилась  в  плечо,  ухватилась за подтяжку, цепко, ногтями итычется головой.
Папа  одной  рукой держит, а другой повернул выключатель. Коля сидел ужна кровати и глядел и шептал то, что папе надо говорить.
Сели на кровать.
-  Ну  как  тебе  объяснить? - говорит папа. - Ну все, все же; я ж тебеговорю:  завтра  конки  станут,  а послезавтра лавки закроются - ну все, вселюди! - и папа уже обращался к Коле.
И  Коля  мотал  утвердительно  головой,  чтоб  мама  скорей  поверила иперестала плакать.
- Ведь вот ребенок же понимает.
Мама  заплаканными  глазами  глянула  на  Колю,  глянула как девочка, свопросом, с охотой верить, будто он старше, и Коля закивал головой.
-  А спросят, скажу: как все, так и я. Нельзя же весь народ перетопить!Это никакого, знаешь, моря не хватит, - и папа даже засмеялся.
И  мама  сквозь слезы старалась улыбнуться, все держась за папин рукав.Коля со всей силы весело сказал:
- Ну да, не хватит!
-  Спи  ты!  -  сказала  мама  и махнула на Колю рукой. Коля мигом лег:быстро  и  форменно,  руку  под  щеку. - Ну не дури! - и уже улыбка у мамы вголосе.
"Слава  Богу,  слава  Богу", - думал Коля и жмурил глаза и задышал, какбудто вылез из-под воды.

Семга

ПЕРВЫЙ  раз  это  было  давно,  в  первую же субботу, как только Викторполучил  околоток.  Виктор шел мимо домов, как по своему хозяйству, и строгозаглядывал  в  каждые  ворота. Дворники стряхивали с запревших голов тяжелыешапки  и  держали  их  на  горсти,  как  горшок с кашей. И пар шел из шапок.Виктор  оглядывал  каждого  и  едва  кивал.  Сам  попробовал замок на дверяхказенки.   Зашел   в  гастрономический  магазин.  Электричество  чертовское,кафельные   стенки,   мраморные  прилавки,  дамы  суетятся  и  с  игрушечнойлопаточки  пробуют  икру. Полусаженные рыбины лоснятся красным обрезом. Дамыкосили   глаза  на  Виктора.  Вот  сняла  перчатку  и  мизинчиком,  ноготкомотчерпнула  масла,  пробует,  а приказчик, пузатый шельма, в глаза смотрит иуговаривает.
"А  если  всучает  гниль  всякую?  А  они,  голубушки,  берут.  Вот какторопится увернуть, подлец. Чтоб не опомнилась".
-   Что   это  ты  заворачиваешь?  -  покрыл  все  голоса  Виктор.  Всеоглянулись. У приказчика стали руки.
- Колбасу-с.
-   Которую?  Покажи!  Пардон,  сударыня,  -  и  Виктор  протиснулся  кприлавку. - Гниль, может быть, всякую суете... жителям... города.
Виктор,  не  жалея перчаток, взял колбасу. Поднес, нахмурясь, к носу. Вмагазине все притихли и смотрели на квартального.
- Отрежь пробу!
- Здесь пробовать будете? - спросил приказчик вполголоса.
- А где же? На улице? - закричал Виктор.
Приказчик  как  вспорхнул  с  испугу, вскинул локтями: брык! - отмахнултонкий  кружок  колбасы,  протянул  на  дрожащем  ножике.  Виктор,  глядя наверхнюю полку, важно сосал ломтик.
- То-то! Смотри мне, - и швырнул за прилавок недоеденную половинку.
И тут же хозяин, бородка, тихий голос:
- Не извольте беспокоиться.
-  Позвольте,  -  и  Виктор  обернулся  вполоборота  к  публике,  -  наобязанности  наружной  полиции, - и покраснел, чувствовал кровь в лице, - наобязанности  следить  за  правильностью торговли. А то ведь такое вдруг, чтослучаи отравления.
-  Справедливо-с,  -  говорил  хозяин  и  кивал туловищем, - совершенносправедливо,  бывают такие случаи, но только не у нас. Товар первосортный! -и хозяин провел рукой над прилавком. - Отведайте, чего прикажете.
И  убедительно и покорно говорил хозяин. Уж публика снова загомонила. ИВиктор слышал, как будто сказала дама:
-  Действительно,  если  б все так серьезно. И ведь в самом деле бываютслучаи.
И  Виктор с серьезным видом наклонился над стеклянными вазами, а хозяинприподнимал крышки, как будто шапку снимал перед начальством.
- Семужка. Отведаете?
Виктор кивнул головой. Тонкий ломтик душисто таял во рту.
- Нет, уж у нас, знаете... Виктор кивал головой.
-  А  то ведь, - шептал хозяин, - для публики ведь смущенье, помилуйте!За что же скандал делаете? Виктор глянул на хозяина.
- Слов нет, бывают случаи, - шептал хозяин. Обиженно вздохнул.
- Семга замечательная, ей-богу, замечательная, - сказал Виктор.
-  Плохого  не  держим,  -  надуто  говорил  хозяин. Глядел в сторону иножиком барабанил по мрамору. Виктор вынул платок и обтер губы.
-   Помещение  смотреть  будете?  -  Хозяин  уж  кивал  распорядительноприказчикам: дергал вверх подбородком.
- Нет, уж другой раз.
-  Как  угодно-с,  как  угодно-с.  А  то  можно.  Как  вам время. Оченьприятно.
-  До  свиданья!  -  Виктор  боком  кивнул  и  стал  протираться сквозьпублику. На дам не глядел.
-  Честь  имеем.  Очень  приятно.  Очень  даже великолепно-с, - говорилвслед хозяин.
"Надо  было додержать до конца строгость", - думал Виктор на улице и отдосады ступал с размаху. Стукал панель.
"Вышло,  будто  он  меня  объехал,  -  думал  Виктор,  -  все дамы так,наверно, и подумали", - Виктор вынул из кармана свисток.
-  Т-р-р-р-рук!  -  и  прикрыл  пальцем  дырку:  благородно,  коротко иприказательно.
Городовой сорвался с перекрестка, подбежал, вытянулся.
-  Смотри  мне.  Чтоб в одиннадцать все лавки крыть. Ни минуты мне, беззатяжек!  -  И  сам  не  знал,  что кивал свистком на лучезарную витрину, насеребряные  колбасы.  -  Где  народу натолклось, предупреди, пусть как хотяттам, черт их дери: в одиннадцать - шторы и на замок. Порядок нужен.
- Слушаю, - сказал городовой. - Всех крыть прикажете?
-  Всех!  - крикнул Виктор. - К чертям собачьим, - сказал Виктор уже находу.
Груня  к  вечеру  ждала  гостей.  Новые знакомые. Все было новое. Новыечасы  в  кухне  помахивали  маятником,  чтобы  не стоять на месте, когда всевесело  суетятся.  Груня приседала около духовой, а Фроська держала наготовеполотенце:  а  ну  пирожки  поспели  -  вынимать.  На  полке новые кастрюли,казалось, звенели отблеску. Из духовки горячим ароматом крикнули пирожки.
-  Давай!  -  Груня дернула полотенце, шипела, обжигалась и тащила листиз духовки. - Фрося! Фрося! Фрося!
Фроська  махом брякнула табурет. Пирожки лежали ровными рядами и дышаливкусом, сдобным духом.
Груня,  красная,  присела  над  горячим листом, замерла - любовалась напирожки,  как  на  драгоценные камни. Фроська, наклонясь из-за плеча, тянуланосом.
В  дверь  стукнули. Обе дрогнули. И сейчас же незапертая кухонная дверьраспахнулась,  и  шагнул мальчик в белом фартуке поверх тулупчика. На головедоска.
-  От  Болотова  это. Надзиратель здеся живуть? И мальчик сгрузил доскуна стол, снял длинный сверток, увесисто шлепнул сверток об стол.
- Это чего это там? - Груня тыкала пальцем сверток.
-  Надзиратель  заходили,  сказали  на  дом  снесть. Не знаю, как бы несемга.
Груня нюхала: сверток пах морозом, бумагой, приятной покупкой.
- До свиданьице! - мальчик взялся за дверь.
- А сколько следует? - крикнула Груня.
-  В  расчете-с,  -  сказал мальчик и улыбнулся лукаво и весело Груне влицо.
-   Пирожочков,   пирожочков!   -   Груня   схватила   пару   пирожк&#65533;&#65533;в,перебрасывала  их  из руки в руку и кричала: - Ну скорей! Фартухом, фартухомбери: обожжешься. Как не требуется? Бери! Ой, брошу!
Мальчик,  смеясь,  подхватил  пирожки  в  передник  и  бойко выбежал запорог, застукал по ступенькам и с лестницы крикнул:
- Очень вами благодарны!
-  На морозе не ешь, простудишься, - крикнула Груня в двери и поспешилак свертку. Не терпели пальцы, срывали бумагу.

Чем богаты

-  НИКОГО  еще  нет?  -  шепотом спросил Виктор в сенях и обдал горячуюГруню свежим воздухом от шинели.
-  Никого еще. Подсучи рукав, - Груня держала на отлете масленые руки иподставляла  Виктору  локоть  -  красный,  довольный,  веселый локоть. - Тамнаставлено!  -  Груня  мотнула головой на дверь и пустилась по коридорчику вкухню.
В  столовой  на  блестящей скатерти хором сияли стаканы, рюмочки, новыеножички.   Расчесанная   селедка   и   аккуратной  цепочкой  кружочки  луку.Маринованные   грибки,  как  полированные,  крепко  глядели  из  хрустальноймисочки.
Виктор  залюбовался.  Потушил  электричество, зажмурился и снова зажег,чтобы  сразу  и  заново  глянуть.  Обошел  стол, подровнял ножички, вилочки,поправил  один  грибок,  чтоб  головкой  вверх. Он шатал головой, чтоб блескбегал,  переливался  по  стеклу,  по блюдечкам. Догадался, качнул над столомлампу: он смотрел, а блеск перебегал волной, играл приливом-отливом.
Придвинутые стулья ждали гостей.
Позвонили. Виктор торопливой рукой остановил лампу, побежал встречать.
В  дверях  стоял  молодой  человек с красным лицом в форменной почтовойфуражке. Фроська, распахнув дверь, держалась за ручку мокрым мизинцем.
- Можно? - и молодой человек лукаво смеялся.
-  Пошла,  -  шепнул  Виктор  Фроське.  -  Прошу,  -  крикнул  Виктор ипригласил рукой.
-  Проходи,  Жуйкин!  -  крикнул  голос сзади, и Жуйкин, споткнувшись опорог,  влетел  в  сени.  Другой  чиновник, постарше, с поднятым воротником,тщательно  закрывал  дверь на французский замок. Он запотелыми очками гляделна Вавича.
-  Здоровиссимо!  Ничего  не бачу, хучь дивлюся кризь окуляры! - поднялброви на рябом лице.
-  И  чего  хохлит?  -  смеялся Жуйкин. - Фамилия Попов, а после кружкипива начинает заламывать.
-  Зачем  же  по  дороге-то заходить, господа! - Вавич качал головой. -Ей-богу,  обидно,  - и стаскивал с гостей пальто. - Пожалуйте, - Виктор едвасдерживал улыбку ожидания.
Попов протирал синим носовым платком очки и щурился на стол:
- Нет, побачь, каких Лукуллов понаставил! Виктору улыбка рвала губы.
- Чем богаты.
Жуйкин  потирал  руки  и  кланялся  спиной: столу, стенам. Рыжие волосыредким  бобриком  блестели  от помады, блестел тугой воротничок и пуговки наформенной тужурке.
-  А  где  же  изволит  хозяюшка? - и Жуйкин опять поклонился и шаркнулслегка.
-  Аграфена  Петровна  просит  прощенья,  сию  минуту,  - и Виктор тожекивнул спиной, как Жуйкин.
Попов  теперь  уж  через  очки  разглядывал  стол, потом пощупал печку,вертел головой, осматривал стены.
-  Ты  что  же, как кредитор, углы обшариваешь? - и Жуйкин фыркнул, какбудто вспомнил анекдот.
-  Бачу,  часов  не  было,  -  и Попов тыкал в воздухе пальцем на новыечасы. - Ось! ось! - тыкал Попов и слегка приседал в коленях с каждым тыком.
-  Простите,  момент!  - Виктор шаркнул и выскочил в двери. Слышно былоиз  коридора,  как  он  говорил  громким  шепотом: - Грунюшка, Груня! Пришливедь. Водку-то хоть сюда подай.
Виктор  вернулся  с  запотевшим  графинчиком.  Лимонные корочки желтымимушками плавали поверху.
- Пожалуйста, господа! - и Виктор отодвинул стулья.
-  Нет,  уж  как же без хозяйки, - сказал Жуйкин. В это время за дверьюпо  коридору  легко,  торопливо  пробежали  Грунины  шаги. И гости, и Викторулыбнулись в одну улыбку.
-  Пока  нет  дам, - вдруг оживился Попов, - господа, пока без дам, вотодин случай; ей-богу, не анекдот. Все сдвинулись в кучку.
-  Понимаете,  приходит  к  доктору  один  еврей... Виктор оглянулся надверь. Попов понизил голос.
- Приходити, понимаете, говорит: гашпадин доктор! У моей зыны...
Жуйкин хихикнул.
-  У  моей  зыны,  -  совсем шепотом сказал Попов, - гашпадин доктор, умоей зыны такое...
В это время затопали Грунины каблучки.
-  Ну,  потом,  -  замахал  рукой  Попов, и все расскочились в стороны,глядели на дверь, запрятав плутовство. Груня прошла мимо.
-  Так  он говорит, - зашептал со своего места Попов, - у моей говорит,зыны такое, знаете, бывает... - и потряс кулаком, - такое бывает...
И  снова Грунины шаги, и распахнулись двери, и красная, запыхавшаяся, врозовом платье с алым бантом, вошла Груня.

Наоборот

ЖУЙКИН  сделал  пол-оборота  на  каблуках,  шагнул,  откинувшись назад,шаркнул в сторону, оттер Попова.
-  Сердечной  хозяйке  душевный привет, - и склонил талию. Груня веселоулыбалась  на  рыжий бобрик. Жуйкин медленно нес Грунину руку к губам. Поповтоптался в очереди.
- Здоровеньки булы! - тряс головой.
Виктор  с  торжеством  и  завистью  глядел,  как  прикладывался к ручкеЖуйкин.
Потом  Попов  встряхивал  Грунину  руку,  будто  старому  товарищу.  Неудержался и неловко чмокнул в большой палец.
-  Аграфена  Петровна,  ведь  и  мы  не  здоровались.  Виктор шаркнул ипоцеловал Груню в ладонь.
-  Ну  садитесь,  садитесь,  чего  же вы? - и Груня зашуршала платьем ксвоему месту.
- А як же... - начал Попов, - це вже... закон, одним словом.
-  Вы  что?  -  засмеялась Груня. - Тарас Бульба какой! Жуйкин фыркнул,захлопал в ладоши:
- Расскажу, расскажу! Всем на службе расскажу. Бульба! Садись, Тарас!
- Витя, наливай, - командовала Груня.
- После трудов праведных, - приговаривал Попов.
-  Да  знаете,  сегодня  пришлось-таки,  -  говорил  Виктор,  аккуратноразливая водку, - представьте: битком народу в колбасной...
-  Изыди  все  нечистое,  останься един спирт, - сказал Попов и хлопнулрюмку.
- Ваше здоровье, - поднял рюмку, оборотясь к Груне, Жуйкин.
- Грибочков, - сказала Груня и кивнула Жуйкину.
-  Да,  - повысил голос Виктор, - битком! Еле протолпился. Ведь надо жезнать,  чем  они  там  удовлетворяют  потребности  населения - дрянью, можетбыть.  Иду. "Что здесь, - спрашиваю, - делается? Хозяина сюда!" - "Хозяина?"-  "Так  точно.  Показать  все!" - Публика вся на меня. Хозяин: "Не извольтебеспокоиться, ваше благородие". - "Знаем, - говорю, - вас!"
- Наливай же, Витя, ждут! Виктор взялся за графинчик.
-  Да...  "Знаем,  -  говорю, - вас. Это у вас колбаса? Пробу! Ветчина?Пробу сюда". И пошел. "Огурцы? Селедка? Рыба?.."
-  Ах,  дура  я  какая!  Самое-то  главное! - Груня вскочила и, плескалруками, побежала к двери. Все, улыбаясь, глядели вслед.
- Хозяйственный казус! - Жуйкин поднял палец, прищурился.
-  Да!  -  напер  голосом Вавич. - Вижу - семга. Этакая рыбина. А вдругполвека   лежит?  Пробу!  Пожалуйте.  Взял  в  рот  -  тает.  Как  сливочноемороженое. И вот этакая... - показал рукой.
В  это  время  вошла  Груня.  С  таинственной и радостной улыбкой несладлинное блюдо. Все глядели то на Груню, то на стол: куда поставить.
Жуйкин вскочил:
-  Легка  на  помине!  -  он отодвигал тарелочки, очищал место, помогалГруне втиснуть блюдо.
Вавич  глядел  на  семгу,  высоко  подняв  брови. Брови шевелились, какчерные  червяки.  Груня  никогда  такого  не видела. Она глядела на Виктора,слегка бледная, подняла руки к груди.
- Откуда? - в тишине послышалось. Не верилось, что Виктор сказал.
- Принесли. Мальчик. Ты думал - назавтра? - всем духом спросила Груня.
-  Наоборот!  -  сказал  Виктор.  Будто  визгнул.  Груня мигала на негозаботливыми  глазами,  а  Виктор  сжал над столом кулак, так, что заскрипелипальцы.
Жуйкин  улыбался  со  всей  силы  и  поворачивал  улыбку то к Груне, тонаставлял  ее  на Виктора. Попов поднял над очками брови и глядел в тарелку,барабанил  осторожно пальцами по скатерти. Груня стояла, поставив край блюдана стол, и все глядела на Виктора.
- Принять? - спросила Груня.
-  Да,  да,  -  закашлял  словами Виктор. - Ставь, ставь... Как же, какже... Конечно... на стол.
Груня  поставила  семгу. Семга конфузливо блестела жирной спиной и былабез головы.
Груня  подперла  обеими  руками  подбородок,  через весь стол протянулавзгляд к Виктору.
-  Пожалуйте,  -  сказал  сердито  Виктор  и  зло кивнул подбородком наблюдо.
-  Так  ее!  -  сказал  Жуйкин.  -  За  ее  здоровье  выпить, а за своезакусить. Ею же и закусить. Верно? - обернулся он к Попову.
Жуйкин схватил графинчик.
- Разрешите? - и налил всем. - За здоровье семги!
- Благодарю... - буркнул Виктор и рассеянно вылил в рот водку.
Груня все глядела на Виктора.
- Угощай... нарезано, - сказал Виктор. Груня не двигалась.
-  Позвольте  вам,  -  и Жуйкин положил плоский, как дощечка, ломтик натарелку Груни.
-  Позвольте,  я  вам  расскажу  случай.  А  вы  мне, вот в особенностиАграфена  Петровна,  скажите,  законно  ли  я  поступил.  По-моему, по всемузакону.  Представьте... Нальем еще? - обратился он к Виктору, и Виктор вдругсхватил  графин, вскочил и стал обходить, наливать, туго покраснев до шеи. -Так  вот,  -  продолжал  Жуй&#65533;&#65533;ин, - познакомился я в танцклассе с барышней, сблондиночкой,  чудно  танцует  "Поди спать" - это мы так зовем падэспань - итак  и сяк, разговорчики, шу-шу, и вот, понимаете, сижу я сегодня как всегдана "заказной" - подают письмо в окошечко, - Жуйкин оглядел всех.
-  Да,  да,  в  окошечко,  -  повторила  Груня,  оторвавшись глазами отВиктора.
-  Так  подает  кто-то  в  окошечко  письмо. Написано: "Заказное. ПетруНиколаевичу  Жуйкину".  Вижу: дамская ручка. Хотел глянуть - уж повернулась.Я  кричу: "Сударыня! Подательница!" Тут кто-то из очереди за ней: "Сударыня!Сударыня!"  Привели.  Подходит  красная.  Смотрю  -  та  самая: падеспань. Яговорю:  "Как  же  вы так рассеянны, мадмазель, потрудитесь написать: город,село,  волость, улицу, имя и адрес отправителя". И сую ей перо. Все смотрят.А  я  говорю:  "И  две  почтовые  марки семикопеечного достоинства". Ну как,по-вашему,  я  должен  был  поступить?  - и Жуйкин уперся в бедра, расставиллокти и оглядел всех.
-  Да,  да...  -  серьезно кивнул Виктор, - семикопеечного достоинства.Кушайте! - и опять кивнул на семгу.
Играли  в  стуколку  и  запивали  пивом.  Виктор зло ввинчивал штопор впробку  и,  сжав зубы, выдергивал пробку, наливал, запрокинув вверх донышко,переливал и вдва глотка кончал стакан.
-  Врешшш!  - шипел Виктор и стукал картами об стол. Он красный, потныйсидел  боком  к  столу.  Попов  слепо поглядывал через очки и домовито совалвыигрыш в жилетный карман. А Виктор злей и злей загибал ставки.
- Мы ее, а она нас. А ананас! - приговаривал Жуйкин, кидая карту.
Груня  подошла,  положила  Виктору  руку  на  погон.  Но  Виктор  крутоповернулся к столу, наклонился над картами, увернул плечо.
- А это собака? - и открыл карты. И глотал, глотал холодное пиво.
Было  половина  второго, когда Виктор повернул два раза ключ за гостямии  вошел  в  кабинет.  Он  слышал,  как за дверьми Груня звякала, убирала состола.  Виктор  прошел  по  комнате  два  раза  из угла в угол. Услыхал, какпачкой  ножики,  вилки  бросила  Груня  на стол и вот отворила дверь. Викторпошел, чтоб быть спиной к двери.
-  Витя,  миленький!  -  всей  грудью  шепнула  Груня, обошла, взяла заплечи.
Виктор зло глянул ей в глаза и стал, нахмурясь, глядеть на папироску.
-  Ты  из-за семги? - Груня глядела, распялив веки, Виктору в опущенныеглаза. - Родной мой! Витенька мой родной! Ты не хотел!
Виктор повернулся, шагнул:
- Я знаю, что мне делать, - швырнул окурок в угол.
-  Витенька,  так  ведь  как  же!  Мальчик  принес.  Я ведь думала - тыприслал.  Радовалась.  Он  так  и  сказал  -  надзиратель  велели  передать.Витенька!
-  Вон!  -  заорал  Виктор на всю квартиру. - Вон его, мерзавца, гнать,вон!  В три шеи сукина сына. К черту! - и так топнул ногой, что зазвенело настоле. - К чертям собачьим! - и Виктор треснул, что силы, кулаком по столу.
Груня  глядела  во  все  глаза.  Слышно  было  из  кухни, как осторожнопобрякивала, мыла тарелки Фроська.
-  Ты  понимаешь?  Ты  по-ни-ма-ешь?  -  злым  шепотом хрипел Виктор. -Понимаешь,  что  это?  Я  ему, мерзавцу, морду набью... завтра... в лавке...при всех. Сввволачь ка... кая!
-  Зачем?  Зачем?  -  говорила  Груня. И вдруг засмеялась. - Да там трифунта,  три  с  половиной  через  силу,  семги  этой,  ну,  пять с полтиной.Заплатим  пять  с полтиной. Я свешу, не больше полфунта съели, я сейчас! - ИГруня хотела уж бежать.
-  Грушенька,  -  крикнул,  давясь,  Виктор, - милая. Груня метнулась кВиктору, наспех попала поцелуем в бровь и крикнула уж из коридора:
-  Стой,  стой,  я  сюда  принесу,  взвесим.  Виктор как выдулся весь итряпкой плюхнул в кресло. Он часто дышал и повторял:
-  Грушенька,  Грунечка! - И сам не знал, что слезы набежали на глаза -розовым  маревом  показалась  Груня  в  дверях. По-домашнему звякал безмен облюдо.

Руки

ЛЕГКИМ,  будто  даже прозрачным, встал утром Виктор. Бойко печка гуделав  углу, и слышно было, как рядом в столовой пузырил самовар. Виктор надевалсвежую  белую  рубашку,  прохладную, и смотрел на узорный мороз на окне, пухбелый  и  нежный. Услыхал, как Грунечка поставила чайник на самовар: ручкой,наверно,  в рукаве в широком, с кружевом. Заспешил. Терся под краном ледянойводой, запыхавшись.
- Витя! Видел, я тебе рубашку положила, - Грунин голос.
-  Да,  да!  -  начерно крикнул Виктор, хотелось скорей начисто, как побелому  снегу,  подойти,  поздравить  с  днем,  всей  душой  сесть  за чай сГрунечкой.
"Грунечка  у  меня  какая", - думал Виктор. Одернулся, поправил еще разволосы и вступил в столовую.
Как  целый  цветник  встала навстречу Груня в синем капоте с цветами, скружевами,  и  сверху,  как  солнце  над  клумбой,  Грунина улыбка, и теплыеГрунины  руки  мягко  взяли за затылок, и Виктор целовал руки куда мог, кудапоспевал, и хотелось, чтоб еще больше, чтоб совсем закутали его руки.
Груня  подала  стакан, и розовое солнце дернуло по замерзшим стеклам, ирозовым  светом  ожила  посуда, розовый пар кокетливо вился над стаканом. Наминуту стало совсем тихо, и Виктор держал и не брякал ложкой.
-  Ты  посмотри,  я  тебе  положила  пять  рублей в бумажник, - и Грунякивнула  подбородком на боковой карман - Виктор застегивал шинель, - за эту,знаешь,  -  и  Груня  покосилась на Фроську. А Фроська просовывала под погонпортупею.
-  Прямо  к  нему,  к  каналье,  -  тряс  головой  Виктор, - сейчас же,пожалуйте...  А  ну-ка,  милостивый государь, - Виктор съежил брови и сделална  лице  "решительность". - Счастливо оставаться, - шаркнул Виктор в дверяхи козырнул.
С  портфелем под мышкой вышел Виктор на улицу. Дворники скребли панели,и,  прыгая  через скребки, спешили мимо них гимназисты. В конце улицы, прямопо  середине  над  уходящими  рельсами, висело красное солнце, как будто оновошло   в   улицу  и  остановилось  от  любопытства  и  радости.  И  Викторупоказалось,  что  все  спешат  в  конец  улицы глядеть солнце. Снег неистовогорел, и едко брал за щеки мороз.
Виктор  жмурился  от  света,  улыбался  и составлял в уме: "Почем у вассемга?  Так-с.  Потрудитесь  немедленно  выписать  счет  на  три с половинойфунта...  фунта  этой  рыбы...  "вышеупомянутой"  не  годится. Этой рыбы", -решил Виктор и завернул за угол.
Солнца не стало.
В  магазине  все  лоснилось  прохладной  чистотой. Покупателей не было.Старший  приказчик  снял кожаный картуз, отставя мизинец. Оперся на прилавокпочтительно, ожидательно. Виктор кашлянул для голосу и строго сказал:
- Хозяина мне.
- Простите, только вот вышли за товаром-с.
-  В  этом  случае, - и Виктор нахмурился, - напишите счет на семгу, натри с половиной этой рыбы... фунта семги. Немедленно.
-  Без хозяина невозможно-с. Свесить прикажете? - и приказчик взялся занож.
-  Вчера  ошибочно  была  получена  мною  семга, от вас, от Болотова. -Виктор покраснел и сдвинул брови. - Неизвестно, что ли?
- Не уп&#65533;&#65533;мню-с! - и приказчик пошарил глазами по мраморному прилавку.
-  Мной,  -  крикнул  Виктор,  -  мной!  - В это время звякнула входнаядверь,  а  Виктор  кричал:  -  Мной  ошибочно  не  было  заплачено  за три споловиной фунта вышеупомянутой рыбы! Понял! Получай! Сколько?
Дама  в  ротонде,  вязаный платок на голове, испуганно глядела сбоку наВиктора.
-  Ничего  нам не известно, как же получать? Никак невозможно. Это уж схозяином извольте.
Приказчик  не  глядел  на  Виктора,  сырым  полотенцем тер прилавок вседальше и дальше. А Виктор вытягивал, вырывал бумажник из-за борта казакина.
- Получай!
А  приказчик  наклонился  куда-то,  за банками с огурцами и миногой, заразноцветным маринадом.
- В участок... вызову для вручения! - кричал Виктор.
-  Это  уж  с хозяином, - подавал глухой голос приказчик. Виктор вышел.Он  видел,  как  дама  провожала  его  глазами, как поворачивалась ему вследмалиновая ротонда.
- Другие как хотят, - сказал Виктор на улице, - а я взяток не допущу.
Ему  хотелось  вернуться  к  Грунечке,  рассказать, как не вышло. Потомсразу  в  участок  и  с  городовым  бумагу.  В  бумаге  ругательными буквамипрописано:  с  получением  сего немедленно явиться для... для чего? для дачинемедленных  объяснений...  в срочном порядке... "Все берут, - твердил в умеВиктор,  -  потому что? дают! - Само слово стукнуло в ответ. - А я им покажудавать! Давать! Сволочи. Я вам покажу, покажу, мерзавцы".
-  Мерзавцы!  -  вслух  крикнул  Виктор и на ходу топнул ногой. - Сорокпять  рублей? А солдат сорок пять копеек в два месяца получает и не берет? Иза  казенную  портянку  на  каторгу  не  угодно-с?  На  каторгу не угодно-с,сволочи!

Муха

СИНЯЯ  теневая  улица  подтянулась,  дома подровнялись в линию, тротуарвыскребен,  и  скрипит  морозный  песок  под тугой подошвой. И вот населениеспешит  по  своим  делам  -  пожалуйста!  по  чистому  тротуару. Спокойствиеграждан обеспечивается бдительностью наружной полиции.
"У  меня  в  околотке  -  пожалуйста!  Каждый спокойно может заниматьсясвоим делом - пожалуйста!., а не семга".
-  Ломовой!  Чего  стал?  Улица?  Улица  какая?  Ротозей!  Вот написанорусскими  буквами  -  пожалуйста! Неграмотный? Спроси у постового. Успенскаяулица. Повтори! Ну, то-&#65533;&#65533;о. А зевать нечего.
Бумагу Виктор написал на бланке, буквами твердыми, большими, острыми.
-  Снесешь  Болотову.  Чтоб  моментально. - Городовой смотрел в глаза иупрятывал  в  серьезный  взгляд  хитрую  догадку.  - Ты сколько получаешь? -крикнул  Виктор.  -  Жалованья,  дурак, я спрашиваю. Шестнадцать? Не копеек,рублей?  А  солдат  двадцать  две  копейки!  копейки! и за портянку казеннуюзнаешь что... Пошел! - топнул Виктор.
Снял  шинель.  Сел  за  стол и тут только увидел солнце: оно блестками,радугами  вошло  в  граненую чернильницу, и она цвела как брильянтовый куст.Больная муха грелась на крышке и сонной ногой потирала упругое крыло.
"Птица  в  своем  роде..." - загляделся Вавич на муху и на весь зеленыйландшафт  стола  -  молью  выеденные  колдобины,  чернильные острова. Викторсмотрел,  как  мшилось  на  солнце  сукно,  и  захотелось  поставить на этотзеленый  луг оловянных солдатиков: чтоб блестели на солнце, чтоб тень была сострыми  штыками  и  чтоб  пахли  игрушечным  лаком.  Какой  это  лак  такойзамечательный?  Виктор взял со стола полированную ручку, поднес к носу. Нет,не  пахнет.  Муха перелетела на бумагу. Виктор глядел, как грелась, лениласьна  солнце  бумага,  и спокойно, не понимая, читал синий карандаш через уголбумаги:
"Расслед.   лично  объясниться  с  ген.  Федоровым.  Долож.  мне  и  неротозейничать".
Вдруг смысл ударил в лоб. Виктор схватил бумагу:
"Его высокоблагородию господину приставу Московского участка.
Должен  обратить  внимание  Ваше  на  допущенные полицией безобразия: вдоме,  где я проживаю, производится еврейкой Цигель ночная продажа водки присодействии  дворника  и ночного сторожа, кои вечно пьяны. Надеюсь, что будутвзяты  строгие  меры,  в  противном  случае  мною  будет  доложено  лично г.градоначальнику о злостном попустительстве.
Ген.-майор в отставке - С. Федоров".
"Не  ротозейничать,  не  ротозейничать..."  -  Кровь  стукала в лицо, ислезы  выдавливались.  - "Это уж прямо на сукина сына мне пишет", - и Викторкулаком  придавил надпись, синий карандаш и повернул кулак так, что скрипнулстол.  И  старикашка  в  николаевской  шинели  так и встал в глазах, палка срезиновым   наконечником,  калошами  шаркает  по  панели,  вот  ижица  такаяпроклятая  топчется,  зыркает  глазками,  заестся  с  кем-нибудь... "Если неокажется   ничего,   прямо   скажу:  потрудитесь,  ваше  превосходительство,указать,   где   вы   изволили   заметить  безобразие,  как  изволили,  вашепревосходительство,  выразиться в бумаге. Лично извольте указать. Покорнейшепрошу! Черт вас в душу дери. Сволочь какая!"
-  Ротозейничать,  -  шипел  сквозь  зубы  Виктор  и  напяливал шинель.Валялась  бумажка,  уж  двадцать  дураков  прочли.  Виктор  хлопнул дверью -ухнула  сзади  комната.  Болотова  сейчас приведут - черт с ним, пусть сидитмерзавец.  Виктор  боком  глянул  на  постового - ух, верно, знает, каналья!Тянется,  будто  ни  сном,  ни  духом.  Виктор  завернул за угол, глянул, несмотрит  ли  городовой,  дернул во всю силу звонок у ворот и мигом вскочил вворота.  Дворничиха  ковыляла  через  двор.  Увидав  квартального, побежала,путаясь в мужицких сапогах.
-  А дурак твой где? - крикнул Виктор. - Сюда подать! - Баба осадила набегу, замотала обмотанной головой.
- С дежурства он, спит он...
- Подать! - рявкнул Виктор.
Бабу  как  ветром  в спину погнало. Виктор стукал по колену портфелем -сейчас  я его. Всклокоченный, мохнатый дворник шел, натягивал на ходу тулуп.Жена сзади поправляла сбившуюся шапку.
-  Подойди сюда, архаровец! - крикнул Виктор, хоть дворник шел прямо нанего.  -  У  тебя  что  же тут происходит? А? Что, говорю, у тебя, у стервы,происходит?  Что,  говорю,  у тебя?.. А? Чего глазами хлопаешь? Пьяная рожа!Где тут Цигель? Цигель где у тебя?
- В шашнадцатом...
- Пошел вперед, веди.
На лестнице было полутемно и пусто.
- Ты мне, сукин сын, кабак тут устроил? Кабак?
- Какой может быть кабак, ваше благородие?..
-  Какой?  А  вот какой, вот какой! - и Виктор два раза смазал дворникапо физиономии портфелем - звонко, хлестко, прикладисто.
- Какой кабак?., видит Бог... - со слезой, с обидой захрипел дворник.
Виктору  захотелось скорей тем же портфелем стереть оплеухи с волосатойрожи, и рука дернулась. Дворник заслонился и отшагнул к перилам.
- Ну пошел, пошел живей. Увидим.
-  А  увидим,  так  зачем  наперед  обижаться,  - хныкал дворник вверхулестницы.
- Стой, не звони. Я сам.
Виктор  подошел  к  двери  и дернул звонок. Из-за двери ответил детскийрев, что-то полетело и грохнуло.
-  Ой,  кто  там? Кто? - кричал женский голос через ребячий визг. Дверьоткрыла  женщина  с  ребенком  на  руках.  Из-за  нее  глядела  полураздетаястаруха.
-  Что  вы  хотели?  -  и женщина, разинув глаза, пятилась. Опрокинутоекорыто и табурет лежали в луже воды.
- Кто здесь водкой торгует? - строго спросил Виктор.
- Что? Водкой? - и женщина подняла брови.
- Не квасом, не квасом, - напирал Виктор, - а водкой.
-  И  квасом? - женщина чуть не поскользнулась на мокром полу. - Это нетут, господин надзиратель. Это не здесь, господин надзиратель.
-  А  я сейчас все тут обшарю! - и Виктор шагнул через корыто, шагнул вкомнату.  Худенький  мальчишка отскочил от дверей и лег с разбегу на кроватьлицом  в грязную подушку и завыл. Тоненько, так что Вавич не сразу расслышалэту  тонкую  ноту  за  шумом  в своей голове. Швейная машинка стояла у окна,кучка   обрезков  валялась  на  подоконнике.  На  грязной  цветной  скатертитетрадка  и  чернильная  банка.  Старательные  детские буквы мирно глянули стетрадки в лицо Виктору. Он стал и вдруг повернулся к хозяйке.
-  Говори,  говори,  говори  прямо, черт тебя раздери, торгуешь водкой?Торгуешь?  Говори сейчас! - и Виктор топнул в пол, и звякнули подсвечники накомоде.  - Да говори же скорей, рвань жидовская? - кричал Виктор со слезами.-  Говори  ты  мне  Христа-Господа  ради,  -  он  подступал  к хозяйке; она,остолбенев,  глядела  и  все  сильней жала к себе ребенка, и ребенок кричал,задыхаясь.
- Ой, ой, что же это?
- Что это? - выдыхала старуха, и душной нотой выл мальчик в подушке.
Виктор   видел,   как   женщина   собиралась  плакать,  сейчас  завоет,загородится криком, сядет на пол.
-  Да  стойте  же,  господа!  -  перекричал всех Виктор. Дворник что-тобормотал  ртом  и  разводил шапкой, - знал, что не слышно: может быть, оченьвольное  даже.  -  Стойте  же!  Цыц,  черт вас всех драл! - и Виктор шлепнулпортфелем по столу.
На момент все смолкли, и только ребенок задыхался рвотной нотой.
-  Ну,  не  торгуете,  так так и говорите: не торгуем. Так и напишем. Авыть  нечего, не режут, - Виктор сел к столу, расстегнул портфель. С кроватимальчик  поднял  голову  и  робким глазом покосился из-под локтя. - Где твоеперо? Ты, писатель! - кивнул на него Виктор. - Давай, давай живо!
-  Гихер,  гихер,  скорей!  -  крикнула  хозяйка.  -  Когда надзирательпросит,  так  надо  гихер, что ты смотришь, Данечка. - Мальчик слез на пол ина  четвереньках  пополз.  Он,  не  подымаясь,  совал  из-под  стола зеленуюкопеечную ручку.
-  Двух  понятых  мне  мигом,  -  скомандовал  Вавич. Дворник сорвался,хлопнул дверью.
-  Вот  видите,  мадам  Цигель,  никто вам тут никакого зла не сделал иникого  тут  не  убили,  и,  если совесть ваша чиста, зачем бояться полиции?Полиция - это защита честных слоев населения.
-  Так  я  же женщина, господин надзиратель! Дай Бог вашей жене никогдаэто  не  видеть...  муж  в  больнице.  Я  ему говорила: "Цигель, бойся Бога,одевай калоши..." Верите, господин надзиратель: пятая неделя...
Мальчик  через  стол,  не дыша, смотрел, как хлестко писал на листе безлинеек Вавич: глядел то в буквы, то в кокарду.
В сенях уже топтались на мокром полу тяжелые сапоги.
-  Ну  подходи,  -  крикнул  Вавич, полуобернувшись. Два новых дворникашагнули в комнату.
- Где писать?
-  Как  же,  не  читая?  Слушать,  я прочту. Всегда надо знать... знатьнадо,  а потом подписывать. Это генерал... отставной... может подписывать...и сам не знает, что пишет. Слушать.
Вавич встал и с бумагой в руках повернулся лицом к публике.
- Акт, - сказал Вавич и строго оглядел всех.
"13-го  сего  февраля  по  распоряжению  его высокоблагородия господинапристава  Московского  полицейского  участка  города N мною было произведенодознание  и  осмотр  квартиры № 16, госпожи Цигель, в доме № 47 по Успенскойулице,  причем  признаков  тайной  продажи  спиртных  напитков обнаружено небыло".
-  Можете  смотреть,  можете  пройти  на  кухню посмотреть. Почему нет?Пройдите.  У  нас  одной  бутылки  нет.  Муж  это даже совсем не знает. Я непомню,  или  он  пил  на  свадьбе, - заговорила, заходила Цигель, она трясларебенка, и он икал тонко и больно.
Виктор  прошел  в  коридор,  из  дверей  посмотрел  в полутемную кухню,холодную, с черными полками.
- И нечего пугаться, раз все в порядке, - говорил Виктор в дверях.
Тощими  мертвыми  руками  водила старуха тряпкой в мыльной луже, возиласедыми трепаными волосами по грязному полу.

С парадной

- ВЕДИ к генералу Федорову, - приказал дворнику Вавич.
-  С  парадной  прикажете?  -  вполголоса  сказал дворник. - Или, можетбыть, с черного проводить?
-  С  парадного,  с  парадного, голубчик, - Виктор улыбался. - С самогопарадного. Ага! Превосходно! Я сам позвоню.
Виктор  взял портфель форменно: в левую руку под бок, одернул портупею,коротко ткнул кнопку и перевел дух.
Высокая  горничная  в черном платье, с белой наколкой, отворила дверь испросила строго:
- К кому это?
В   прихожей   ярким  пламенем  светила  с  вешалки  красная  подкладкагенеральской шинели, и от паркета пахло мастикой.
-  К  его  превосходительству... с докладом. Горничная все держалась задвери,  наклонила  голову  набок  и  зло жевала губы. Потом вдруг захлопнуладверь.
-  Так  и  доложу  -  квартальный,  - и застукала острыми каблучками покоридору.   И   Вавич  слышал,  как  сказала  она  в  двери:  -  Квартальныйкакой-то... Не знаю, стоит в прихожей.
- Проводи, пусть обождет, - деревянный голос и слова, как обкусывает.
-  Пройдите,  - сказала горничная, глядя в пол. Виктор шагнул неслышнымшагом.
- Ноги оботрите, как же так и идете.
Виктор  вернулся,  и  горничная  глядела,  как  он  тер ноги. Стыдно ужбольше тереть. А горничная не подымала глаз.
Виктор сильно мазнул еще по разу подошвой и чувствовал, что краснеет.
Виктор  шагнул  с  половика  и, не глядя на горничную, пошел, оглядываястены  коридора;  горничная  затопала  впереди. По коридору, дальше, дальше.Вот  дверь  налево.  И  боком  глаза  Виктор  успел  увидать генерала: он, ссалфеткой  у  горла, сидел перед тарелкой. Блеснул никелированный кофейник сважным  носом.  Горничная  толкнула  дверь.  В просторной кухне за самоваромтолстая кухарка дула в блюдечко.
- Обождите, позовут.
Горничная  вскинула  головой и хлопнула глазами. Виктор топнул два шагапо   кухне.   Глянул  на  расписные  часы  с  гирями.  Нахмурился.  И  сновапотоптался.
- Садитесь, настоитесь.
Кухарка  обтерла  передником  табурет  и  поставила среди кухни. Викторкивнул головой и деловитой рукой открыл портфель.
-  Гордиться нечего, - сказала кухарка. Отхлебнула чаю. - У генерала...-  и  поставила  звонко  блюдце. Через минуту услыхал Виктор сухие каблуки ступым  звоном.  Дверь  распахнулась.  С  салфеткой  в  руке  стоял на порогестаричок с квадратной седой бородкой.
-   Это   чего   пожаловал?  -  крикнул  генерал,  маленькими  глазкамизамахнулся на Виктора. Виктор взял под козырек.
-  Пристав  прислал доложить вашему превосходительству насчет дознания,насчет    водки...    продажи    напитков,    согласно    заявления   вашегопревосходительства.
-  Ну!  - крикнул генерал и посторонился: горничная, глядя в пол, важновнесла посуду.
-  Произвел  дознание,  ваше  превосходительство.  -  И  Виктор полез впортфель.
- Меры! - откусил слово генерал. - Меры взяты?
-  Не  обнаружено!  -  встрепенулся  Виктор,  еще тверже повторил: - Необнаружено! Дознанием!
-  Меры?  Ме-ры,  я спрашиваю, - генерал ступил вперед и тряс салфеткойперед  носом  Виктора. - Меры? Русским языком спрашиваю. Оглох? Или ушиблен?Ме-ры-ы?
Виктор затряс головой.
-  Так, значит, пусть у меня под носом кабак разводят? Да? Я спрашиваю,- генерал рванул салфетку вниз.
Горничная   осторожно   перебирала   пальчиками   ложечки   и  косиласьполуопущенными глазами на Виктора, вся в строгой мине.
- Дознанием... - твердо начал Виктор.
-  А  вот!  А  вот!  -  вдруг  покраснел  генерал.  - А вот, дознаться!Дознаться  мне!  Сейчас!  - он топнул в пол. - Того! Дознаться - кто дураковко мне присылает? Дураков! Выведи! - он топнул на горничную.
Горничная,   чинно   шурша  платьем,  прошла  через  кухню  и  отворилаклеенчатую  дверь.  Виктор  стоял и глядел в генеральские глаза и ждал ударанедвижно.
- Вон! - заорал генерал, как выстрелил.
Виктор  не  чувствовал  пола и как по воздуху прошел в дверь, не своиминогами перебирал ступеньки черной лестницы. Не переводя духу, перешел двор.
Ноги  все  шли, шли, сами загребали под себя землю, без всякой походки.Только  панель  видел  перед  собой  Виктор,  скобленую,  посыпанную горькимпеском.
Виктор  узнал  свою  дверь  и  торопливым  пальцем  ткнул  звонок. Ногитоптались  на  месте,  просились  в  двери,  пока  Фроська  шлепала бегом покоридору.

 Кукиш

"ГРУНЮ,  Грунечку,  -  думал  Виктор,  -  и сейчас все ладно, все будетладно".  Он  сдирал, рвал с себя шинель, шашку и сначала не слышал из комнаткруглого  баска.  Шариком перекатывался голос, будто огромный кот, с лошадь,гулко мурлычет на всю квартиру.
-   Кажись,   что  сами-с  пожаловали,  -  расслышал  Виктор.  -  Оченьпревосходно.
Виктор не знал, чего ждать, и поперхнулся дыханием, вступил в комнату.
Груня  глядела  с дивана с полуулыбкой, подняв брови, и плотный человекподнялся  навстречу.  Рыжеватая  бородка,  знакомая  бородка,  и  под  ней вгалстуке сиял камень, блестящий жук.
-  Простите,  мы  уж  тут с Аграфеной Петровной приятно беседуем. Честьимеем  кланяться  и  с  добрым  утром.  -  И человечек поклонился и приложилладонь под грудь.
-  Болотов!  -  чуть  не  крикнул Виктор и не мог ничего сказать, кусалмеленько  зубами  воздух.  Боком  обошел  он  диванный  стол и несколько разприжал Грунину руку, не целуя.
-  Познакомься,  -  говорила  Груня, - познакомься же: Михаил АндреевичБолотов.
-  Да  мы  знакомы-с,  -  улыбчатым  баском прокатил Болотов, - приятнознакомы-с.
-  Как  же...  - начал Виктор. Груня держала его руку. - Как же вы... яговорю...
-  Это  же  одно недоразумение, Виктор Всеволодович, зачем так к сердцупринимать   семгу   эту?  Я  уж  докладывал  супруге  вашей.  Простое  дело.Помилуйте,  не  звери,  не  в лесу живем. Вы об нас хлопочете. Видим ведь мызаботу, порядок, чистоту, приятность.
-  Позвольте,  я  не  допущу, - хрипнул сухим, шершавым горлом Виктор икашлял до слез,
-  И  знаем,  всем  околотком  приятно  понимаем,  что  не  допустите инельзя-с  допускать.  А  ведь разве можно обижать людей? За что, скажите? Мыот  души,  от приятного чувства, что, наконец, человека перед собой видим, авы хотите ногой навернуть, уж простите за слово, в морду.
-  Я взяток... - и Виктор встал, глотнул сухим ртом, - я взяток... я негенерал...
-  Вот то-то и есть, что не генерал. К генералу неж придешь вот так-то?А  у  вас  благодать, благостно. Райское, сказать, гнездо. И хозяюшку взять:роднее  хлебушки.  Неужто, скажите, нельзя в дом-то такой для новоселья хотьбы,  от  приятного сердца? Хозяюшке? Цветы, может, приятнее было, да ведь мыпопросту, чем богаты...
-  Я сейчас, - сказал Виктор и быстро вышел. Он прямо ртом из-под кранав кухне стал сосать воду.
- Да я сейчас чай подам, - говорила над ним Груня. - Фроська, собирай.
Виктор,  не  отрываясь  от  крана,  махал рукой непонятно, отчаянно. Онвернулся в гостиную и еще из коридора крикнул:
-  Вот  получайте ваши пять рублей, и расписку, расписку, - и бросил нашироком ходу пятерку на стол перед Болотовым.
Болотов глядел в пол. И Груня с масленкой в руке в дверях из столовой:
-  Витя,  Витя!  Да  я  говорила  Михаил Андреичу, он уж сказал, что небудет.  Уж  сказал,  и  не  надо больше. Ведь не хотел обидеть, зачем же егообижать?
-  Кровно, кровно! - Болотов выпрямился и повернулся к Груне и кулаком,круглым, булыжным, стукнул себя в гулкую грудь. - Именно, что кровно!
-  А  вот  мы  вам  тоже  подарок  пошлем, - говорила Груня и улыбаласьБолотову  и  весело  и  лукаво, - супруге вашей, вот увидите, на Варвару какраз! Идемте чай пить. Пошли!
Болотов  все  еще  недвижно  держал  кулак  у груди. И водил по стенкамкруглыми глазками, обходя Вавича.
Груня взяла его за рукав:
- Ну, вставайте!
- Кровно! - сказал Болотов и только в дверях снял с груди кулак.
Пятерка,  как  больная,  мучилась на столе. Виктор последний раз на нееглянул, когда под руку его брала Груня.
-  Вот  он у меня какой! - вела Груня Виктора к чаю. - Не смейте большесемгу таскать, а то он вас прямо за решетку посадит.
Болотов уж улыбался самовару, Груне, белым занавескам.
-  А  это,  можно сказать, тоже неизвинительно: не пускать сделать дамесюрприз.  Или  уж  он  у вас ревнивый такой-с. Нехорошо. Нехорошо в приятномотказать.  Какой  франт с коробкой конфет - это можно-с. Букет всучить - этотоже  ладно!  А  уж  мы  выходим  мужики. Потрафить не можем... рогожа, однослово. Чаек перловский пьете? - отхлебнул Болотов.
- Я вообще просил бы... - сказал Виктор, глядя в чай.
-  Вот  вы просите, - сказал Болотов и покивал в обе стороны головой, -а  ведь  вас  не станут просить: вам приказ! Раз-два! Повестки от мирового -раз!  Чистота  и  чтоб  дворники  -два!  Кража или скандал - три! В театре -четыре!  Скопление  политиков  или  студентов  -  пять!  Мы  ж на вас как настрадальцев  за  грехи наши. Мы грешим, а вы дуйся. А ведь время-то какое? -и  Болотов  понизил  голос, и пополз бас по столу. - Что уж студенты! А ведьчиновники, сказывают люди, уж и те... начинают.
- Чего это начинают? - спросила Груня.
- Чего? Смутьянить начинают.
- Чего же хотят? - спросила Груня шепотом.
-  Нагайки хотят... Уж это пусть Виктор Всеволодович вам разъяснят. - Ивзглянул на Вавича.
Смотрела  и  Груня,  полураскрыла  красные  губы,  свела набок голову иподняла брови. Сжала пальцами стакан. Вавич нахмурился.
-  Слои населения волнуются, - глухо сказал Вавич, - не все довольны...бесспорно.
-  Ну,  так  вот  чем  же  недовольны? Чего не хватает? - уж крепенькимголосом  спросил  Болотов  и  прищурился  на  Виктора.  -  Чего  надо-то? Неслыхали? Али секрет?
- Да нет, - Виктор помотал головой. - Каждому свое.
-  Так  опять: почему студенты с рабочими в одну дудку? Студента четырегода  учат, шельму, он потом, гляди, прокурор какой, али доктор, капитальныйгосподин,  а  чего  рабочий? Молоток да гайка, кабак да гармошка? Нет, вы нето говорите. Чего-нибудь знаете, да нам не сказываете.
Виктор  вдруг  вспомнил сразу все лица, встречные уличные глаза - многоих  вилами  на  него  исподнизу  целились,  и  он отхлестывался от них однимвзглядом: глянет, как стегнет, и дальше. Виктор вздохнул.
-  Вот  я  так  скажу,  -  Болотов  наклонился  к  столу, - самое у нихлюбимое: долой самодержавие, самая ихняя поговорка.
- Это конечно, конечно! - важно закивал Виктор.
-  А кому это самодержавие наше всего больше против шерсти? Ну, кому? -он глядел на Груню. Груня ждала со страхом.
-  Жи-дам!  -  и Болотов выпрямился на стуле и плотной пятерней хлопнулпо  краю стола. - Свабоду! Кричат. Кому свабоду, дьяволы? Им? Свободней чтобна  шею  сесть?  Они  и без правов все в кулак зажали, во как. Достань-ка тырубль-целковый  без  жида. Попробуй!.. Царя им долой! Царем и держимся. Покацарь русский, так и держава русская, а не ихняя.
И  не  выдадим  царя. Дудки! Выкуси-ка! - и Болотов сложил рыжий кукиш,стал молодцом и победно сверлил им над столом. - Во! Накося!
Груня раскрытыми глазами глядела на кукиш, как на светлое диво.
Виктор осклабился и снисходительно и поощрительно.
-  Да-с.  Не  всех  купишь  за  бутылку-то  очищенной,  - и Болотов селкрасный.  Дышал  густо.  И вдруг глянул на часы. - Царица небесная! Время-тогляди ты! Половина третьего! Что ж я, батюшки!
Он вскочил.
-  Хозяева  дорогие,  простите, если согрубил чем. Будем знакомы, оченьприятно-с. Низко кланяемся.

Казна

КОЛЯ  проснулся  от  страха:  приснилось,  что  собака  одна  знакомая,пойнтер,  вошла  в  двери  на  задних  лапах  и как была, стоя, поднялась навоздух  и стала летать по комнате, будто кого-то искала, и все ближе, ближе,и  лапы  недвижные  торчком, и сама как неживая, как смерть, и воет тонко, ивсе  громче  и  ближе.  Коля  проснулся и обрадовался, что убежал от собаки,наверное,  накрепко,  в другую страну. Было светло. Отец всхрапывал. Шепотомвскрипывали  половички  под мамиными шагами за дверьми, и вот осторожно сталножками  самовар на подносе. Коля сгреб одежду и босиком, в рубашке, вышел встоловую.  Тихонько  притянул  за собой дверь. У мамы было грустное и важноелицо, как в церкви. Тихо сказала:
- Не стой босиком, пол холодный.
А  когда  сел,  погладила  вдруг  по  головке,  как  на картинках. Колязаглянул маме в лицо, а мама отвернулась и прошла в кухню.
- Одевайся, - шепнула на всю комнату.
Коля  молча  одевался,  молча  мылся  под  краном,  со всей силы терпелледяную  воду.  Как на картинке. На картинке, там не спрашивают, какая вода,может  быть, хуже льда, всегда синяя, прямо острая, как ножик. Чай пил тоже,как  на  картинке:  сидел  прямо и масло мазал на хлеб, как зашлифованное. Акогда  стал уходить, ждал, что мать даст пятак на завтрак, как всякий раз. Амама  все  ходила,  подобравшись,  будто кругом стеклянные вещи, и ничего неговорила.  Коля  уж застегнул форменную шинель на все пуговки, мама прошла вкухню и сказала шепотом:
- Не хлопай, пожалуйста, дверью.
И Коля ответил, как мальчик из книжки:
- Нет, я не хлопну, мама.
"Нельзя спросить пятака. Никак нельзя теперь уже".
Коля  не  завтракал,  а копил пятаки, и было жалко, потому что пропадалпятак.  Завтра  гривенника уж не спросишь: нельзя же за вчера на другой деньзавтракать.   Коля   аккуратно   зашагал  в  гимназию,  и  дорогой  то  жальстановилось  пятака,  то  выходило,  что  как  хорошо,  как  отлично, что неспросил,  а  то б все испортилось сразу. Потом опять подымался пятак и сноваприходилось  прогонять  досаду.  Досаду  удавалось  затолкать  вниз, и тогдашагал не своим шагом, а весь назад, голову вверх, ровными шажками.
"Если  так  вот все делать, и двоек никогда не будет, все пойдет, как вкнижке".
Коля  стал  представлять,  как  он  будет  высиживать  урок  за уроком,пряменько  на  парте.  Первый русский, второй латинский, потом арифметика. Ивдруг  вспомнил,  что  нынче  пятнадцатое,  что  нынче "письменный ответ" поарифметике.  Тихо  будет  перед  началом,  и  только  будут шелестеть листы:отдельные  белые  листы  будет  раздавать  дежурный, как для приговора. Однитолько  первые  ученики  будут  радоваться, назло всем радоваться. Потом всебез  дыхания  будут  сидеть,  ждать, и учитель ясно и строго прочтет задачу.Какую-нибудь  со  спиртом в 60 и в 38 как-нибудь там градусов смешано, потомкак-нибудь  продано  особенно. Томиться, мучиться над белой бумагой и ждать,до  самого безнадежного конца задыхаться и ждать помощи, и все равно, как нисиди  прямо  или  еще  что,  ничто, ничто не поможет, и потом крупная двойкакрасным  карандашом  на  листе.  И  мамулинька  скажет:  ты видишь, что домаделается,  и  тебе  все  равно?  Двойки приносишь? Совсем убить меня хочешь?Нет, даже не скажет убить, а таким горьким, последним голосом скажет.
И  Коля  уж  давно  сбился  с  ровной походки. Он вдруг свернул налево,заложил  большой  палец  за лямку ранца и деловым, быстрым шагом двинул внизпо  улице.  Он  шел,  запыхавшись,  почти  бежал,  завернул еще за угол и помощеному  спуску пустил под откос. Из утреннего тихого города он сразу попалв  гущу  подвод,  в  толчею народа. Отстегнул ранец, взял под мышку. Ломовыенахлестывали  лошадей,  лошади  скользили, спотыкались, тужились на подъеме.На  секунду  Коля  подумал  вернуться  назад,  в город, в гимназию, еще быловремя,  но  сами  ноги  спешили  унести  дальше,  дальше,  чтоб  уж  не быловозврата,  чтоб  не  было  времени  вернуться. Коля даже расстегнул шинель ибежал вниз по спуску.
-  Скакай,  подвезу!  - крикнул ломовой с порожней подводы. Коля на мигзадумался:  "Это  уж  совсем  конец!"  А  ноги  уже догоняли подводу, и Колявскочил.
- Опоздал? - орал ему возчик.
Коля  мотал  головой, что да. Его подкидывало, прыгал ранец, и Коля бездуха  держался  за дроги. Еще время не ушло, еще до тошноты щемило внутри. Вконце  спуска  подводы сгрудились, ломовой осадил. Коля спрыгнул и свернул втихий  проулок.  Здесь  в  проулке  стояла грязь, спокойная и хмурая. Мокрыекирпичные  стены  без  окон шли по бокам. Разбитая бутылка торчала из грязи.Грохот  подвод  сразу  показался  далеким.  Коля жадно зашагал в проулок. Ужникак  здесь  не  встретишь педагога. А то рассказывал товарищ: тоже вот так"казну  правил", и вдруг подходит - пальто штатское, котелок. Гимназист, эй,стой!  Почему не в классе? Хотел начать врать. А тот: Билет! Давай-ка билет.И  видно  у  него  из  пальто  пуговицы  форменные.  Да и по голосу слышно -педагог.  Пришлось  отдать  билет.  А  бежать?  Как бежать, когда в билете вправилах  так  и  сказано:  имеет  право  обратиться  к содействию городскойполиции.  И  еще  сказал  педагог  проклятый,  чтоб немедленно отправлялся вгимназию,  а  он  по  телефону  справится, явился ли и когда. А в билете всесказано,  какой  гимназии,  какого  класса, имя, фамилия. Товарищ забоялся вгимназию  идти,  прошлялся  где-то  до  двух  часов  и  пошел домой будто изгимназии.  А на следующий день, как пришел в гимназию, на втором уроке вдругклассный  надзиратель  просунулся  в  дверь  и  сказал учителю: "Извините, -говорит,  -  тут к директору требуют", - и поманил пальчиком этого товарища.Он,  красный,  встал,  и  весь  класс  на  него смотрел, он шел и обдергивалкуртку.  Потом  рассказывал,  что  пришел  к  директору,  а  там уж его матьвызвали,  она  вся  в  слезах,  а  директор  стал  орать, что таких не надо,умникам  тут не место, вон выкинет в две минуты, прямо отсюда, и "марш домойи  носу  чтоб его тут не было", и что мама его на коленки бросилась - отца унего  нет  -  и  плакала  и  молила,  а  директор все орал и маме его грозилпальцем.  И  Коле  представилось, что, если его мамочке, мулиньке его, вдругтак будет; и Коля от мысли этой побежал вперед по переулку.
"Я  б  тогда  не  знал  что,  зарезался  бы,  так  домой не пошел бы, азарезался.  И  убил  бы  директора,  раньше  бы  убил  директора.  Достал быпистолет,  а потом сам зарезался бы. А его бы уж, проклятого! Прямо бы в ротвыстрелил".  И  Коля  не  замечал,  как  до  полколена месил грязь. Переулоккончился.  Дальше  -  откос,  поросший  никлой  осенней травой, почерневшей,мокрой.  Коля  карабкался  по откосу, цеплялся рукой за землю. Стал брызгатьдождь,  неровный,  злой,  будто  кто  горстью загребал и бросал Коле в лицо.Теперь  все  равно,  кто  хочет,  все  может делать ему: собака нападет - ужмолчи  и  за камень не хватайся; или мальчишки пристанут. Коля перелез черезбарьерчик,  через  голые  кусты,  &#65533;&#65533;ошел по мокрой дорожке парка. Он забралсявглубь,  где круглая площадка огорожена кустами, запрятал ранец в кусты. Селна  мокрую  скамью,  огляделся  - никого! Сдернул фуражку и дрожащей быстройрукой   отцепил   с   околыша   гимназический   герб.   Как   разжалованная,арестантским,  уголовным глазом глянула фуражка. Теперь не гимназист. Скажу:"Выгнали  из  гимназии".  Какое  кому  дело, просто мальчик! Коле видны быливнизу  под откосом часы на башне. Было половина девятого, и сейчас кончиласьв  гимназии молитва и начинается первый урок. И Коля решил, что будет сидетьна  этой скамейке, вот тут на дожде, до самых двух часов и не шевельнется. Ичем  хуже,  чем  мучительнее  сидеть,  тем  лучше.  И  Бог  видит,  какой  янесчастный,  и  что  вовсе  не  для  радости  я здесь сижу, и никто пусть непонимает, все ведь скажут, что мерзавец и прохвост.
По  красным  прутьям  кустов  ползли  капли и в тишине громко падали напалый лист.
"Им  хорошо,  - думал Коля, - просто стой себе и никто, никто им ничегоне скажет: стой, и всегда прав..."
Лужица  на  дорожке,  как  грустный глаз, отражала черные ветки и сероенебо.  "А  вдруг  побежать сейчас домой, - подумал Коля, - бежать всю дорогубез  передышки  бегом,  прибежать  к  мулиньке  и сказать, сказать, все, какбыло?"  И  тут вспомнил утреннее мамино лицо - в доме такое, а ты вон что? Ипапа  дома,  наверное,  проснулся  - и ничего, ничего не выйдет. Коля не могсидеть,  он  встал  и  стал  ходить  вокруг площадки. До двух часов буду такходить.  Если  б  можно  было  рассказать  кому-нибудь, а то ведь все тольковыругают.  Самое  легкое  ругать.  А Бог, наверно, все до чуточки знает, - иКоля  взглянул  на  небо.  Неба  никакого  не было: сплошная, мутная белизнастояла  над  деревьями  и  из нее капали редкие капли, как с потолка бани. Азаписку  от родителей, почему не был, - это я и завтра не пойду; скажу маме,что  голова страшно болит, а потом попрошу записку и буду маме подсказывать,как  писать,  что  было  вообще:  не мог посещать гимназию по случаю сильнойголовной  боли,  а  чтоб  когда  именно,  не  было сказано, и сойдет. Сойдетнаверно,   Бог  непременно  даст,  чтоб  сошло.  Коля  вздохнул  и  медленноперекрестился, с болью прижимая мокрые пальцы колбу. Вдруг голос:
- Коля!
Коля  дернулся  головой и, приоткрыв рот, глядел и не мог сразу узнать:в трех шагах поверх кустов смотрел на него улыбаясь высокий человек.
- Коля! Ты что ж тут делаешь? Без герба?
Башкин прямо через кусты, без дорожки продирался к Коле.

 А вы?

КОЛЯ  скорей  спрятал  руку, которой крестился, в карман, отвернул вбокголову и в сторону, прочь от Башкина, криво улыбался и говорил все:
- Здрассте... здрассте...
А Башкин уже шлепал калошами рядом и громко говорил смеющимся голосом:
-  Что  ж  ты,  не  узнаешь? Я же знаю, что казну правишь. Правда, ведьказну  правишь?  -  И  положил руку на все плечо и наклонился и лезет в лицозаглянуть.  И  если  сейчас  скажет,  что видел, как крестился, то сейчас женадо  бежать  вон, куда попало, через кусты, под откос со всей силы. - Коля,да  милый  мой,  - говорил Башкин и совсем наклонился к уху, - да ведь я самказну  справлял. Когда уж в восьмом классе даже был. Ей-богу. Что ж такое? Яне  скажу,  честное тебе слово даю, не скажу, - весело говорил Башкин, - вотпровались  я в эту лужу с головой. Идем на скамейку сядем, - и Башкин совсемкак  товарищ  тянул  Колю  за  рукав к скамейке. - Садись, дружище. Я сейчастоже, знаешь, казну правлю. Верно тебе говорю.
Коля взглянул на Башкина.
-  Нет,  верное слово, казну... Я, может быть, тебе расскажу, как. А тычего сегодня испугался? Латинского?
Башкин  сидел  совсем  рядом  и  сделал  заботливое,  серьезное  лицо истарался заглянуть Коле под спущенный козырек.
- Латинский я прямо как русский.
-  Так чего же? Ну, значит, письменный ответ сегодня? Да? Письменный? Яугадал,  конечно.  По  арифметике?  Да? Я помню, я тоже так из-за арифметикисидел...  все  пять  часов на морозе... в будочке в одной. До сих пор помню.Нет, в самом деле. В сто раз хуже, чем в классе. Верно?
Коля молчал и глядел в лужицу перед собой.
-  Слушай,  Коля, - Башкин просящим голосом заговорил, - слушай, тут жетоска,  тут  же  вешаться  только можно в такую погоду, предать праведника иповесить  вот  на  этом мокром суку. Пойдем, знаешь, сейчас ко мне, и я тебепо  арифметике  все  объясню.  И потом будешь ко мне приходить. Я ведь знаю,папа  платить не может теперь, ну, ты будешь говорить, что ко мне в гости. Ясам  зайду  и  попрошу,  чтоб  тебя  пускали  ко мне в гости. Почему же? Кактоварищи.
Коля глядел теперь на Башкина, вглядывался, но все молчал.
-  Ну  почему  же?..  Если  я  очень  прошу. А ты нацепи сейчас герб. Вкармане,  небось?  -  Башкин  запустил  руку в Колин карман и вытащил оттудаКолину руку с зажатым гербом.
-  Давай,  сейчас  все устроим! - говорил весело Башкин. - Эх, что там!Раз  и два, - он снял с Коли фуражку и очень ловко нашпилил на место герб. -Ты  со мной не бойся, со мной никто не посмеет. Скажу - воспитатель, и сам яне  пустил  тебя.  Вот  и  все.  Где ранец? Давай его сюда! Смело, чего там!Ранец  давай  мне.  На  углу купим газету, завернем ранец и айда ко мне, чайбудем  пить.  А  потом  домой  пойдем к тебе вместе, я скажу, что встретил изатащил к себе. Пусть меня ругают. Идем!
Башкин  схватил  ранец,  дернул  Колю  за  руку и, перегнувшись вперед,зашагал саженным раскидистым шагом. Коля чуть не бежал рядом.
-  Пошли ходом! - кричал Башкин. - Побежали! - и он зашлепал громаднымикалошами по лужам аллеи, волок за руку Колю.
-  Я тебя так выучу, - говорил Башкин на улице, - что ты, брат, знаешь!Первым  учеником  будешь. Не то что казну, а козликом, прямо козликом будешьв  гимназию  бегать.  Прямо,  чтоб время провести. Как в гости. Честное тебеслово даю! Хочешь?
- Хочу, - сказал Коля. - Только зачем вам...
-  А  брось!  Зачем,  зачем!  Что, я не могу тебя любить? А? - и Башкиншире замахал ногами. - Что, я не имею права любить?
Я  желаю  любить,  и к черту все. Все делают пакости и все имеют право!Пра-во! Любить! Башкин вдруг умерил шаг.
-  Ты  на товарищей доносил? А? Хоть раз? - наклонился он к Коле. - Ну,хоть немножечко? Не прямо, а боком как-нибудь?
Коля поглядел в лицо Башкину и потом задумался, глядя под ноги.
Башкин  совсем  остановился  среди  тротуара, и Коля чувствовал, как онглядел сверху на Колино темя.
Коля покачал головой.
- Нет? - крикнул Башкин, присев.
- Нет.
-  Ну хорошо, - снова зашагал Башкин, - а если б ты увидел, что товарищкрадет  книги  у  твоего  друга,  ну  прямо вор, а он сильней всех, и вы всеничего  с ним не можете сделать. А другу твоему дома попадет. Думают, что онпродает  книги и конфеты покупает. И его бьют дома за это, избивают. Так воткак же? Ты покрывать вора будешь?
- Тогда уж всем классом, - сказал Коля.
- Все-таки донесете? - крикнул Башкин и сразу стал, топнув.
- Скажем, - ответил в пол Коля.
-  Ну  хорошо. А если так - я бы тебе сказал: Коля, я тебе скажу тайну,не  выдай меня. Тебе можно сказать, не выдашь? Ну вот, говоришь - не выдашь,хорошо.  А  я  тебе  говорю:  я твою маму этой ночью приду и зарежу! Ну? Ах,стой, мы прошли.
Башкин круто повернул назад, толкнул стеклянную парадную дверь.
На  лестнице  было совсем тихо после улицы. Башкин мягко ступал мокрымикалошами  по мраморным ступенькам, он шел, наклонясь вперед, и лицо его быловровень с Колиным.
-  Ну?  -  спросил  Башкин, глубоко дыша. - Донес бы? На меня вот донесбы? Ну, папе сказал бы, все равно. А? Сказал бы? Коля молчал.
-  Может  быть,  даже  в  полицию  побежал  бы? Если б я сказал бы: вотсейчас пойду убивать? Побежал бы? Да? Со всех ног? Правда ведь!
Они  стояли  на  площадке  лестницы.  Длинное  окно с цветными стекламисиним цветом окрасило лицо Башкина.
Коля глядел на него и не мог сказать ни слова.
- Ну? Да или нет? Ты головой мотни: да или нет.
Коля не двигался.
-  Так,  значит,  ты так вот и дал бы свою маму зарезать, - раздраженносказал Башкин, - да? Коля затряс головой.
-  Ну конечно, нет! - Башкин побежал по лестнице. - Значит, донес бы, ибольше никаких разговоров.
Башкин на верхней площадке открывал своим ключом дверь.
-  Донес  бы  значит,  безо всяких разговоров и со всех ног, - и Башкинтолкнул дверь. - Входи и направо.
- А вы? - спросил Коля. Башкин снимал калоши.
- И я, и я войду, - говорил Башкин довольным голосом.
- Нет, - сказал Коля, - я насчет того...
-  Ты,  может  быть, боишься, что я про твою казну расскажу? - И Башкиншаловливо трепал Колин затылок. - Снимай, снимай шинель!
Коля   медленно  стягивал  рукава  и,  не  глядя  на  Башкина,  спросилвразбивку:
-  Нет,  а  вот...  если так... как говорили, резать кто-нибудь. Башкинтер руки, он быстро ходил по ковру, наклоняясь при каждом шаге.
-  Да что ты говоришь, - возбужденным тонким голосом выкрикивал Башкин,- что там маму! Маму - это что! А просто товарища ты, думаешь, не выдал бы?
И он на минуту остановился и глянул на Колю.
-  Ого, брат! - снова заходил Башкин. - Пусть даже ерунда какая-нибудь,плевательная...  да,  да, - ну, плюнул товарищ, просто плюнул, куда н&#65533;&#65533; надо.А ты видел. Тебя позвали. Говори!
Башкин стал и топнул.
-  Ты  молчать?  Из  гимназии  выкинем!  Говори!  - Башкин, нагнувшись,шагнул к Коле и сделал злые глаза. Коля улыбнулся представлению.
-  Что?  Ты  молчать?  - Башкин огромным червем показался Коле, и он немог  наверно решить, взаправду он нагнулся и лицо стало не свое, или нарочнои надо смеяться.
Он попробовал хихикнуть.
-  Что?  Хихикать? Хи-хи-кать! - полураскрыв рот, совсем новыми, чужимиглазами  въедался  Башкин  в  Колю и приседал все ниже, крался, неловко, какскладной,  коленчатый.  - А вот если я тебя здесь сейчас... когда никого тутнет... я с тобой, знаешь... знаешь, что сделаю...
Коле  стало  казаться,  что Башкин сумасшедший, что в самом деле он всеможет. Коля кривил с усилием губы в улыбку и пятился к двери.
-  Стой!  -  вдруг  визгнул Башкин и прянул к Коле. И Коля визгнул, самтого не ждав. Башкин липкими, костлявыми пальцами отвел Колину руку.
-  Думаешь, шуточки, - хрипел Башкин в самое лицо Коле. - Шуточки? А тызнаешь,  что  сейчас  будет?  -  и  Башкин  медленно стал заворачивать назадКолину руку.
Коля  все  еще  не  знал,  наверно  ли  всерьез  и можно ли драться. Онвзглянул  в  глаза  Башкину и совсем, совсем не узнал, кто это. Комната быланезнакомая,  и оттого еще незнакомее и страшнее казалось лицо, страшнее, чемболь  в  плече.  Коля не давал другую руку, но Башкин вцепился. Коля в ужасехотел  только  что  брыкнуть ногой, но Башкин повалил его спиной на кровать,больно  перегнул  хребет  о железо. Он держал Колю и медленно приближал своелицо,  и чем ближе, - оно становилось все яростней и страшнее; казалось, чтокопится, копится и сейчас самое ужасное, последнее вырвется оттуда.
- Не скажешь? - изнутри, не голосом, а воздухом одним сказало лицо.
-  А!  -  вдруг  заорал  Коля  и закрыл глаза. Он почувствовал, что егоотпустили.
Башкин уж стоял в стороне и веселым голосом говорил:
-  Вот  я  и  знаю,  кто  плюнул. Правда, ведь знаю? Коля подымался. Онстарался сделать шутливое лицо и поправлял волосы.
Башкин вдруг сорвался.
-  Я  сейчас  устрою чай. Ты не смей уходить, я ранец возьму с собой. -Он раскачивал на ходу ранец за лямку. - Ты чего, кажется, плакать собрался?
-  Ну  да,  черта  с два! - сказал Коля. - Только железка эта проклятаякак раз, - и Коля обернулся к кровати и деловито взялся за железное ребро.
Он мельком видел насмешливое довольное лицо Башкина в створках дверей.
Коля  оглядел комнату, с ковром, с картинами, с бисерными висюльками наэлектрической  лампе.  Красный  пуф  надутым  грибом торчал около мраморногостолика на камышовых ножках.
-  Да!  -  влетел  в  комнату  Башкин.  - А если б налили полную ваннуюкипятку  и  тебя на веревке сверху потихоньку спускали, а товарища за плевоквсего  час  без  обеда.  А?  Ты что? Молчал бы? - и Башкин хитро подмигнул идаже как-то весь тряхнулся расхлябисто, по-уличному.
И  вдруг  сел  на  пуф,  опустил  голову  и стал тереть ладонями лицо изаговорил таким голосом, что Коле показалось, будто уж вечер.
-  Нет,  а  разве  товарищ  мог  на  тебя  обидеться за это? За то, чтосказал? Выдал? Ты бы обиделся? А? Коля?
-  Я,  если  такое,  ну, не такое, а уж если вижу, что так... ну, однимсловом, я сам тогда иду и прямо: это я сделал.
-  А  если  ты  не  знаешь,  если никто не знает и не узнает, что там стоварищем  делают, никто ж не придет и не скажет на себя. Если директор тебескажет:  не  смей никому рассказывать, что я пугал тебя, что выключу, а то всамом деле выключу...
В  это  время  в двери стукнули, двери приоткрылись, просунулась рука счайником.
Башкин вскочил.
-  Благодарю!  Превосходно! Коля, вон поднос, давай живо. Башкин веселосуетился.

Дураки

АНДРЕЙ  Степанович  шел  домой  -  полная  голова новостей. Все новостирасставлены  в  голове  -  одна в другую входит, переходит. Ловкая догадка иопять  факты,  факты,  факты.  Ему  немного  досадно  было,  что  он  их  непредсказал.  "Как  же  так,  уж хотел сказать, тогда, за ужином, при всех, ивдруг  чего-то  испугался,  что  проврусь.  Вроде  этого  ведь почти сказал.Досадища  какая.  Начну  так  -  слушайте:  сегодня в одиннадцать часов утрастало  известно..." - и он представил напряженное внимание, все лица к нему,и  Тиктин  прибавил  шагу.  Скорей  обычного шагал он по лестнице и только впередней  стал  молчалив, медлителен. С радостью заметил два чужих пальто навешалке  -  пусть  и они слушают. Минута настала: Анна Григорьевна разливаласуп.
-   Слушайте!   -  начал  Андрей  Степанович  голосом  повелительным  иобещающим.  Все  обернулись  на  голос.  -  Сегодня  в  одиннадцать часов недвинулся ни один поезд во всей России.
Все молчали, не трогая супа. Андрей Степанович заправил салфетку.
-   Раз!  Сегодня  уже  с  ночи  не  передавалось  никаких,  абсолютно,телеграмм!  Во  всей  России.  Два!  - он строго взглянул на Башкина и ткнулвилкой в хлеб.
- Так это ведь вчера днем еще...
-   Виноват!   -  оборвал  Андрей  Степанович.  Надя  отвернулась,  онаоткинулась  на  спинку  стула,  скрестила  руки  и  стала  глядеть  в карнизпотолка.
-  О  том, что делается в Петербурге, мы ничего не знаем. Но вот факты:приехавший вчера из Москвы субъект...
-  А вот ниоткуда не прибывшая, - начала говорить Наденька, все глядя впотолок,  -  может тебя обрадовать, что сейчас не загорится электричество. Ичто в доме у нас налито во все чайники и кружки дополна воды...
Андрей  Степанович  видел,  как Наденька наклонилась к тарелке и началаесть  с  самым  скучающим  видом.  И  ясно,  что  нарочно.  Застукала ложкойпо-будничному.   Тогда   Андрей   Степанович  решил  ударить  на  весь  столпрогнозом: смелым и ошеломляющим.
- Начнется... - сказал он, нахмурив брови, и стряхнул прядь со лба.
-  По-моему,  началось,  а  не  начнется,  - сказала Надя и заела словалапшой,
-  Да,  конечно,  уже  началось,  - заговорил Башкин и сплюснул хлебныйшарик  на  скатерти,  -  началась всеобщая забастовка, которой пугали уж тримесяца.
-  Это  кого? Вас пугали? - спросил Санька и ткнул открыто локтем Надю,а она недовольно поморщилась в его сторону.
-  Правительство,  конечно,  пугали.  Меня  пугать  нечего, я уж всеми,кажется, запуган.
Все  ели  суп,  и  все  торжественное  внимание лопнуло давно, и АндрейСтепанович откинулся назад и, ни на кого не глядя, сказал вдоль стола:
-  Может быть, теперь пророки мне скажут: испугалось ли правительство ичто  оно с перепугу станет делать? Ну-ка... пророки! - повторил Тиктин междуложками   супа.   -  Пророки,  которые  колесо  истории...  подмазывают  илиповорачивают... да-да: так куда же колесо-то обязано... того.
Все молчали.
-  Так  вот - на кого это колесо наедет, сейчас вот, завтра: наедет онона самодержавие или на нас?
Тиктин  обиженно, зло глядел на дочь. Показалось, что она сейчас начнетделанно свистеть, вверх перед собой.
-  Не удостаивают, - крепко сказал Тиктин. - Вы, может быть, милостивыйгосударь, нам что-нибудь разъясните? - обратился вдруг Тиктин к Башкину.
-  По-моему,  -  запел  Башкин  высоким  фальцетом,  он  поднял брови иукрадкой  глянул,  как Наденька. Наденька глядела прямо на него и улыбалась,сощурив  глаза. - По-моему, - сказал смелее Башкин, - колесо катится себе, -и  он  обвел  в  воздухе  круг,  -  катится  и  катится  и,  кого надо, тогораздавит...  -  и  опять  взглянул  на  Наденьку: - и просто мозжит себе безжалости, - и Башкин сам хихикнул.
-  Кого?  Кого?  -  крикнул  строго  Андрей  Степанович и выпрямился настуле.
- Дураков!
Санька с громом отодвинул стул.
-  Вон!  - заорал Андрей Степанович. - Вон! Марш! Башкин водил глазами,Наденька глядела вниз, лица ее не видно.
-  Марш,  вам  говорят!  -  Андрей  Степанович  стоял, тряслась борода,тряслись волосы.
Башкин  встал  и,  не  спуская  глаз  с  Андрея  Степановича, все времяобратясь  к  нему лицом, попятился из комнаты. Слышно было, как шумно дышалаАнна   Григорьевна.   Башкин  тихо  притянул  за  собой  дверь,  и  медленноповернулась ручка. Андрей Степанович стоял. Все молчали.
-  Пошло  все страшно, - сказала Надя, бросила салфетку на стул и вышладеловыми шагами.
-  Дура!  -  крикнул  Андрей Степанович и сел. Он несколько раз черпнулложкой из порожней тарелки.
-  Морду  надо  было набить! - Санька стукал кулаком по столу. - Набитьрожу подлецу.
-  Прекрати!  - сдавленно сказала Анна Григорьевна. Санька осекся и всееще  давил  кулаком  скатерть.  -  Сами  перемигивались...  - она кивнула напустой  Надин  стул  и  вдруг  всхлипнула  и, прижав салфетку ко рту, быстровышла  из-за  стола.  Андрей  Степанович крутым кругом повел за ней глазами.Санька  сидел боком к столу и тыкал вилкой в скатерть. До боли во лбу хмурилброви.
-  Позвони,  -  все прежней крепкой нотой сказал Тиктин. Санька надавилгрушу звонка, и закачалась тяжелая висячая лампа. Дуняша вошла с блюдом.
-  Вот  манера,  -  ворчал  под  нос  Санька, - набирать в дом паршивыхщенков  разных,  хромых  котят...  сволочь  всякую... чтоб гадила... по всейквартире...  милосердие...  -  И  все краснея, краснея, Санька завертелся настуле, привстал.
-  Ешь! - скоманд&#65533;&#65533;вал Андрей Степанович. И они вдвоем зло резали жаркоена тарелках.
Башкин  быстро  сбежал  с  лестницы  и хлопнул парадной дверью, быстрымшагом  дошел  до  угла,  еще  не  видя улицы. И вдруг серым мраком запутала,закутала  его  улица.  Он  вдруг  повернул  назад  и  тут  хватился,  что ужстемнело,  а  фонарей  нет,  и  какая-то  темная  людская  вереница громкимисапогами  дробит  по  тротуару,  и  мягкими  кучками  опухли все ворота, и вкучках  гудит  городской  шепот.  И  когда  вот  крикнул  мальчишка, звонко,по-удалому,  его сгребли и засунули назад в ворота. Башкин перешел на другуюсторону и стал против тиктинской парадной. Он топтался и вздрагивал спиной.
"Выйдет,  выйдет  непременно,  -  думал  Башкин о Наденьке, - и тогда япойду   и   объясню,   сразу  же  заговорю  возмущенно,  что  колесо  -  этоиздевательство.  Да просто вызов, конечно же вызов. И не объяснять же суть всамом деле. Суть! Так и скажу - суть! Суть! Суть!"
В  парадной  Тиктиных  желтый  свет  - швейцар нес керосиновую лампу. Асзади  Башкина  все  шли люди, и голоса отрывочные, сухим горлом. И по спинеерзал  мороз.  И  вот  тяжелые  шаги,  и  уж  вблизи  только  узнал Башкин -городовой.  Он  подходил, широко шагая, как по лесу, чтоб меньше хрустело, ипридерживал  рукой  шашку.  Весь  нагнулся  вперед.  Он шагнул с мостовой натротуар, вытянул вперед шею и цепко глянул на Башкина.
-  Проходи!  -  И  мотнул  ножнами  в сторону: резко и приказательно. -Проходи, говорю, - вполголоса рыкнул городовой.
Говор  у  ворот заглох. Башкин стоял, глядел в глаза городовому, сжималв кармане носовой платок.
-  Пшел!  - крикнул в голос городовой и толкнул Башкина в плечо. Башкинспоткнулся.
- Как вы смеете!
-  А, ты еще рассказывать, твою в кости бабушку, - городовой поймал егоза  рукав,  шагнул  к  воротам,  как со щенком на веревке, и от кучки народуотстал дворник, он взял Башкина у локтя.
-  Веди!  -  зло  сказал  городовой,  и Башкин весь хлестнулся вперед икрикнул от боли меж лопаток.
- А!!!
-  Молчи, молчи, ты! - хрипло шептал дворник. - Молчи лучше, а то целыйне будешь.
Он  вел  его  по  мостовой  быстрым шагом мимо темных домов, и пугливыйсвет мелькал в щелках окон.
Выл  где-то холодным воем фабричный гудок, долго, без остановки, как отболи.

2-73

В  УЧАСТКЕ за деревянным барьером - Виктор. В фуражке, в шинели, поверхшинели  натуго  пояс,  ременный  кушак,  на  кушаке  кобура  - в нем грузнымкамешком   револьвер,   две  обоймы  патронов.  И  шашку  Виктор  все  времячувствовал  у  ноги.  Слушал  голоса  и шепот. Ведут, ведут. Глухой топот погрязной  мостовой.  Вдруг  крик:  "Стой,  стой, держи!" - залился свисток, ибыстрый  топот,  дальше,  дальше  и дальше, свисток и крик... захлебнулся, иснова вскрик дикий и захлопнулся.
-  Поймали.  Видать,  есть  на нем что, того и текал, - сказал полутихогородовой  от  дверей.  -  Сказать,  чтоб сюдой его вели? Виктор хмурился, идыхание камнем стало в груди.
- Пусть... сюда.
Городовой с визгом приотворил дверь и крикнул вниз:
- Давай его сюдой!
И внизу от крыльца крикнули:
- В дежурную!
Виктор  ждал  и  вот  услышал: голоса, ругань стиснутая и дробные ноги;пыхтят  на  лестнице.  Городовой  отпахнул  двери,  и человека, без шапки, впорванном  пальтишке,  втолкнули.  Он,  двое городовых, красные, задохшиеся,тяжело топнули по грязному полу.
Человек  еле  стоял,  ухватясь  за  барьер,  рука тряслась, лицо было вгрязи,  и  от этого нельзя было узнать, какой человек. Виктор выступил из-забарьера.
-  Вели...  а  он...  текать,  сука!  -  городовой  поправлял сбившуюсяфуражку.
-  Вы  почему  же...  -  начал  Виктор.  Но в это время ахнул вскрик содвора, отчаянный, последний, и Виктор дрогнул, стиснул зубы:
-  Ты  почему ж, сволочь, бежал? А? Бежал чего? Говори! Говори! Говори,сукин ты сын.
Человек отшатнулся, сощурил, съежил лицо.
-  Говори!  -  рявкнул  городовой  и срыву, с размаху ударил человека влицо.  И тупо хлестнул кулак. Человек шатнулся, из носу пошла кровь. Человекоткрыл  рот.  Он  не  кричал и, задохнувшись, выпученными глазами смотрел наВавича.  -  Молчит  еще,  стерва! - и городовой рванул арестованного за ухо,зло и с вывертом.
-  А!  у-у!  -  и  человек  вдруг  заголосил,  заревел  в  слезы, завылиспуганным тонким воем.
-  Убью!  -  вдруг взвизгнул Вавич и бросился к человеку и не знал, чтосделать, и вдруг крепкий голос стукнул сзади:
- Что тут у вас?
Все глянули, только человек дрожащей нотой выл и бил зубами.
Помощник пристава шел из канцелярии и твердо глядел черными глазами.
- Это что нюни распустил? Кто такой? Паспорт! Давай паспорт!
- Текал, - сказал городовой.
- Обыскать! И дать!
-  Слушаю!  - в один голос сказали городовой и Вавич. Помощник приставапоправил  усы,  крепкие,  черные, и вышел. Слышно было, как он, не торопясь,стукал  по  ступенькам.  Виктор  ушел  за  барьер,  городовые  шарили,  мяличеловека  - он всхлипывал. Виктор подошел к окну, подышал. Сел за стол, взялручку - ручка дрожала, он кинул ее, встал.
- Руки подыми! Руки! - как на лошадь, покрикивали городовые.
Виктор  ждал,  чтобы  скорей  увели  человека.  Но  в  это  время дверьвизгнула  -  Виктор  еле  услышал  ее  за  шумом  мыслей - и длинный молодойчеловек вошел в дежурную, за ним в мокром тулупе дворник.
-  Здесь-то  зачем  меня  держать?  -  тонким  фигурным  голосом пропелмолодой  человек.  -  Я  ведь  не  собираюсь  бежать. Только вот ты не уходиникуда, голубчик, - и он закивал назидательно дворнику.
Виктор  все  еще  тяжело  переводил  дух.  Он  подошел  к  барьеру  и срасстановкой спросил:
- Что... тут... у вас?
-  Останавливался  и  не  слушал  распоряженья,  чтоб  проходить,  и наУспенской... городовой...
- Распоряжение известно? - спросил, нахмурясь, Вавич.
-  Все  распоряжения  мне  превосходно  известны,  даже о которых и вамнеизвестно,  дорогой мой надзиратель, - и молодой человек улыбался, улыбалсянарочно.
-  Вы  эти  улыбки  к  чертям!  - и Вавич стукнул кулаком по барьеру. -Улыбочки! Почему стоял?.. Если известно.
-  Не  стоял,  а стояли. Поняли-с! Сто-я-ли! И не кри-чите. Не кричите.Нужно  прежде  всего спокойствие... особенно в такое время. Знаете, надеюсь,какое теперь время?
Виктор  краснел  и  все  громче и громче дышал, смотрел на улыбочку и внаглые глаза и вдруг крикнул:
- Паспорт!
-  Вот. Совершенно правильно! Вот это совершенно правильно, - и молодойчеловек,  не  спеша, расстегнул пальто. - Вот, пожалуйста, и прошу сообщить,с кем имею честь так громко беседовать.
Виктор рванул из рук паспортную книжку.
- Башкин, - читал Виктор, - мещанин...
-  Так  что  ж,  что мещанин? - Вавич вскинул глаза на Башкина. - Да! Ичто из того, что этот, как его? Башкин. Ну и Башкин...
-  Вот,  этого  весь  его  состав, - сказал городовой и протянул Вавичуузелок  в  грязном  носовом  платке  - другой рукой он цепко держал за рукаварестованного. Другой городовой держал его под другую руку.
Арестованный  искал,  водил  глазами  по  комнате,  рыжими, отчаянными,заплаканными  глазами.  Он шевелил липкими от крови губами и каждым неровнымвздохом говорил хрипло:
- Да я ж...Да я ж... Башкин обернулся.
-  Господин,  милый  господин,  -  вдруг  закричал арестованный, он каккрючками  впился  глазами в Башкина, - милый, - рванулся он к Башкину, - ониубьют, убьют меня, у-убьют! - завыл он.
-  Да  позвольте,  -  вдруг  лающим  голосом  крикнул на всю канцеляриюБашкин, - что у вас тут делается! Где телефон?
--  Те-ле-фон! Те-ле-фон! - - зашагал саженными шагами Башкин. Он шагализ  стороны в сторону, грубо, не сгибая коленки, и кричал, поверх голосов: -Те-ле-фон!
На  минуту все стали. Дворник шевелил густой бровью и следил за глоткойБашкина.
- Телефон! - вдруг закричал арестованный и рванулся от городовых.
Вавич выскочил из-за барьера:
- Какой, какой вам телефон, к чертовой матери?
-  Я  знаю!  Номер!  -  кричал  Башкин, как на площади. - И вы все! егознаете!  Этот  номер  -  два!  семьдесят  три! И этого человека я тоже! Тожезнаю!  - и Башкин тыкал в воздухе пальцем, и хлипкая рука извилисто качаласьв воздухе.
Вавич  заметил, что городовой, что держал за рукав арестованного, вдругзамотал головой, нахмурив брови, звал Вавича подойти.
-  Вы  стойте,  не  орите! - Вавич дернул Башкина за плечо. Башкин весьмотнулся в сторону. - Не орать! - топнул Вавич ногой.
И   вдруг  Башкин  побежал,  побежал  обезьяньей  припрыжкой,  прямо  ктелефону, что висел за барьером на стене у стола.
Он  вертко снял трубку и завертел ручку звонка. Он кричал раздельно, неперестав еще вертеть:
- Два семьдесят три!
Вавич нагнал, стоял над ним, занес руку, но Башкин уже кричал:
-  Карл  Федорович!  Узнаете мой голос? Да-да-да! Совершенно так: я, я,я!  Я  в  участке,  надо,  чтоб  немедленно  освободили меня и еще человека,который  мне  нужен. И прикажите этому кавалеру, чтоб руки, руки подальше...Хорошо! Ровно в пять! Передаю!
И  Башкин,  не  глядя,  сунул трубку в подбородок Вавичу и кривым шагомотшагнул вбок.
Вавич ясно услышал твердый гвардейский голос:
-  Говорит ротмистр Рейендорф! &#65533;&#65533;тпустить лично мне известного господинаБашкина и другого арестованного, которого укажет.
-  Слушаю,  - всем духом рванул Вавич. Каблуки он держал вместе и стоялперед  телефоном  прямо.  Он простоял еще секунду, хоть слышал, как обрезалаглухота  телефон. Бережно повесил трубку. Обернулся на Башкина и покраснел ипочувствовал,  как  поплыл  из  подложечки  жар  в  грудь и выше, и взяло загорло.  Вдруг  сел  за  стол,  сказал  сухим шершавым голосом: - Записать...паспорта.
Он взял ручку и давил ее в пальцах и шептал:
-  Нахал...  сукин ты сын... нахалище какое. И не писал и хотел со всейсилы  вонзить  перо  в  бумагу, в казенную книгу, и сам не заметил, как взялручку в кулак.
-  Думать  не  надо,  очень  просто,  -  певуче говорил Башкин. Он взялизмятый  паспорт,  что  лежал  поверх  грязного  узелка, и, плюнув в пальцы,отвернул:
-  Вот:  Котин Андрей Иванов, а я Башкин Семен. - Башкин взял с барьерасвой  паспорт  и,  высоко  задрав  локоть,  совал  паспорт в карман. - Так изапишите. Берите ваши вещи, голубчик, - обернулся Башкин к арестованному.
- Пустить? - буркнул городовой.
Вавич деревянно мотнул головой, все глядя в линованную книгу.
-  Боже  мой, голубчик, что с вами сделали. Извозчика, извозчика! Сходиза извозчиком, - подталкивал Башкин дворника.
У арестованного тряслись руки, узелок прыгал, он не мог его держать.
-  Пойдем,  пойдем,  пойдем, - скороговоркой выдыхал он. Он держался заБашкина, вис на нем.
Башкин бережно поддерживал его за талию.
Городовой у входа толкнул дверь.
Вавич  нажал;  хрустнуло с брызгами перо, и Виктор повернул его яро, соскрипом.
- Пшли! - крикнул он городовым.

Дать

ВАВИЧ  сидел  и  слышал только, как шумела кровь в ушах и билась жила окрючок  воротника.  Дверь взвизгнула, шлепнула, он не глянул и все еще давилкулаком  в  бумагу,  потной  горячей  рукой.  И  только  на шаги за барьеромоглянулся  Виктор.  Все еще с яростью в глазах глянул на старого надзирателяВоронина. Воронин устало сел и брякнул шашкой, жидкой, обмызганной.
-  Фу,  туды  его  бабушку!  -  Воронин тер рукавом шинели лысый лоб, ашапка  слезла  за жирный затылок. Он повесил локти на спинки стульев и моталкруглой  головой  с  сивыми усами. - Нынче дома спать не будем! - и дохнул впол, как корова. - Не-е, голубчики, не будем.
Виктор осторожно положил ручку за чернильницу и сказал сиплым шепотом:
- Военное положение?
-  Да,  да...  дурацкое  положение,  сукиного  сына,  -  мотал  головойВоронин,  -  расходилось,  размоталось,  и черно, черно, сукиного сына... отнароду  черно...  чернота,  сукиного сына, на улице. И одернуть некому, рукинет,  -  и  Воронин  помял  в  кулаке  воздух,  -  и  телеграммы  не подать.Побесилось  все... и грязь, сукиного сына, - и Воронин выставил из-под стулазабрызганное грязью голенище.
И   вдруг  резко  затрещал  звонок  телефона.  Вавич  вскочил,  Воронинпоправил фуражку.
- Слушаю, Московский!
И  вот  из  трубки  забил  в  ухо  резкий,  как  скрежет,  голос: убилигородового  на Второй Слободской. Немедля послать наряд, двадцать человек изрезерва,  к  месту.  По  постам приказ - с девяти чтоб никого на улицах, ктоприблизится  -  палить  без окрика. И патруль с винтовками, и меньше пяти непосылать! Для охраны участка...
Вавич не расслышал густого голоса за треском трубки.
- Что-с?
-  Слушать!  -  загремело  в  трубке.  -  Для  охраны  придет полурота,разместить; кухню во дворе, командира в кабинете пристава.
Теперь  только  Вавич  узнал  голос  помощника  пристава и в уме увиделчерные деревянные усы и крепкий черный взгляд.
- Слушаю! - крикнул Вавич.
- Что? Сам? - вскинулся Воронин.
- Помощник, - сказал Виктор и перевел дух.
- Он дельный, дельный. Что там?
-  Городового  убили  на  Слободке,  и  чтоб  после девяти стрелять безокрика, если кто будет приближаться.
-   Царство   небесное!   -  снял  Воронин  картуз  и  боязливой  рукойперекрестился.  - Вот сукиного сына! - сказал злобно Воронин, глазки белесыеушли  за  брови,  и  он  оглядел  пронзительно  всю  канцелярию.  -  Ах так,распротуды  вашу бабушку, - он хлестнул свистком на цепочке по шинели, - таквы, туды вашу в кости.
-  Старшого  сюда!  -  городовой  высунулся в двери, коротко свистнул икрикнул тревожным басом: - Старшого в момент!
-  А  тут привели одного, вертлявый глист, - сердито, торопливо говорилВавич.
- Ну! - Воронин глядел в двери.
-  И  он  тут фофаном и потом к телефону и назвонил в жандармское, чтоботпустить... и еще одного, чтоб с ним, что бежал, сукин сын...
- Ну! - Воронин стукал свистком по барьеру.
- Так я прямо морду хотел ему...
-  Чего  ж смотрел? - вдруг обернулся и рявкнул Воронин. - Такого б емутелефона  дал,  чтоб  зубов  тут  до  вечера не собрал. Сволочь эту теперь вморду и в подвал! Путается, кляуза собачья, тут промеж ног, распрона...
Воронин  не  договорил  и  выскочил  навстречу старшему городовому. Тотгрузной горой стоял и сипло дышал от спеху.
-  Пошли  патрулем двадцать с винтовками, чтоб по всем постам сказать -стрелять,  кто  сунется,  к  чертовой  бабушке,  -  кричал  ему вверх в лицоВоронин,  -  городового  убили, на посту застрелили, сукины сыны, из-за углапрохвосты,  из-под забора, в смерть - кости бабушку... Бей в дрезину теперь,где  заметил  -  бей!  К черту мандраже, разговорчики... пока они тебе пулю,так ты им три! Понял?
Городовой одобрительно и серьезно кивал головой.
-  Марш!  -  гаркнул  Воронин.  Он  покраснел,  и усы висели криво, какчужие.  Он перевел выпученные глаза на Вавича: - Сколько часов? Полвосьмого?Стой!  К девяти всех уберем. Как метелкой, как ш-ш-шчет-кой, во! Чтоб как напогосте.
А  за  окном  уж  гудели  голоса,  тупо  стукали  в грязь ноги, и вдругзамерло, и "марш!" басом на всю улицу - и рухнул разом тяжелый шаг.
Кого-то  толкали  в  калитку  участка,  и  шипела глухая брань. Воронинподбежал к окну, отдернул форточку и крикнул, срывая голос:
- Дать! Дать! Дай ему в мою голову!
Вавич распахнул дверь, сбежал с лестницы и крикнул с крыльца:
- Дать, дать!
Но  калитка  уж  захлопнулась,  и только из-за ворот были слышны глухиеудары и вой, вой не человечий, собачий лай и визг.
Виктор  бегом  через две ступеньки пустился назад в канцелярию. Воронинстоял у дверей.
-  Шляпой,  шля-пой  не быть! Во! - и он потянул что-то правой рукой излевого  рукава  шинели.  -  Во!  -  он  тряс  в воздухе аршинным проволочнымканатом,  с  гладко  заделанным  узлом  на  конце.  - Этим вот живилом воровдоводил  до  разговора - во! - И канат вздрогнул в воздухе гибкой судорогой.-  Теперь  и они узнают - револьверщики. Человек за шестнадцать рублей жизньсвою...  жиденок  какой-нибудь  из-за  угла,  чертово  коренье!  - и Воронинрванул дверью.
Вавич пошагал перед барьером. Городовой у двери шумно вздохнул.
- На Второй Слободской кто стоял, не знаешь?
-  Кандюк,  должно, потом коло церкви Сороченко. Сороченку, должно. Тамиз-за ограды вдобно. Раз - и квита.
Вавич  сел  за  стол.  Он  совался  руками по книгам, папкам. Городовойиз-под козырька глядел за ним, и Вавич кинул на него глазом.
"Надо распорядиться, что б такое распорядиться?" - думал Вавич.
- Почты не было? - спросил он городового, строго, деловито.
Городовой  стоял, хмуро облокотясь о притолоку, и не спеша проговорил встену:
- Какая ж почта, когда бастует! Что, не знаете? И Вавич покраснел.
- Когда людей убивают... - сказал городовой и косо глянул на Виктора.
И  Виктор  не  знал,  что  крикнуть городовому. Открыл книгу, где грудаконвертов  подымала переплет. Сделал вид, что не слышит городового, не видитего  нахальной постойки, и не для чего, для виду, стал с нарочитым вниманиемпереглядывать  старую почту. Он отложил уж письмо и подровнял его в стопке ивдруг  увидал  свою  фамилию,  он  глядел  на нее, как смотрят в зеркало, неузнавая себя, все-таки остановился.
Писарским  крупным  почерком  было  написано: "Его Благородию господинуквартальному  надзирателю Виктору Всеволодовичу Вавичу, в собственные руки".И  фамилия два раза подчеркнута по линейке. Виктор осмотрел письмо. Оно былоне вскрыто. Жидкий большой конверт в четверть листа.
Виктор разорвал.
Простым забором шли буквы, он бросился к подписи:
"С сим и остаюсь тесть ваш Петр Сорокин".

"Седьмого  (7)  числа,  -  писал  Сорокин,  -  я уволен с вверенной мнеслужбы  в  отставку  без  пенсии  и  ничего  другого  и  прочего и все черезмерзавцев,  в  чем  и  клянусь  перед  Господом Богом, потому что будто бы ядавал  поблажки  политикам,  причем  содержание я давал им согласно устава ипрогулки  как и по положению о содержании подследственных. Но выходит, что яуже  не гожусь, хоть и за двадцать два года службы побегов не случалось и несовершалось  и  бунтов,  благодаря  Бога, и только теперь мерзавцу надо былонайти,  что  я  не  разбираю времени и не нажимаю мерами. Да, что же я их помордам  должен бить, а даже они не лишены прав и где же правило и если они -все  образованные  господа  и молодые люди, и надо раньше пройти следствие исуд,  а  не  сажать  в карцер и не тумаками, если люди в свое&#65533;&#65533; партикулярномплатье.  Пишу  тебе  на  служебный  твой  адрес, не пугай Аграфену Петровну,может  быть,  она  уж  тяжела  и, чтоб, храни Бог, чего не случилось. Грошеймоих  хватит до Рождества Христова, ибо живу я у сестры в калидоре. Приищитемне,  Виктор  Всеволодович,  подходящее  занятие по моим годам, ремесла, самзнаешь,  у  меня в руках нет, а нахлебником вашим быть не желаю во век жизнис сим и остаюсь тесть ваш
Петр Сорокин".

Внизу было приписано: "а худым человеком никогда не был".

Узелок

-  ЭТО  мой хороший знакомый, - говорил Башкин Котину. Котин спотыкалсяна тряских ногах и все еще всхлипывал.
-  Хороший-хороший  мой  знакомый.  Очень  хороший,  генерал один, КарлФедорович,  понимаете? Немец такой хороший, - и Башкин наклонился к Котину ивсе гладил его по спине, будто вел ребенка. - Он добрый такой, так вот я...
-  Идем  у  проулок, чего на просвет бросаться, а то враз засыплют, - иКотин  круто  свернул  Башкина  с  тротуара и бегом потащил его через темнуюулицу  в  черный  проход  между  домами.  -  Сюдой, сюдой, по-под стеночкой,по-под стеночкой, - горько шептал Котин.
-  Меня  же  просто  схватили  на  улице, - говорил Башкин вполголоса ишагал  за  Котиным,  -  подкараулили,  что  ли,  меня тоже били, городовой вспину, не успел в лицо... я увернулся. Я ведь знаю...
-  Да  тише,  ей-бога,  молчи и мотаемся, мотаемся, тольки веселей, - иКотин прибавил шагу.
Башкин  совсем  не  знал  этих  мест.  Фонари  не горели, и темные домасмотрели  мертвыми  окнами.  Мутное  небо  серело  сверху. Никого навстречу,никого  у  запахнутых  ворот.  Котин уж почти бежал, спотыкался, ругался всеодним  ругательным  словом,  наспех  его говорил, как заклинание, испуганнымшепотом.  Башкин  ругался  ему  в  голос, повторял то же слово, и вдруг домаоборвались,  -  серым  воздухом  наполнена  площадь,  и  грузной темью виднасквозь серую мглу церковь, и колокольня ушла в дымное небо.
-  Стой!  -  Котин придержал Башкина. - Не брякай ногами, фараон на тойстороне.  Вправо,  вправо,  сюдой  обходи,  -  и  он тянул Башкина за рукав,осторожно  переступая.  Он  вел  его  через  улицу  к  другому углу. И вдруггрохнул  выстрел.  Котин  больно  хватил  за руку Башкина и припал к углу. -Стой, стой! - шепнул он.
Оба  замерли.  И вот слышней, слышней шаги, они легко прыгали по липкоймостовой,  и  человека  несло,  как  ветром.  Он в трех шагах стал виден, оногибал  круто  угол  и  с разлета всем телом саданул Башкина. Оба рухнули напанель,  и  Башкин  ухватился  за  человека и теперь лежал, вцепившись в егошинель,  а  тот  рвался  встать,  он отпихивал Башкина, уперся в горло Котинбросился на землю, он отрывал их друг от друга.
-  Пусти,  убью,  - шептал человек в лицо Башкину, и Башкин узнавал егоиспуганными  глазами.  Нога,  это  Котин наступил Башкину на локоть дрожащейногой,  но  больно, больно. Башкин пустил, человек рванулся, встал и дунул втьму.
На  площади  было  тихо.  Чуть  было  слышно,  как  ходил ветер в голыхвершинах тополей в церковной ограде.
-  Ух,  к  чертовой  матери,  идем,  ну его к чертовой матери... иди тывправо,  а  я  влево,  чье  счастье,  -  дрожащим шепотом говорил Котин и тотолкал,  то  тянул  к себе Башкина, но сам все шел, шел по тротуару и шлепалногами от слабости.
Башкин  вздрагивал  плечами, мотал дробно головой. Все было тихо. Улицауходила с площади вправо.
-  Ой,  идем,  идем,  -  шептал  Котин,  -  идем, ну его в болото, - онзадыхался  и  теперь  крепко  держал  Башкина  под  руку,  как в судороге. -Сейчас,  сейчас  мой  дом,  - твердил Котин. - Вот она, стенка, вот. Не надостучать, а то заметно, не надо. Через стенку перелазь.
Стенка была в рост Башкина, он ощупал шершавый дикий камень.
-  Подсади,  милый,  -  стонал Котин; ноги не слушались его, и он слабопрыгал  на  месте.  -  А  узелок?  -  вдруг почти крикнул Котин. - Узелок? -повторил  он  отчаянно  и,  показалось,  совсем громко. - Нема? Нема? Ой, тыобронил,  там  обронил.  Ой же, ой мать твою за ногу! Ты же нес, ой, чтоб тысгорел. Найдуть, найдуть.
Башкин хлопал по бокам себя, лазал в карман, даже расстегнулся.
-  Иди,  неси,  неси  его  сюдой,  сейчас  беги  тудой, принеси узелок.Найдуть,  на  меня  докажуть, ей-бога, чтоб ты сгорел, на чертовой матери тыко мне пристал. Иди и иди! - И он толкал Башки на в локоть.
- Да почему я должен идти? - почти громко сказал Башкин.
-  Ну,  я  просю,  просю  тебя, - и Котин вплотную прижался к Башкину итянул  к  нему лицо. - Я тебе, что хочешь, ей же бога, вот истинный Христос,- и Котин торопливо закрестился.
Он крестился, пришептывая:
-  Истинная  Троица... Богом святым молюся, просю, просю я тебя. Просю,просю,  просю, - твердил Котин и стукал дробью себя кулаком в тощую грудь. -Я тебе все, что хочешь, за отца родного будешь.
-  Ну  смотри!  -  вдруг  сказал  в голос Башкин. Он круто повернулся изашагал прочь.
Котин сделал за ним несколько шагов и стал.
Башкин  поднял  воротник, спрятал далеко в карманы руки и пошел мернымишагами, раскачиваясь на ходу.
"Да,  да,  -  встретят  -  кто?  Семен  Башкин. Пожалуйста, отправьте вжандармское,  если  угодно,  да-да, прямо в жандармское, а если неугодно, топойдемте  в  участок.  Почему? Ясно: пошел на выстрел, как всякий гражданин.Ну  да,  на  помощь. А если с улицы иду, потому что мне показалось, что сюдаскрылся  преступник  или, может быть, человек, который убегал от выстрела Ноя  никого  не  нашел...  И  они пойдут и найдут этого у забора... Нет, так искажу:  что  шел  из  участка и провожал этого. Да прямо правду скажу. Что жтакого!"  -  Башкин  все  замедлял  шаги,  они  становились  короче, и он ужусилием  воли  заставлял каждую ногу становиться наземь. Вот черная церковь,может  быть,  притаилась  засада...  набросятся. И вдруг Башкин вспомнил этояростное  лицо и как он кричал шепотом: "пусти, пусти". Башкин чуть не стал.Но  он  все  время шел как на виду и потому заставлял себя не сбавлять шагу:"Ну  просто  иду  и  все!  Да,  да, это тот самый богатырь". - Башкин совсемтайком  в  голове  подумал:  "Подгорный".  И Башкин опять тряхнул плечами отозноба  в  лопатках. Он шагал уже по темной площади, посреди мостовой, прямона  тот  угол,  где  сбил  его с ног бежавший. Башкин тайком из-за воротникавертел  глазами по сторонам. Он ждал, что выскочат, схватят, и ноги его былиготовы  остановиться  в  каждом  шагу.  Но  он выкидывал их одну за другой идвигался  вперед,  как  против  потока.  Вот угол, и прямо на Башкина глядитбелесое  пятно.  Башкин  вдруг  повернул  к  нему, как будто это неожиданнаянаходка.  Он  едва  не  упал,  нагибаясь,  и не чувствовала рука узелка, какбудто  была  в  толстой перчатке. Башкин стоял, разглядывая узелок. Затем онвдруг  круто  повернул  назад  и  пошел.  Ноги  поддавали  на каждом шагу, ибыстрым  шагом  он вошел в прежнюю улицу. Он зажал узелок под мышкой. Что-тотвердое  давило  в  бок.  Башкин  залез  в  тугой  узелок.  Нащупал: большойдеревенский  складной  ножик.  Башкин подержал его минуту и вдруг юрко сунулнож себе в карман.
Котин  двигался  по  стене навстречу и меленько зашагал через улицу. Онбормотал:
-  Ой  же,  миленький,  поцелую  дай тебя, ой, хорошенький мой. Брат быродной не сделал, ой, ей-бога же, - он жал к груди узелок.
Башкин подсаживал его на стенку.
-  Тихо,  тихо!  -  шептал  Котин.  - Идем у сарайчик, там тепло, я тамсплю, когда пьяный, там хорошо. У двох можно слободно.
Котин  чиркал  и  бросал  спички,  он  что-то  ощупью стелил на большомсундуке.
-  Вот сядай, лягайте, как вам схочется. Я ведь квартиру имею, комнату.Я  же  шестерка, ну, сказать, официант, подавальщик, ну, человек у трактире."Золотой  якорь",  например, знаете? Ну вот, - вполголоса шептал возбужденноКотин.  - И тама повсегда с получки гуляют мастеровые. Я внизу, в черной, нев  дворянской.  Не  бывали?  Да ложитеся, я посвечу, - и он чиркал спички, -лягайте.  Ну  вот  и  все  через  это. Сейчас тут мастеровые. Ну, по пьяномуделу, знаете, подружили. Потом же разговор ихний слышишь все одно.
- Ведь их разговор хороший, - солидно сказал Башкин.
-  Ну, вот-вот. Я же понимаю. Студенты же сочувствуют, я ведь тоже... Яведь  в заводе в мальчиках когдай-то был. Ну, и теперь вроде свои. И вот тутсунули  мне пачку - сховай, спрячь ее. Почему нет? Очень даже слободно. Я еев  машину  приладил.  -  И  Котин  тихонько рассмеялся; он уже лежал рядом сБашкиным,  и  оба  грелись,  прижимаясь  друг к другу. - Я ведь понимаю, я жлюдей  перевидел.  Ведь в нашем деле сотни их, людей, и господ и всяких, и яже вас враз признал, что вроде студент переодетый или так... с таких.
-  А как же вас схватили? Ведь это ужасно, как вас стали бить! Я не могвидеть, как при мне...
-  Ой, убили б, накажи меня Господь, - и Котин привскочил на сундуке, -убили  бы,  и  я теперь уж не живой был бы. Вы мене как с огня вытягнули. Ойже,  Боже  ж  мой,  -  и  он терся лбом о грудь Башкина. - Я ведь сам же их,гадов!  Да  что  много  рассказывать?  Дайте  мене  левольверт,  я  б их самнастрелял  бы...  дюжину.  Я  ведь  могу  левольверт  узять, - и он зашепталБашкину  в  ухо.  -  Могу  вам  дать,  ей-бога! Хотите, дам! - и Котин сновапривстал.  -  В мастеровых есть. Я вже знаю, где они ховають, и могу вкрастьдля  вас... аж три могу вкрасть. Сколько потребуется для вас, разного сорта.Как хотите - скажите, хоть бы завтра. Для вас повсегда.
Он  не  мог  уняться  и  принимался целовать Башкина, и Башкин не знал,отдавать  ли  поцелуи.  Ему  хотелось плакать. Он молчал и обнимал Котина заплечи.
"Я  его  спас, - говорил себе в уме Башкин, ровным тронутым тоном, - онмой.  В  Индии,  кажется,  такой  становится  рабом.  Но мне ничего не надо.Ни-че-го!"
-  Мне  не  надо  револьверов, голубчик, - сказал Башкин проникновеннымголосом, - я не убиваю. Не надо крови и убийств.
Он  еще  хотел сказать: а надо спасать другого, первого встречного хотябы, но удержался. Слезы текли из глаз Башкина ровным теплым током.

Никогда

СТАРИК  Вавич  подклеивал  футляр от очков. Держал его над самой лампойна вытянутых руках, нажимал толстым пальцем тоненькую бумажку:
-  Ведь  скажи,  чертовщина  какая,  ах  ты дьявол собачий, - а бумажкалипла  не  к  футляру,  а  к  пальцу, и старик швырнул в сердцах футлярчик икрикнул: - А черт их всех дери!
- Что, что там? - застонала старуха - Кого это ты, Сева? Сева!
В  это  время  кто-то  дернул  входные двери, и разговор в сенях. Тайкаэто. Смеется, еще кто-то.
Всеволод  Иваныч  вышел,  он  держал липкие руки на отлете и хмурился втемноту.
-  Добрый  вечер!  - услышал он из темноты гортанный говор. - Я говорю,что,  значит,  выходит, что и куры-таки забастовали. Нет, ей-богу, на базаренельзя найти одно яйцо.
Тайка смеялась и смущенно и нахально как-то.
-  Ничего  не  вижу,  -  сказал  Всеволод Иваныч, - простите, господин,ничего, знаете, не вижу.
- А темно, оттого и не видно.
- Это Израильсон, - сказала Тая.
Но Израиль уже шел к старику, он щурился на свет и протягивал руку.
-  Что  вы так смотрите, я не разбойник, - улыбаясь, говорил Израиль, -я флейтист.
- Извините, - старик поднял обе руки, - у меня руки липкие.
-  От  меня  ничего  не прилипнет. Здравствуйте, господин Вавич, - и онвзял  толстую  руку  Всеволода  Иваныча  своими  сухими цепкими пальцами. Онсмотрел на старика, как на старого знакомого, которого давно не видел.
-  Я  обещала,  -  говорила  Тая  уже из кладовки, - что у нас найдетсядесяток, Илья Григория искал... а я предложила.
-  Нет,  я-таки  сам  подошел  и  спросил.  Я  же  знаю, что вы славнаябарышня.
Всеволод  Иваныч все стоял, подняв руки. Он глядел, как Тайка проворно,вертляво,  с  какими-то  поворотами  бегала  из  кладовки  в  кухню, брякалаплошками, как проворно свет зажгла.
- Вам два десятка? Можно два?
И  каким  она  гостиным,  не своим каким-то голосом, - смотрел на Тайкуотец,  как  она  блестела  на  Израиля глазами, как двумя пальчиками держалакухонную лампу
- Кто там? Кто? - видно, уж давно тужилась голосом старуха из спальни.
- Сейчас, сейчас1 - крикнул в дверь Всеволод Иваныч
- Сева! - крикнула старуха.
Всеволод  Иваныч  сердитыми шагами пошел в полутемную спальню и быстрымшепотом заговорил:
- Да там какой-то, яйца... пришел... десяток, что ли.
- Кто ж такой? - с испугом спросила старуха.
-  Да  не  знаю,  Тайка привела, - и Всеволод Иваныч шагнул к двери; онбыл уже в столовой, старуха крикнула вслед:
- Зачем же в сенях? Пусть войдет. Проси!
- Войдите, - сказал Всеволод Иваныч хмурым голосом.
- Зачем? - сказал Израиль, подняв брови. - Здесь тоже хорошо.
- Войдите! - крикнула старуха, задохнувшись.
-  Ну  хорошо,  я  зайду,  -  быстро  сказал Израиль. Он прошагнул мимоВсеволода  Иваныча  и  громко  сказал: - Ну, вот я зашел. Вы хотели слышать,как  мы  говорим - вот мы уж тут. Вам же нехорошо беспокоиться. Что? Лежите,мадам, покойно. Я сейчас пойду, - кричал Израиль в двери.
- Нет... нет, - говорила, переводя дух, старуха. - Вы присядьте!
Всеволод  Иваныч пробовал скрутить папиросу, но клейкие пальцы путали имяли бумагу. Он торопился и конфузился.
-  Это  вы  клеили?  -  сказал Израиль и взял со стола футлярчик. - Этонадо  с  ниткой.  Вы  имеете  нитку?  -  он  серьезно вертел футлярчик передглазами.
-  Я знаю, знаю, - говорил в бороду Вавич и сыпал табак на скатерть, наблюдце.
-  Нитки  у  меня  здесь...  на  комоде,  - и слышно было, как брякнулиспички в старухиной руке.
- Дайте мене нитку! Зачем вам мучиться? С ниткой же просто.
- Ну дай же! - крикнула старуха. Всеволод Иваныч зашаркал в спальню.
-  Да  где тут еще с нитками тут, не знаю я, где тут нитки эти у вас...-  он сердитой рукой хлопал по комоду, пока не упала катушка, не покатилась.Сердито  вздохнул  старик,  поймал  ее  и,  не  глядя на Израиля, сунул ее ввоздух.
Тайка   сидела   уж   в  столовой,  глядела,  как  Израиль  старательнозабинтовывал  ниткой склеенный футлярчик. Он держал его перед самыми глазамии деловито хмурил брови.
- Держите тут пальцем, - сказал Израиль, все глядя на футлярчик.
Тайка  спрыгнула  с  места  и, отставя мизинчик, придавила указательнымпальцем   нитку.  Исподнизу  глянула  Израилю  в  глаза.  А  он,  нахмурясь,тщательно затягивал узелок.
-  Обтерите с мокрым платочком, и завтра утром можно будет снять нитку.-  Израиль бережно положил футлярчик на скатерть. - А что слышно с яйцами? -вдруг он обратился к Тае и поднял брови.
Тайка выпрыгнула в двери.
-  Покойной  ночи,  мадам,  -  крикнул  Израиль,  как  глухой,  в дверистарухе.  -  Вы, главное, не беспокойтесь, - весело крикнул он, выходя. - Досвиданья, господин Вавич!
Израиль тряхнул волосами и притворил за собой дверь.
-  Я  вас  провожу,  -  говорила  Тая  из кухни, - а то собака. - И онавзмахнула  в  воздухе кофточкой, надевая, и лампа погасла. - Ничего, я найду- не чиркайте спичек.
Она впотьмах схватила кастрюльку с яйцами и выскочила в коридор.
-  Нет,  нет,  вы  разобьете,  - Тая не давала кастрюльку, - вы яичницусделаете.
Они  вышли  за  ворота. Ветер обжал Тайны юбки, они путались и стеснялишаг.  Тая  из-за  спины  Израиля покосилась на окна; за шторой маячил силуэтВавича, бесшумно носился по красноватым окнам.
-  Слушайте,  -  сказал  Израиль, - ваш папаша хороший старик, ей-богу.Славный старик, ой! Так можно упасть! - Израиль подхватил Таю под руку.
-  А  у  вас  есть папа? - спросила Тайка. Она нарочно делала маленькиешаги - близко были ворота Израилева дома.
-  Папаша?  -  сказал  Израиль.  - Он сейчас живой, он еще работает. Ончасовой  мастер.  Он  хотел  меня  учить  на  фотографа; а мой дядя - так онскрипач  -  он  говорит:  мальчик имеет хороший слух. А фотография - так этонадо  хорошие-таки  деньги.  Аппараты, банки-шманки. Так меня стали учить нафлейте. Так спасибо дяде.
Тая,  как будто обходя грязь, жалась к руке Израиля, и ей представлялсяотец  Израиля,  и  столик  перед  окошком, и в глазу у старика барабанчик состеклышком. И, наверно, страшно добрый старичок.
- Вы что? Любите музыку? - вдруг спросил Израиль строгим голосом.
- Люблю, - тихо сказала Тая.
- А что вы любите? Тая молчала.
-  Я  ж  спрашиваю  - что? Ну, музыку, но какую музыку? - почти сердитоповысил голос Израиль. - Музыку, музыку. Ну а что?
-  Музыку!  Музыку,  ну  а что? - передразнил из темноты акцент Израилямальчишечий голос.
-  Жид  - еврейка, грош - копейка, - пропел другой мальчишка из темнотысовсем близко.
-  А  ты давно русский? - Израиль нагнулся в темноту к забору. - А? Ужевосемь лет есть? Нет? Мальчишки затопали в сторону.
-  А  раньше ты что был? - улыбаясь, говорил Израиль и поворачивался зашагами.  -  Ничего?  А ты читать умеешь? Русский! А читать по-русски умеешь?Нет? Приходи, я тебе научу.
Мальчишки зашлепали по грязи прочь.
- Жи-ид! - тоненькими голосами крикнули из темноты.
- Дураки какие! - шептала громко Тая. - Мерзавцы этакие.
Израиль стоял у своих ворот.
-  Что?  Они себе мальчики, а их научили. Им скажут, что евреи на Пасхурусских мальчиков ловят и кушают, так они тоже будут верить.
- Фу, фу! - отряхивалась Тая.
-  Мне один образованный человек говорил, что он таки наверное не знаетили это правда, - смеялся Израиль, - ей-богу: адвокат один.
-  Нет,  нет, - отмахивалась Тая рукой, и шевелились в кастрюльке яйца,-  нет!  Никогда!  Ни  за  что!  Ни  за  что  на  свете! - она говорила, какзаклинала; собачка тявкала за воротами.
- Слушайте, идите домой! - сказал Израиль.
-  Нет!  Никогда!  -  все твердила, вытверживала Тая. Израиль осторожнобрал  кастрюлю,  Тая  крепко,  судорожно  жала  ее к себе и махала свободнойрукой:
- Нет! Ни за что!
-  Придете  другой  раз,  днем.  Я  вам  поиграю. Нет, в самом же деле,сейчас поздно.
Тая вдруг остановилась. Она передала кастрюльку.
И  вдруг  поцеловала  Израиля в руку. Поцеловала быстро, как укусила, ибросилась прочь бегом по мосткам.
-  Хода,  Митька!  - визгнул мальчишка. Испуганные ноги дробно затопаливпереди. Тая толкнула калитку.
- Жи-дов-ка! довка! - крикнули в два голоса ребята.

Марья Ивановна

ИЗРАИЛЬСОН  сразу  не  понял,  что это сделала барышня. Но потом крепкообтер руку о шершавое пальто и бормотал на ходу:
-  Это  уже нехорошо. Это уже не надо. Ей-богу, славная барышня. - И онеще  раз  обтер  руку.  Легким  воздухом  носилас&#65533;&#65533;  в  голове  Таинька, покаИзраильсон  кружил  по  винтовой  лестнице  и  легко, воздушно прискрипывалиступеньки.  Израильсон  нащупал стол. Зажег свечку. Дунул на спичку и сейчасже засвистел - тихо, чуть задевая звуком тишину.
На  холодной  стене  над  кроватью  папа  и  мама  на  карточке. Папа всюртуке,  белая  борода.  Сидит,  расставя  коленки,  а  рядом мама в чернойкружевной  шали.  У  папы один глаз прищурен, будто он приготовился к удару,но  твердо глядит вперед, а у мамы испуганный вид, и она жалостливо смотрит,будто  видит  что-то  страшное. Израильсон как будто в первый раз увидал этукарточку.  Он  взял  со стола свечку и близко поднес к карточке. Он пересталсвистеть.
-  Что,  старики!  -  кивнул  Израильсон карточке. - Боитесь, что Илюшакрестится?  -  сказал  он  по-еврейски.  -  Да?  - Он прислушался - скрипелиосторожно ступеньки.
"Если  она,  -  думал  беспокойно Израильсон, - сейчас же отведу домой;хорошо,  я  пальто  не снял", - и он протянул руку к котелку. Дверь медленноотворилась, просунулась голова в платке.
-  Вам  записка,  -  зашамкала  старуха,  -  с утра еще, позабывала всесказать.  За  делами,  за этими, все забудешь, - и она протянула Израильсонусложенную бумажку.
Израильсон выпустил воздух из груди.
"Илюша,  -  стояло  в  записке,  -  есть дело: приходи, проведем время.Будет Сема и приведет М.И., ей-богу, приходи.
Натансон".
- Вы яиц, вижу, достали, - голосом подкрадывалась старуха.
Израиль уже напялил котелок.
- Берите пяточек, берите и свечку задуйте, умеете? Нет? Залейте водой!
Старуха костлявыми пальцами выгребла яйца и смеялась угодливо.
Израильсон  весело  застукал  по лестнице. Он свистел веселое навстречуветру и шел, загребая правой ногой.
У  виолончелиста  Натансона  в  маленькой  комнатушке  было  дымно - наэтажерке  крикливо  горела керосиновая лампа без абажура. Вокруг письменногостола гомонили задорные голоса:
-  Мажу,  тьфу  - гривенный! - раскатился актерский голос. На диванчикепереливами хохотала девица, двое мужчин тесно зажали ее меж собой.
-  Марья  Ивановна!  На  ваше  счастье можно купить? - кричал кто-то отстола.
-   Марья   Ивановна,  вас  спрашивают,  -  толкали  соседи  девицу,  -спрашивают: можно вас купить? Это не я, это там спрашивают!
-  Илюша!  -  крикнул  хозяин,  но  вслед за Израильсоном вошел высокийсухой человек.
-  Ура! Познанский! - все весело вскочили. Но Познанский пожевал сухимибритыми челюстями и, не снимая шляпы, молча поднял руку.
-  Внимание, господа! - он обвел всех блестящими глазами. На лицах всехзастыло ожидание смешного.
-  Господа!  - строго сказал Познанский. - Сегодня, сейчас даже, ко мнеприбыл  человек  из  Екатеринослава,  - лица гостей потухали. - Он приехал споследним   поездом,  поездов  больше  не  будет.  Так  он  говорил,  что  вЕкатеринославе уже началось...
Лица стали тревожны, только кое-кто еще надеялся на шутку.
Познанский сделал паузу.
-  Ну  а  что  же  началось?  -  раздраженно сказал хозяин и передернулплечами.
-  Все  стало!  -  провозгласил  Познанский. - Тьма в городе. По улицамездят  казаки!  На  телеграфе  войска! На вокзале драгуны. В театре митинги.Разгоняют  нагайками.  На  окраинах  стрельба Настоящая стрельба, господа! -Познанский замолчал и водил торжествующими глазами от лица к лицу.
-  Здесь  тоже бастуют, - сказал хозяин. Он держал на ввернутом штопорепивную бутылку.
-  Здесь  играют в карты! - Познанский сделал рукой жест и повернулся кдвери.
-  Слушай,  ты  брось!  -  хозяин поймал Познанского за пальто. Мужчиныторопливо закуривали. Игроки сидели вполуоборот, прижав пятерней деньги.
-  Что  ж нам делать? - почти крикнула Марья Ивановна. - Что же делать?- поправив голос, повторила она. Все заговорили тревожным гулом.
-  Надо  что-нибудь  делать,  господа! - говорил Познанский, разматываякашне.
-  Мы  же не можем стрелять, мы же стрелять не умеем, - говорил актер столстым обиженным лицом.
-  Тс!  Не кричите! - тревожным шепотом сказал хозяин, приложил палец кгубам. И шепот покрыл и притушил голоса.
-  Действительно,  чего мы орем! - сказал Познанский и притянул плотнеедверь.  -  Господа,  -  Познанский  говорил громким шепотом, - господа! Ведьвсе,  все  поголовно...  люди  умирают,  идут на риск... головой. И если чтобудет, спросят: а где вы были?
-  Ну  а что? Что же? - шептали со всех сторон. Хозяин поставил бутылкусо штопором на комод.
-  Мы  же  все  артисты,  -  сказал  громко  Израильсон, - ну а если мыбастуем,  так  у  кого  от  этого  голова  болит?  Большое  дело? Познанскийбрезгливо   оглянулся   на   Израильсона.   Все  зашептали,  оглядываясь  нафлейтиста.
-  Па-звольте! Позвольте! - перебил всех Познанский. - Можно собраться,ну, не всем, и составить резолюцию... и подать...
Марья Ивановна прикалывала шляпку, глядя в стекло картины.
-  Подать  в  здешний комитет. Здесь же есть какой-нибудь комитет? Естьже...
-  Кто  меня  проводит?  -  все  еще  глядя  в  картину,  пропела МарьяИвановна.
- Это даже смешно, - сказал Израильсон. - Ей-богу, это таки смешно.
Он  не  успел еще раздеться и с котелком в руках вышел в двери. И вдругон вернулся из коридора и высунулся в приотворенную дверь.
-  Я  понимаю  деньги  собрать  - я знаю сколько? Это да. Все замахали,чтоб он запер дверь.
- Люди же хотят кушать, что?
Израильсон захлопнул дверь и вышел на улицу.

Белый крест

ПЕТР  Саввич  Сорокин проснулся на сундуке. Мутной дремотой чуть синелоокно в конце коридора.
Петр  Саввич  осторожно,  чтоб  не  скрипнуть,  спустил  ноги,  нащупалваленки.  В  кухне,  в  холодной,  воровато поплескал водой - не крякнул, несплюнул  крепко,  а  крадучись  вышел  в темный коридор и встал по-солдатскиперед  окном. Он молился Богу на свет окна: оттуда из-за неба сеет свет волявсевышняя.  И стал аккуратно вышептывать утренние молитвы, истово надавливалслова  и прижимал твердо и больно пальцы ко лбу, клал крестное знамение, какружейный  артикул: по приемам. И когда вдавливал пальцы в лоб, думал: "ПустьГосподь убьет, его воля, а я не виноват".
Потом  сел  на  сундук  и  стал  ждать  утра. Вздыхал потихонечку, чтобхозяев  не  тревожить.  А когда закашляла в комнате сестрица, пошел на кухнюналивать самовар. Не стуча, колол щепочки.
Было девять утра. Сорокин постучал к приставу.
Пристав  сидел  перед  потухшим  самоваром  в  ночной  рубашке. Объедкизакусок  на  тарелке.  Пристав  задумчиво  ковырял  в зубах. Сорокин стоял вдверях  с  фуражкой  в  руке.  Пристав  мазнул  по  нему рассеянным глазом иприхмурился одной бровью.
- Ну что скажешь? - и пристав ковырнул где-то далеко во рту.
-  С  добрым утром! - сказал Сорокин и улыбнулся так, что не стал похожна себя.
Пристав опять заглянул и поморщился:
-  Вчера  ж... я тебе сказал, - и пристав стал тереть губы салфеткой, -говорил  уж... куда тебе? Ведь в пожарные ты не годишься. Ты же на стенку невлезешь.  Влезешь ты на стенку? - и пристав, не глядя, махнул рукой вверх постене.
Сорокин снова сморщил улыбку.
- Конечно-с.
-  Что "конечно"? - подкрикнул пристав и с шумом толкнул назад кресло ивстал. - Что конечно? Влезешь конечно или не влезешь конечно?
- Да никак нет, - Сорокин попробовал посмеяться.
-  Ну  вот,  - сказал пристав с расстановкой, - никак нет. На стенку тыне  влезешь,  -  пристав  сел  на кровать и взялся за сапоги. Сапог длинный,узкий,  как  самоварная  труба,  не  пускал  ногу,  вихлялся,  и пристав зломорщился.
-  Позвольте  подсоблю,  -  и  Сорокин  проворно  кинул шапку на стул иподбежал. Он старался направить сапог.
-  Да  пусти  ты... а, черт! - и пристав тряс ногой, стараясь дать ходуголенищу. - А, дьявол! Тьфу! - Пристав зло огляделся кругом, запыхавшись.
Сорокин пятился к двери.
Он  шагнул уже в сени. Но вдруг остановился. Пристав перестал пыхтеть ислушал. Сорокин решительным шагом вошел снова в комнату, подошел к кровати.
- В чем мой грех? - крикнул Сорокин.
Пристав поднялся в одном сапоге, другой он держал за ухо.
- Грех мой в чем? - крикнул еще громче Сорокин.
-  Да  я  тебе  не  судья,  не  судья, Христос с тобой, - скороговоркойзаговорил пристав.
-  Не можешь сказать? Нет? - крепким солдатским голосом гремел Сорокин.- А нет, так к чему поношение? Поношение зачем?
Пристав краснел.
-  Взятки кто брал? - Сорокин топнул ногой вперед. - Не я! Вот он крести  икона, - Сорокин махнул шапкой на образа, - поджигательством я не грешен,сам  ты,  сам  ты...  -  задыхался  уж Сорокин, - сам ты... знаешь, сукиногосына,  кто  поджигает.  Не  знаешь?  Сказать,  сказать?  Я  двух  арестантовпоставлю  -  они тебя в плевке, прохвоста, утопят! Господину прокурору! Что?Сам,  стерва,  на  стенку  полезешь!  Полезешь!  Ах  ты,  рвань! - и Сорокинзамахнулся фуражкой.
Пристав,  красный,  с  ярыми  глазами,  мигом  махнул  сапогом, и сапогстукнул  по  крепкому плечу, отскочил, а Сорокин уж толкнул, и пристав сел сразмаху,  и  ахнула  кровать. Сорокин уж ступил коленом на толстую ляжку, нопристав, плюя словами, кричал:
- А зятя, зятя твоего? Кто? Кто? А?
Сорокин вздохнул в&#65533;&#65533;ем телом и выпученными глазами глядел на пристава.
-  Что?  Что?  -  кричал  уж  пристав,  вставая.  - А ты в морду лезть.Сол-дат!
У Сорокина были слезы в глазах.
-  Вон!  -  заорал  всем  нутром  пристав  и  размахнулся  ботфортом, иполетела чернильница со стола.
Сорокин  бросился  в  двери, в сенях уж торчали двое городовых. Сорокиннахлобучивал фуражку.
-  Вон  его!  -  орал вслед пристав, и сапог пролетел в сени. Городовойзвякнул дверью, и Сорокин махнул одним шагом через всю лесенку.
Сорокина  понесли  ноги  по  улице,  завернул в переулок, еще влево, налюдей  не  глядя, где б их поменьше. Сзади как ветром холодным мело и гнало.И  вот  уж липкая грязенка и мокрые прутики, голые кустики. Сорокин не узналгородского  сада, как по чужому месту заходил, и, когда три раза прошел мимозаколоченной  будки,  увидал,  что  кружит. Сел на скамейку, отломил прутик,зажевал,  закусал  вместе  с  губами.  Опять  вскочил  и уж не по дорожке, асквозь   кусты  пошел  напролом.  Но  идти  было  некуда  -  черная  решеткарасставилась  за кустами, а за ней проходят люди. И глядят. Сорокин повернулназад,  цеплялся  полами  за  кусты,  вышел  вон из сада и пошел наискось поплощади, в глухую улицу, зашагал по ней ходко, вниз. И вдруг сзади:
- Петр Саввич!
Сорокин прибавил шагу и вобрал голову в воротник, по самые уши.
"Бежит  сзади.  Не  признаюсь,  - решил Сорокин, - дураком так и пойду,будто не я".
-  Петр  Саввич!  -  совсем  забежала вперед, в самое лицо. Какая-то...улыбается.
Петр Саввич моргал бровями и не узнавал.
-  Ну?  Не  узнали?  Тайку  Вавич  не  узнали? - и Тайка бежала, пятясьзадом,  и  глядела  в  самые  глаза  Сорокину.  -  Вы не к нам, Петр Саввич?Идемте... Это ничего, что никогда не бывали!
Сорокин  вдруг встал. Он узнал Тайку. И сразу покраснело серое лицо. Онзамахал рукой вперед:
- Я туда, туда... Туда мне надо. У Тайки осунулось лицо.
- Куда? - тревожным шепотом спросила Тая.
-  Туда...  к  чертям! - и Сорокин шагнул решительно. Застукал тяжелымисапогами  по  мосткам. Он вышел на порожнее место. Двойным звоном постукивалмолоток  в  черной  кузнице  на  отлете, и тощая лошаденка на привязи стояланедвижимо,  как деревянная. Петр Саввич стал загибать влево, топтал грязь пощиколотку.
"Губернатору  сказать. Прийти и сказать: ваше превосходительство... всенапраслина..."  -  И тут вспомнился сапог. "Никуда, никуда! А вот так и иди,сукин   сын,  -  думал  Сорокин,  -  иди,  пока  сдохнешь.  Идут  вон  тучи:куда-нибудь,  к  себе  идут.  И  церковь  вон  стоит - при месте стоит и длячего...  А  ты  иди,  иди и все тут! - подгонял себя Сорокин. - Никуда, иди,сукин сын. Греха нет, а все равно сапогом".
Он  сам заметил, что взял направление на церковь - белую на сером небе.Он  уж  шел по кладбищу, по скользкой дорожке, и смотрел на понурые, усталыекресты.  И  вот решетчатый чугунный знакомый крест. Женина могилка. Спокойнои грустно стоял крест, раскрыв белые объятия.
- Серафимушка! - сказал Сорокин и снял шапку.
Холодный   ветер  свежо  обдул  голову.  Он  смотрел  на  белый  крест,казалось,  что стоит это Серафима, стоит недвижно из земли и без глаз глядитна него: что, дескать, болезный мой?
Сорокин  сел  на  край  могилы.  И  вдруг показалось, что один, что нетСерафимы,  а просто крест чугунный, и белая краска облезла. Он сидел боком иглядел  в грязь дорожки. И вспомнил, как в родильном лежала уж вся простынейзакрыта.  Как  туда  вез  и  руку  ему  жала  от  боли, "Петруша, Петруша" -приговаривала.  И  опять  боком  глаза  видел  белые  Серафимовы объятья и -двинься  ближе  и  обоймет. И слезы навернулись, и дорожки не стало видно, авот близко-близко руки Серафимушкины.

Самовар

-  ВСЕ  равно фактов нету! - Филипп сказал это и кинул окурок в стакан.Наденька  сидела,  не  раздеваясь,  в  мокром  пальто,  и  глядела  в пол. -Разговоров  этих  я  во как терпеть не могу. - Филипп встал и провел пальцемпо горлу, дернул. - Во как!
Он   шагнул   по  комнате  и  без  надобности  крепко  тер  сухие  рукиполотенцем.
-  Убитые,  убитые! - иронически басил Филипп. - Я вот пойду сейчас илитебя,  скажем,  понесет  -  и очень просто, что убьют. Вот и будут убитые, аэто  что?  Факт?  Пойдет  дурак  вроде  давешнего и давай орать: вооруженноевосстание!  Трупы  на  улицах!  Баррикады!  Такому пулю в лоб. Провокатор женастоящий. А он просто дурак... и прохвост после этого.
Надя все глядела в пол. Молчала. Скрипнула стулом.
-  Конечно,  с  револьвером против войск не пойдешь... - пустым голосомсказала Надя.
-  Так  вот нечего, нечего, - подскочил Филипп, - нечего языком бить. Иорать нечего!
- Я ж ничего и не говорю, - пожала Надя плечами.
-  Ты не говоришь, другой не говорит, - кричал Филипп, - а выходит, чтовсе орут, дерут дураки глотку, и вся шушваль за ними: оружия!
- Ну а если солдаты... вон в Екатеринославе в воздух стреляли...
-  А  народ врассыпную? - Филипп присел и руки растопырил. - Да? Так начерта  собачьего  им  в  них  стрелять, их хлопушкой распугаешь. В воздух! Атрупы? А трупы эти со страху поколели? Да?
Наденька подняла огонь в лампе. Огонь потрескивал, умирая.
- Я пойду! - сказала Надя и вздохнула. Она встала.
-  Куда ты пойдешь? Видала? - и Филипп тыкал пальцем в часы, что виселинад  кроватью.  -  Сдурела?  Половина  десятого.  На! - И Филипп снял часы иподнес  к  погасающей лампе. - Во! Двадцать семь минут. Какая ходьба? Шабаш!Сиди до утра.
-  Ну  это  мое  дело.  Чепуха,  ну переночую в участке и все. - И Надярешительно пошла к двери.
-  Да  слушай, брось. Ей-богу! Валя! Товарищ! Да я силом должен тебя непустить.  -  И  Филипп загородил дверь. - Давай сейчас лампу нальем, самоварвзгреем.  Верно!  И за мной чисто - никто сюда не придет. Брось ты, ей-богу!- и он тихонько толкал Надю в плечо назад.
Надя отдергивала плечо, отводила Филиппа рукой и двигалась к двери.
-  Ладно  мне трупы строить, - вдруг зло сказал Филипп и дернул Надю заплечо  рывком,  и  она  повернулась  два  раза в комнате и с размаху села накровать.  Она  подняла  раскрытые глаза на Филиппа и приоткрыла рот, и вдругярое  лицо  Филиппа стало в мелких улыбках - все лицо бросилось улыбаться, иФилипп  быстро  сел  рядом.  - Наденька! Голубушка! Да не могу ж я этого! Немогу  я  терпеть этого! Господи Боже ты мой! Да нет. Не могу... чтоб в такойчас. Да ведь я ж отвечу за это! Наденька, на самом деле.
Лампа  трескала  последним  трепетом огня и вздрагивали вспышки. Филиппто  обнимал Надю сзади за плечи, то вдруг бросал руку. Он подскочил к лампе,поднял огонь и снова уселся рядом - Надя не успела привстать.
-  Да  побудь  ты  со  мной!  Что  же  я,  как шельма какой, выходит, вучасток,  что  ли,  от  меня...  так  выходит?  Не  веришь, что ли, выходит?Выходит,  я тебе верю во как! - И Филипп сжал Надину руку повыше кисти. Надязадохнулась,  не  крикнула.  -  А  ты  мне,  значит, никак. Наденька! Слышь,Наденька,  -  и  он крепко тряс ее за плечо. - Надюшка, да скажи ты мне: вотпобеги  ты,  Филька,  сейчас  через  весь  город  и  принеси мне... с дорогикамушек,  и  я  тебе  побегу, босой побегу, и через всех фараонов пробегу, исквозь  черта-дьявола  пройду.  Хочешь, хоть сейчас? Пропади я пропадом! - ИФилипп  отдернулся,  будто  встать.  - И смотрю я на тебя, ей-богу, маешься,маешься,  родная  ты  моя,  за  чего,  за кого маешься? И чего тебе в самом,ей-богу,  деле,  чего  тебе! И куда тебе идти? Сымай ты салоп этот, ну его кчерту,  - и Филипп в полутьме рвал пуговки с петель на Наденькиной застежке.Он  почти  сдернул  его  с  плеч,  вскочил  волчком. - Я сейчас лампу на щупналью.  Один  момент...  Момент единственный... - и Филипп звякал жестянкой,присев  в углу с лампой. - Эх, Наденька ты моя! - вполголоса говорил Филипп;уж  лампа  горела  у  него  в  руках. - Эх, вот она: раз и два, - и он обтерлампу и уж брякал умывальником в углу у двери. - Да скидай ты салоп этот.
Наденька  все  недвижно сидела и следила глазами, как во сне: и видела,как  чудом  завертелся  человек  и  как  само  все стало делаться, что он нитронет, и не понимала слов, которые он говорил.
-  Давай  его сюда,- говорил, как катал слова, Филипп, и салоп уж виселна  гвозде.  - Сейчас самовар греть будем. - И он выкатился в коридор, и вотон  уж  с  самоваром  и  гребет  кошачьей хваткой красные уголья из печки. -Давай,  Надюшка,  конфорку,  давай  веселей,  вона на столе! Эх, мать моя! -Филипп  дернул  вьюшку  в  печке,  ткнул трубу самоварную, прижал дверкой. -Чудо-дело  у  нас,  во  как!  А чего у меня есть! Знаешь? - и Филипп смеялсяглазами  в  Надины  глаза, и Наде казалось - шевелится и вертит все у него взрачках:  плутовство  детское.  -  А  во  всем городе хлеба корки нет? Да? Аэвона  что! - и сдобную булку выхватил из-за спины Филька. - Откеда? А вот иоткеда! Бери чашки, ставь - вон на полке.
И  Надя  подошла  к  полке  и  стала брать чашки - они были как новые илегкие,  как бумажки, и глянули синими невиданными цветами и звякали внятно,как  говорили. А Филипп дул в самовар как машина, и с треском сыпались искрыиз-под  спуда.  Проворной  рукой  шарил  в  печке и голой рукой хватал яркиеуголья.
-  Вот  оно, как наши-то, саратовские, вона-вона! - кидал уголь Филька.- Хлеб-то режь, ты хозяйствуй, тамо на полке нож и весь инструмент.
Наденька взяла нож как свой, будто сейчас его опознала.
Анна Григорьевна стукнула в дверь.
- Андрей, не спишь?
-  Кто?  Кто?  Войдите,  входи,  -  торопливым голосом отозвался АндрейСтепанович.
Анна  Григорьевна  тихонько  открыла  дверь. Муж стоял на столе, другаянога была на подоконнике. Он сморщил серьезную мину и замахал рукой.
-  Тише,  Бога  ради,  я слушаю. - И он весь присунулся к окну и поднялухо к открытой форточке.
Сырой  тихий  воздух  не  спеша  входил  в комнату, и Андрей Степановичвыслушивал этот уличный воздух.
- Андрей... - шепнула Анна Григорьевна.
-   Да   тише  ты!  -  раздраженно  прошипел  Андрей  Степанович.  АннаГригорьевна не двигалась. И вот, как песчинка на бумагу, упал далекий звук.
-  Слыхала? - шепнул Тиктин. - Опять... два подряд. - Тиктин осторожно,на цыпочках, стал слезать со стола.
Анна  Григорьевна  протянула  руку,  Тиктин  молча  оттолкнул  и грузнопрыгнул  на  ковер.  Он  сделал  шаг и вдруг обернулся и выпятил лицо к АннеГригорьевне:
- В городе стрельба! - он повернулся боком.
-  Я говорю: Нади нет, Нади дома нет. Двенадцатый час, - голос дрожал уАнны Григорьевны.
-   Черт!  Безобразие!  -  фыркнул  Тиктин.  И  вдруг  поднял  брови  ирастерянно  заговорил: - Почему нет? Нет ее почему? Совсем нет? Нет? В самомделе нет?
И  Андрей  Степанович  широкими шагами пошел в двери. Он оглядывался посторонам, по углам. В столовой Санька. Курит.
-  Надя  где?  -  крикнул  Андрей  Степанович. Санька медленно повернулголову:
-  Не  приходила,  значит,  теперь  до  утра. С девяти ходьбы нет. - Онотвернулся и сказал в стол: - Заночевала, значит, где-нибудь.
- Где? - крикнул Тиктин.
-  Да  Господи,  почем  я-то  знаю?  Не  дура  ведь она, чтоб переть напатруль.
-  Да  ведь  действительно  глупо, - обратился Тиктин к жене, - ведь недура же она действительно. И Тиктин солидным шагом вошел в столовую.
-  Если  б  знать,  где она, я сейчас же пошла бы, - и Анна Григорьевназаторопилась по коридору.
- Да мама, да что за глупости, ей-богу.
Дробные  шаги  сыпали  за  окнами  ровную  дробь,  и  Тиктин  и  Санькарванулись  к  окну,  рота  пехоты  строем  шла  по  пустой  улице и россыпьюотбивала шаг.
- На кого это... войско?
Тиктин хотел придать иронию голосу, но сказал сипло.
- В засаду, в участок, - сказал Санька и сдавил брови друг к другу.
-  Пойди  ты  к  ней,  -  сказал Тиктин и кивнул в сторону комнаты АнныГригорьевны.
-  Ладно,  -  зло  сказал Санька. Он все глядел на мостовую, где прошлапехота.
Самовар пел тонкой нотой.
- А ну-ка еще баночку, а ну, Наденька, - Филипп тер с силой колено.
Надя  глядела,  как  он  впивал  в  себя  чай с блюдечка, через сахар взубах.
И  все  веселей  и  веселей глядел глазом на Надю. А Надя не знала, какпить, и то нагибалась к столу, то выпрямлялась к спинке стула.
Вдруг   Филипп   засмеялся,   поперхнулся   чаем,   замахал   руками  -откашливался:
-  Ах ты, черт... ты, дьявол! Фу, ну тебя! Ух, понимаешь, что вспомнил.Аннушка-то  моя,  дура-то! Ах ты, ну тебя в болото! Ночью раз: "Ай! Батюшки,убивают!"  -  и  в  одной  рубахе  на двор да мне в окно кулаком: "Филька, -кричит,  -  стреляют".-  "В  кого?"  -  кричу - "В меня!" - кричит. Весь домвсполошила.  Соседи,  понимаешь,  во  двор,  кто в чем. "Где стреляют?" - "Унас,  в  кухне, - кричит, - стреляло, еле живая, - кричит, - я выскочила". Яв  кухню.  Огня  принесли.  А  сосед уж с топором, гляжу, в сенях стоит. Вотсмехота!  А это, понимаешь ты, бутылка! Ах, чтоб ты пропала! Квасу бутылка уней  в  углу  лопнула.  Ах ты, чтоб тебе! - Филипп смеялся и головой мотал истукнул пустым стаканом о блюдечко. - Ах ты, дура на колесах!
Наденька   улыбалась.   Потом  подумала:  "А  вдруг  это  действительносмешно!"
-  Я  выношу  этую бутылку, - и Филипп толкнул Надю в плечо, - выношу всени,  понимаешь,  вот  она,  говорю,  пушка-то,  сукиного  сына!  Во!  Так,ей-богу, попятились, не разглядевши-то! Ой, и смеху!
Наденька  смеялась,  глядя  на Филиппа, а его изморил уже смех и размялему все лицо, и глаза в слезах.
- Наливай еще! Ну тебя к шуту, - Филипп толкнул Наде свой стакан.
И вдруг самовар оборвал ноту.
Надя  сразу  узнала,  что  теперь  они остались вдвоем. Филипп пересталсмеяться.
-  А  где Аннушка сейчас? - Надя спросила вполголоса и водила пальчикомпо краешку блюдца. Филипп промолчал. Насупился.
- Говорится только: рабочий класс, за рабочий класс... Разговор все.
Надя остановила палец.
- Почему же? Идут же люди...
- А идут, так... так, - Филипп встал, - мой посуду и все тут.
Филипп отшагнул раз и два, отвернулся и стал скручивать папиросу.
Надя  не  шевелилась.  Время  стало  бежать,  и  Филипп  чуял,  как онопромывает между ними канаву. Вдруг обернулся.
-  Да  что  ты? Голубушка ты моя! - И уж обнял стул за спинку и тряхнулсильно,  так  что  Наденька покачнулась. - Да размилая ты моя! Я ж попросту,по-мужицки,  сказать.  Да  ты  что, в самом деле, что ли? Ведь верное слово.Шут с ней, с посудой этой! Да я ее побью, ей-богу!
Надя чуть улыбнулась.
-  Ей-бога!  - крикнул радостно Филипп, схватил чашку и шмякнул об пол.Сунулся к другой. Надя отвела руку.
-  Да  что ты, да вот он я! - говорил Филипп и уж взял крепко за плечо,через  кофточку,  горячими  пальцами. Совсем руки какие-то особенные и как узверя  сила.  И  у  Нади дунула жуть в груди, какой не знала, дыхание на мигпритаилось.  Ничего не разбирала, что говорил Филипп, как будто не по-русскиговорил  что-то.  И  Надя  неловко  уперлась ладонями в Филькину руку, и всеговорили губы:
- Не надо... не надо... не надо...
А  под  колена прошла рука, и вот Надя уж на руках, и он держит ее, какребенка, и жмет к себе, и Надя закрыла глаза.

Шаг

ПЕХОТА  шла  по  пустой  улице  - одни темные фонари. Дробь шага ровнойроссыпью  грохала  по  каменьям.  Прапорщик  запаса  вел  роту мимо запертыхдомов.  Солдаты косились на дома. Прапорщик сошел с тротуара и пошел рядом слюдьми.  Рота все легче и легче стучала и стала разбивать ногу - не дробь, аглухой  шум.  Штыки стали стукать друг о друга, и солдаты стали озираться, -прапорщик вскинул голову, обернулся и резко подкрикнул:
-  Ать,  два, три!.. ать, два, три!.. ать, два!.. Рота ответила твердымшагом.
-  Тверже ногу! - крикнул прапорщик в мертвой улице. Рухнул шаг и раз идва. И снова уж глухой топот - идут и "не дают ноги".
-  Ать!  -  крикнул  последний  раз  прапорщик,  будто икнул, и не сталподсчитывать.
Лопнул  пузырьком  где-то  справа  револьверный  выстрел. Шаг роты сталглуше,  и  вдруг один задругам треснули винтовочные - как молотком в доску -дам!  дам!  дам-дам!  И  далекий крик завеял в улицах - рота совсем неслышноступала.  И  крик  ближе,  и  слышен  справа  топот в темноте, и вдоль улицысправа:
- Держи! Держи!
- Тра-а! - сыпанул справа выстрел.
-  Стой! Стой! - крикнул прапорщик. Стала рота. А те бежали, и криком итопотом осветилась темная улица.
-  Держи!  -  крикнул  прапорщик, а быстрые шаги споткнулись в темноте.Упал,  и  вот  снова  затопали, вот из улицы тяжелым градом топот, и щелкнулзатвор, и голос хриплый:
-  Кто  есть? И что ж вы... сволочи... смотрели! Бежал!.. Рот разинули!Бычки!
-  Что? Ты кто? Поди сюда! - прапорщик широким шагом пошел вдоль фронтана тротуар.
Но  шаги  в  темноте  уж  топали  дальше,  и  куда-то  вкось  мимо ротыраскатился в улице выстрел.
Прапорщик  отдирал  застежку  кобуры, вытащил наган и выпалил вдогонку.Выпалил,  подняв на аршин выше. В это время из-за угла тяжелым шагом выбежалеще человек.
- Стадничук, держи! - заорал прапорщик. - Первый взвод ко мне!
Сорок ног рванули с места.
- Ты давай винтовку! Давай же, сука! - кричал солдат.
- Да я ж городовой, братцы, очумели?
-  Арестован!  - рявкнул прапорщик и рванул из рук городового винтовку.- С нами пойдешь, марш! Первый взвод, стройсь! Рота-а! шагом... арш!
Рухнул шаг, и бойко пошла рота.
- Ругаться, мерзавцы, воинскую часть ругать, а?
-  Какого  участка! - кричал в темноте прапорщик. - Вот мы в Московскийи идем. Номер твой, сукин сын! Рота рубила шаг.
- Тебя на штыки поднять надо, знаешь ты это?
По роте прошел веселый шум.
А  в  улицах  было  пусто,  и рота снова стала слышать свой шаг. Черныедома мертвыми уступами стояли как наготове, и снова ослаб солдатский шаг.
Прапорщик  не  командовал, люди сами кашей повалились в ворота участка,в  темный  двор;  в  полуподвале горели на стенке два керосиновых фонаря, отних  казалась  темнота  еще гуще, и люди, войдя в подвал, только шептались иникто не топнул.
-  Пожалуйте  со мной, - Вавич тронул впотьмах свой козырек и пригласилрукой. Прапорщик не видел.
-  Кто  такой? - спросил прапорщик вполголоса. Но в это время из дверейподвала хриплый, с ругательной слезой, голос крикнул:
-   Да   скажите,   господин  надзиратель,  нехай  меня  пустют,  когдаарестовали  без  права при исполнении. Да стой, не держи, у меня шинель тожеказенная!
-  Да, - сказал прапорщик и откашлялся для голоса. - Тут вот, черт его,ругался,  ругал  воинскую  часть  -  городовой.  Ваш  это будет? А то сдам вкомендантское.
- Ах вот как! - крикнул Вавич. - Скажите, мерзавец. Давайте его сюда.
-  Выведи!  -  скомандовал  прапорщик.  Виктор  шел рядом с офицером, асзади шагали трое: городовой и двое солдат.
-  Молчать!  - крикнул, обернувшись, Вавич, хотя городовой не говорил имолча  шагал между двух солдат. - Не внедришь! Не внедришь, - горячо говорилВавич.
Прапорщик спотыкался в темноте и чертыхался под нос.
- Наверх, что ли? - досадливо сказал прапорщик.
Виктор  пробежал  по лестнице вперед. "Эх, так бы я мог привести роту -вот  как  будто  взял весь участок под свою руку". Он оглянулся на офицера итут  при  свете  на лестнице метким глазом увидал погон с одной звездочкой илицо, главное, лицо.
"Шпак!  Милостивый  государь",  -  сразу  решил  Виктор, плечом толкнулвходную дверь и не придержал за собой.
-  Учитель географии, должно быть, - ворчал Виктор. Помощник пристава счерными усами.
- Ну, - крикнул он Виктору.
- Идет! - и Виктор небрежно мотнул головой на дверь.
-  Прапорщик Анисимов, прибыл с ротою, а вот этого молодца арестовал, -прапорщик показал большим пальцем за плечо. - Ваш?
Помощник хлопнул бровями вниз.
-  Не  разберу!  -  сказал,  щурясь,  помощник. - Японец? Японца в пленвзяли, позвольте узнать?
Прапорщик покраснел, поднял брови, губы раскрыл над зубами:
- Я вам, милостивый государь, официально заявляю и прошу слушать...
-  Мне известно-с! Все-с! - откусил слова помощник. - Официально, когдастрельба!  -  повернулся  и  твердо  застукал  ногами вон из дежурной, черезтемную  канцелярию,  и  хлопнул  вдали  дверью  кабинета,  звякнули стекла вдверях, и слышно было, как залился звонок телефона.
-  Отвести  и держать в роте! - крикнул прапорщик солдатам. - Кто у васстарший? Пристава мне! - крикнул прапорщик Вавичу.
-  Пристава  нет,  -  сказал Вавич глухо и отвернулся к окну и сразу жеувидал  толпу  и услыхал гомон. Вавич вышел деловитой походкой, слегка заделофицера. - Виноват, позвольте, - и быстро проскочил в двери.
На улице цепь городовых прижимала в калитку ворот захваченных облавой.
- Считай! - крикнул Вавич, чтоб распорядиться.
-  Ребра  им...  посчитать,  -  сказал  близкий  городовой,  -  в  двухревольверы були. Самая сволочь!
- Этих отдельно, сюда давай.
-  Не,  тех  уж  прямо  до  Грачека свели. Куда! - замахнулся городовойприкладом. Человек метнулся и вжался в толпу.
Прапорщик затопал с крыльца.
Вавич  обходил  полукруг  городовых,  косился  боком  на  прапорщика  -"подождешь, голубчик". Виктор, не спеша, стал подыматься на крыльцо.
-  Вавич!  Ва-вич  -  сукиного  сына,  да  где  ж  ты?  - сверху кричалзапыхавшийся Воронин. Вавич рысью вбежал на лестницу.
-  Поймал!  Поймал  двоих,  двоих,  сукиных  сынов... револьверщиков...никто,  а  я  вот  этой  рукой вот схватил, как щенков... помог Господь, еговоля...  вот  крест  святой, - Воронин перекрестился. - Вот гляди, - Ворониноттопырил  полу  шинели.  -  Видал?  Пола навылет, а сам - вот он я - пронесГосподь,  стрелял  ведь, сука, стрелял! Господня воля, сукиного сына, толькои скажу: Господня воля.
Вавич почтительно слушал.
-  На вот тебе целый город, - Воронин махнул рукой в окно, - найди вошьв овчине.
- Как же это вы?
Воронин вытянул голову вперед и три раза хлопнул себя ладонью по носу:
- Вот! Вот! И Господня воля.
- Кто ж оказались, не известно?
-  Это  уж скажут... - Воронин сел на подоконник. - У Грачека скажут, -сказал  он тихо. - Дай закурить! Этот умеет... Бог ему судья - полено у негозаговорит...  Да, брат, - совсем тихо сказал Воронин, - одного-то подранили,так  не  в  больницу,  а  велел  прямо  к  нему...  Пока,  значит...  фу, некурится... пока, значит, не помер.
Воронин замолк и переводил тяжело дух и дул дымом перед собой.
Из  открытой форточки среди далекой тишины заслышался рокот извозчичьейпролетки.  Оба  слушали  и  мерили ухом, далеко ли. И как редкие капли дождяпадали по городу выстрелы.
И  вдруг  ясно,  как  проснулся  звук:  из-за угла раскатились дрожки истали  у  ворот.  И  при свете фонарей от крыльца видно было - сошел плотныйофицер; с другой стороны спрыгнул и обежал пролетку другой, потоньше.
- Капитан! - первый увидел погон Вавич.

Шляпа

ПОМОЩНИК  пристава  широкой  уличной  походкой  прошел мимо прапорщика,сморкаясь на ходу в свежий платок, прямо в двери и затопал вниз.
Слышно  было,  как  на  лестнице  стали,  и вот ровно, гулко забили дваголоса. Говорил помощник, а другой хрипким звоном, как молотком в котел:
- Ага!.. Ага!.. Так! Так...
Прапорщик  все  поправлял  пояс, пока рубили голоса на лестнице, вертелшеей в воротнике.
Дверь   распахнули,   шагнул,   топнул  капитан.  Он  пожевывал  усы  иприщуренными  глазками  глядел  на прапорщика. Прапорщик держал под козырек.Все  молчали.  Помощник  отошел  к  барьеру  и глядел на прапорщика. Молодойофицер стоял за капитаном и насмешливо мигал рыжими глазками.
- Офицюрус, - шепнул Воронин Вавичу и чуть кивнул на молодого.
- Ну-с! - вдруг крикнул капитан в лицо прапорщику.
- В пятой роте пятьдесят второго Люблинского...
Капитан  не  брал  руку  к  козырьку,  не  принимал  рапорта, он стоял,расставив  ноги,  взял  руки  в  толстые  бока,  выдвинул  подбородок в лицопрапорщику.
Прапорщик покраснел сразу, будто красный луч ударил ему в лицо.
- Господин капитан, потрудитесь принять...
-  Га-аспадин  прапорщик!  -  крикнул  капитан. - Потрудитесь пройтись,пожалуйте-ка!
И  капитан  сунул  рукой  вперед,  где мутно светилось матовое стекло вкабинете пристава.
- Проводи! - кивнул помощник.
Вавич побежал вперед и распахнул дверь в кабинет пристава.
Прошагал  прапорщик,  простучал  каблуками  капитан. Вавич запер дверь.Хотел  отойти.  И  вдруг  услышал знакомый хруст новой кожи, а после хляп! -это  шлепнула  крышка  кобуры. И Вавич замер у двери в темноте канцелярии. Исейчас же услышал хрипкий голос капитана:
-  Это что ж! Что ж это? Молчать! - и колко стукнуло железо по столу. -Слушать! Измена? Со студентами, значит? А присяга?
- Я всю войну, - напруженным тенором начал прапорщик, - я всю войну...
- Молчать! - как на площади крикнул капитан.
И в дежурной зашел шепот.
И  стало  слышно,  как  выпускал шипящее слово за словом, как стукал обстол револьвером. Как горячими каменьями вываливал слова:
-  Поднять  два  пальца!  К  иконе,  к  иконе  обернуться! Повторять замной...
-  Я  не позволю, я присягал, вы не имеете права, - крикнул прапорщик скровью в голосе.
- Застрелю. За-стрелю, - и стало совсем тихо. Время зашумело в ушах.
Вавич затаил дух, подался вперед. Клякнул взвод курка.
-   По-вто-рять!   Клянусь...   повторять:   клянусь!  Пальцы  выше!  Иобещаюсь... всемогущим Богом...
И не слышн&#65533;&#65533; было, как шептал прапорщик.
Вавич  на  цыпочках  прошел  в  дежурную.  Помощника  не было. Офицюрусзакуривал от папироски Воронина и приговаривал:
-  А  ей-богу... так и надо. Ей-богу, надо. Набрали каких-то милостивыхгосударей  в  армию. - Офицюрус пустил дым белым клубом и отдулся брезгливо.-  Каких-то  статистиков.  Нет,  ей-богу  же,  непонятно.  - Офицюрус оперсяспиной и оба локтя положил на барьер, руки висели, как крылышки.
В  это  время  открылась  дверь  в  кабинете пристава, и капитан громкосказал:
-  Нет,  нет!  Вперед  извольте  пройти. Офицюрус встрепенулся, швырнулпапироску.  Прапорщик, нахмуренный, красный, шел из канцелярии, за ним гулкостукал капитан. Он застегивал на ходу кобуру.
- Командует ротой господин поручик. Проверить людей!
Капитан  шагнул  к  двери.  Городовой распахнул. Все козырнули. Поручиквышел следом.
Прапорщик  зашагал  в темноту канцелярии, он глядел вверх, он топнул наповороте в темноте.
- Шляпа, - кивнул на прапорщика Воронин.
- А я б его застрелил, - громко зашептал Вавич, - на месте.
-  Ну,  стрелять-то  уж...  воевал  ведь  он,  поди,  а мы, знаешь, тутсидели... и досиделись, дураки.
-  Я  говорю,  я капитана застрелил бы, - уж громко сказал Вавич. - Какон смеет, против устава, присяги требовать.
- Кто требовал?
Прапорщик   выходил   из   канцелярии,   он  делал  два  шага  и  крутооборачивался к окнам.
Он  оглянулся  на слова Вавича, глянул диким взглядом и что силы топнулв пол ногой.
Вавич замолк, глядел на прапорщика, глядел и Воронин всем лицом.
- Сволочи! - вдруг крикнул прапорщик и вышел в дверь.
Воронин и Виктор бросились к окну. Прапорщика на улице не было видно.
В  городе  было  тихо,  и  только изредка лопался легкий выстрел, будтооткупорили маленькую бутылочку.

Суматра

БАШКИН  шел  с  Колей  по  мокрому  тротуару.  Улица  была почти пуста.Торопливые  хозяйки  шмыгали  кое-где  через  улицу,  озирались  обмотаннымиголовами.
А дождик, не торопясь, сеял с мокрого неба.
-  Ты  воротник,  воротник  подыми,  -  нагибался Башкин к Коле, юркимипальцами  отворачивал воротник. - Давай я тебе расскажу, тебе полезно, вы жепроходите сейчас про Зондские острова.
Башкин нагнулся к Коле и взял его за руку выше кисти и крепко держал:
-  Так  вот:  Суматра, Борнео, Ява, Целебес... Тебе не холодно? Да, такэто  на  самом экваторе, он их так и режет. - Башкин широко махнул свободнойрукой.  -  Ты слушай, так незаметно все и выучишь. Я тебя хочу выручить... явот  вчера  одного  человека  выручил...  Суматра  огромный остров. - Башкинобвел  вокруг  рукой. - С Францию ростом, и там заросли тропических лесов, итам  в  лесах  гориллы, понимаешь. Этакая обезьянища, ей все нипочем, никогоне  боится,  идет,  куда  хочет. На все наплевать. И ни до кого дела ей нет.Живи  себе  на  дереве  и ешь яблоки, и никто за ней не подсматривает. Стой,Колечка, слушай. Ты здесь посиди в палисадничке.
Они стояли около церкви.
Мокрая лавочка стояла среди метелок кустов.
- Ты не будешь бояться?
- Чего бояться? Я буду семечки грызть.
-  Грызи,  грызи,  только  не  уходи,  я  сейчас.  Сию минуту. - Башкинвыпустил  Колю  и  саженными  шагами  зашлепал  по  лужам.  - А про обезьянудоскажу  непременно,  -  вдруг  обернулся  Башкин.  Коля  махнул  кулачком ссемечками.
Башкин  завернул за угол. Он задержал шаг, оглянулся и быстро подошел кворотам,  нагнул  лицо  к  окошечку  в железе. Ворота приоткрылись. Башкин споднятым воротником быстро перешел двор.
В  коридоре  было суетливо и полутемно. Башкин сбросил калоши и, прижавворотник к щеке, шагал, толкаясь, вдоль по коридору.
Двери  распахнулись,  и  кого-то  вывели  под  руки.  Башкин еще крепчеприжал воротник.
- Что, зубы у тебя болят? - спросил жандарм у вешалки.
-  Зубы,  зубы,  зубы,  -  застонал Башкин и чуть не бегом заметался покоридору.
-  Я  докладал,  -  сказал  жандарм.  -  Сейчас,  наверно. Звонок крутоввернул дробь. Жандарм метнулся к двери и сейчас же сказал тугим голосом:
- По-жалуйте!
Башкин  криво  бросился в дверь и тотчас сел на диван, прижался щекой кспинке.
Ротмистр Рейендорф крикнул от стола:
- Сюда!
- У меня зубы, - говорил Башкин и шел, шатаясь.
-  Здесь не аптека, - оборвал Рейендорф. - У меня пять минут: что такоеза звонок вчера? Кто такой? Ну?
- Сейчас не могу, - говорил Башкин из воротника, - сейчас.
-  Что,  зубы?  Не  жеманиться.  Военное положение, не забывать. Что зафокусы? - Рейендорф нагнулся, рванул Башкина за угол воротника. - Ну?
- Я не могу, я еще не уверен, я не выяснил себе, ну, понимаете...
-  Не  врать!  - крикнул Рейендорф. - А если это мистификация, то это унас, брат...
- Ну, просто человек...
-  Не  мямлить!  -  и.  Рейендорф  нетерпеливо  застучал портсигаром постолу.
-  Я  ж  говорю - человек, потому что он человек... из трактира и оченьценный. Он много знает, но, может быть, врет. Люди же врут.
- Ладно, что ж он врет?
-  Да  вот  что  рабочие много говорят, но он путает, и вообще еще чертего знает.
- Какой трактир, как его звать?
- Да, может быть, он врет, как его звать.
-  Нечего  мне институтку тут валять. Как он назвался? - Рейендорф взялв руку серебряный карандашик и занес над белым сияющим блокнотом.
- Сейчас, сейчас вспомню.
"Надо в обморок упасть... соврать, соврать, соврать. Нет, в обморок".
Башкин  сделал  блуждающие  глаза  и завертел головой. И вдруг ротмистртопнул от стола:
- Да не финти ты, сопля! - он проплевал эти слова и замахнул руку.
-  Котин, Андрюша Котин из "Золотого якоря" на Слободке. Это он сказал,но может быть... Он массу ерунды всякой... Рейендорф писал.
- Ерунду, ерунду! Какую ерунду? - и он хлопал по блокноту. - Ну!
-  Оружие какое-то, чуть не артиллерия, бред какой-то. Рейендорф что-тописал, другой рукой он нажал звонок.
-  Коврыгина сюда, - крикнул он, не оборачиваясь, когда в двери сунулсяжандарм.  -  Да-с!  А  вы,  фрукт,  -  ротмистр хмуро поглядел на Башкина, -допляшетесь!  Это  что  ж?  Попыточки  укрыть?  На  цыпочках? Мы с вами не вдурачки  играем.  Это  когда  вот идиоты наши раскачивают стены... в которыхсами  сидят.  Завалит, так, будьте покойны, им же первым по лысинке кирпичомвъедет!  Из-за  границы  их  шпыняют  вот  этаким перцем. - Рейендорф цепкойрукой  схватил  со стола тонкие печатные листы и совал их под нос Башкину. -Не  узнаете?  Ой ли? Да, да - "Искра". Смотрите, первые-то сгорите. Болваны.Вихлянья эти мы из вас вытрясем.
Башкин  опять  натянул  воротник  на  затылок. Он не знал, что будет. Авдруг  пошлет  ротмистр за официантом и здесь, сейчас, сделает очную ставку.Уйти,  уйти,  скорей,  скорей,  как  попало. Попроситься в уборную хотя бы ивон, вон, а потом пускай, что угодно.
-  Карл  Федорович!  Меня  там  мальчик ждет, на дожде. Я пойду, скажу,чтоб не ждал, он простудится, бедняжка.
-  Это  что ж за мальчики? - вдруг снова нахмурился Рейендорф. - Сейчасне с мальчиками гулять, а дело делать надо живыми руками. Не понимаете еще?
-  А,  а... - сказал, запинаясь, Башкин. Он вдруг покраснел, встал: - Авы  вот,  может  быть,  не  понимаете,  господин ротмистр, не понимаете, чтомальчик, может быть, важнее, важнее нас с вами! Да! И всего.
Ротмистр насторожился и, не мигая, смотрел нахмуренными глазами.
-  Чего  важнее?  - и Рейендорф коротко ударом дернул вперед голову. Онпридавил глазом Башкина, и Башкин стоял, шатаясь.
-  Я  говорю,  важней  для  меня,  для нас, что ли, - уж слабей говорилБашкин. - Мальчик проще и правдивей.
-  Значит,  работаете с ним? - отрезал Рейендорф. - Ну, и толк какой отмальчишки этого? Он чей сын?
-  Это  все  равно... то есть в данном случае даже очень важно... В этовремя вошел чиновник в форменной тужурке.
- Звали?
Ротмистр вырвал листок блокнота.
- Через два часа чтоб здесь был, - и чиркнул ногтем по листку.
Башкин  уже  большими шагами отшагнул по неслышному ковру, он был уже удвери.
- Э! - крикнул ротмистр. - Как вас, Эсесов! Куда это? Пожалуйте-ка.
Башкин, сделав круг, подошел.
-  Порядочные  люди  прощаются  уходя,  - ротмистр тряхнул головой, - апотом мальчишка, мальчишка. Ну? Чем же важно?
-  Да, да, - обиженно заворчал Башкин, - мальчишка, и очень важный. Егонадо направить и...
- Чей? - оборвал Рейендорф.
- Сын чиновника, гимназистик.
- В бабки играть учите? Это теперь? Да?
- Не в бабки, а потом увидите...
-  Это  не  Коля?  -  вдруг  спросил ротмистр. - Отец на почте? Фю-у! -засвистел  Рейендорф  и  зашагал  по  ковру. - Да тут, батенька, послезавтрапожалуйте-ка  сюда  в  это  же  время,  мы  с вами в две минутки отлично всеобтолкуем.  А  сейчас  марш!  -  вдруг  остановился ротмистр и прямую ладоньнаправил в дверь. - И послезавтра в пять здесь.
-  До  свиданья,  -  буркнул  Башкин  в  коридоре. Он, не глядя, топал,вбивал  ноги  в калоши и опрометью понесся по коридору. Он не заметил двора,он  почти  бежал по панели, то подымал на бегу воротник, то откидывал снова,он шептал:
- Коля, Колечка, мальчик, миленький, семечки, Коленька.
- Коля! - крикнул Башкин, едва завернул за угол. - Коля!
Было почти темно, Башкин шлепал без разбора по лужам,
нарочно ударял в грязь ногами - все равно, все равно теперь.
- Коля! Милый мой!

Тот самый

АННА  Григорьевна  так  и не спала всю ночь, и все новые и новые страхинаворачивались:   "Лежит   Наденька   простреленная   на  грязной  мостовой,мертвая...  нет, живая, живая еще! Корчится, ползет, боится стонать, и кровьидет  и идет... Сейчас если подбежать, перевязать..." Грудь подымалась, ногисами  дергались  -  бежать.  Но  Анна  Григорьевна сдерживалась - куда? Хотяглаза  отлично видели и улицу, и грязный тротуар, где Наденька, и темноту, иугол  дома  -  вон там, там - Анна Григорьевна могла показать пальцем сквозьстену - там!
"Да  нет.  Просто  осталась  ночевать у кого-нибудь. Да, у товарищей...Обыск,  городовые  -  бьют же они, бьют, сама видала, как извозчика на улицепри всех городовой... и ведь что они могут сделать с девушкой!"
-  Господи!  -  мотала  головой  Анна  Григорьевна. Она встала, пошла впереднюю, как будто сейчас ей навстречу может позвонить Наденька.
- Мум! Чего ты?
Анна Григорьевна вздрогнула.
Из темноты светила Санькина папироска.
-  Мум!  Ей-богу,  она хитрая, она у Танечки заночевала, вот увидишь. Язавтра чуть свет сбегаю. Ей-богу.
-  Она дура, дура, - почти плача, говорила Анна Григорьевна. - Она ведьвот,  -  и  Анна  Григорьевна вытянула вперед руку, - бревно ведь, вот прямовсе, как солдат.
-  Да  она  мне  говорила,  что  если что... самое верное место у Тани,честное  слово,  говорила,  -  и  Санька  подошел,  обнял  мать  за  плечи ипоцеловал в висок.
Анна  Григорьевна  потрясла  головой, волосы защекотали Санькину щеку -как волосы барышень на балу в вальсе, и ум застыл на миг в оцепенении.
В  квартире  было  тихо,  и  громко  листал  в кабинете страницы АндрейСтепанович,  как  будто  не  бумагу,  а железные листы переворачивал. АндрейСтепанович   глубоко   вздохнул,  он  слушал  в  открытую  форточку  дальниевыстрелы,  редкие,  спокойные,  как  перекличка,  он  листал  книгу "Историяфранцузской  революции"  Лависа и Рамбо, на гладкой лощеной бумаге. Хотелосьнайти  в  книге  то,  что  можно примерить вот на эти выстрелы, и он листал,спешил и боялся не угадать.
"9-е  термидора"  -  да нет, какой же это термидор? И слы&#65533;&#65533;ал, как будтоговорил  какой-то  чужой голос: ничего ж похожего. Он листал вперед и назад:"Монтаньяры",  "Третье  сословие",  как  будто  перед экзаменом забыл нужнуюстрочку.
"Ведь  происходит  величайшей  важности общественное явление, - говорилсебе  Андрей  Степанович и делал молча резонный жест, - и надо быть готовым,как отнестись к нему, и сейчас же".
Андрею  Степановичу  хотелось  выпрямиться,  встать  и  выставить грудьпротив  этих выстрелов, пуль, нагаек. Ему казалось, что сейчас он найдет этуидею,  твердую, совершенно логичную, гражданскую, честную идею, и она станетвнутри,  как  железный столб. И он чувствовал в ногах эту походку, поступь вподошвах,  твердую,  уверенную,  и  готовые  в голосе крепкие ноты. И тогда,прямо  глядя  в  лицо  опасности,  с полным уважением к себе и делу, котороеделаешь, Тиктин хмурился, листки стояли в руках.
"Еще  раз  обдумать, - говорил в уме Тиктин. - Что же происходит? Взрывпротеста  со  стороны  общества  -  с  одной  стороны.  Раз!  Борьба за своесуществование со стороны правительства - с другой..."
-  Два!  -  прошептал  Тиктин,  глядя  в угол гравюры. На гравюре сиделсреди  пустыни  Христос  на  камне, глядел перед собой и думал. - Два-а... -задумчиво произнес Андрей Степанович.
"А  вот  решил, - подумал с завистью Тиктин про Христа. - Решил и началдействовать.  И  не  по  случаю  какому хватился. Кончил... на кресте. Да, иэтот  крест на каждой улице. Да не для этого же он все это делал", - вдруг ссердцем  подумал  Андрей  Степанович,  он резко повернулся со всем креслом кстолу, опер локти, упер в виски кулаки.
В   это  время  во  дворе  затрещал  электрический  звонок  -  это  наддворницкой.  Настойчиво,  зло  -  нагло  в  такой  тишине. И стук железный ожелезную решетку ворот.
Тиктин  слышал,  как  Санька  и  жена подбежали к окнам, потом в кухню,чтоб видеть во двор.
Тиктин  встал,  набрал  воздуху  в  грудь  и  спокойной походкой прошелкухню.
Кухарка, накинув на голову одеяло, шарила на плите, брякала спичками.
-  Не  надо  огня,  -  спокойным басом сказал Тиктин, и воздух из грудивышел.  Сердце  билось,  как  хотело. Тиктин тяжело и редко дышал. Он гляделчерез плечо Анны Григорьевны в полутемный двор.
Где-то  в  окне  напротив  мелькнул  свет  и  погас.  Дворник  зашаркалопорками и бренчал на бегу ключами.
Санька   быстрой   рукой   распахнул   форточку.   Жуткий  воздух  сталвкатываться в комнату и голоса - грубые окрики из-под ворот.
- Тс! - шепнул, затаив дух, Тиктин.
Слышно  было,  как  дворник торопливо щелкнул замком и дергал задвижку;вот визгнула калитка, и топот ног, гулко идут под воротами.
-  Ну,  веди!  -  И дворник вышмыгнул из пролета ворот, и следом черныегородовые, четверо. Куда?
Санька  совсем  высунул  голову  в  форточку, и в эту минуту в прихожейраздался звонок и одновременно стук в дверь.
Санька рванулся:
- К нам обыск!
-  Господи,  спаси  и  сохрани,  -  перекрестилась  Анна  Григорьевна ибросилась отворять.
- Attendez, attendez, - крикнул Андрей Степанович.
- Да, Господи, все равно, - на ходу ответила Анна Григорьевна.
И  Андрей  Степанович  слышал, как она открыла дверь. Андрей Степановичзашагал в переднюю, но уж стучали в кухонную дверь.
- Кто такие? - кричала через дверь кухарка.
- Отворяйте, - скомандовал Тиктин.
- Ну ладно, оденуся вперед, - кричала в двери кухарка.
Санька  глядел, как распахнулась дверь, настежь, наотмашь, и сразу всемшагом  вдвинулся  квартальный.  Анна  Григорьевна пятилась, но не отходила всторону,  как  будто  загораживала дорогу. А квартальный нахмурился, смотрелстрого поверх Анны Григорьевны.
"Прет,  как  в лавочку, как в кабак", - Санька чувствовал, что все лицоуж красное, и это перед квартальным, и Санька крикнул:
-  Чего угодно-с, сударь? - И вдруг узнал квартального - тот самый! Тотсамый,  что  на конке менял ему рубль - "для женщины". Вавич секунду молчал,глядя  на Саньку, и приподнял нахмуренные брови. И вдруг резким злым голосомпочти крикнул:
- Кто здесь Тиктина Надежда Андреевна?
-  Вы  можете не кричать, - Андрей Степанович достойным шагом ступал покоридору,  -  здесь  все  отлично  слышат.  У  вас  есть  бумага?  -  АндрейСтепанович  остановился  вполоборота и, не глядя на Вавича, протянул руку забумагой. Другой рукой он не спеша вынимал пенсне из бокового кармана.
Санька  секунду  любовался отцом и сейчас же топнул ногой, повернулся ипошел по коридору.
-  Не  сходите  с  мест,  -  закричал  Виктор. - Задержи! - Из-за спиныпротиснулся   городовой,   он   беглым   шагом  затопал  по  коридору.  АннаГригорьевна спешила, догоняла городового.
- Мадам! Стойте! - кричал Вавич.
Но   уж  из  кухонной  двери  вошел  городовой,  он  загородил  дорогу,растопырил руки.
- Нельзя-с! Назад, назад.
- Не идет! Вести? - крикнул Вавичу городовой из конца коридора.
- Стой при нем! - крикнул Вавич.
-  Да я его уговорю, и он придет сюда, пропусти, ох, несносный какой! -говорила Анна Григорьевна.
- Arretez et taisez-vous! - сказал Тиктин.
- Не переговариваться! - крикнул Вавич и ринулся вперед.
-  Бумагу!  -  упорным  голосом  перегородил  ему  дорогу  Тиктин, рукатребовательно висела в воздухе.
Вавич  глянул  на  руку.  Она  как  будто  одна, сама по себе, висела ввоздухе,  она  была  точь-в-точь  как  рука  его  старика,  когда он кричал:"Витька! Молоток!"
Вавич расстегивал портфель на коленке, наконец, вынул бумажку.
- Вот: по распоряжению... - тыкал Виктор пальцем.
-  Виноват,  -  прервал  Тиктин  и  взял бумагу из рук Вавича. "Чего я,дурак, дал! - озлился на себя Вавич. - Сам бы огласил, и вышло б в точку".
Тиктин накинул на нос пенсне и вполголоса читал:
-   "Произвести   обыск   в  помещении,  занимаемом  Тиктиной  НадеждойАндреевной".
-  Ага!  Так  вот  пожалуйте  в помещение, занимаемое Тиктиной НадеждойАндреевной.
Вавич  минуту  молчал  и,  краснея,  застегивал  портфель  и  глядел наТиктина и не попадал замком.
- Прашу не учить! - вдруг крикнул Вавич на всю квартиру.
-  Стой  около  него,  и  чтоб  ни с места, - и Виктор ткнул пальцем наТиктина. Городовой придвинулся.
- Дворник! Сюда! - командовал Вавич, идя по коридору. - В лицо знаешь?
- Как же-с, известно.
-  Я  вам  говорю,  ее  нет! - говорила вслед Анна Григорьевна. Вавич сгородовым  и  дворником  ходили  по  квартире.  Городовой  взял лампу АндреяСтепановича и носил ее за Виктором.
-  Бумагу! - зло сказал Виктор. - Тут народ стреляют, а он - бумагу! Небумагами, небось, стреляют-то людей при исполнении... долга.
- Оружие есть? - рявкнул Вавич из спальни Анны Григорьевны.
Никто  не  ответил. Виктор вышел в коридор, вытянулся строго и произнескрепко, по-командному:
-  Оружие  есть?  Если будет обнаружено обыском, то ответите по законамвоенного времени.
- Да нет, ни у кого никакого оружия. Саня! Ведь нет же оружия?
-  Не  переговариваться,  -  крикнул  Вавич.  -  Значит, заявляете, чтооружия нет.
-   Я  бы  вам  еще  раз  советовал  быть  скромнее,  -  сказал  АндрейСтепанович. - Да! Тоже имея в виду законы военного времени.
Городовой, что стоял рядом, придвинулся к Тиктину.
- Прислугу сюда и понятых! - командовал Вавич.
-  Слушайте,  молодой человек, - сказала Анна Григорьевна, - вы ведь нек  разбойникам  в  вертеп  пришли,  зачем  же  так  воевать?  Ну, пусть вашаобязанность такая, но ведь видите же, что пришли к порядочным людям.
Вавич отвернулся и уж из Наденькиной комнаты громко ворчал:
-  За порядочными людьми нечего следить жандармскому управлению. Это еекомната?  -  спросил  Виктор прислугу. - Ее это шкаф? Отпереть! Спроси ключиили сейчас вскроем. Гляди под кроватью! - крикнул он городовому.
Понятые - соседние дворники - стояли у притолоки с шапками в руках.
- Можно закурить? - шепотом обратился один к Вавичу.
-  А  что? - вскинулся Виктор. - Курите! Курите, черт с ними. Да нет, яне имею права вас стеснять - понятые. Курите вовсю.
-   И  под  постелью,  под  матрацем,  -  командовал  Вавич.  Горничнаятрясущейся  рукой  спешила отомкнуть Наденькин шкафчик. Ключ был у Наденьки,горничная не могла подобрать.
-  Дай  сюда,  -  и  Вавич вырвал из рук Дуняши ключи. Он тыкал один задругим,  ключи  не  входили.  -  Ну-ка,  кто из вас мастер? - крикнул Виктордворникам и бросил ключи на подоконник.
Понятые  спросили ножик, они кропотливо отдирали планку - важная вещь -чистый орех!
- Ну, ну, орех! - покрикивал Вавич. - Будет на орехи, ковыряйся живей!

Кресло

ВАВИЧУ  скорей  хотелось  переворотить  весь  этот  девичий  порядок  вкомнате,  чтоб  скорей стал ничей хаос, и он без надобности срывал накидки сподушек,  приподнимал  картины  и  пускал  их висеть криво. Он выворачивал сполок  книги,  протряхивал  страницы  и  неловкой кучей сваливал на полу. Онмельком   видел   себя   в   старинном   трюмо   и   был  доволен:  деловая,распорядительная  фигура,  даже  немного сейчас похож на помощника. И Викторстарался,  чтоб  оправдать вид, и выдергивал совсем прочь из стола ящики. Ондумал:  "письма,  и ленточкой завязаны, как у Тайки", но писем не было. Быликакие-то  тетрадки.  Вавич  поднес  к  лампе.  По-иностранному,  напротив  -по-русски. "Ага! Это языки учит. Что же изымать?" - уж тревожился Вавич.
-  Позвать  старуху,  - сказал Вавич вполголоса. - Слушайте, мадам, этоне все, - сказал Виктор, хлопая рукой по Наденькиной тетради.
Анна  Григорьевна  быстро,  испуганными глазами, читала эти карандашныезаписи  и  не  могла  понять,  понять  этих  слов  - cladbishenskaia vosem инапротив написано - умывать, чистить что-либо.
-  Это  не все, - бил Вавич по тетрадке тылом руки. - Где ее, извините,белье находится?
-  Здесь,  в  комоде,  -  и  Анна  Григорьевна, подбирая юбку, стала наколени перед комодом.
-  Не  трудитесь, мадам, мы сами. Впрочем, как хотите. Действительно. Ану,  помоги!  -  крикнул  Виктор  городовым  и  присел  на  корточки рядом сТиктиной.
-  Я понимаю, вам самому неприятно рыться в чужом... вещах, уж это вашадолжность вас обязывает.
-  Убивают, сударыня, убивают, на посту людей убивают. Ведь вы не жиды?А  вот из-за жидов и вам приходится терпеть. Очень даже верно, что ваша дочьсовершенно  невинна,  ну,  а  знаете,  это все выяснится, и невинный человекможет быть совершенно спокоен.
Анна  Григорьевна  вынимала  аккуратно  сложенное Наденькино белье. Оназапускала  руку,  и  сторожкие  пальцы боялись, не шелестнуть бы бумагой, нобумаг не было среди белья.
-  Здесь  у ней летние платья сложены, - и Анна Григорьевна поднялась сколен. Она все время думала о тетрадке.
"Боже,  дура какая. Адреса, адреса". - И она все время чувствовала, кактам за спиной лежит эта тетрадка.
-  А  здесь полотенца и платочки, - Анна Григорьевна старалась говоритьпо-домашнему.
-  Ну  ладно, - сказал Виктор, - это нас не касается. - И он сунул рукивдоль стенки ящика. Что-то холодное и твердое. -
Это,  это что? - нахмурился Виктор. Он щупал, Анна Григорьевна смотрелав  его  лицо,  затаив дух, и прочитала - что "это" - ничего, пустяк. И сразустала услужливо разрывать полотно сложенного полотенца.
-  Нет,  нет,  достанем,  посмотрим,  - говорила Анна Григорьевна. - Нутащите,  тащите.  Ну? Баночка духов, да конечно, что ж у ней тут может быть,у дурочки. Фу, фу, моль, - вдруг замахала руками Анна Григорьевна.
Она  хлопала  ладошками  в  воздухе, двигалась толчками по комнате; всеследила глазами.
-  Скажите,  дрянь  какая,  -  Анна  Григорьевна  хлопнула  над столом.Неловким  движением опрокинула Надину деловую мужскую чернильницу. - Ах, чтоя  наделала!  - и Анна Григорьевна торопливо схватила тетрадь и принялась еютщательно  вытирать  Наденькин стол. - Убьет она меня теперь, чистеха такая,беда  какая,  Господи!  Ну  да  дай  же  что-нибудь,  - крикнула она Дуне. -Стоишь,  как  столб.  -  И  Анна  Григорьевна терла тетрадкой, вырывая новыелисты, комкая, коверкая.
- Мы уж тут ни при чем, - сказал Вавич.
- Ах, да я дура, - говорила Анна Григорьевна, а в глазах стояли слезы.
-  Ну-с,  сударыня, это потом, - деловито сказал Вавич. - А вот скажитенам,  где ее переписка находится. Ведь получает она письма. Нет, скажете? Нуа где они?
- Да вот тут все у ней, я ведь не слежу.
-   Напрасно-с,   напрасно,   -  закачал  Вавич  головой  и  сейчас  жеотвернулся.  -  Вот  тут  в  портфеле  записки  -  это мы возьмем. И вот этизаграничные книжки. Там уж разберем.
-  Надо  под  столом  полапать,  - сказал на ухо Вавичу городовой, - понебелям, по креслам прячут. А ну, встаньте, - мотнул городовой головой.
-  Вот  и  отлично,  а теперь отнесите это кресло мужу, он же стоит тамвсе  время.  У  вас  ведь,  наверно,  отец  тоже  старик.  Правда?  - И АннаГригорьевна  поглядела  в  глаза  Виктору  и  кивнула  головой, как будто ужчто-то знала про него.
-  Не  до  того,  сударыня,  когда  в людей палят из-за угла... А когдаговоришь,  так  "бумагу,  бумагу",  -  передразнил Виктор. - Прямо как дети,ей-богу же.
-  Отнесть? - спросил городовой. Он неловко держал за ножку опрокинутоеНаденькино   кресло,   держал  за  ножку,  будто  оно  могло  вырваться  каксобачонка. Вавич кивнул головой.
- Прямо же, ей-богу, как дети, - крутил Виктор головой.
-  Да уж, знаете, у нас у самих... - и Анна Григорьевна снова взглянулаВавичу  в  лицо,  и  лицо  на  миг  распахнулось. Виктор отвернулся и стал сделовым видом оглядывать стены.
-  А это чей же портрет? Кто такая? - Вавич вдруг заметил со стены чутьнасмешливый  взгляд  -  Танечкина  карточка в овальной рамке красного деревависела  под  портретом  Энгельса.  Вавич  обернулся  к  Анне  Григорьевне  ичувствовал  сзади колющий взгляд со стены. - Надо знать, кто такая, - сказалВавич хмуро. Он в упор, нахмуренными глазами разглядывал карточку.
"Красивая,  а  злая,  стерва,  - в уме сказал Вавич. - Тьфу, злая!" - ипомотал головой.
- Кто же? - зло поглядел в колени Анне Григорьевне Вавич.
- Подруга гимназическая какая-то, - пожала плечами Анна Григорьевна.
-  Не  знаете?-  хмуро  спросил  Вавич.- Определим!- И он снял с гвоздяпортрет. - Ну-с, - сказал Виктор, садясь, - протокол!
- Вам чернил? Дуняша, из кабинета, да не разлей, как я.
-  Так-с,  -  сказал  Виктор и прижимал маленьким дамским пресс-бюваромлист, - так-с, и фотографический снимок неизвестной личности.
-  Рамку,  впрочем,  можем  оставить! - вдруг сказал Виктор. - Рамка ненужна,  -  и  он  быстро  выдернул карточку из рамки; она выскользнула белымкартоном,  как  сабля  из  ножен.  Виктор  скорей  сунул  ее  между  записокНаденьки.
Понятые нагнулись к столу. Сопя, выводили подписи.
-  Ну-с,  простите,  сударыня,  за беспорядок, уж не взыщите... - Вавичзастегивал  новенький портфель. - Честь имею кланяться, - и кивнул корпусом:галантность. Все вышли в коридор.
Андрей  Степанович  стоял  рядом  с  креслом. Он оперся о стену спиной,руки заложил назад и глядел вверх перед собой.
-  Что ж вы не присели? - с улыбкой в голосе сказал Виктор, легко шагаяк передней.
Андрей Степанович прямым взглядом упер глаза в Вавича. Вавич стал.
-  О вашем поведении, господин квартальный, мы еще поговорим. Только нес вами.
-  Говорить!!  -  вспыхнул  всей  кровью  Виктор. - Хоть с самим чертомизвольте  беседовать!  Револьверщики! На здоровье! Двое остаться! Горбачев иШвец,  -  кричал  Вавич  городовым,  -  и  никого не выпускать, кто придет -задерживать  до распоряжения. Один в кухню, другой тут. По местам! Марш! А вдевять  в  участок!  - кричал Виктор. Он с шумом толкнул дверь. На пороге онобернулся и крикнул городовому: - Садись в кресло и закуривай!
- Бу-ма-га! - сказал Вавич гулко на лестнице.

Тьфу!

ТАНЯ  сидела  в углу балкона. Она куталась в свое любимое старое пальтос  уютным мехом на воротнике. Гладила щекой по меху. Ей было видно вдаль всюпрямую   улицу   -  тяжелую,  серую,  со  спущенными  веками.  Рассвет  тугонадвигал&#65533;&#65533;я  и,  казалось,  стал и пойдет назад. Таня держала низко над собойраскрытый  зонтик.  Ей  было  уютно  от зонтика, от меха и от папироски. Какбудто  вся  земля  едет куда-то, и это ее место, как у окна в вагоне. Мутноенебо  курилось  белыми  тучами,  и  неосторожные капли попадали на землю, наТанин  зонтик.  Тане казалось, что непременно куда-нибудь приедут к рассвету-  надо  сидеть и ждать и глядеть путь. Опять въехали в пальбу - и вот гуще,ближе...  Нет,  проехали.  Пальба  растаяла,  смолкла.  А  вот  шаги. Много.Танечка  приподняла  зонтик.  По  пустой улице брякали шаги. Это из-за угла.Вот   городовые   и  впереди  серая  шинель.  Танечка  повела  лопатками,  илюбопытный озноб пробежал по спине - говорят что-то, а меня не видят.
-  Да недалече теперь, тут за углом и седьмой номер, Хотовицкого дом, -хрипло,   ночным   голосом,  сказал.  Вот  совсем  под  балконом  -  Танечкаперегнулась,  и  мотнулся в воздухе зонтик. И вдруг встали. И в серой шинелизадрал  голову.  Вот  отошел  на  мостовую,  смотрит.  И  городовые сошли намостовую.
- Кто там? Эй! - крикнул надзиратель.
- Это я, - неторопливо сказала Танечка.
-   Мадам  там  или  мадмазель,  не  знаете  распоряженья  -  все  окназакрывать.
- Месье - там, - приподняла зонтик Танечка, - у меня все окна закрыты.
-  Ну да, - сказал квартальный и повертел головой, - все равно на улицуночью выходить нельзя! Дома надо быть!
-  Я  не  в  гостях,  я  у себя дома, - и Танечке нравилось, как певучезвучал голос с легкой улыбкой.
- Вы, сударыня, не шутите, а я требую, чтоб с балкона...
-  Прыгнула  бы?  Нет, не требуйте, не прыгну, - засмеялась Танечка; ейказалось,  что  это  станция,  и сейчас все поедут дальше, а на пути можно иязык высунуть.
-  А  я  еще раз вам повторяю, - уж закричал квартальный, - спать надо,мадмазель,  между прочим. А если... да бросьте ерунду... Позвони дворнику, -крикнул квартальный городовому.
И  Танечка  слышала,  как сказал вполголоса городовому: "может, сигналыкакие-нибудь или черт ее знает".
Городовой  уж  дергал  неистово  звонок, звонок и бился и всхлипывал, иедкая тревога понеслась по серой улице.
-  Дворник!  Что  это  у  тебя?  Убрать  тут  балконщиц всяких! Дворникдержался за шапку и что-то шептал.
-  Ну  так  что  ж?  -  громко  сказал  квартальный.  -  Ну  и адвокатаРжевского,  а  торчать на балконах не полагается в ночное время. Скажи, чтобсейчас  вон,  что  околоточный  надзиратель  Вавич приказал, понял? А завтраразберемся,  что  за  сиденья  эти.  Марш!..  Стой!  Как  говоришь:  ТатьянаАлександровна  Ржевская?  Госпожа  Ржевская!  -  крикнул  Вавич;  он  сделалказенный  голос.  -  Ржевская  Татьяна,  сейчас  очистите  балкон,  а завтраявитесь в Московский полицейский участок, дадите объяснения.
-    Все    равно   вы   ничего   не   поймете,   -   Танечка   сказаланасмешливо-грустно.  И по голосу Вавич понял, что говорит красивая, наверно,очень красивая в самом деле.
-  Проводи,  - крикнул Вавич дворнику. "Хоть и красивая, - думал Вавич,-  а  я  тебя  проучу,  тут  красотами,  голубушка,  не  фигуряй  -  военноеположение-с".
-  Военное  положение-с,  -  сказал  Вавич  вслух,  идя за дворником, -...так  надо  поглядывать  за  жильцами, - вдруг быстро добавил он и обогналдворника. - Эта дверь? Звони.
Вавич  неровно переводил дух и слушал. Вот хлопнула дверь, должно быть,с   балкона,   а   вот   легкие  звонкие  шаги.  Ага!  Открывает.  Но  дверьприоткрылась,   и   никелированная   цепочка  косяком  перерезала  щелку.  Инасмешливое  лицо глядело, Вавич видел не все, по частям, и узнал глаза. Ах,вот  она,  и  злость и радость полыхнули в груди, и Таня видела, как веселыйветер прошел по лицу квартального.
-  Я  вас  не впущу, - говорила Танечка и отстранила лицо от щелки, - яодна.  А  если  будете  ломиться,  я  позвоню  Григорию Данилычу, - нехорошоломиться  ночью  к  девушке,  когда  она  одна!  -  и Танечка нравоучительноглянула Вавичу в глаза.
-  А...  а  на балконе девушке с папиросками сидеть... вот завтра иначепоговорим.  -  И вдруг Виктор вытянул из портфеля сверток. Он рвал веревочкуи  быстро  и  яростно  поглядывал  на  Танечку.  - А вот... а вот, - говорилВавич,  разматывая  бумагу, - а вот это видели, где ваши портреты-то бывают.Фонарь сюда! - крикнул он дворнику.
- Мой ли? - и Танечка прищурилась. Вавич вертел портрет около щелки.
-  Не вздумайте только хвастать, что это я вам подарила, - сказала Таняи  закрыла  дверь.  Французский  замок  коротко  щелкнул и так заключительнощелкнул, что секунду Вавич молчал.
-  Смотреть  за  этой!  -  сказал  вполголоса  дворнику Виктор и указалбольшим пальцем на Танину дверь.
Дворник шел впереди Виктора, размахивая фонарем.
-  Потуши  фонарь,  дурак!  -  сказал Виктор. - Уж день на дворе скоро,размахался тут.
"Какому  Григорию  Данилычу?  -  думал  Вавич.  - Никакого нет ГригорияДанилыча.  Полицмейстера  -  Данила  Григорьич.  Да  черт, - он остановился,топнул,  -  да  и звонить-то не могла, ведь не работают же телефоны, дьявол,не работают, кроме служебных".
Но  он  был  уж  за воротами. Городовые сидели на обочине тротуара. Онивстали.
-  Э,  вздор,  -  сказал Виктор вслух, - гулящая какая-то, нашла, дура,время прохожих удить: возня только. Тьфу! - и он сплюнул для верности.
Городовые молча шагали.
Танечка  узнала  портрет,  узнала  и надпись: "Тебе от меня" - в нижнемуглу наискосок.

Pardon, monsieur!

УЖ  БЫЛО  одиннадцать  часов  дня,  а Виктор все еще не заходил домой исидел  на  углу стола в непросохшей шинели. Курил, бросал окурки в недопитыйстакан  с  чаем.  С  час в участке было тихо, как будто нехотя прогромыхивалгород  за  окном.  Виктор  не  знал:  кончилось  или  сейчас, после затишки,громыхнет  что-нибудь...  со  Слободки. Или от вокзала. Солдаты наготове. Онвсе  время чувствовал, что во дворе стоят ружья в козлах и около ружей ходитчасовой.  День  был  без  солнца.  Небо как грязное матовое стекло - закрытонебо нынче.
-  Да  и  не надо, - вздохнул Виктор и насупился в пол. Осторожно вошелгородовой и стал вполголоса бубнить что-то дежурному у дверей.
И Виктор услыхал и насторожился.
-  Обоих  в  гроба поклали, у часовне, у городской больнице. Сороченко,аж глянуть сумно, - бе-елый... аккурат сюдой ему вдарила, а сюдой вышла.
Виктор подошел.
- Что ты говоришь?
- Та я с караула сменился, коло их караул поставлен.
-  Сороченко, а другой кто? - спросил Виктор вполголоса и оперся локтемо притолоку, подпер голову.
Городовой был небольшой, крепкий, он поворотисто жестикулировал:
-  А тот Кандюк. Он еще живой был, как привезли. Говорить, идет на меняодин.  Я  до  него:  кто? обзывайся! Когда смотрю: сбоку другой, - городовойшустро  повернулся.  -  Я  до  того:  стой!  А он враз - хлоп с револьвера итекать,  и другой за ним. Я, говорить, ему у спину раз! раз! и говорить, вотмне  у  боку как схватило и свисток хотел, говорить, подать, а той от угла вменя  еще  раза: бах. Я, говорить, и сел, полапал себя, а шинель аж мокрая икровь  зырком  идеть, и, говорить, вижу, что это мене убили, и никого нема иподать   свистка,  говорить,  боюся,  бо  те  добивать  воротятся,  и  нема,говорить,  никого,  -  городовой  сделал пол-оборота, - и свистка, говорить,подать мне тоже не выходит.
- Ну и как? - спросил Вавич шепотом.
-  Ну,  а  патруль  слыхал, что стрельба, тудой, на стрельбу, и аккуратчеловек  стогнет.  Кто  есть?  Рассмотрелись, а он уже лежит и руки так, - игородовой закрыл глаза и раскинул руки враз, - лежит и помаленьку стогнет.
- Теперь ночью стоять... - сказал дежурный.
-  А  днем  ему  долго выстрелить? - и маленький городовой посмотрел наВавича.  - Все одно, как на зверя, - ты можешь себе очень спокойно иттить...И всякого: так и меня, и тебя, и вот господина надзирателя.
Вавич молча и серьезно кивнул головой.
- А долго мучился? - спросил Вавич.
-  Да  не...  рассказал,  еще, говорят, пить просил, квасу хотел, а гденочью  квасу!..  так  и не пришлось... уж не попил... А сейчас там заходил учасовню, пристав, Воронин, были.
-  Надо, надо отдать долг товарищу, погибшему на посту, - сказал Виктори выпрямился.
"Не кончилось, - подумал Виктор, - нет, это не кончилось".
Виктор  не мог дождаться двенадцати часов, своей смены, он хотел скорейпойти   к   Сороченко.   Не  мог  толком  вспомнить,  какой  он,  Сороченко."Белый-белый",  и  как  будто с укоризной лежит, что за всех погиб, и теперьперед  всеми он, и перед полицмейстером, и всем надо пойти к нему. "Подойду,и  как он на меня глянет? - мертвым лицом", - и у Виктора билось сердце, какбудто  сейчас  идти  к  строгому  начальству,  и  душно становилось в мокройшинели,  а  маленький  городовой все говорил, и Виктор слышал: "Убили, и чтоже?  Убили  -  и край! Как будто так и надо. Что ж? Так, значит, и засохнет?Да?" - и урывками кидал глазами на Вавича.
Вавич  отошел  к  окну,  курил в открытую форточку. Маленький городовойушел.  Дежурный  шагнул  два  раза,  он  стоял за спиной Вавича, вздохнул сосвистом и хриплым шепотом спросил:
-  А  не  слыхать,  этот, что стрелял, с жидов? Вавич молчал. Городовойпрошел на место.
- Неизвестно, - через минуту сказал Вавич.
Прямо  из  участка  Виктор  пошел к Сороченко. Сырой ветер хмурым махомтрепал  по  верхам  мокрые  деревья,  и  они  сыпали капли наземь, стучали вфуражку.  Прохожих гнало ветром навстречу Виктору, и никто не глядел в лицо,а  все вперед, как будто боятся сбиться с дороги. "Вид какой деловой, скажи,пожалуйста!  - И Виктор проводил взглядом спину студента. - Воротник поднял,а  сам,  может  быть,  и  стрелял ночью. Днем все какие паиньки". - И Викторнарочно  взял  чуть  влево,  чтоб  прямо  пойти на вот этих двух. "Жжиды!" -прошипел  Вавич  и прошел между, как разрезал. И опять представил Сороченку,и  холодная  тошнота  подошла  к горлу, и будто холод этот покойницкий задулкуда-то  за  пазуху,  и  голова  стала  пустая, испуганная, и Виктор не сталвидеть  прохожих, и уж только на панельной дорожке к часовне набрал воздуху.Около  часовни дежурил городовой. Он, не торопясь, поднял руку к козырьку, ивсе  лицо  молчало,  и  глаза медленные. Вавич вежливо принял честь и открылдвери часовни. И сразу же стал искать лицо Сороченко.
Два  гроба  стояли  на  возвышении  рядом.  И  вот  он  -  белый-белый,насуплены  брови, запали глаза и нижняя губа вперед, и кажется чего-то хочетпопросить,  пить,  что  ли,  или  сам  еще  не  знает чего. И рыжие усы, какнаклеенные,  лежали  на  белом  лице.  На  другого  покойника  едва взглянулВиктор.  Священник  возглашал  слова панихиды, кругом крестились, сдавленныелица  слушали  службу,  и  только один покойник все выставлял губу и вот-вотбудет  искать  по  сторонам  простого  чего-то.  Попить,  что ли? Вавич сталкреститься. Но не помогало, а все не мог отвести глаз от белого лица.
И  вдруг Виктор почувствовал на себе взгляд. Он испуганно дернул головувправо,  все  с  прижатой  ко  лбу  щепотью:  дама  приподняла  подбородок иоткрытым  взглядом  обвила Виктора и отвернулась к священнику. И снова вдругиз-под   приподнятой   ко   лбу   руки   брызнул  взгляд,  и  дама  медленноперекрестилась  рукой  с  кольцами. И только тогда Виктор увидал рядом с нейполицмейстера. "Варвара Андреевна!" - повел бровями Виктор.
-  Яко ты еси Воскресение и живот... - и священник перевел дух, и в этовремя  всхлипнул  бабий  голос  в  углу,  и  громким шепотом, одними слезамисказала:
- Матюша! Матюша мой!..
Все  будто  переступили,  будто шатнулись на ногах и вдруг закрестилисьбыстро, священник не сразу взял голос.
Варвара  Андреевна  тихо  повернулась  и пошла в угол. Она протолпиласьмимо  Виктора,  он  отстранился,  но  она  все  же  задела его локтем и тихошепнула:
-  Pardon,  monsieur!  -  И  тихий запах духов грустным туманом охватилВиктору голову; казалось, будто этот запах и шепнул, а не она.

Свеча

ВИКТОР  поднял  голову  и  жадными  твердыми  глазами  уперся в высокуюикону,  в  разливчатый  розовый  свет  лампадки  и  клятвенно перекрестился,решительно,  как  набивал  на  себя  железный нерушимый крест - за покойникакрест  и  за  то,  чтоб жизнь свою положить, и грудь все стояла высоко с темвздохом,  что  вдохнул  гордые  духи.  И  Виктор  крепко,  как  оружие, сжалвосковую свечу в левой руке, и затрепетал огонек. Хор бережно вздохнул:
- Вечна-я память...
И  Вавич  слышал,  как  пристал  к голосам грудной полный женский звук.Полицмейстер   крестился,   а  Варвара  Андреевна  подалась  чуть  вперед  спокрасневшим  лицом  -  она  пела.  Сзади  затопали сапоги, и двое городовыхпросунулись   с   большим  венком  живых  белых  цветов.  Варвара  Андреевнарасправила ленты: "жертвам долга" - прочел Виктор черные блестящие буквы.
При  выходе  столпились.  На свечном прилавке заполняли подписной лист.Виктор  протолпился, он стоял за Варварой Андреевной и видел, как она мелкимровным  почерком  написала  свою  фамилию  и  крепко  вывела двадцать пять исейчас  же  через плечо обернулась к Виктору; слегка погладили по виску поляее  шляпы,  Варвара Андреевна передавала карандаш. У Виктора металось в уме:"Двадцать   или   тридцать?  Тридцать  неловко  -  будто  горжусь".  ВарвараАндреевна  задержалась  и,  обернувшись,  глядела на бумагу. Двадцать пять -широко чиркнул Виктор, как крикнул.
-  Делает  честь  вашему  сердцу,  - довольно громко произнесла ВарвараАндреевна,   кивнула   головой   с   улыбкой,   повернулась   и   пошла   заполицмейстером.
Вавич  оглянулся  на  иконы,  чтоб  перекреститься,  уходя.  На  черныхступеньках  под  гробом  сбилась  в  комок женщина, прижалась к подмостью, ивздрагивал платок на голове.
Виктор  шел по узкой панельке, гуськом впереди шли к больничным воротамполицейские,  чтоб  не  обгонять  полицмейстера. В воротах Варвара Андреевнаоглянулась  на  весь ряд людей, Вавич видел, как она шарила глазами по ряду,как  нашла  его  и  кивнула,  как будто всем - многие козырнули в ответ, а уВиктора  застыло  на  миг  дыхание,  когда  он  дернул  руку  к  козырьку  Ипокраснел.  Хмельная  краска  заходила  в  лице,  и  Виктор  стал поправлятьфуражку, чтоб закрыть рукавом щеки.
Надзиратель   Сеньковский  догнал,  хлипкий,  прыщеватый,  шаткий  весьчеловечек, он портфелем стукнул Виктора по погону.
-  Слыхали,  а,  слыхали?  - он говорил шепотом и в нос и дышал в самоеухо  Вавичу. - Один-то у Грачека так и помер и не сказал ничего, а? Ничего -опознавать  выставили: охранные агенты, а? опознают, как ваше мнение? Может,приезжий он, а?
- Вполне... - начал Виктор.
-  И  ничего  не вполне, а другой скажет. Вот это вполне, что скажет, -он  шел  и  терся  плечом о Виктора. - Грачек с тем заперся, а? Как думаете,занимается? А?
Виктор  отшагнул  в  сторону и глянул в глаза Сеньковскому - глаза быликак  не  с  того  лица,  будто  внутри  сидел другой человек и смотрел черезпрорези  глаз  -  серыми  глазками, и как точечка зрачок, и веки мигали, всемигали,  будто путали глаз, а лицо было дурацкое, прыщавое, с кривой губой -как  нарочно надел. И Сеньковский хлопал Виктора по рукаву портфелем и кивалв сторону головой:
-  Зайдем  в  "Южный",  с  того  хода  -  полчасика,  расскажу.  А?  Помаленькой,  с устатку, не спал ведь, а? Пошли, - и он пошел, не оглядываясь,к воротам.
Виктор  зашагал  вдогонку,  сказать,  что  нет,  не  пойдет,  и  догналСеньковского в воротах.
- Мне домой, уж идите одни, - сказал Виктор.
Сеньковский  оглянулся,  замигал  на  Виктора  веками,  и вдруг Викторавзяла  злость.  "Да  чего  он мигает, а я с ним возьму да прямо..." И Виктортолкнул Сеньковского в плечо:
- Веди, уж черт с тобой! - и обогнал Сеньковского во дворе.
Черным  ходом,  мимо  кухни,  прошли  в коридор с отдельными кабинетами"Южного".  Было  тихо  и пусто в отдельном кабинете, и грязный свет со дворависел, как паутина. Сели на закапанный плюшевый диван.
-  Бывалый  диванчик, - и Сеньковский пролез за столом и стянул животомгрязную  скатерть.  Лакей  стоял  и  переводил  опасливые  глаза с Вавича наСеньковского.  -  Дай свечку, графинчик, селедку и штору того... спустить! вмиг, а?
Свечка,  тонкая,  белая,  вытянулась  одна посередь скатерти и не спешаначала  свой свет синим лепестком - оба глядели минуту, как она это делает ибудто глядит куда-то вверх, как на последней молитве.
-  Ну,  -  кивнул  Виктор  Сеньковскому,  пока не видел его глаз, - ну,вали, что там, - крепким голосом крякал Виктор.
-  Я  говорю,  зачем метаться, зачем по всем местам шарить? А? Ведь всеравно,  хвост поймал или голову. А? Ну, я хвост прижму, надо уметь, брат! А?Уметь  прижать!  -  Сеньковский  держал  руку над столом и большим пальцем -широким  плоским  ногтем  -  давил  в  сустав указательного. Широкий плоскийноготь,  как инструмент, входил в тело и, казалось, сейчас разрежет, брызнеткровь.  -  Вот  хотя  бы  хвост буду давить. А повернет же сюда голову, а? -куснуть иль лизнуть, - а, повернет? А? Нет - скажете?
Свечка  разгорелась,  и Виктор видел глаза - помигают и станут и глядятиз лица.
Лакей  постучал,  осторожно  вошел  и  поставил  графин  и  селедку. Онобходил  вьюном  Виктора,  ставил  приборы,  не  звякнув,  не стукнув. Средипосуды бережно поставил белую розу в бокале.
- Ну! - попробовал опять голос Виктор.
-  Вот залезь под диван, - и замигали глаза и губа криво усмехнулась, -и  пусть  одна  нога  твоя  торчит,  и  мне  довольно и очень хорошо! А? - иСеньковский засмеялся.
Виктор не глядел и наливал в рюмки.
-  Пусть  даже пальчик твой торчит, а я пальчик поймал, а? И того, взялтвой пальчик, да так, брат, взял, что ты своей голове рад не будешь.
- Ну да? - сказал Виктор, чтоб хоть свой голос услышать.
-  Ты,  брат,  у  меня  весь  заходишь,  и я тебя за пальчик всего сюдаприберу,  -  и  Сеньковский загнул палец крючком и провел медленный полукругмимо свечки, и уклонился огонек и зашатался.
Сеньковский  перевел  глаза, сощурился на розу. Роза прохладно стояла втонком  бокале,  плотно  сжав лепестки. Зеленые листики оперлись о блестящийкрай.
Сеньковский  сбил  в  тарелку  пепел  папиросы  и аккуратно приладился,прижег снизу листок. Листок чуть свернулся.
-  Не нравится! - хмыкнул Сеньковский. Он отнял папиросу и снова прижалк  листку.  Листок  сворачивался,  как будто хотел ухватить папиросу. - Ага!Забрало, - сказал громко Сеньковский и ткнул свежий лист.
Вавич поднял глаза от тарелки:
- Брось!
-  Жалко?  -  и Сеньковский совсем сощурил глаза на Вавича. Он раскурилпапироску  и  теперь  приставил  к  листку,  слегка подворачивал и глядел изщелок на Вавича.
Вавич  ударил по руке, папироска вылетела, упала на ковер. Лакей быстроподхватил, сунул в пепельницу на соседний стол.
- Ты ж это что? - приоткрыл глаза Сеньковский. - Всерьез?
-  А  ну тебя к чертовой матери, - Вавич повернулся на стуле; музыкантынастраивали скрипки, и через дверь слышны были голоса в зале.
-  Тебя  бы  к нам на денек, - протянул Сеньковский, - на ночку на однуто  есть.  Фю-у!  - засвистал. Он взял зубочистку и стал ковырять в зубах. -Женя  все  равно  не  придет.  М-да!  На  черта  роза,  возьми! - крикнул онофицианту,  толкнул  бокал - человек успел подхватить. - Ну и вон! - крикнулСеньковский. - Вон выкатывай! - Лакей легко шмыгнул в дверь.
Из-за стены был слышен вальс, Сеньковский помотал в такт головой.
-  А  ты  теленок!  -  и  Сеньковский  бросил на стол зубочистку. Вавичповернулся  к  столу,  налил из графина стакан водки, отпил и зажевал черныйхлеб.
- И жуешь, как теленок.
Вавич  зло  глянул  на Сеньковского, навстречу ему Сеньковский распялилглаза и снова глянул из зрачков кто-то.
-  А  нет,  а  вот: человек не хочет говорить. Фамилии своей сказать нехочет.  Как  ты  в него влезешь? Что? - И Сеньковский свернул голову набок иснова прищурился. - А как ты к этой жидовке, к шинкарке, ходил?
Вавич захватил и держал в руке салфетку.
-  Не  пялься  - знаю. А где она, жидовка твоя? Что? А просто - подошелночью  вроде  пьяненького  чуть к сторожу: дяденька, нельзя ли? а? дяденька!Дяденька  за  полтинничек  и  пошел проводить. Он в ворота, а тут - хап! и вдамках,  -  стукнул  Сеньковский  по столу. - Ай, вей, муж еврей! Что я имеюкушать?
Вавич, красный, молчал, допивая стакан, кашлял.
-  Что,  поперек  горла  никак?  А ваши - схватили! Поймали - стреляли!Привели! А кого? Кого? Сеньковский привстал.
- Ну? - и он щурился перед самым носом Виктора.
-  Дело охранного... отделения, - сказал Вавич и стал сбивать салфеткойс колен.
-  Дело  уменья  -  а...  а не отделенья - телятина! Виктор зло молчал,шевелил только губами.
- "Отче наш" читаешь? - И Сеньковский пригнулся &#65533;&#65533;хом к Виктору.
Виктору  захотелось  плюнуть  в  самое  ухо  со  всей  силы.  Зубами бызакусить во всю мочь и тереть, тереть, пока не отгрызешь.
-  Ты  чего  зубами  хрустишь?  Вот так у нас вчера хрустел, у Грачека.Хрустел,  сукин  сын,  как  жерновами  -  за дверями слышно было... Ты и мненалей, что ж ты один?
Сеньковский не спеша, глотками выпил стакан.
-  Ты думаешь, кто всем делом ворочает? Полицмейстер? Во! - Сеньковскийобмакнул  большой  палец  в  соус  и  просунул  из-под  стола Вавичу кукиш ишевелил большим пальцем, плоским ногтем.
Вавич глядел в селедку.
- Пей, что ли! - почти крикнул Вавич.
-  Спрашивали?  -  всунулся  в  дверь  лакей. Сеньковский встал. Обошелстол.
- Да-да! - протянул, будто нехотя. - Нет, не тебя! - сказал лакею.
Лакей проворно прикрыл дверь.
- Стучи вилкой об тарелку и пой что-нибудь. Стучи, я говорю, увидишь.
Вавич застукал вилкой по блюду и вполголоса мурлыкал:
- А-а-ах! ох-ах-ах!
Сеньковский  неслышно шел вдоль стены по ковру. И вдруг он дернул дверьи  дрыгнул  ногой. Что-то тупо рухнуло в коридоре. Виктор привскочил: лакей,свалившись  с колен, держался руками за лицо. Сеньковский тихонько притворилдверь.
-  Это  прямой  в  лузу!  -  И Сеньковский взял со стола рюмку. - А? Неподслушивай   у   дверей!  А  то  споткнуться  можно.  Человек!  -  закричалСеньковский. - Человек!
- Да брось, - сказал Вавич, - охота, право.
-  А как же? - и Сеньковский замигал. - В дураках быть не надо. Не надоведь? А? Человек!
-  Я  пошел, знаешь, - сказал Виктор, и послышалось, что тихо сказал, иВиктор  набрался  голосу  и  глянул Сеньковскому в глаза и крикнул: - Иду! -вышло,  будто звали, а он отвечал. - Иду! - еще раз попробовал Виктор. Вышлотак же, но уж в дверях.
- Стой, стой - я тоже. Сеньковский держал его за портупею.
- Допить же надо - и пошли!
Вавич  отступил  шаг.  Молодой  лакей,  подняв  высоко  брови, входил вдвери.
-  А  где же, что подавал? Умывается, говоришь? А Женя здесь? Нет Жени?Ну, иди.
-  Допивай!  -  сказал  Вавич;  он смотрел на картину - девушка в лодкекупает голую ногу в воде - смотрел на большой палец.
-  Вечером  придем  как-нибудь,  - говорил Сеньковский. Он пил рюмку зарюмкой без закуски. - Тут есть жидовочка одна.
Женя.  Знаешь,  с  фантазиями  девочка.  Жидовочек любишь? А?.. Ничего,значит, не понимаешь. Ты... шляпа, шапокляк... Стой! Последнюю.
Вавич  не  глянул  больше в глаза Сеньковского - с картины бросил глазана дверь и вышел в коридор первым. Заспешил.

Чего серчать?

НАДЕНЬКА  на  минутку  забылась провальным сном и когда открыла глаза -комната  уж мутилась серым светом. Филиппова тяжелая голова отдавила руку, ировным  дыханием  он  грел у запястья онемевшую кожу. Наденька терпела, чтобне   разбудить  Филиппа.  Наденька  чуть  повернулась,  не  двинув  руку,  ипочувствовала,  что вся не та. Не те руки, ноги не те. Она осторожно потерланогой  об  ногу - и охнула вся внутри - другое, все другое, и жуть и радостьпотекли  от  ног  к груди, к голове, и слезы вышли из глаз и понемногу теклировным током. И серый свет заискрился в слезах.
И  как  сладко покоряться и как это вдруг - она обернулась к Филиппу, -вот  его  затылок  и  мирная  шерстка  -  моя шерстка - и Наденька стряхнуласлезы, чтоб лучше видеть шерстку.
-  Мой,  мой  Филинька, - шепнула Надя, говорила "мой", и казалось, чтоФилипп  спит  на  своей  руке,  а Наденьке больно отдельно. Надя смотрела начасы,  что  висели над кроватью, и не видно было, который час. Она закрывалаглаза,  чтоб потом сразу глянуть, чтоб заметить, как светлеет. Она осторожнопогладила  Филиппов  затылок  - Филипп во сне мотнул головой, как от мухи. Ивдруг  Наденька  вспомнила, что надо будет одеваться, и растерянным взглядомискала  разбросанное  платье.  Она  запрокинула  голову: холодный самовар, ичашки  еще  не  проснулись  на столе и чуть щурились блеском. Надя услыхала,как   прошлепали  по  коридору  босые  ноги  и  где-то  в  глубине  забрякалумывальник. Надя осторожно стала тянуть руку из-под Филипповой головы.
Филипп замычал и повернулся лицом.
- Чего это? - сказал он во сне.
Наденька  выждала  минуту  и  тихонько  встала.  Она неслышно одеваласьлицом  к  печке  и  вдруг оглянулась на скрип кровати. Филипп, поднявшись налокте, глядел на нее любопытными глазами.
Надя вспыхнула.
-  Нельзя!  Нельзя!  -  А он улыбался, сощурясь. Наденька скорчилась настуле, закрылась юбкой. - Отвернитесь, сейчас же!
-  Застыдилась! - И Филипп смеялся, с кровати достал до стула и потянулего к себе.
-  Что  за  свинство!  -  почти  крикнула  Надя, толкнула ногой. Филиппотдернул руку.
-  Да  ну тебя, да ладно, - говорил он, отворачиваясь к стене, - ладно,не  слиняешь  ведь, краса ты моя ненаглядная. Наденька спешила, вся красная,кололась булавкой.
- Ну что? Уже? - смешливым голосом спросил из-под одеяла Филипп.
Наденька молчала на стуле.
Филипп  глянул.  Надя  сидела  перед столом, она легла на стол головой,подложив  руки.  Филипп  глядел,  соображал: "Плачет? В сердцах? Или чтоб несмотреть?  Подойти,  приголубить  -  гляди,  еще  пуще  осердится. Или прямовстать  да  одеваться?"  Филипп  встал, он одевался, отвернувшись от Нади, иприговаривал резонным голосом:
-  Ну  чего  серчать? Ну что ж, коли ведь любя. Не любил бы, на шут мнеоно.  Ведь право слово. Ведь я же просто, а не то что обидеть. А? Надюшечка?- И он обернулся одетый и шагнул к Наде. - Не любишь - не буду.
И тут он увидел, что Надя вздрагивает спиной.
"Опять плачет" - и досада взяла Филиппа.
Он сел рядом, обнял Надю, плотно, по-хозяйски.
-  Ну что? Не поладим, что ли? Да брось плакать, ты на меня взгляни. Тыж  хозяйка  теперь  здесь. Скажи: Филька, выйди за дверь! - и выйду, и всегоделов. Ей-богу! Ты учи меня, как надо, и ладно будет. Одно слово - хозяйка!
И   Наденька  на  это  слово  подняла  голову  и  заплаканными  глазамиразглядывала  Филиппа,  как нового. Филипп молчал и следил, как она обводилавсего его глазами. Сидел, не шевелясь.
-  Ты  ж  застегнулся  криво!  - с надутой улыбкой говорила Надя и самарасстегнула ворот. И Наденькины пальцы радовались.
Филипп   выставил  грудь,  запрокинул  голову,  подставлял  застежку  ичувствовал,  как Наденькины пальчики проворно бегали по пуговкам, как бойкиечеловечки. Наденька кончила и пришлепнула по застежке:
- Вот-с как надо, милостивый государь!
"Разошлась,  разошлась",  - думал Филипп. Пальчики все чувствовались нагруди.
Филипп  схватил  самовар,  понес  его Аннушке ставить и все боялся, чтовсем  видно,  как  радуется  все  в нем. Он брякнул на порог кухни самовар ибуркнул в самый пол:
- Ставь, что ли, живее!
Когда  разогнулся,  увидал:  Аннушка  стоит  в  платочке лицом к углу иаккуратно  крестится,  наклоняется. Через плечо повела чуть глазом на брата.Филипп  шел,  торопились  ноги  по  коридору;  да  неужели там у меня сидит?Открою  дверь,  а  она  там?  -  и развело улыбкой и губы и плечи, скрипнулипальцы  в  кулаке.  Толкнул  наотмашь  дверь - сидит! сидит! и прямо глазамивстречает. Теперь кто повахлачистей, пусть без спросу не шляются.
-  А  тебе  из  наших  ребят  который  больше  нравится?  Из товарищей,сказать?
Наденька  смотрела  на  Филиппа,  уперла  подбородок  на  спинку стула,улыбалась  и  следила,  как  он выхаживал, топтался по маленькой комнате, немог взять походки, - и улыбалась.
-  Который?  -  повторил  Филипп,  и  развела  улыбка слово. Повернулсякруто.  -  Да  ведь  жена  ж  ты  моя  и больше ничего! И слов никаких. - Оннагнулся  к  Наде,  помедлил  и поцеловал с разлету в подбородок. - Эх, ну ичерт  его  дери, - говорил Филипп, встряхиваясь. - Выпить бы надо чего Ну дашут с ним, потом. Стой. Я тебе чего покажу.
И  Филипп  присел,  как упал, перед кроватью, вытащил зеленый сундучок,выхватил  из  кармана ключик - разом, как шашку в бою, - он копался в белье,в бумагах.
-  Вот  она!  Только  чур не смеяться! Стих тут один я писал. Вроде протебя.
Он листал в руках толстую ученическую тетрадь.
- Вот отсюда.
Наденька взяла тетрадь. Филипп ногтем крепко держал у начала стихов:

На небе ходят тучи грозовые,
Мы хоть сейчас готовы умереть,
Не дрогнут наши руки трудовые,
И смерти можем мы в лицо смотреть

Пускай на нас все пушки их и сабли,
И казаков с нагайками толпа,
Мы кровь прольем, мы грудью не ослабли,
Мы свалим всех, жандарма и попа.

Гудок подаст во тьме сигнал к тревоге,
И мы пойдем на бой в полночный час,
И плотною толпой пойдем все по одной дороге,
Есть даже девушка средь нас.

Дальше  было  по  линейке два раза подчеркнуто. Наденька подняла глаза.Филипп с ожиданием глядел, красный, с приготовленным словом:
-  Это  вы и есть! Это про тебя писал. Ты еще раз прочитай-ка! - Филиппподсел  на  стул  рядом,  глядел в тетрадку, читал из Наденькиных рук вслух,шепотом  -  он  не  успел дочитать, босые ноги шлепали по коридору к дверям.Филипп  встал,  вошла  Аннушка.  Она  глянула  с  порога  на  Наденьку и, неподнимая глаз, прошла комнату и поставила на стол нарезанный хлеб.
- Что ты здравствуйте не говоришь? - басом сказал Филипп.
Аннушка  засеменила  к  двери,  утирала  по  дороге  концом платка нос,быстро и без шума запахнула за собой дверь.
-  Ты  не  смотри,  дура  она  у  меня.  Деревня - одно слово. - Филипппоглядел зло в окно. Потом вдруг сорвался.
- Стой! Стой! Не надо, - шепотом крикнула Надя.
-  Верно,  не  надо.  Черт  с ней, - сказал Филипп. - Ничего, обвыкнет.Только стой, я масло принесу.
Филипп доставал в сенях масло и сверху с табурета говорил в стену:
-  Стучать  надо.  Вперед  в  дверь  постучать, а посля входить. Скажут"можно", тогда и входи.
Аннушка дула в самовар, не отвечала.
- Самовар поспеет, скажешь, - бурчал Филипп в коридоре.
-  Минутку  не  входи,  - сказала Надя из-за двери. "Делает там чего поженской части", - думал Филипп. Стоял с тарелкой перед дверью.
- Можно? - спросил через минуту Филипп.
-  Возьмешь,  что  ль,  самовар,  аль  мне нести? - крикнула Аннушка изсеней на весь коридор.
- Сейчас возьму! Сейчас! Орать-то нечего, сказать можно.
"Дуется, скажи на милость, - шептал Филипп про Аннушку, - угомоним".
-  Можно,  -  сказала  Наденька.  Филипп  толкнул  дверь.  Надя ладоньюподтыкивала шпильки в прическе.
Филипп с любопытством глядел, какая она стала, что делала.
Наденька  вымыла  чашки,  заварила чай. Самовар весело работал паром настоле, казалось, ходит ножками.
- Ты на нее не серчай, - говорил Филипп.
- За что же, и не думаю. Она славная, по-моему.
-  Да она ничего, муж у ней в холеру помер и двое ребят, в неделю одну.С нее что взять? Дура вот, деревня, словом сказать.
Филипп  смотрел, как Надя разливала чай, и думал: "Придет Егор, скажем,а  она  у  меня  чай  разливает,  говорит:  кушайте. Сразу, значит, без словсмекнет,  что  у  нас  уж  дело",  -  и  Филипп оглядел Наденьку, как оно состороны выходит.
- Славно! - сказал Филипп, поставил чашку и глянул на часы.
- Тебе идти? - спросила шепотом Надя.
- Аккурат в восемь часов надо на Садовой свидеться с Егором.
Наденька  всегда  поправляла,  когда  Филипп  говорил "аккурат". Филиппбыло хватился, но Надя не поправила.
- Так вместе выйдем, - Надя все говорила шепотом.
-  Не  надо, зачем людям вид подавать... если кто ночевал. Я вернуся, вдесять тут буду, ты посиди. Ей-богу. Куда идти? И Филипп встал.
-  В половине даже десятого. - Ему не хотелось оставлять веселый стол ичашки радостные, и Надя вдруг уйдет.
- Не уходи без меня-то!
Филипп  быстро  влез  в  тужурку,  шлепнул  на голову кепку. Он вышел вкоридор.  Но вдруг вернулся, обнял со всей силы Наденьку, поцеловал в губы иметнулся к двери.
Наденька  осталась  одна. Самовар все еще кипел и бурлил. Надя переселана  кровать  и  прилегла  щекой  к подушке. И мысли клубами вставали, стоялиминутку  и новые, новые наносились на их место, и все пошло цветным кружевомв  голове,  а  в плечах осталось Филькино объятие: твердое, сильное до боли.Отец,  Анна Григорьевна маленькими проплыли в мыслях, они копошились где-то,как будто с большого верха глядела на них Надя. Даже ненастоящие какие-то.
А  с  этим,  что вот здесь, - и Надя взглядом своим охватила залпом всюкомнату,  все  Филины  мелочи,  -  с  этим оторваться и плыть, плыть, как наострове...  и  делать.  И  Надя  села  прямо  и расправила плечи. Босые шагиподошли к двери и стали.
-  Войдите,  войдите!  -  сказала  Надя  новым  своим голосом: твердым,убедительным.
Аннушка вошла. Она глянула на Надю и опустила глаза.
- Самовар взять, мне-то напиться, - шептала Аннушка.
-  А  вы  садитесь, пейте. Пожалуйста. - Наденька встала. - Очень прошувас. Да садитесь же!
Аннушка  села  на край стула. Подняла на миг глаза, глянула на Наденькуметким  взглядом,  как  будто  дорогу запомнить, снова стала глядеть в босыеноги.
Наденька сполоснула чашку и налила.
- Пожалуйста. Вот сахар.
Аннушка  встала  и  пошла  прямо к двери. Она не успела на ходу закрытьдверь.  Наденька слышала, как Аннушка сделала по коридору два быстрых шага ипобежала.
Она  еле  донесла  смех,  прыскала им на бегу и фыркнула в кухне во всюмочь.  Надя  слышала,  как  рвал ее смех, как она затыкалась, должно быть, вподушку.

Даль

-  ВИТЯ!  Витя!  -  только  успела  крикнуть  Груня и обхватила прямо вдверях  Вавича  за голову, и фуражка сбилась и покатилась. Виктор не успел илицо  ее  разглядеть, она гнула, тянула его голову к себе, прижать поскорее.Совсем  обцепила  голову  и  волокла  его  в комнаты, как был в шинели, и онсбивчиво шагал, боялся отдавить ей ноги.
-  Правда?  Правда это... что говорят? - шептала Груня. И она не давалаему ответить, целовала в губы.
-  Да  все  слава  Богу,  -  кое-как  сказал  Виктор.  -  Ну что же, нуничего...
-  Это  правда,  -  говорила  Груня,  -  двоих  убили, - и слезы увидалВиктор,  крупные  слезы  в  крупных  глазах. Груня глядела Виктору в лицо: -Правда?
-  Городовых,  городовых,  -  убедительно  повторял  Виктор. - постовыхгородовых.
Груня  будто  не слышала, она всматривалась, будто искала что у Викторав лице тревожными глазами, а он повторял с упрямой болью:
- Городовых, двух городовых.
-   Витенька!   -  вдруг  крикнула  Груня  голосом  изнутри,  и  Викторвздрогнул.  И  вдруг  бросилась  щекой  на  мокрую шинель, обцепила за плечируками, и Виктору вспомнился голос в часовне: "Матюша!"
-  Да  что  ты,  что ты, - отрывал Груню Виктор. - Грунечка! Да что ты?Это угомонится все мерами. Меры же принимаются. Войска же есть!
Груня  тихо  плакала,  налегая  головой  Виктору  на  грудь. Фроська нацыпочках   прошла  по  коридору.  Груня  отдернула  голову,  быстро  рукавомсмахнула слезы.
- Подавать, подавать! - говорила Груня на ходу. - Да, да, сейчас.
Виктор  кинул  портфель,  бросился  раздеваться. Кое-как срывал петли спуговок.
-  Очень  торжественно,  - говорил Виктор в кухне и плескал себе в лицостуденой  водой,  тер  водой, ерошил волосы, - замечательно, что все были, иполицмейстер  с  полицмейстер-шей... собирали... лист... и я тоже записал...пенсию  назначат,  это  само  собой.  Поймали этих двух, - говорил Виктор, аГруня  подавала  полотенце  и  все  глядела  в  лицо,  будто не слышала, чтоговорит  Виктор,  -  одного при поимке ранили... - и Виктору преградил словаГрунин взгляд.
- Я слушаю, слушаю, - заговорила Груня, - ранили.
- Поймали, одним словом, - Виктор передал полотенце и отвернулся.
"Про  другое  надо говорить, - думал Виктор, переодеваясь, - про что быэто? Веселое что-нибудь..."
На   столе   стояли  закуски,  графинчик,  Груня  сняла  покрывальце  скофейника.
-  Да!  - сказал Виктор и сел в свое кресло. - Письмо от твоего старикабыло.  Он  ушел  с  этой  службы. Противно, понимаешь, говорит. Надоело, чтоли...
- Ну-ну! - Груня чуть не пролила на скатерть. - Ну, и что?
-  Враги, говорит, завелись, ну и бросил к шутам. Да верно - незавиднаядолжность, городишко - переплюнуть весь.
-  Ну,  и  что? - Груня поставила кофейник и во все глаза уставилась наВиктора. - Где письмо-то?
-  Да  забыл,  понимаешь,  в участке, - соврал Виктор и покраснел, сталнамазывать  масло  поверх  бутерброда  с  икрой, заметил и быстро сложил еговдвое.
-  Дай письмо! Поищи! - говорила, запыхавшись, Груня. - В шинели, можетбыть,  -  и  она двинулась из-за стола. Виктор вскочил, быстро вошел в сени,топтался  у  вешалки  и вынимал из портфеля письмо. Большая карточка глянулаглазами из полутьмы портфеля.
-  Нашел!  - крикнул Виктор и осторожно спустил портфель на пол. - Чертменя  дернул,  -  ворчал  шепотом Виктор. Он поднял портфель и твердым шагомвошел и, нахмурясь, подал Груне конверт. - Вот, читай сама, пожалуйста.
Груня  проворными  пальцами  достала  письмо.  Чашка  кофе  без  молокахмурилась паром, Виктор жевал бутерброды с силой, будто сухари.
-  Ничего,  ничего, - вздохнула Груня и замахала в воздухе письмом, какбудто чтоб остудить, - ничего, мы ему здесь место найдем. Да, Витя?
И  Груня первый раз улыбнулась. Заулыбался и Вавич, будто проснулся - исолнце в окно.
-  Ты  знаешь, - начала Груня. - Нет, нет, я сама. Я уж знаю. Ох, что жя кофей-то! Стой, нового налью. А я знаю, знаю теперь.
И Груня весело трясла головой.
- Да-да-да!
Замолчала,  остановилась  голова. Стало тихо, и в кухне ни звука. Грунянавела  остолбенелые глаза на Виктора, Виктор с испугом глядел на нее. Грунявдруг  встала,  рванулась  к  нему,  потянула скатерть, с лязгом упал ножик.Груня  схватила  Виктора  за  оба  уха, сильно, больно, и прижалась губами кпереносице.
-  Ух,  не смей, не смей! - шепнула Груня. - Витя, Витька, не надо! - иопять  до  зубов  прижала  губы. Села на место, тяжело дышала. Смотрела мимоВиктора в стену.
Виктор  старался  улыбнуться,  растянул  было  губы  и тут заметил, чтоГруня шепчет что-то без звука.
Виктор поправил скатерть, взял свою чашку.
- Да! Понимаешь, - начал Виктор, - эти-то наши, как их, почтовые-то!
Груня перевела раскрытые глаза на Виктора.
-  Почтовики-то  наши,  эти  два. - Груня кивнула головой. - Прохожу поСадовой, они в кучке у почтамта. Я на них гляжу и
уж  руку  занес  для  приветствия - отворачиваются, сукины дети. Оба. Аясно, что видят. Понимаешь?
-  Понимаю,  -  кивнула  Груня  и  все  так  же настороженно глядела наВиктора.
-  Забастовщики!  -  наладил  голос  Виктор  и поглубже сел в кресло. -Стыдятся  с  квартальным,  значит...  а  водку  жрать,  так первейшие гости,выходит, - зло улыбнулся Виктор, - анекдотцы! Самые...
-  Витенька,  я  беременна, - сказала Груня, и первый раз Виктор увидалее  глаза,  увидал,  что там, за радостью - жаркая темнота и дали конца нет.Ничего,  кроме  отверстой  дали,  не  видал  Виктор  в тот миг. Закаменел намгновение.  И  вдруг  весь  покраснел, зашарил рукой по столу, нашел Грунинуруку,  притянул  к губам, прижался щекой. Рука была, как неживая, тяжелая, ион  чувствовал  Грунин  взгляд на своем затылке. Он еще, еще целовал Грунинуруку  и  вдруг  почувствовал,  что  миг  прошел, и глянул мокрыми глазами наГруню. В глазах уж блеск закрыл даль. Груня нагнулась за ножиком.
- Давно? - шепотом спросил Виктор и кинулся подымать ножик.

Цвет

ТАНЯ  видала этот цвет в витрине. Цвет этот сам глянул на нее так ярко,как  будто  он  нарочно  притаился  среди  набросанных, развешанных складок,притаился  и  ждал  ее,  прищурясь,  увидал и так глянул в глаза, что сердцезабилось. Он, он, ее цвет, его раз, один раз можно надеть, решительный раз.
Раз  и  навсегда,  навеки! Она с волнением думала об этом куске шелка -он  ляжет  воротником  вокруг ее шеи, спустится на нет острыми отворотами повырезу  на  груди.  Она зашла тогда в магазин, держала в руках и не решиласьподнести  к  лицу  и  взглянуть в зеркало. Да и не надо было. Она знала, чтоэто  он.  Этим  нельзя  шутить  при продавцах в магазине. Она взяла ненужнуютесьму  - два аршина. Теперь она шла, торопилась к тому магазину, где в окнележал  он.  Он был коричневый, гладкий, с огнем где-то внутри. И Таня знала,что  если  им  обвить лицо, то невидимо для всех выступит то, что она в себезнала.  Она боялась, что уже разобрали, и хмурилась и отмахивала головой этудосаду.  Она  не  садилась  в конку, знала - не усидит. Свободного извозчикавзяли за десять шагов перед ней. Таня торопилась, боялась встреч.
Вот,  вот  она,  витрина!  И  цвет  вспыхнул  еще  жарче.  Таня вошла вутренний  пустой  магазин.  Приказчики бросили разговор, уперлись ладонями вприлавок  и  наклонились  вперед. Но сам хозяин, в широком пиджаке, с пенснена кончике носа, отошел от конторки:
- Желаю здоровья! - мягкая седина кивнула на голове и откинулась.
-  Шелку  нет  ли  у  вас какого-нибудь? Коричневого, что ли? - сказалаТаня и почувствовала, что покраснела.
Два  приказчика  сразу  сняли  по куску с полки и подбрасывали на руке,разматывали волны на прилавок.
-  В  таком  роде?  -  хозяин  учтиво  вглядывался,  подымая шелк тугимвеером.
Таня делала вид, что приглядывается, щурилась.
- Не-ет. Нет!
А  цвет  глядел  уж  с  полки,  жадно ждал. "Ну-ну!" - казалось, шепталнетерпеливо.
-  Вон  тот  покажите,  -  и  Таня ткнула вверх пальцем. - Да нет, нет!Правей!  - почти крикнула она на приказчика. А он, обернувшись к ней, хваталвсе не то.
-  Вот,  вот!  -  Таня  запыхалась.  Но  цвет  был  уже  на  прилавке испокойными  волнами  перекрывал  победно  все  эти  тряпки.  Он уж не гляделтеперь  на  Таню,  а расстилался, глядел в потолок. Хозяин не гарнировал егоскладками  для  показа,  хозяин  поверх пенсне смотрел на Танино напряженноелицо. Приказчики осторожно поворачивали рулон.
-  Отмерим?  - через минуту сказал хозяин, сказал мягко, проникновенно,как  будто  знал,  что  творится  важное. - На блузку желательно? - шепотом,сочувственным и таинственным, спросил старик.
Нужно  было  всего  пол-аршина,  но  стыдно  вдруг  стало  всего  этоговолнения и этих трех человек и старика - и вдруг пол-аршина!
- Три аршина, пожалуйста.
Приказчик  подал хозяину аршин. Таня заплатила, не торгуясь. Она зажалапод мышкой мягкий пакет и вышла из магазина.
Прохожие  кучками  читали  какие-то  афиши  на стенах. Два казака шагомехали  по  мостовой.  Двое  студентов  спешной  походкой  обогнали Таню, онигромко  говорили  на  гортанном языке, один в папахе. "Непременно оглянется,что в папахе".
Студент   оглянулся,   не   переставая   что-то  кричать  соседу.  Таняотвернулась  и  увидела  свою фигуру в стекле витрины, отвела глаза и сейчасже чуть поправила шляпу.
Портнихе  надо всего пол-аршина, прицепится, зачем три? Сначала домой иотрезать,  решила  Таня  и  ускорила  шаги. Она заметила вдруг, что все людиидут  в  одну  сторону,  с  ней  по  дороге, и все осторожно глядят вперед инаправо.   Некоторые   не   доходят,  мямлят  ногами  и  останавливаются  наприступках  парадных  дверей,  и  Таня  расслышала среди говора улицы ровноегудение  толпы.  Взглянула,  куда  тянулись лица прохожих, и вдруг гул толпыподнялся,  и  дыхание  этого звука обвеяло Таню, и грудь дохнула выше, глазанапряглись  тревогой.  Вон,  вон  оно.  Высоко  торчали  спины  в шинелях, иволнами  шатались  чубатые  головы,  и  через  минуту Таня увидала лошадиныезады, и в ту же минуту крепкий голос крикнул чуть не в ухо:
- Назад! Назад, говорят! Налево сворачивай!
Околоточный  метался  по  обочине  панели.  Он  почти  толкнул  Таню и,толчком  повернув  прохожего,  ринулся  вперед.  Он  размахивал  свистком нацепочке.  Черная  цепь  городовых  спинами  спирала  прохожих  к домам. Танявзошла  на  крыльцо,  какой-то  господин  споткнулся,  потерял на ступенькахпенсне,  но  его  затолкали.  Тане  теперь  видна  была  за  казаками  толпастудентов,  фуражки  с  синими  околышами.  Их  было  много. Таня никогда недумала,  что  столько  студентов.  Они  заполняли весь квартал перед длиннымуниверситетским  фасадом.  Серо-желтый  фасад  смотрел  неприветливо,  будтопризакрыв  глаза,  и,  как прямой старческий рот, шел вдоль длинный балкон сжидкой решеткой.
Таня  стояла  с  кучкой  людей  на  маленьком  крылечке  без перил, онанеровно, сдавленно дышала, как соседи, и не отрывала глаз от толпы.
-  Вон,  вон,  с  черными  усами...  пристав Московского... Московскогоучастка... на коне нынче...
-  Помощник  это,  не  пристав,  -  поправил кто-то совсем похолодевшимголосом.
Вдруг  высокие сухие двери на балконе раскрылись. Они упирались и потомсразу   отлетели,  распахнулись,  на  балкон  вышел  студент  в  шинели.  Онраскрывал  рот,  но  ничего  не было слышно за плещущим гулом толпы. И вдругвсе  обернули  головы - сразу черным стало лицо толпы. Все замолкло. Секундуслышно было, как скреблись подковы лошадей о мостовую.
-  Товарищи!  - крикнул студент звонким тенором. Жутким ветерком дунулона  Таню от этого голоса с высоты. - Товарищи! - повторил студент. - Сегоднявся  трудовая  Россия...  рабочие фабрик, все железные дороги, весь народ...один  человек...  - ловила ухом Таня и услышала гортанный кавказский акцент,и  от  этого  резче  показались  слова, и голос резал головы, вправо и влевоповорачивался  студент,  -  как  один  человек  встал... царя и его холопов.Товарищи!  Близок  час... - Оратор вскинул голову, чтоб набрать воздуху, и вэту минуту крутой голос сказал над толпой:
-  Довольно  играться!  В  плети!  -  И помощник пристава поднял руку -белую перчатку.
Таня  видела,  как  раскрывал  еще  рот  студент  на  балконе,  и вдругнеистовый  вой толпы рванул улицу. Таня видела, как подняли казаки руки, какзамахали  нагайками,  как  будто  стервенил их этот неистовый рев толпы, какбудто  голос  этот  забить,  затоптать спешили казаки. Таню как силой поднялэтот  крик,  ураган  воплей,  она  метнулась  с крыльца - туда! туда! во всюсилу!  Но  соседи хватали ее, она рвалась. Тот господин, что потерял пенсне,уже  втолкнул  ее  в парадное, захлопнул дверь, загородил собою, а Таня билапо  стеклу  двери  ридикюлем,  кулаком  и  из разбитого стекла с новой силойрванул  неистовый звук, - он рвал Таню, и она дергала, и била человека, а онзакрылся  рукавом  и  не  пускал  к  двери.  И  вдруг на дверь наперли с тойстороны.  Толпа  прохожих  опрометью  ринулась в двери, они неслись потоком,давили  друг друга и неслись дальше, вверх по парадной лестнице, они утянулиТаню  на  второй этаж, и Таня слышала дрожащие голоса вокруг себя: стрельба,стрельба  сейчас  будет.  Что-то  раскатом  грохнуло на улице - все трепетнопримолкли.  Но  новый  раскат  ясно обозначил: срыву дергали вниз магазинныешторы.  Кто-то  пробежал внизу, и замок защелкал - запирали парадное. Таня вслезах вертела головой, спертая с боков, и сквозь зубы говорила одно:
- Пустите, пустите!
Пронзительный  полицейский свисток вонзился и засверлил у самых дверей:стой!  -  и  звонкий  топот  лошади.  Свисток  прерывчато  зачиркал  дальше.Лестница  вздохнула.  Где-то вверху приотворили дверь. Все головы поднялись.Но дверь хлопнула с силой и громко отдался торопливый ключ: раз и два!
В  Танечке  стоял дикий звук, и она не знала, что уж на улице тихо, какночью.
-  Нельзя,  нель-зя!  Невозможно! - Таня шла, почти бежала по тротуару,говорила  эти  слова  и с силой трясла головой Ничего не видела, и ноги саминесли  по  панели.  -  Стоят,  стоят,  черти,  смотрят... бегут! - и Таня насекунду  скашивала  на  прохожих,  ненавистных,  ярые  глаза  и снова тряслаголовой.  Она  вбежала  по  лестнице  Тиктиных и опомнилась только у двери ивдруг  с силой прерывисто стала тыкать кнопку звонка. Дверь отворила Дуняша.Танечка  чуть  не  сбила  Дуню с ног, толкнула в сторону пустое кресло - онавидела  испуганное  лицо Анны Григорьевны. Анна Григорьевна полуоткрыла рот,как будто чтоб вдохнуть удар.
-  Это нельзя, немыслимо! - шептала Таня, и губы бились, сбивали слова.Она  прошла,  как  была,  не раздеваясь, в гостиную, прошла взад и вперед поковру - Анна Григорьевна смотрела на нее изломанными бровями.
Таня с размаху села в угол дивана, сжала щеки руками.
-  Голубушка,  что? Что? - старуха стала на колени, старалась заглянутьей в лицо. - Что, что, милая?
Таня трясла головой и еще сильней сжала руками лицо.
- С Надей нашей? У вас она? Надя?
Танечка  вдруг оторвала руки от лица, выпрямилась в углу дивана, и АннаГригорьевна  увидала  злые,  яростные,  ненавидящие глаза и увидала кровавыеполосы на щеках, что остались от рук.
Анне  Григорьевне казалось, что сейчас, сейчас Таня плюнет, плюнет так,что убьет. Ждала мгновения, как выстрела, не отрывала взгляда от глаз.
-  К  чер...  -  Таня  не договорила и повернулась всем корпусом в уголдивана,  вдавила  голову  в  широкую  спинку.  Анна Григорьевна увидала, чтостали вздрагивать лопатки. Она поднялась на ноги.
- Дуня! Воды! - крикнула Анна Григорьевна.
-   Уйдите!   -  на  всю  квартиру  закричала  Таня.  Анна  Григорьевнавздрогнула  от  этого  крика  и  бросилась  вон  из комнаты Дуня со стаканомспешила навстречу.
-  Тише!  Тише!  -  шептала,  задыхаясь,  Анна Григорьевна. - Поставьтетихонько  на  столик  возле  барышни.  Боже, Боже мой, что ж это? - металасьАнна  Григорьевна от окна к столу. Она услышала хрип и спазмы. - Истерика! -И Анна Григорьевна вошла в гостиную.
Таня  так  же  сидела  головой  в  диван.  Анна Григорьевна попробоваладотронуться   до   ее   головы,   но   Таня  вся  дернулась,  как  от  удараэлектричества,  и  вдруг  глянула  на Анну Григорьевну напряженным взглядом,закусила  распухшую губу. Выпрямилась. Отвела взгляд. Поправила сбитую набокшляпу. Одернула юбку. Она тряским дыханием сказала:
-  Про...сти...те,  -  она  старалась  успокоить лицо, успокоить в рукестакан.  Она  отпила половину. Анна Григорьевна смотрела на ее руки в крови,на изрезанные перчатки.
-  Вам  дать  чего-нибудь? - говорила Анна Григорьевна, хотела спешить,но Таня покачала головой, медленно, размеренно.
- Благодарю вас. Я сейчас уйду. Не беспокойтесь.
- У вас кровь, кровь тут, - Анна Григорьевна показала на своем лице.
-  Пустяки!  -  Таня  говорила уж почти спокойно. Она достала платок изсумочки, слюнила его и терла щеку.
-   Руки,  руки!  -  Но  Таня  осторожно  отвела  руки,  не  дала  АннеГригорьевне.
-  О  вашей Наде я, к сожалению, ничего не знаю. У меня она не была вотуж неделю, что ли. Танечка глубоко перевела дух.
-  Танечка!  Что  за  тон,  милая  вы  моя!  -  умоляюще  крикнула АннаГригорьевна.
- О Наде ничего, - ровным тоном начала Таня.
-  Да  с  ума  вы  сошли,  Танечка!  За  что? Несчастье кругом, а вы...Танечка!
И  Анна  Григорьевна  наклонилась  и  сильно  трясла Таню за плечо, какбудто старалась разбудить.
- Ведь часу нет как городовой ушел. Обыск был. Таня вскинула глаза.
-  Надю  искали.  Засаду  оставили. Милая! - и в голосе и в глазах АнныГригорьевны  были  слезы.  -  Голубушка!  -  всхлипнула  Анна  Григорьевна иувидела,  что  можно  обнять  Таню,  и она прижимала ее всей силой и плакаланеудержимо свободной бабьей рекой, широкими слезами.
Таня гладила старуху по голове, откидывала со лба мокрые седые волосы.
-  Не  могу,  не  могу,  - всхлипывала Анна Григорьевна, - извелась, завсех  извелась!  Саньку  понесло! Куда? - и она смигивала с глаз слезы, чтобверней   видеть   Танин  взгляд.  -  Куда?  -  вдруг  остановила  плач  АннаГригорьевна,  она  держалась взглядом за Танины глаза. Танин взгляд дрогнул,на  миг  раскрылся,  как  крикнул.  - Ну скажите, куда? - и Анна Григорьевнатрясла  Таню.  -  Знаете,  знаете?  Ну,  не  мучьте! - и она целовала Таню вплечо. Таня отвела глаза.
-  Вот  вам  честное  слово  -  не знаю. Не пропадет! Таня встала. АннаГригорьевна  с  дивана  спрашивала  еще  заплаканным  взглядом:  "правда? непропадет?"
- Руки бы умыть... - сказала Таня, усиленно разглядывая свои руки.
Анна Григорьевна вскочила:
- Да, да! Что я! Как это вы?
-  Пустяки,  -  улыбалась  Таня,  - это я стекла била со злости. Я ведьужасно  злая, - болтала Таня и сдергивала разрезанные перчатки, они прилиплиот крови.
-  Осторожней,  осторожней!  -  говорила  Анна Григорьевна, поливала наруки  Тане.  -  Смотрите, нет ли стекла. Стойте, я сейчас бинт достану. Бинтнадо.
-  Мы  ведь  все  одинаковые,  - говорила Анна Григорьевна, заворачиваябинтом  Танины  холеные  руки,  -  все мы одни - нет! нет! я уж сама, - АннаГригорьевна  деловыми  руками кутала Танины пальчики. - Вот когда дети будут-  все  одни,  все  сравниваемся... А это все до детей, - и Анна Григорьевнарешительным узлом завязала марлю на тонком запястье.
Она  пошла  прятать  остатки  бинта  и вошла с туманом в глазах. Она неглядела на Таню, а в угол, и говорила, как одна:
- Ах, как меня Надя волнует, - и шатала осторожно головой.
- Спасибо! Прощайте, - сказала Таня.
Анна  Григорьевна  все  смотрела  в  угол,  покачивала головой. Танечкапошла  в  переднюю,  она  уже  взялась  за  дверной  замок,  как  вдруг АннаГригорьевна окликнула:
-  Стойте, стойте! Забыли! - и она полубегом спешила к Тане: - Это ваш,наверно!  - она протягивала сверток. Там был цвет. Танина рука взяла сверток- забинтованная, неловко.
- Ах, merci! - сказала Таня и толкнула дверь.
Таня  спустилась  один марш и стала на площадке. Ей вдруг не стало мочиидти  -  как  будто  вдруг  ничего  не  стало  и  некуда  идти. Она стояла ихмурилась,  чтоб  надуматься.  Но  брови снова распускались, и только пустаякровь стучала в виски.
Внизу  хлопнула  с  размаху дверь, гулко в пустой лестнице, и вот шаги,быстрые,  через две ступеньки. Таня насторожилась, дрогнула, смотрела вниз -да,  да!  Санька  Тиктин,  криво  поднят ворот, шинель расстегнута, и крупнодышит, и смотрит как с разбегу - узнает ли?
-  Здравствуйте!  - сказал Санька запыхавшимся голосом, кивнул, не снявфуражки.
-  Оттуда?  -  спросила  Таня  шепотом  и  глядела в глаза пристально истрого.
Санька  кивнул  головой и стоял, опершись о перила, трудно дыша, но всееще чужими глазами смотрел на Таню.
-  Наври своей маме, что видел Надьку, - вдруг на ты, первый раз на ты,сказала  Таня  и придвинулась ближе, - скажи, что видел с товарищем, что ли.И сам приди в человеческий вид.
Таня,  закутанной  в  бинт  рукой,  прижала  на  место  Санькин  ворот.Прихлопнула. Она еще раз строго оглядела Саньку и пошла вниз по лестнице.
Санька дослушал шаги, и хлопнула басовито парадная дверь.

Огонь

ФИЛИПП  сразу  залпом  вдохнул утренний воздух. Натягивал его в грудь ивыпускал ноздрями, встряхивал головой.
Осень будто остановилась отдохнуть - было тихо и сухо.
"А  она  там  у  меня сидит и дожидается; приду, а она есть, - думалосьФилиппу,  и  ноги  быстрей  шли,  -  а вдруг и не дождется? Эх, черт, и ведьникак  не  думал  и  кто  б  сказал  -  не  поверил",  -  Филипп  улыбался иотмахивался  головой  -  "не гляди!" - кричит, и вспомнилось, как сжалась отстыда,  пронзительно  как! Эх, милая ты моя! А потом пошла в голове вместе сшагом  плыть теплая кровь - то шире, то уже, наплывала на глаза, и Филипп невидел,  кому давал дорогу. Не слыхал шагов по привычным мосткам, и только напанели у пробочной фабрики отошла теплынь. Городовой окликнул:
- Проходи мостовой! Свертай право!
Филипп  глянул:  трое городовых с винтовками ходили под окнами фабрики.Филипп  глянул  в  окна: как будто тихо, стало, бастуют. В последнем окне онзаметил  свет  -  будто  кто шел с керосиновой лампой. Но стать было нельзя.Филипп еще раз оглянулся.
- Проходи, проходи! - крикнул вдогонку городовой.
А  вот  он  длинный,  низкий  канатный.  Филипп  шел посреди мостовой -мелкими  стеклами  рябили  решетчатые окна. Тусклый свет мелькал в заводе, иопять  черные шинели с винтовками - старые берданки, вон штык-то какой вилойвыгнут.  Городовые  провожали  Филиппа глазами. А за углом шум. Ага! У вороткучка.  Вон  и квартальный - серая шинель. Так и есть: вон поодаль еще народ-  это  на  работу  не  пускают. Фу ты! Квартальный туда. Бежит. Городаши заним.
Филипп стал на минуту.
- Пррра-ходи! - и один городовой шагнул и винтовку от ноги вскинул.
- Ну! - Филипп дернул вверх подбородком.
-  Не  рассказывай,  сука, а то враз поймаешь! - и городовой сделал ещедва шага и щелкнул затвором.
Дальняя кучка рассыпалась, Филипп видел, как в одного кинули камнем.
- Да бей в него! - крикнул городовой от ворот.
Филипп  повернулся  и  пошел.  Он  сделал  шагов  пять, и сзади грохнулвыстрел.  Филипп  оглянулся.  Городовой стрелял туда, куда убежала кучка. Данеужели?  Филипп оглянулся еще раз: из низенькой заводской трубы, крадучись,поднимался жидкий дымок.
-  Вот сволочь! Какая ж это там сволочь? Бабы, что ли? - Филипп еще разоглянулся  на трубу. - Расскажу Егору, сейчас все узнаю, все-все, как кругомдело,  -  и  Филипп  поддал  шагу.  Теперь уж город, гуще стало на тротуаре,гремят   по   мостовой   извозчики.  Филипп  проталкивался,  отгрызал  кускипапироски и отплевывал прочь.
-  Позвольте  прикурить?  -  Филипп  не  сразу узнал Егора в барашковойшапке, будто даже ростом выше.
- Дурак ты! - сердито заговорил Егор.
-  Чего  дурак?  Знаешь, что возле канатного? - Филипп строго глянул наЕгора.
- Каким ты, дура, расплюям листки отдал? А?
- А что? - Филипп брови поднял, чуть не стал.
-  Иди,  иди,  - бубнил Егор. - Что? А вот и что! Провалили они листки,все девять сотен. Вот что!
- Да ну? - Филипп глядел в землю.
-  Теперь  и  нукай!  Понукай  вот.  Запхали  в  трактире  в машину, нашестерку  понадеялись,  он  их  и  засыпал.  Я  ж  тебе, дураку, говорил: неможешь, не берися. А он: я! я! Вот и я!
- Так давай я враз другие двину. Давай! Я возьмуся, так я...
- Я! Я! - передразнил Егор и сплюнул в сердцах.
"Сейчас  приду,  притащу  гектограф,  да  мы  с  Надей как двинем", - иФилиппу  представлялось,  как  они  с  Надей орудуют, как листки так и летятиз-под  валька,  и  вот не девятьсот, а полторы тысячи - на! получай нынче квечеру,  вот в самый нос кину. "Она уж как-нибудь по-особенному" - и Филиппузахотелось, чтоб дать Наде себя показать - ух! - огонь.
-  Придешь  вот  нынче, - Егор огляделся, - на то же место, только чутьпоближе к стрельбищу - вот придешь и всем скажешь: вот это я и есть дурак.
-  Да  ну  тебя!  -  вдруг  озлился Филипп. Он круто повернул и зашагалназад,  толкаясь,  сбивая  прохожих. Он дернул вниз кепку, поймал губой ус изажал зубами.
"Перерваться,  сдохнуть,  а  чтоб  было к вечеру, и вот - пожалуйте-с -полторы  тысячи",  - Филипп видел уж, как Егор кивает на него головой, а всекомитетчики глядят и зло и учитель-но... подумаешь, сами-то лучше.
А  Филипп  тут,  не  говоря  ни  слова,  пачку  -  пожалуйте. И вот тутсказать:  "Вот  на  всякую  бабью  грызню  время  волынить,  так,  вижу, тутмастера..." - и еще тут что-нибудь, поумней - у Нади спрошу.
Филипп  чуть не сшиб с ног гимназиста, завернул за угол, и ноги сбавилишаг:  вся  улица  стояла.  Люди  липли  к  домам.  Две  дамы  неловкой рысьюпростучали  мимо Филиппа. И вдруг вся улица двинулась назад, попятились все,будто  дернули  под  ними  мостовую. Вот скорей, скорей. Ближние еще шагали,завернув  назад  головы, а от дальнего угла бежали, и все скорей и скорей, имолчание  -  оно  все  сильней  и выше завивалось в улице, и вдруг вывернулииз-за  угла  казаки.  Они  рысью  шли  и  по  мостовой  и по тротуару - пятьчеловек.  Филипп  стоял  и  глядел  -  люди толкали его на бегу, тискались вворота  домов.  На  пол-улице  казаки  остановились.  Один  потряс в воздухенагайку.  Лицо  было красное, и он смеялся. Потом мотнул головой вбок, и всеповернули,  поехали  шагом  вниз  по  улице.  Двое стали на мостовой, другиепоскакали за угол.
-  Чего  стал!  Проходи!  - Филипп глянул назад, но городовой уж рванулего за плечо, повернул, толкнул в спину. - Проходи, говорят тебе, стерва!
Филипп  двинул  назад,  и  городовые один за другим спешили, стукали находу голенищем по шашке.
- А ну, назад!
Филипп  прижался  к  стене,  он  терся  плечом о фасад, скорей и скорейразминуться с городовыми.
Услыхал  два  коротких  свистка сзади. Скосил через плечо глаз - фу, неему:  околоточный  останавливал  городовых,  они  цепью  перегородили улицу,шагах  в пяти позади Филиппа. Филипп шел теперь обходом к себе, в Слободку -улица пустая - ух, не вторая ли цепь там впереди.
Филипп  наддал,  шел  во  весь  дух,  но  вдруг улица, вся улица позадигородовых  зачернела народом, загомонила воробьиным частым чоканьем. Филиппуприходилось тереться в густоте.
Какая-то   старуха  в  платочке  совалась,  искала  выхода  меж  людей,уцепилась за хлястик Филипповой тужурки.
-  Уж  прости,  прости,  сынок,  из каши этой чертовой вытащи. Стопчут,кони какие-то... Побесились.
Филипп  досадовал,  не  сбавлял  ходу,  старуха  спотыкалась,  бодала вспину, но не пускала Филипповой тужурки.
-  Куда  несет-то  их  леший!  -  отплевывалась  от прохожих старуха. -Господи!  -  выкрикивала  она  в  спину  Филиппу.  -  А  на  Слободке-то,  укруглого-то базару! Сунулась я, дура, страсть!
Старуха  уж  бросила  Филиппов  хлястик, она ковыляла рядком за рукавомФилиппа, боялась отстать.
-  С  ума  прямо  повыскакивали  -  конку  на бок... конку, я говорю, срельсов,   и  каменья...  прямо  мостовую...  ей-богу...  роють...  прямо...копають.
Филипп придержал шаги, наклонился.
- И что?
Старуха совсем запыхалась.
- А я... а я на другой базар... а куда же, сынок? Солдаты там.
Филиппа  подхватил  испуг,  и  не  стало  ни  тела, ни ног, одна голованеслась  по  улице,  и  глаза  проворно  и  точно мерили, где верней пройти."Какой  это  черт  затеял?  Спровокатили,  что  ли, народ? Само завелось?" Аглаза  вели влево за угол - вон уж улица не та, и лавки закрыты, и народу невидать, и эта, черт, нацелилась улица, дальше!
Трещит  по  мостовой  извозчик.  Ух,  нахлестывает  порожняком - вскачьдует.  Лево,  в  улицу.  Вон у ворот стоят - ничего, будто спокойно, семечкилущат.  Филипп  сбавил  шаг: на углу, у ларька, чернел городовой. "Теперь ужпрямо  надо  на  городового"  -  и  Филипп деловым шагом прошел мимо ларька.Городовой поворачивался ему вслед. И Филипп чувствовал в спине его глаза.
Улица  пошла  немощеная, с кривыми домиками, теперь вправо - и вот скатвниз,  и  вон через дома торчит ржавый шпиц колокольни, там круглый базар, изаколотилось  сердце, застукало по всей груди, и дыхание обрывками, - Филькапобежал.  Вон  впереди выскочили двое из ворот и зашагали вприпрыжку. Филиппнагнал.  На  одном полупальтишко, руки в карманах - глянул на Филиппа из-подкепки,  примерил.  Другой завернул голову на длинной шее из тяжелого пальто.Молодой зубато улыбнулся.
Филипп шагом пошел по другой стороне. Чтоб в обход - надо налево.
Оба  свернули налево и оглянулись на Филиппа. Филипп шел следом, видел,как  выходили  люди  из  ворот,  оглядывали  наспех улицу и быстро пускалисьтуда,   вниз,  к  базару.  Но  вдруг  Филипп  дернул  голову  назад  -  самаповернулась,  сзади  спешным  шагом  топали  солдаты.  Филипп бегом бросилсявниз. Побежал зубатый, путаясь в полах.
-  Сюда,  сюда,  лево!  -  махал  он  Филиппу. В кепке завернул тоже, -впереди  бегом  топали  люди,  - а вон в ворота забежал - вон и другой. - А,черт! - Филипп рванул вперед, под горку, обгонял, кричал на ходу:
-  Живей!  Валяй!  Дуй!  -  Он видел, как впереди свернули вправо, косоглянула  сбоку  ржавая колокольня, и вон черная куча народу - видать сверху,а  вон  наворочено,  столбы телеграфные, сбитые с ног, и крестовины с белымистаканчиками.
На  миг  стал  передний  перед  воротами  налево и позвал рукой. Филиппвбежал  в ворота, он бежал следом за передним, лез за ним на курятник, череззабор;  голый  сад,  липко,  мягко,  опять  забор,  и уж Филипп подталкиваетгрязные  подошвы  -  ух,  тяжелый дядя! Перевалил! Филька подскочил, ухватилзабор,  а  снизу  поддают,  и  уж  слышен  гул, крик народа и треск - мотаетголыми  ветками  дерево,  вот  она  куча народу, вон напирают, валят дерево,слышно, спешит пила - ничего не видно за народом.
-   Га-а...  -  заревела  толпа,  бросилась  в  стороны,  дерево  пошлоклониться,  скорей,  скорей,  Филиппа  отбросили  вбок.  Дерево  мягко упаловетками и закачалось.
- Кати! Кати веселей!
"Парнишки все" - оглядывался Филипп.
- Рви, рви ее сюда!
Филька  увидал  зубатого:  он  уж  садил  ломом по базарной будке. Людираздирали доски; доски остервенело трещали, скрежетали.
Филипп  пробивался  вперед,  куда  катили  с  гиком  дерево, передавалидоски.  Разбитая  конка  торчала  из-под груды хлама, задушенная, с мертвымиколесами.
Филипп  вскарабкался  наверх,  где  несколько мальчишек старались умятьнаваленный  лом.  В  дальнем  конце  площади  стояли  черным  строем  конныегородовые.  Филипп  видел, как мастеровые тянули телеграфную проволоку передбаррикадой. Филипп снял шапку и завертел ею над головой.
-  Товарищи!  -  во всю мочь крикнул Филипп. Вдруг грохнуло справа, каквзрыв,  как  пушечный  удар.  Филипп  глянул  -  это  бросили с рук железныеворота. На миг толпа стихла.
-  Товарищи!  - крикнул опять Филипп. - Солдаты! Пехота! Идет сюда... явидал...
- Го-ооо-о... - загудела толпа, и вдруг осекся звук.
Филипп оглянулся - конный взвод в карьер скакал на баррикаду.
И  вдруг  плеснули  в  воздухе  поднятые шашки. Филипп глядел: какие-толюди  остались  за баррикадой, впереди, у домов. Черный взвод несся, а те небежали, и Филипп кричал что силы:
-  Назад!  Назад!  -  и  не  мог  оторвать  глаз от людей. Они присели,прижались  к домам. Кони все видней, видней, вот лица, глядят - жилятся губы-  ближе,  ближе - ноги приросли, не сойти Фильке, и сердца не стало - прямов  него  врежутся кони. И вдруг люди у домов вскочили, дернулись, и в тот жемиг  боком  рухнул на мостовую конь, и с разлету всадник покатился головой окаменья,   шапка  прочь...  другой,  и  много  разом  и  миги  за  мигами  -склубились,  свернулись кони. И махнуло через голову черное, и сразу зарябилот камней воздух. Взвыла толпа, и зверел рев за камнями.
Филипп  присел,  лег.  Человек  без шапки двумя руками через голову билсверху булыжниками, орал последним голосом:
- В гроб! В кровину!
Кто-то  попал  ему  камнем  в  спину,  и он упал рядом с Филиппом и всекричал:
- Бей! Бей! В гроб их тещу, бабушку, в закон Господа-Бога мать!
Стали  выкарабкиваться,  вбегать наверх, и вдаль кидали камнями, уж безпальтишек,  в  одних  блузах,  рубахах, размашисто. А там бились, подымалиськони,  за  коней  прятались  люди,  бежали  прочь, с конями, без коней. Одиндолго  прыгал  с  одной  ногой в стремени, а лошадь поддавала ходу за всеми.Сверху  улюлюкали,  метили  в  него камнями. Он уцепился за луку, повис, безшапки. Лошадь с поломанной ногой силилась встать и падала, дымила ноздрями.
Проволочный   трос,  прикрученный  ломами  за  уличные  фонари,  чистойстрогой  прямой  прочертил воздух - на аршин от земли. Филька глядел на него- откуда взялся?
А  впереди  уж  разматывали  ребята,  катили через мостовую новый мотоктроса, закручивали у ворот. Они не шли назад, остались у ворот.
К  Филиппу  через  обломки  лез  рабочий  из  их  мастерской,  красный,расстегнутый.
-  Филька!  А как мы дернули-то канат! А! - орал он Филиппу в ухо. - Зааршин  - гоп! Канат вверх, а они брык! Видал? Мы!!! - И рабочий стукнул себяв грудь кулаком, как камнем ударил.
Филипп  стоял  и тряс поднятыми руками, и в нетерпении сжались кулаки -на мгновение гул спал.
-  Товарищи!  -  крикнул Филипп. - Пехота! Солдаты! Стрелять! Баррикадунасквозь! Всех как мух! - "перебьют", хотел еще крикнуть Филипп.
-  Ура-а!  -  закричала  толпа.  В тысячу ударов заплескал гомон, сбой,толчея голосов. Филипп завертел кепкой над головой.
- Ура-а! ау! - еще крепче, как полымя, взвилось над толпой.
Филька сверху видел, как садили мостовую ломами, готовили камни.
Сзади  трубным воем ахнула лошадь. Филипп вздрогнул, оглянулся - лошадьс размаху упала, пыталась встать - и дикими глазами смотрела вдоль камней.
Кто-то  спускался с баррикады, ему махали руками на лошадь, кричали. Онвытянул  из-за  пазухи  револьвер, Филипп отвернулся. Он еле услыхал выстрелза ревом голосов.
Но  вдруг голоса притухли - как будто ветром снесло пламя звука. Глухоерокотание шло из-под низу - будто сразу стало темней.
Серые  шинели  шли  на  том  краю  площади.  Они вдвигались без шума изулицы.
-  Назад!  Товарищи! Зря пропадаем! - Филипп один стоял во весь рост набаррикаде.
Он  уже  видел,  как  дальние  редели,  и  улица  за баррикадой чернелаотходящим народом.
- Чтоб нас, товарищи!., как вшей подавили?
Рокот  пошел  в ближних рядах. Трое парней карабкались наверх, у одногоФилипп  увидал  тульский  дробовик.  Парнишка  мостился,  а рокот рос, уж неслыхать  голоса,  и  сзади  черна от народа улица - шевелится чернота, и надней шатается ровный придавленный гул.
Кто-то  вдруг тискается сквозь передних, и Филипп узнал того, что шел втужурке,  руки  в  карманы. Он черными пристальными глазами смотрел вперед иоступался,  вяз  в  битых  досках,  опирался на длинный шест. Толпа притаилаголос,  когда  он  встал  в  рост  на баррикаде. Он вдруг распахнул на шестекрасный   флаг  и  воткнул  шест  средь  обломков,  поправлял,  пригораживалдосками.
- Га-ай! - прошло по толпе, будто плеснули воды па жар.
А  тот  выпрямился и глядел на толпу черными, недвижными глазами. Потомполез  назад, выбирая шаги. В тихом воздухе флаг обвис, как будто конфузилсяодин на высоте.
Филипп  смотрел,  шевелил  зло  бровями  -  сейчас  сзади  рванет залп.Схватить флаг самому, держать, стоять и кричать:
- Назад! Назад, черти!
Офицюрус  прошел  вдоль  строя. Солдаты держали к ноге и водили глазамиза поручиком.
"Мутные рожи". Офицюрус стал и вдруг крикнул сердито, резко:
-  Смирна! - и, не закрывши рта, всех обвел глазами. - Тут людям вороталомают,  вагоны  переворачивает  сволочь всякая... кучи сваливает! Смирна! -снова  крикнул,  как  кнутом  хлестнул, и глазом по всем мордам. - Каменьямивойска бьют. Враг внутренний - стерва! Вора последняя!
Офицюрус вдруг круто повернулся и пошел вдоль фронта.
- Пузо, пузо не выпячивай! - хлопнул по пряжке солдата.
- Ро-та! - крикнул Офицюрус. - Шагом! Арш!
Солдаты  двинулись. Не бойко стукнула нога. Они прошли шагов десять. Набаррикаде на длинном шесте встал красный флаг. Не сразу узнали, что это.
-  Стой!  -  скомандовал  офицюрус. - К стрельбе, - сказал он горнисту.Горнист  набрал  воздуху. Рожок скиксовал. Офицюрус резко обернулся. Горнистпокраснел,  напружил  щеки  - и резким медным голосом взлетел вверх сигнал -бесповоротный, как железный прут.
-  Постоянный!  Рота! - Солдаты приложились. Офицюрус видел, как ходилиштыки. - Пли!
Шарахнулся  воздух,  и  загудело, понеслось эхо вдоль улочек. Враздробьзаклецали  затворы. Как мертвые стояли вкруг площади дома.. Человек стоял набаррикаде,  махал  руками,  не видно куда лицом. Два дымка вздулись рядом, ихлопнули хмурым басом выстрелы.
- Ух! Дух!
-  Ро-та!  -  высоким  фальцетом вскрикнул офицюрус и весь тряхнулся. -Пли!
Не  враз, рассыпчато шарахнул залп. Офицюрус смотрел на того, что махалруками наверху баррикады.
Нет, уж нет, не стоит.
- Бу-ух! - пухло выпалил дымок с баррикады.
- На руку! Шагом арш! - командовал офицюрус.
Он  на  ходу  достал  револьвер,  сжал  в  кулаке  рукоятку.  Баррикадамолчала.
Спокойно  торчал  шест с флагом. Ближе, ближе подступали солдаты, видныстали  куски  наваленного хлама - молчала непонятная груда, куда стреляли. Ивот  шаг,  и  с  этого  шага проснулся гомон на той стороне, громче, выше откаждого  шага,  и  солдаты  скорей  зашагали,  и  вой поднялся из-за горы, исолдаты не могли удержать ног.
-  Бегом арш! - не слышно уж команды, солдаты бежали. Фельдфебель рубилу  фонаря  шашкой  канат. Солдаты видели, как люди лезли через заборы густойчерной кашей.
-   Ура-аа!   -  и  уж  карабкались,  упирались  прикладами,  несколькобулыжников полетели - криво, вразброд - будто выкидывали вон.
-  Гур-ря!  - кричали солдаты. За баррикадой было пусто, трое лежали наразвороченной  мостовой  -  один  на боку, как спят. Солдатское ура смолкло,опало. И тот, кто гремел на досках вверху, стал на миг.

Кудой!

БАШКИН снимал калоши в темной передней и громко пел на всю квартиру:
-  Коля дома? Коля! - особенно кругло выводил "о". - Кооля! Колина мамаждала,  пока  он  размотает  шарф.  Башкин  не  слушал,  что она говорила, ивыводил веселым голосом:
- Дома Коля?
-  Пожалуйста,  проходите,  -  тряскими губами сказала Колина мама, и вкомнате,  в  мутном полусвете, Башкин увидал ее лицо: застывшее, лишь мелкойрябью вздрагивало горе.
-  Что?  Что  с вами? - и Башкин поднял брови, нагнулся к самому лицу ирассматривал, будто на лице шрам.
-  Ах,  не  знаю!  -  она  отвернулась,  ушла  в  спальню,  сморкалась,вернулась с платком.
- Слушайте, что же случилось?
Башкин стоял посреди комнаты, приложил к губе палец по-детски.
-  Васи  нет...  Коля узнать пошел... не знаю. В этих заседаниях, - онапереставляла на столе катушки, коробочки, отворотясь.
-  Зачем  же  вы  пускаете? Зачем? Зачем, голубушка! - стал выкрикиватьБашкин.  - Ой не надо, не надо! - он поднял голос выше, затоптал в маленькойкомнате.  -  Милая,  милая!  -  он  обнял за спину чиновницу. - Не надо! - сболью вопил Башкин и тряс за плечо, заглядывал в лицо.
-  Ничего,  ничего не будет, - вдруг вверх, в потолок запрокинул головуБашкин.
Чиновница всхлипывала в платок все сильней и сильней.
-  Не  бу-детт!  - как заклинание крикнул Башкин в потолок. В это времянезапертая входная дверь распахнулась.
-  Я-я!  -  крикнул  Колин голос из передней. Мать дернулась, но Башкинпервый вылетел в переднюю.
- Ну что? - кричал он Коле.
-  Ничего...  - деловито буркнул Коля. Он размашисто скидывал шинель. -Сейчас.
-  Видел  его?  Видел? - шептала мать. Коля вошел в комнату, сел мешкомна стул, глядел в пол, шевелил бровями.
- Ну? - крикнула мать.
-  Мне сказал там один... выходил один... сказал, что до вечера будет уних.
- Папа там? - и чиновница топнула ногой.
-  Ну  да!  -  сердито  крикнул Коля и встал. Он, топая ногами, пошел вкухню, и слышно было, как он плескал водой под краном. Чиновница вышла.
И Башкин слышал, как Коля, выкрикивая, фыркал водой:
- Не знаю!.. Там сказали.
- Я пойду! - сказал Башкин, выходя в сени.
-  Стойте! И я! - крикнул Коля. Он мокрые руки совал в рукава шинели и,не застегнувшись, раньше Башкина выскочил вон. Он ждал Башкина за воротами.
-   Верните   его!   Верните!   -   кричала   вслед  чиновница.  Башкиноборачивался,  снимал  шапку. За воротами он мотнул головой Коле и саженнымишагами  пошел через улицу. Коля бежал следом. Они так прошли квартал. Башкинзавернул  за  угол, и тут сразу пошел тихой походкой. Он улыбнулся плутовскиКоле и взял его за руку.
- Здорово? - весело подмигнул Башкин.
-  Да  нет!  - говорил, запыхавшись, Коля. - Что я... ей-богу, скажу...да что я скажу? А она плачет. Ей-богу!
-  Ничего,  - сказал Башкин учительным тоном, спокойным, плавным, будтогладил  Колю, - ничего, мы сейчас все обсудим и решим, что нам делать. Давайспокойно решим, что нам делать.
Коля заглядывал вверх в лицо Башкину и крепко кивал головой:
- Да! Да!
- Пойдем, где людей меньше.
-  Ага,  -  кивнул  Коля  и  поддал  шагу.  Свободной рукой он старалсязастегнуть распахнутое пальто.
Они  шли  к  парку,  где  "правил казну" Коля. Сырая полутьма заслоняладаль  улицы,  и  прохожие быстро семенили мимо. Становилось пустынно, слышныстали свои шаги. Один только городовой чернел на углу.
-  Ну  вот,  -  начал  Башкин  вполголоса,  -  я  тебе  скажу по самомустрашному  секрету,  -  Башкин обернулся всей фигурой назад. - Да, по самомуужасному секрету...
Коля задрал голову, глядел в лицо Башкину.
-  ...что  папа твой... нет, что про твоего папу говорят, я слышал, чтоему надо быть, - Башкин нагнулся к Коле, - во как! -
Башкин  погрозил  в  воздухе  пальцем. - Прямо того... ...заболеть! - всамое  ухо  шепнул  Башкин.  - Заболеть или совсем... Коля, не мигая; гляделперед собой.
- Умереть? - без звука прошептал Коля.
- Да нет! - распрямился Башкин.
В  это  время  какой-то  хлипкий  человечишко перебегал улицу наперерезБашкину. Башкин повел головой.
-  Он?  -  крикнул  человечишко.  -  Не обознался. - Он приостановился,вытянул  шею  вперед.  -  Он  и  есть!  - и человек бросился к Башкину. - Непризнаешь?  Не? - он сбил Колю вбок, схватил Башкина за лацкан пальто. - Не?Котин, Котин я, накажи меня Господь. Что?
Башкин глядел сверху, откинувшись назад.
-  Ты  же  Башкин!  Башкин,  покарай  мене Господь, что ж ты исделал сомной,  чтоб  ты  пропал,  -  кричал  Котин, как плакал. - Что ты мене, сука,наделала, чтоб ты добра не видал.
Башкин  двинулся вперед, но Котин ухватился за рукав, он поворачивал находу Башкина, запрыгивал вперед, теребил, дергал.
-  Я  ж  тебе  кругом города шукаю, мене ж ночевать нема кудой пойтить,мене  ж  убьют на Слободке - йай! йай-йай!- и Котин плакал и злой рукой рвалкарман  Башкина.  -  Кудой  я  пойду,  чтоб  ты  сгорел,  -  он остановился,расставив  ноги,  рванул  Башкина - отлетела пуговка, а Котин держал Башкиназа открытую полу. - Кудой? Кудой? - охал он со слезой на всю улицу.
-  Слушайте,  не  сходите  с  ума,  черт  вас дери! - закричал Башкин иоглянулся  на  Колю.  -  Мальчик  же  тут  -  громким шепотом сказал Башкин,нагнувшись.
-  К  свиньям  твоих  мальчиков и тебе вместе, - с новой силой задергалполу,  заныл Котин, - мене один только слободской устренет, он мне враз перовсадить,  так  нехай  и  ты  пропадешь, стерва ты лягавая, нехай и тебе ватабудеть!  Не  выдирайся  от  мене...  -  Башкин  сильно  рванул пальто, Котинспоткнулся,  пролетел  два шага, не выпуская полы, он чуть не свалил Башкина- покатился. - Не выдирайся... не... не... не пустю, нехай мне пропасть.
Коля  рвал  полу  от  Котина,  бил его сапогами по рукам. Котин пустил,Башкин отскочил.
- Городовой! - закричал Башкин. Вдоль пустой улицы ноем взвился голос.
-  Тебе  будет  городовой!  -  Котин  вскочил, отбежал назад два шага ивдруг  кинулся,  прыгнул  на  Башкина.  Башкин  отпрянул  назад, спотыкаясь.Неловкий  удар  пришелся  выше  уха,  загудело  в голове, и шапка сбилась наземлю.
Башкин  махал перед собой длинными руками, отчаянно вертел, как попало.Котин целился.
-  Ай!  -  закричал  Коля. Он с разбегу ткнулся головой в живот Котину.Они упали.
-  Городовой!  Городовой!  - вопил Башкин. Он отдирал Колю от Котина. -Идем,  идем, идем!.. - бормотал Башкин. Он уцепил Колю за рукав и потащил засобой.  Он  бегом  завернул  в  переулок.  Вдруг  Коля всхлипнул, рванулся иопрометью  Понесся прочь. Башкин слышал, как дрожала на бегу яростная нота иушла вдаль.

Петух

ВАВИЧ  стоял  в  наряде  перед  собором.  Отпевали убитых. Там в соборесейчас  все  чины  и  белый  Сороченко.  Еще, наверно, не заколотили гроб, исмотрит  Сороченко закрытыми глазами, будто силится поднять веки и не может.Мимо  вон  какой идет. Чернявенький. Ага! В землю смотрит. Не такие уж лужи.И Вавич хмурыми глазами глядел, как прохожий выбирал дорогу по площади.
"Убили!  с-сволочи!"  -  Вавич  огляделся,  на  месте  ли городовые. Заголыми  деревьями  стояли  казачьи  лошадки,  и глухо гудели голоса казаков."Некстати   гудеть",  -  нахмурился  Вавич  и  коротко  свистнул.  Городовойсорвался, заспешил.
-  Скажи  хорунжему, что просили, чтоб приказал, чтоб потише, - и Вавичкивнул подбородком на казаков.
Но  в  эту  минуту  спешными шагами вышел из собора Воронин. Он на ходунакрыл голову широкой фуражкой, хлопнул как попало.
-  Выносят, выносят, - замахал он Вавичу. Вавич строго осмотрелся - нетли подозрительных.
- Садись! - скомандовали у казаков. Прохожие стали останавливаться.
И вот, покачиваясь над людьми, выплыл из темных дверей белый гроб.
Он покачивался, как будто больной, усталой походкой.
Толпа окружила катафалк. Над головами зашатался второй гроб.
Вавич  глянул  на  толпу  прохожих.  "Убили,  теперь  любуетесь?" Кровьнапружилась  в  щеках,  Вавич  зашагал  через  мостовую к панели, где чернойтолпой  стояли  прохожие. Шел, зажав со всей силы свисток в правом кулаке, идергалась челюсть, чтоб крикнуть. Что крикнуть?
-  Шапки  долой! - гаркнул Виктор и махнул рукой, будто разом сшибал совсех голов. Передние потянулись к шапкам.
Казачьи трубачи дробно протопали вперед.
Вавич  строго  стал  во  фронт,  прижал  руку  к  козырьку  - катафалкидвинулись.
"Кто  это  крест-то  впереди  несет?"  -  Виктор невольно скосил глаза:почтенный  какой.  Болотов!  Сам  Болотов  истово  нес  крест, как раздвигалвоздух  для  шествия. Мутно гудела толпа людей. С высоты, с колокольни тонкобрякнул  колокол,  будто упустили, разбили дорогое. Вавич глядел на переднийгроб.  Наверно,  там Сороченко все еще просит. И вдруг ударил медный аккорд,и  кончилось.  Все  кончилось,  кончилось.  Все  кончилось,  умер, совсем. ИСороченко  сам,  наверно, теперь узнал, что кончено. У Виктора дрогнула рукапод козырьком. И если открыть его теперь - ни губы, ни веки не смотрят.
Полусотня  казаков  с пиками шла следом за музыкой. Высоко покачивалисьпики над толпой.
Кто-то   толкнул  Виктора  под  локоть.  Воронин  с  мокрыми  сердитымиглазами.
- В цепь, в цепь городовых, чтоб по бокам. Живо, живо!
Вавич дернулся распоряжаться.
Городовые шли по панели, отгораживали от тротуара.
- На два шага! На два шага! Держи дистанцию!
Вавич пропускал мимо себя городовых.
Вавич  глянул  -  вон  со  старушкой в платочке за гробом полицмейстер.Старушка  в  землю  смотрит,  не  видит, должно, ничего. А он ее под руку. Ивдруг  увидал  как вырезанное из всей толпы лицо - Варвара Ан&#65533;&#65533;реевна. Черныестраусовые  перья  как  будто  кивнули чуть - миг всего - и смотрит вперед имерно шагает, с музыкой в ногу.
-  Посматривай,  посматривай,  сукиного сына, чтоб какой-нибудь жиденокне  того.  Не  напаскудил  бы, сукиного сына, - бормотал на ходу Воронин. Онусталой походкой простукал мимо.
Виктор   пропускал  процессию  вперед,  ровнял  толчками  городовых,  иделалось  душно  от музыки, от медного тягучего голоса, от катафалков белых,от  коней  в  белых  сетках,  от  султанов на конских головах, и все строгоесмешалось,  спуталось,  и  все вперед хотелось. И Виктор пересек шествие и сдругой  стороны  пошел  проверять цепь, деловой быстрой походкой, по обочинетротуара  -  вперед. Он увидал Варвару Андреевну сзади и тогда только сбавилшаг.
-  Дистанцию,  дистанцию!  -  вполголоса  сердито  говорил  Виктор. Ужепоровнялся с Варварой Андреевной.
"Кто  это  ее  под ручку? Ишь, павлин какой! Жандарм, ротмистр. Фалдамиповиливает. А мы тут бегай, охраняй. А они фалдами!"
Что-то  зашепталось, завозилось на тротуаре. Виктор метнулся, разбросална пути прохожих.
Двое  в  штатском  пихали  какого-то  парнишку  спиной  в  ворота. Одинзатыкал  рот,  распялил  на  лице всю пятерню. Парнишка спотыкался, пятился.Прохожие сгустились, кто-то уж дергал за рукав штатского.
- Прочь! Разззойдись!
Виктор  сбил  кого-то  кулаком.  -  В  ворота!  -  Парнишка выл спертымголосом. Его втянули в калитку.
Вавич загородил собой калитку.
Он  вобрал  голову  в плечи, насунулся головой на толпу и водил глазамипо лицам. А лица туманные, прищуренные.
-  А  зачем же человека душить? - И какой-то прищуренный мотнул головойи   боком   сунулся   к  Виктору.  И  вдруг  все  попятились,  оглядывались,зашатались,  и  вот  высокая шинель заболталась - Грачек шел через толпу, нина  кого  не  глядя.  И  на  ходу  он  взял  за  шиворот  прищуренного и, незадерживая  хода,  втащил его в калитку. По пути оттолкнул Виктора. Железнаякалитка  хлопнула  с  размаху.  Двое  городовых уж протиснулись через толпу.Изнутри щелкнул замок.
-  Проходи,  проходи,  - городовые подталкивали прохожих и продвигалисьвсе дальше.
Виктор  один  стоял  у  ворот.  Музыка  уж  была  плохо  слышна,  шагомпроезжали кареты - конец процессии.
Из парадной вышел Грачек, он чуть мотнул головой Виктору.
-  Чего  стоял?  Народ  собирать? - буркнул на ходу Грачек. Он вышел намостовую и зашаталась шинель - он догонял похороны.
Вавич шел следом.
-  Да чтоб не допустить скопления... - говорил Вавич в спину Грачеку, -чтоб какая-нибудь сволочь...
Грачек не оборачивался, он свернул, чтоб обойти кареты.
-  А  если  б  вышло что, так я же... я же бы и виноват вышел, - шепталВиктор злыми губами. - Когда удалось, так все дураки. Да! Ты один умный.
Виктор пробирался среди экипажей, так уж, чтоб без людей.
А вдруг Сеньковский, дурак, все видел?
Вон  опять  Грачек  впереди. Идет рядом с каретой, держится за открытоеокно.  Кто-нибудь  есть  в карете. Карета какая - на резинках, на пружинках.Подтанцовывает.
- Болтайте, болтайте, а мы вокруг бегай. Лаять, может, прикажете?
И Вавич сердито оглянулся на Грачека.
И вдруг Грачек глянул, как будто его кто толкнул.
Мотнул  подбородком  и  пальцем-крючком  не  поманил,  а дернул к себе.Виктор быстро отвернулся:
- А я не заметил!
Шагнул  два  шага  вперед  и  вся  спина  как  наколотая. Виктор шагнулбыстрее и вдруг повернул налево кругом и пошел в карьер.
-  Сукин сын ты! - бормотал Виктор одними губами и глядел прямо Грачекув  глаза.  Но  Грачек  уже повернулся к окну и вдруг весь сморщился в тысячуморщин, как разлинованное стало лицо.
"Улыбается,  что  ли?" - подумал Виктор и в этот момент увидал в окне вкарете ее лицо, как наклеенное на темноту.
Варвара Андреевна улыбалась и кивала перьями.
- Это я велела позвать!
Грачек чуть отстранился от окна, глядел куда-то поверх и вдаль.
- Слушайте, Вавич, - говорила Варвара Андреевна, - вы заняты?
-  Да-с.  Охраняем.  В наряде... Кругом... Спешу. Виктор сам не слышал,что говорил.
- Ой, ой! - замахала ручкой Варвара Андреевна. - Служака какой!
Виктор повернулся:
- Надо всюду поспевать!
И Варвара Андреевна закивала головой и обиженно-учительно:
- Ну идите, идите!
Виктор  все  шел  рядом,  чуть впереди Грачека и не сводил глаз с этоголица  и  читал  эти  гримаски  одну  за  другой и все еще не до конца и ждалдальше, дальше!
- Да ну, ступай, - буркнул Грачек сверху и двинул на Виктора сзади.
-  Па-аслушайте! - и Виктор волчком обернулся и задел с разлету Грачекалоктем.  Грачек  сбился  с  шага  и  весь  мотнулся длинной фигурой. ВарвараАндреевна  подняла  восхищенные  брови,  и  на  миг вздернулись губы и белыезубки будто крепко прикусили что.
-  Ах,  ах,  петух  какой,  - и она подпрыгнула на пружинном сиденье. -Идите, идите сюда! На эту сторону, сейчас же. Моментально!
И  она  рванулась  на  другую  сторону  кареты и мигом опустила стекло.Вавич  обежал  сзади.  Он  взялся  за раму, как Грачек. Варвара Андреевна наминуту  положила свою ручку в черной перчатке Вавичу на руку - на миг, потомударила Виктора по руке.
-  Ну  идите! - и тихонько шепнула: - Все хорошо будет, только баста! -и она подняла черный пальчик.
Вавич  мигал  и  глотал слюни и вдруг понял, что он бессовестно, во всюмочь, красен. Он зашагал вперед, толкался, не разбирал дороги.
Дома  становились  ниже  и  вольней,  по-полевому  пели казачьи трубы ибезнадежней  ахали тарелки с высоты, с коней наотмашь, как шашкой по посуде.Тротуары  пустели.  Процессия  прибавила ходу. Чумазые люди хмуро глядели изворот, старуха крестилась на гробы, на хоругви.
Виктор  видел,  как  полицмейстер  прошел к своей карете. Старушка шла,придерживала корявой ручкой задок катафалка
Вавич  остановился  на  обочине  тротуара,  деловым взглядом осматривалцепь.  Городовые  шли вразброд. Один спрятал в рукав папироску и скосился наВавича.   Виктор  злобно  потряс  пальцем  Городовой  отвернулся.  Процессияогибала  земляную  насыпь,  разваленные  стенки  гнилыми  зубами торчали надосклизлым  скатом.  Виктор  знал, что сейчас мимо проезжает ее карета, можетбыть,  смотрит  там,  в  черном окне. Виктор отвел нахмуренные глаза, гляделповерх  голов  -  серьезность,  бдительность: глядел на верх насыпи. И вдругчерный  силуэт, шатаясь, вылез на развалившийся уступ. Он не успел встать вовесь  рост,  как  замахнулся  обеими  руками  над  головой  каким-то  чернымпакетом.
- Стой! - заорал Виктор.
Но  человек  уже швырнул вниз свой пакет и от размаха полетел назад, зауступ.
Музыка смешалась в фальшивый гам. Шаркнули подковами казачьи лошади.
Все замерло на миг.
Виктор  прорывался через городовых, мигом добежал до откоса и скользил,царапался  наверх.  Через  минуту  трое казаков уж махом на карьере летели вобход.
Виктор скользил, скреб руками грязь.
- Загрызу! - жарким дыхом шипел Виктор, давил оскаленные зубы.
Вот  он,  уступ. Виктор перемахнул через камни, стукнула шашка. Никого!Виктор  озирался  ярыми  глазами.  Он  выскочил на другую сторону развалины.Никого.  Обежал  кругом.  Злые  слезы  намочили глаза. Вон катафалки чуть нерысью  двинули,  хоругви нагнулись, веятся, как фалды. Внизу на дороге лежалчерный  пакет,  и  вокруг  пустым  кольцом городовые. Карет уже нету, толькоодна.
Снизу глядели на него.
Вавич  стал  спускаться.  Врезался  каблуками  в грязь, старался ловко,вольно  сбежать  по  скользкой  грязи - в открытой двери кареты он заметил -может,  она.  А вообще смотрят. А смеяться нечего, не поймал, так вы здоровопоймали?  Осмотреть  место  обязанность... Обязанность каждого честного сынасвоей... матери.
-  Чертовой  матери!  - вслух сказал Вавич, спиной повернулся к карете,боком спускался с откоса.
"Боитесь?  На  десять  сажен  попятились?  А  Грачек?  Чего  Грачек  неподымает? А? Взорвется?"
Вавич поднял глаза и обвел кольцо городовых.
-  Смешно,  может быть? - сказал Вавич вполголоса. Никого не было возленего.  -  А  вот  это смешно? Это вот, - и Вавич решительным шагом двинул надорогу. - Это вот вам... смешно? - он шел во весь шаг к бомбе.
Она  бочком  лежала  на  камнях,  будто  притаила прыжок. Виктор гляделтвердым взглядом только на нее, чтоб не извернулась как-нибудь.
И вдруг кто-то дернул его за рукав.
Варвара Андреевна, красная, запыхалась:
-  Сумасшедший!  -  и она глядела круглыми радостными глазами. - Что тыделаешь? - шепотом в лицо выговорила Варвара Андреевна.
Вавич стоял вполоборота, твердая нога впереди.
- Надзиратель, - резанул командный тенорок, - назад! На-зад!
Виктор  огляделся. Полицмейстер округло махнул рукой у себя над головойи фестоном вывернул руку в воздух.
- На-зэд! Вавич повернул.
- Сюда!
Вавич  на  ходу  повернул  к  полицмейстеру.  Стоял по-военному, руку ккозырьку.
-  Вы  артиллерист?  Нет?  Так пожалуйте на свое место! Вавич дернулся,чтоб повернуться.
-  Стойте!  -  крикнул  полицмейстер.  -  Возьмите  городовых  и вон почеловеку  из  тех  домов,  - полицмейстер тыкнул большим пальцем за спину, -кого попало, хоть мальчишек. Ступайте!
Вавич повернулся на месте, хлопнул голенищем - приставил ногу.
У домов была уж возня: Воронин, потный, шлепал по грязному двору.
-  Дома  нет?  Сама  пойдешь,  -  кричал он бабе. Трое городовых ждали:хватать, что ли, или как?
-  Невиновная?  Разберут.  Пошла! - он даже не оглянулся, как там берутгородовые.  -  А!  Вавич!  Вали  на ту сторону, - крикнул Воронин через визгдетей,  -  вали  живей, сукиного сына! - Он снял за воротами фуражку и обтеррукавом потную лысину.
Казаки  верхами  сомкнули  круг.  Вавич  глянул:  люди,  как  без  лиц,шатались  внутри  круга,  и не найти, где его, которых он выволок. Ведь семьчеловек выволок.
- Конвоировать в тюрьму! - сказал полицмейстер с подножки кареты.
В это время казаки посторонились. Потеснили вбок арестованных.
Два  артиллерийских  офицера  на  извозчике  -  молодой  сидел  бочком,бледный,  и  все  время  поправлял  фуражку,  извозчик шагом пробирался мимотолпы.

Того...

-  И  ЧЕРТ  его  знает. И поколей тут... - и Филипп со всей силы ударилсебя  по  колену.  Наденька смотрела пристальными глазами, приоткрыла рот. -Дьявол! - И Филька будто воздух грызнул и повернулся всем стулом.
Надя сама не знала, что прижала оба кулачка к груди.
-  А,  сволочь!  Дрянь тут всякая путается, заводит - как раз им в рот.На  вот. На! Дурье! - крикнул Филипп, вскинул коленом и топнул всей ступней.Чашки  звякнули  укоризненно.  -  Да  нет!  В  самом  деле,  - Филипп встал,полуоборотясь  к  Наде,  развел  руками. - Ты б видала. Ты тут сидела, а тампрямо, распродери их в смерть, в доску маму! Как провокатор какой.
- А ты... - хрипло начала Надя.
-  А  ты! А ты! - перебил Филипп. Шагнул, топая в угол. - А ты! Что - аты?  -  вдруг повернул он к Наде лицо, и щеки поднялись и подперли глазки, инельзя  узнать:  заплачет  или ударит. - А ты не знаешь, что сказано? - и онподался   лицом  вперед.  -  Сказано:  коли  началось,  хоть  против  всякойнадобности,  бери  в  свои  руки.  И верно! И надо! Да! - Филипп повернулся,откусил  кусок  папироски и плюнул им в угол. - А ты! А ты! Вот тебе и а ты:трое  там  лежать  осталися,  да  еще в проулках нахлестают так, что из домуих...  серой...  да,  да!  Чего  смотришь?  Серой не выкуришь, распротуды ихбабушку.  Наших, я говорю. Комитет! Где он твой комитет? Где он был? Комитеттвой, говоришь, где он?
- Я ничего не говорю... - Надя во все глаза следила за Филиппом.
-  А  не  говоришь,  так  молчи!..  И  говорить  нечего.  Филипп  вдругповернулся  к  двери  и  вышел. Наденька оперлась рукой о стол и смотрела наскатерть, на синие кубики, онемела голова, и не собиралось голоса и груди.
-  Сейчас  миллион  эксцессов  возможен,  -  примеряла слова Надя, чтобспокойно  и  внушительно  сказать  Филиппу,  -  пусть  начнет по-человеческиговорить,  пусть  потом  скажет,  как  он, как он-то. - Если б знала, если бзнала  -  нахмурила  брови  Надя, - была б там, непременно была бы! - И жар,жар  вошел  в грудь. - Пусть выстрелы, так и надо! И все равно стать наверху-  не  думайте,  не  трушу,  а  говорю  твердо,  - и задышала грудь, и глазанапружинились. Надя твердым кулачком нажала на скатерть.
Не  слыхала  шагов  и  оглянулась,  когда  скрипнула дверь. Филипп вмиготвел глаза, но Надя поняла, что он видел, все уж видел в этот миг.
-  Понимаешь, - полушепотом начал Филипп, он чуть улыбался, - понимаешьты  - я кричу им: "Назад, сволочи. Назад. Как рябчиков вас тут всех к чертямсобачьим постреляют! К чертовой, - кричу, - матери отсюда!"
- А сам как? Сам, Филя?
-  А  сам  стою на верхушке на самой, - Филипп на секунду стал, глянул,как  вспыхнуло  Надино  лицо,  - да. На самой верхушке, махаю на них кепкой,как  на  гусей,  а  тут  дурак какой-то возьми и тык флаг. Когда смотрю - ужлетят на нас, сабли - во!
Филипп поднял кулак, потряс - во!
Наденька передернула плечами.
В  это  время  кто-то  осторожно  постучал  в  окно.  Филипп  встряхнулголовой:
-  Пройди  на  кухню,  духом,  -  Филипп толкнул Надю в локоть. Надя нацыпочках выбежала.
- Забери это, - Филипп совал в темный коридор Надин салоп и шляпу.
Аннушка  глянула  из-под  мышки  -  стирала у окна. Наденька совалась свещами, не знала, куда положить.
Филипп  быстро  прошел  по  коридору,  запер  наплотно  двери  в кухню.Аннушка  снова глянула исподнизу и уперлась взглядом в запотевшее окно. Надястояла возле плиты, прижимала к себе салоп, слушала.
-  Ну  входи,  входи,  -  вполголоса  говорил  в сенях Филипп. Наденькаприслушивалась, но Аннушка сильней зачавкала бельем в корыте.
-  Егора,  еще  кого? - слышала она отрывками Филиппов голос. - Ну! Ну!Так будет?
Наденьке  хотелось  присунуться  к дверям, но Аннушка захватила корыто,пыхтя,  отодвинула  Надю  вбок,  потом  к окну, с шумом лила в отлив мыльнуюводу.
- Ну ладно, счастливо, - услыхала Надя, и щелкнула задвижка в дверях.
Филипп  прошел  к  себе.  Потом  опять его шаги, уж густые, твердые. Оноткрыл  дверь в кухню - он был в шапке, покусывал папиросу в углу губ, бровиерзали над глазами.
-  А ну, иди сюда, - шепотом сказал Филипп и мотнул головой в коридор -Того, знаешь, Надя, приходил один нырнуть надо до времени
-  Что?  Провал?  Где?  - У Нади шепот нашелся серьезный, деловой, и отшепота своего стало тверже в душе
-  Да  там из комитетчиков, а я кандидат, знаешь Наденька оглянулась накухонную дверь, там было совсем тихо
-  Да  все  одно,  -  шепотом заговорил Филипп, - дура она Так я пошел,одним  словом,  -  он  шагнул  к  двери  Надя повернулась в узком коридоре ибыстро  пихнула  руку  в рукав Филипп оглянулся, взявшись за двери - Да, - иФилипп,  сморщившись, глядел па папироску, раскуривал ее под носом, - да, тытоже того, место здесь тоже провальное Домой, что ли, вали
Надя с силой надернула на голову шапочку
-  А  я, если что, - бормотал Филипп густым шепотом, - я тебе дам знатьк этой как ее у которой занимались К Тане этой зашлю кого из ребят
Надя  притаптывала  калоши  на  ногах  Ничего  не  говоря,  смотрела  вполутьме на Филиппа
-  Ты, Надя я хотел тебе, - Филипп двинулся к Наде Но в это время дверьиз кухни распахнулась, на сером свете Аннушка, и белье через руку
-  А  ты скоро назад-то? Я ведь ко всенощной пойду, дом-то запру? - онаговорила громко, на всю квартиру Филипп хмуро глядел на сестру
-  Ну  да  ждать-то  тебя до ночи, аль как? - и Аннушка оттерла Филиппамокрым бельем в угол, распахнула входную дверь.
Наденька быстро протиснулась и первая шагнула во двор, с двух ступенек

Сейчас!

САНЬКА  шагнул  к  своему  столу, попробовал сесть, рука зажала в кулактолстый карандаш Санька вскочил со стула, стукнул об стол, обломал карандаш
"Так  и  надо,  так и надо! Сволочь проклятая! - дух переводил Санька ипо  всей  комнате  водил  злыми  глазами  -  Надо  как Кипиани! - и вот он ввестибюле  университета - Кипиани, маленького роста, большая мохнатая папахаи  глаза во! еле веки натягивает. Потом отпахнулась шинель и кинжал до колен-  Будут  бить,  а  мы все "мээ!" кричать? - и на весь вестибюль "м-ээ!" - ипапахой затряс, и оглянулись все
Под  лошадь  и  раз!  И махнул - руки не видно - раз! - и Санька дернулкарандашом  в  воздухе  -  А как тот казак, как в игру какую - бегут мимо, ичтоб  ни  одного  не  пропустить  и  нагайкой  наотмашь. Бегут, рукавом лицозакрывают,  а  у  того  глаза играют Тут бы ему в самую бы рожу чем-нибудь -трах! Засмеялся бы!"
И Санька еще перевел дух.
И  на  миг увидел комнату, книги и менделеевскую таблицу на стене Казакзастыл  раскинул  руки,  летит  с коня. Санька часто дышал. За стеной маминыкаблуки.  К  окну,  постоят  и  опять  застукают. Затопала, побежала. Верно,звонок.  Санька  из дверей глядел в даль коридора. Анна Григорьевна второпяхпуталась с замком. Горничная Дуня совалась сзади.
-   Санька,  то  есть  Александр  Андреич,  дома?  Санька  увидел  верхстуденческой фуражки. Анна Григорьевна, оцепенев, держалась за дверь.
- Да, это ко мне, чего ты стоишь! - и Санька побежал в прихожую.
Анна  Григорьевна  стояла  в  дверях,  с  обидой, с испугом смотрела настудента,  как  он  протискивался  мимо  нее.  Наверху  забинтованной головынеловко лежала фуражка. Студент придерживал рукой
-  Здравствуйте,  Анна  Григорьевна, - говорил с порога другой студент,он кланялся, ждал, чтоб Тиктина дала пройти.
Анна Григорьевна широко распялила веки и невнятно шевелила губами
- Да пропусти же! - крикнул Санька.
Анна  Григорьевна  быстро  вышла  на лестницу, оглядывала площадку. Онаперегнулась  через  перила,  смотрела  вниз  и  шаг  за  шагом спускалась поступенькам
-  Мама!  Мама!  -  кричал  Санька  из двери. Бегом догнал мать - Да неерунди!  -  Санька  дернул Анну Григорьевну за руку. - Да не сходи ты с ума,пожалуйста! Пожалуйста, к чертям это, очень прошу!
Анна  Григорьевна  цепко  держалась  за перила и тянулась глядеть вниизОна вздрогнула когда дернулась внизу входная дверь.
Санька  силой  оторвал  Анну  Григорьевну  от  перил,  он  за  руку, неоглядываясь, протащил ее вверх и затолкнул в двери, захлопнул.
-  Идиотство!  -  кричал  Санька, запыхавшись. Оба студента топтались увешалки.
-  Идем,  идем! - и Санька толкал их к своей комнате. - Черт его знает,с ума сходят все. Абсолютно. Одурели. Пошли ко мне!
-  Ух, брат, здорово как! Ай, Кипиани! - Санька с восторгом, с завистьюсмотрел  на  белую  повязку.  Из нее, как из рыцарского шлема, глядело лицо;прямой чертой шла на лбу повязка.
-  Пропала  папаха,  -  махнул  рукой  Кипиани. - Такой сволочь, прижалконем,  тут  забор.  Я  под  низ,  -  Кипиани присел, глянул в Саньку чернымблеском.
Санька откинулся - вдруг прыгнет пружиной.
-  Шапка  упала,  он  нагайкой,  я  под  низ и лошадь ему раз! раз! Селлошадь!  -  Кипиани  сел совсем на пол и оттуда глядел на Саньку. - Вот! - ИКипиани  встал.  Дышал на всю комнату, обводил товарищей глазами. - Тут вот!- и Кипиани резанул рукой у себя под коленками.
Минуту  молчали,  и  шум,  недавний гам стоял у всех в головах. И вдругрезкий  женский вскрик - как внезапное пламя. Санька узнал голоса - бросилсяв двери.
В  конце  коридора, в передней, Анна Григорьевна держала кого-то, будтопоймала вора. Санька узнал Надину шапочку.
И  вот  через мамино плечо глядит - протянула взгляд через весь коридори  так  смотрит,  как будто уезжает, как будто из вагона через стекло, когданельзя  уж  крикнуть  последних  слов. Санька двинулся рывком. Но Надя вдругвырвала шею из маминых рук.
-  Ну,  оставь,  ну, довольно. Цела, жива, - и Надя повернулась, пошла,не раздеваясь, в свою комнату.
-  Я  сейчас!  -  крикнул Санька товарищам в двери, старался беззаботностучать каблуками, шел к Наде.
Надя сидела в пальто и в шапочке на своей кровати.
Анна  Григорьевна стояла перед ней, вся наклонилась вперед, с кулачкамипод подбородком. Она шевелила губами и капала слезами на пол.
Надя вскинула глазами на Саньку.
-  Ну  и  пришла.  И  ничего  особенного,  -  говорила  Надя. - И чего,ей-богу, мелодрама какая-то. И ты туда же.
Надя   снова  взглянула  на  Саньку.  Она  резко  поднялась,  прошла  вприхожую.
-  Дайте  мне  умыться  спокойно, - говорила Надя, с досадой сдергивалапальто.
-  Ну,  цела, и ладно, - сказал веселым голосом Санька, - а ты не стой,- обернулся он к Анне Григорьевне, - как Ниобея какая, а давай чаю.
Анна  Григорьевна перевела глаза на сына: "улыбаться, что ли". И улыбкапобыла на лице и простыла. В Надиной двери щелкнул замок.
Анна Григорьевна топталась, поворачивалась около Надиной двери.
-  Ей-богу,  -  сказал  Санька  сердито,  -  вели ты ставить самовар, инечего топтаться.
Анна Григорьевна повернулась к кухне.
-  Вот  и все, - крикнул на ходу Санька. Из своей комнаты Санька слышалгорячий  крик.  Кипиани  даже  не  оглянулся,  когда открыл двери Санька, оннаступал  на  товарища,  он  наступал  головой  вперед  и вскидывал ее послекаждой фразы, как бодал:
-  Почему,  говоришь,  Рыбаков?  Почему  социал-демократ  не  может?  -Кипиани  боднул  воздух.  -  Социал-демократ  не  может в деревне? Не может?Скажи, Рыбаков, почему?
-  Да уж говорил, - и недовольно отвернул лицо в сторону. - Да! - вдругобернулся он к Саньке. - Мы ведь к тебе сказать...
- Ты ерунду говорил, - Кипиани дергал Рыбакова за борт шинели.
-  Да! - и Рыбаков двинулся к Саньке. - Завтра в час в столовке сходка,летучая. Будет один...
-  Один!  -  передразнил  Кипиани.  -  Не  знаешь  кто? Батин, - сказалКипиани  тихим голосом, сказал, как угрозу. - Знаешь? - Кипиани снизу глянулна  Саньку,  нахмурился  и  выставил  кулак.  -  Ух, человек! - глухо сказалКипиани  и  вдруг вскинулся и улыбкой ударило во все лицо. - Я тебе про негорасскажу!  Рыбаков,  Рыбаков!  Ай что было! Ты говоришь, в деревне! - кричалКипиани.  -  Слушай  оба,  - он дернул Рыбакова, поставил рядом с Санькой, -слушай!  Он  в одной деревне, понимаешь, заделался писарь. Волостной писарь.Никто  не  знает,  понимаешь, - и Кипиани поворачивал лицо то к Саньке, то кРыбакову.
- Ну? - и Рыбаков пустил равнодушно дым и глядел, как он расходится.
-  А  ну!  - крикнул Кипиани, нахмурился. - Что ты "ну"? Он рабо-та-ет,понимаешь? Он...
В это время в дверь постучали; громко, требовательно. Все оглянулись.
Санька  открыл. Андрей Степанович стоял в дверях. Он глядел строго и непереступал порога.
-  Можно?  - Андрей Степанович чуть наклонил голову и шагнул в комнату.- Сейчас было заседание в городской Думе. Рыбаков кивнул головой.
- Ага, понимаю.
-  Одним  из  гласных,  - Андрей Степанович наклонил голову и потряс, -был  поставлен  вопрос,  вопрос вне очереди, о событии, попросту избиении, -этими  словами  и было сказано, - об избиении студентов перед университетом.Было предложено немедленно отправить депутацию к генерал-губернатору.
-  Да  постучи  ты  хоть  ей,  -  вдруг плачущим голосом ворвалась АннаГригорьевна, - может быть, она тебе откроет. Господи, мука какая!
Андрей Степанович секунду глядел на жену, поднял брови.
-  Сейчас! - резко сказал Андрей Степанович; со строгим лицом обернулсяк  студентам:  -  К генерал-губернатору. Сейчас, сейчас! - вдруг раздраженноприкрикнул Андрей Степанович и, топая каблуками, вышел.
Кипиани  сел  на  Санькину  кровать, глядел в пол, и видно было красноепятно  на белой макушке. Он вытянул вперед руку мимо уха, держал, ни на когоне глядя.
-  Де-пу-та-ция... - и Кипиани зашевелил двумя пальцами, как ножками, ввоздухе. - Ну а что? - вдруг поднял лицо Кипиани и развел руками. - Идем!
Кипиани вскочил и стал насаживать фуражку на забинтованную голову.
-  Два слова! - Рыбаков тронул Саньку за плечо. - Слушай, нельзя у тебятого,  -  говорил Рыбаков шепотом, - рубля занять? Только, ей-богу, не знаю,когда отдам, - говорил он Саньке вдогонку.
Санька  шел  по  коридору к отцу. Андрей Степанович стоял около Надинойдвери.
-  Да  ну,  Надежда! - говорил Андрей Степанович. - Да покажись же! - истукал легонько в дверь.
- Сейчас, причешусь, - слышал Санька Надин голос.
- Ну-ну! - веселым голосом ответил Тиктин и повернулся к Саньке.
-  Дай  рубль,  - сказал Санька. - Рубль, рубль, ровно рубль, - говорилСанька, пока отец, хмурясь, доставал из глубокого кармана портмоне.
- Сейчас, сейчас! - отвечала Наденька на голоса из коридора.
- Ты, кажется, родителя своего... - начал Рыбаков и смеялся шепотом.
-  Да  брось,  не  последний,  да  бери же, - совал Санька рубль. - ВотКипиани,  понимаю,  -  и у Саньки глаза распялились, он глядел на Рыбакова сударом, с упреком.
Рыбаков поднял плечо и голову скосил.
- Чепуха это!
- А ты б сделал?
- Зачем? Смысл? - Рыбаков встряхивал, будто что весил на руке.
- Да чего там смысл! Сделал бы? Говори?
-  Да  он на паровоз с ножиком кинется, я ничуть не спорю. А смысл? - иРыбаков опять сделал рукой.
-  Что ты ручкой трясешь, - кричал Санька. - Смысл! Смысл! Сто двадцатьсмыслов  будет, а тебе не полезть... Да и мне тоже! - и Санька топнул ногой.-  Вот  ручкой,  ручкой,  -  и  Санька  передразнил  Рыбакова,  -  ручкой мыпомахивать будем, а коли б все, как Кипиани...
-  Так  что?  - Рыбаков глаза прищурил на Саньку. - Так не нагайками, апушками.
-  А  мы... а мы и на пушке верхом, да, да - во весь карьер от зайца. -И  Санька  заскакал,  расставив  ноги.  -  Что  смеешься?  -  И  Санька  самрассмеялся. - Верно же говорю.
Саньке смех все еще разводил губы.
-  Да  нет,  ей-богу,  что  за  к  черту деятельность? Что вы, спросят,делали?  А  нас, видите ли, били! - И Санька расшаркался перед Рыбаковым. -Ачто,  мол?  Недополучили,  что ли? - Как пожалуете! - кривым голосом выводилСанька.
Рыбаков пускал дым, улыбался.
-  Знали  ведь,  что бить будут! Знали? - Санька нахмурился, напирал наРыбакова. - Ну? А вышли? А почему?
-  Ну  почему?  - и Рыбаков откинул голову назад и, сощурясь, глядел наСаньку.
-  Я  почему?  -  Санька  вытаращился  на Рыбакова. - Я вышел потому, -задыхаясь,  говорил  Санька,  -  потому, что, значит, боюсь, что вот казаки,нагайки.
-  А я вышел потому и думаю, что и другие... и, если хочешь, ты тоже...- с разумительным спокойствием начал Рыбаков и вдруг оглянулся на дверь.
-  Да  просто  хочу узнать, чего он орет, - в дверях стояла Наденька. -Можно? Рыбаков поклонился.
-  Да Господи, просто хочу послушать, - Надя оборачивалась назад к АннеГригорьевне.  - Ну, хочу тут побыть, что ты как тень... никто меня не съел ине  съест.  -  И  Надя уселась боком на стул, закинула локоть за спинку. - Очем это такая громкая дискуссия? - Наденька насмешливо глядела на Рыбакова.
Рыбаков по-гостиному улыбался Наденьке.
-  Ну?  - сказала Надя, глянула на свои часики, вскинула ногу на ногу иуставилась выжидательно на Рыбакова. - Ну?
-  Да  какое  тебе  к  черту дело! - говорил, роясь в табаке, Санька. -Учительницей какой уселась: экзамен, подумаешь!
-  Да  вопрос,  собственно,  поставлен,  -  с легонькой улыбкой говорилРыбаков, кивнул на Саньку.
-  Да  собственно  и  не  собственно, а какое тебе к черту дело! Санькаломал о коробку спички одну за другой.
-  Да  чего  ты  это ершом каким, - начала Наденька с насмешкой и вдругпокраснела.  -  А  впрочем,  черт  с  вами,  - она вскочила, стул раскатилсяназад.   Прямыми   шагами   она  прошла  в  дверь,  толкнула  на  ходу  АннуГригорьевну.
-  Куда  ты,  Наденька,  куда  ты? - слышал Санька из коридора плачущийшепот Анны Григорьевны. - Ну Надя, Надя, Надя! Надя же! Наденька!
Санька   высунулся  в  двери.  Он  видел,  как  Наденька,  уже  одетая,порывисто прошагнула переднюю и хлопнула дверью.
Анна Григорьевна бросилась вслед.
-  Tiens!  Tiens!  -  крикнул  Андрей  Степанович, он быстро натягивалпальто. - Я иду!
-  Она  ведь в слезах пошла, в горе вся! - говорила Анна Григорьевна. -Да иди ты, иди! Да без калош, Господи!
- Сейчас! - Андрей Степанович не попадал в калошу.

К черту!

АНДРЕЙ  Степанович бежал вниз по лестнице, едва успел застегнуть нижнююпуговку  пальто, застегнул криво, и пальто стояло на груди кривым пузырем. Вушах  еще  стоял  и  настегивал  голос Анны Григорьевны: "Да скорей, скорей,ради Бога!"
Тиктин  оглянулся  вправо,  влево,  но  уже  замела  все уличная суета:спины,   шапки,  воротники.  Андрей  Степанович  взял  вправо  и  уж  в  умедосадливым  голосом  отвечал  жене: а то никуда, что ли? Это на случай, еслине догонит.
Тиктин  широко  зашагал,  круто  отворачивал  вбок палку. Он шел, глядявперед;  расталкивая  взглядом  прохожих  впереди, целясь в далекие лазейки,вон чья-то знакомая спина вихляется - высокая, как пальто на щетке.
Андрей Степанович наддал ходу, он не замечал, что задыхался. Нагонял.
-  А  черт  вас,  как  вас  там,  - Андрей Степанович стукнул палкой поплечу.
Прохожий обернулся.
-   Ну   все   равно,  Башкин,  что  ли!  -  Андрей  Степанович  сделалнетерпеливую мину. - Не попадалась вам тут Надежда наша?
-  А  что,  потеряли  Надежду?  -  хихикнул  Башкин  и сейчас же сделалуслужливую  обеспокоенную  физиономию.  - А что, она сейчас вышла? Вы ищете?Нет.  Во всяком случае она могла только туда, - Башкин мазанул рукой вперед,- только туда пройти, а то я ее встретил бы. А что, ее вернуть?
-  Да,  да!  -  Андрей  Степанович  шел  вперед, не глядя на Башкина. -Встретите, скажите, чтоб сейчас же вернулась, с матерью...
-  А, нехорошо? Понимаю, понимаю, догоню. Найду, - говорил уж Башкин находу. Он зашагал вперед, болтаясь на ходу.
Андрей  Степанович  видел с минуту еще его голову над толпой. На второмперекрестке Тиктин остановился, одышка забив&#65533;&#65533;ла дыхание.
"Ну  куда?  - озирался Тиктин. - Бессмыслица. Почти никакого вероятия!"- Тиктин топнул палкой.
-  Э,  черт! - сказал Андрей Степанович и зашагал тише. "Извозчика, чтоли,  взять? Болвана этого для чего-то остановил", - злился Андрей Степановична Башкина.
Андрей Степанович сел на первого извозчика, не рядясь.
-  Прямо  поезжай! - Андрей Степанович перевел дух. Заметил, что пальтогорбом. Перестегнул. Поставил палку между ног, положил обе руки.
Глядел  на тротуары, далеко вперед. Моросило. Андрей Степанович насупилполя шляпы.
-  А  этот  идиот,  -  шептал  Андрей Степанович про сына, - как жилец,квартирант  какой-то,  -  и  до  слез обидно было, чего сын не выскочил и непобежал - "я в одну, он в другую сторону". А эта с ума сходит.
-  Направо!  -  зло  заорал  Андрей  Степанович на извозчика. Кое-кто стротуара  оглянулся.  Тиктин насупил брови. Глянул на часы. Половина пятого.В  шесть  у  генерала Миллера, у генерал-губернатора и командующего войскамиокруга.
"Значит,  в  половине  шестого  надо  быть  в Думе. Даже раньше. Я этотвопрос  поставил,  -  крепко  выговаривал  в  уме  Тиктин  и  в  такт словампоматывал  головой,  - и пускай ерунда, но мы обязаны исчерпать все законныевозможности. И тогда - руки развязаны".
Андрей Степанович тряхнул головой и смело глянул в верха домов.
- Стой! Куда! Объезжай!
Извозчик  осадил. Смолкла трескотня колес, стал слышен мутный гомон. Непропускали  мимо  Соборной  площади.  Андрей Степанович приподнялся. В серомсвете, через туман, он видел - в сером вся площадь.
-  Куда  прикажете?  -  обернулся  извозчик  и тихим голосом добавил: -Кавалерия стоит на площади.
- Объезжай по Садовой.
"Куда  я  еду?"  - Андрей Степанович отдернулся назад и сдвинул брови ивдруг крикнул извозчику:
- На Дворянскую!
"У  ней только, у Танечки этой, спросить. А то ведь бессмыслица..." - иАндрей  Степанович  поднял  плечи.  С поднятыми плечами он вошел в парадную."Только разве здесь, если вообще есть смысл".
"Даже комично" - он почти улыбался, когда звонил к Танечке в дверь.
-  Простите,  Бога  ради!  Здравствуйте, - Андрей Степанович улыбался впередней. - Я, понимаете...
Танечка  не  пускала  руки  Андрея  Степановича,  отстранилась  назад ипристальным  взглядом  секунду рассматривала лицо Тиктина. Андрей Степановичосекся  и  растерянно  глядел,  что  это  она? И вдруг сильно потянула его ксебе,  обхватила свободной рукой за шею и крепко поцеловала в щеку над ухом.Пустила руку. Андрей Степанович подымал и опускал брови.
-  Ну,  раздевайтесь!  -  сердито сказала Таня. Потом улыбнулась вниз иушла в двери.
Андрей Степанович остался один. Он секунду стоял с палкой на отлете.
-  Сюда  идите,  сюда!  -  звала  Таня  из  гостиной. Андрей Степановичвстрепенулся, заторопился. Таня сидела в углу дивана, поджав ноги.
- Сюда! - она похлопала по сиденью рядом, как звала собачку. - Сюда!
А глаза были серьезные, строгие. Таня поежилась плечами. Тиктин сел.
-  Вы  простите, - Тиктин полез в карман. Таня следила строгими глазамиза  рукой.  -  Вот  какой  случай,  -  Тиктин  достал  свежий платок. - Надяприходила...
-  Ну?  Успокоилась  старуха?  То  есть Анна Григорьевна, я говорю, - иТаня уставилась на Тиктина.
-  Да дело в том, - Тиктин обтер бороду, пожал плечами, - через полчасаудрала. Таня кивнула головой.
-  И  Анна  Григорьевна  там  с ума сходит - ведь не ночевала она. Таняопять серьезно кивнула головой.
-  Ну...  и вообще... - Тиктин посмотрел в колени. - Да хоть наврала бычего-нибудь,  нельзя  же так! Анне Григорьевне не пятнадцать лет... - Тиктинпопробовал  нахмуриться  и  с  напором  глянуть  на Таню. Но Таня все так жепристально глядела в зрачки Тиктину, чуть сдвинув брови.
- Ну?
- Так вот послала меня искать. Я вот к вам. Таня все глядела.
-   А   у   меня   вот,   черт   возьми,   -  через  час  надо  быть  угенерал-губернатора. По поводу избиения.
Тиктин  увидал, как дернулась вверх губа у Тани, и все красней, краснейделалось лицо.
-  Мы, то есть Дума, - Тиктин заговорил солидно, твердо, глядел в угол,- предложим объяснить нам...
Андрей Степанович почувствовал взгляд ярый, накаленный и глянул.
-  И  камнем, камнем, - Таня заносила кулак, зажатый в комок, - камнем,-  шепотом  выворачивали  губы  слова,  -  кирпичом каким-нибудь в темя... влысину самую, - и дрогнул кулак, - раз!
Андрей  Степанович  откинулся  назад,  глядел,  как поднялась губа, каксдавались  белые  зубы, и чувствовал - сверху надвигается взгляд - и силилсяне  попятиться.  На  миг  почудилось, что опустела голова и больше не придутслова. Он с испугом ловил последние, простые же какие-нибудь, еще здесь!
-  Это...  -  сказал  Андрей  Степанович и обрадовался, - это, - твержеповторил Тиктин, - не дело... - он нахмурился в пол, - депутации.
-  А  если б сыну вашему выхлестали глаза, - Таня крепко скрестила рукина груди, - или голову бы размозжили...
- Вопрос тут не о моем сыне... - начал хмуро Тиктин.
-  Да,  да!  Обо  всех!  - крикнула Таня. - Что просто топчут конями, -Таня  вскочила,  -  и  бьют, - Таня резанула рукой в воздухе, - нагайками сосвинцом, да! Безоружных людей!
- Да кто же это защищает? - Тиктин поднялся.
- Ваших детей! - крикнула в лицо Таня.
- Опять вы...
-  Да!  А  не китайцев! - кричала Таня. - Сто китайцев месяц еще назад!На кол посадили! Что? Не знали? Я читала. Простите. - Таня вышла.
Тиктин смотрел в дверь.
-  Не  вижу  логики,  - громко сказал он в пустой гостиной. - Эх, черт!Что я делаю! - Тиктин с досадливой гримасой вытянул часы.
Старуха спешно прошлепала на звонок в переднюю.
Дорогой заглядывала в двери на Тиктина злыми глазами.
-  Я!  Я!  Пустите, - слышал Тиктин из-за дверей женский голос. Он весьподался вперед. Надя быстро вскочила в дверь.
-  Ну вот, - говорила Надя из передней и раздраженно рванула вниз руку.-  Правда,  значит, ты сказал этому болвану, чтоб искал? Да? - говорила Надяс порога. - Еле отвязалась! Идиотство какое!
Надя отвернулась, стала снимать калоши, рвала нога об ногу.
-  Идиотизм  форменный!  -  И  Надя, не взглянув на отца, быстро прошламимо старухи в комнаты.
Старуха  ставила  калоши под вешалку. Пошла за Надей, на ходу она сноваглянула на Андрея Степановича и губами в себя дернула.
-  Тьфу! - и Андрей Степанович решительными шагами пошел в прихожую. Онвсе еще держал в руке вынутые часы.
Тиктин  тычками  вправлял  руки  в  пальто.  Он боялся хлопнуть дверью,осторожно повернулся, запирая.
Таня смотрела на него с порога комнаты.
-  Не  смейте  злиться!  -  крикнула  Таня  и  топнула  ножкой.  АндрейСтепанович  заметил  слезы  в  глазах.  Он успел кивнуть головой и захлопнулдверь.
Андрей  Степанович  все  еще видел Танино лицо, пока спускался по тихойлестнице.  И  все  казалось,  что  еще и еще говорит ему, и блестят глаза отслез  -  выговаривает  ему  и держит со всей силы слезы. С площадки лестницыАндрей  Степанович  глянул  на  Танины двери, остановился на минутку. Что-тошаркнуло  внизу.  Андрей  Степанович  взглянул  через  перила - запрокинутоевверх  лицо  глянуло  на  него  снизу  в узком пролете лестницы. Внимательноприщурены  глаза.  Андрей Степанович секунду не узнавал Башкина. - Да, он! -отвернулся,  нахмурился Андрей Степанович. Лицо было как раз под ним. АндреюСтепановичу  хотелось  плюнуть  сверху,  метко,  как  дети.  Но  он  громко,выразительно  кашлянул  в  гулкой  лестнице  и  стал  спускаться, торопливо,деловито.  Внизу  никого не было. Андрей Степанович вышел и сердито глянул водну сторону - раз! и в другую - два! Но в обе стороны - пусто.
Мелкий дождь сеял вслепую, без надежды.
-  Извозчик!  -  крепким  голосом крикнул Тиктин прямо в улицу. И вдалилениво  стукнули  колеса.  Андрей Степанович твердым шагом перешел тротуар истал  на  обочине.  Улица  щурилась в мелком дожде. Мокрую клячу подстегивализвозчик.
- В Думу! Полтинник.
Извозчик  задергал вожжами, зачмокал. Лошадь не брала. Извозчик стегал,лошадь лениво дрыгала на месте, будто представляла, что едет.
-  Да  гони!  -  крикнул  Тиктин  и вдруг глянул на окна, - может быть,смотрит она - это уже смешно прямо!
Андрей  Степанович  встал с пролетки и размашистым шагом пошел вверх поулице. "Опоздаю! Скандал!"
Андрей   Степанович  надбавлял  шагу.  Он  слышал,  как  сзади  трещалапролетка - извозчик вскачь догонял.
-  К  черту! - крикнул Андрей Степанович и злыми ногами топал по мокройпанели.  -  К  черту!  -  и  размашистей  разворачивал  вбок  палку.  АндрейСтепанович  никогда  в  глаза  не  видал  этого генерал-губернатора. Генералкакой-нибудь.  -  И  к  черту,  что  генерал!  Вообще, черт знает что такое!Кирпичом,  действительно!  Скажу. - И Андрей Степанович полной грудью набралвоздуху,  и  воздух  камнем  встал  в  груди,  и в нем все слова - вот это искажу. И Андрей Степанович вот тут в груди чувствовал все слова сразу.

Шпоры

АНДРЕЙ  Степанович,  запыхавшись,  подходил  к  стеклянным дверям Думы.Решительным  махом  распахнул  дверь.  Депутация  одевалась,  швейцар  из-забарьера  подавал  пальто.  Две  керосиновые лампы стояли на барьере - тусклопоблескивал хрусталь на электрической люстре, и тускло шуршали голоса.
- А мы думали, - услышал сдавленный шепот Андрей Степанович.
-  Так идем! - громко на весь вестибюль сказал Тиктин, как скомандовал,он  держал  еще  ручку  двери. Глянули швейцар на голос - на вытянутых рукахпальто. Городской голова вздернул толстые плечи и голову набок.
-  Все,  кажется?  -  сказал  он  осторожным голосом, как будто спали всоседней   комнате  или  стоял  покойник.  -  Все  пятнадцать?  -  оглядывалполутемный вестибюль голова.
-  Не рано? Ведь тут через площадь всего, - спросил тугим голосом серыйстарик  в  очках  и  сейчас  же  достал платок, cтал сморкаться старательно.Многие полезли за часами, подносили к лампам.
-  Я  предлагаю,  -  общественным  голосом начал Тиктин, но в это времячасы на Думе ударили железным стуком.
-  Неудобно  опаздывать,  господа,  -  упрекающим  тоном сказал голова,легким говором, будто шли с визитом.
- Идем! - ударил голосом Тиктин и рванул дверь.
Он шагал впереди. Городской голова, семеня, нагнал его.
-  Мы тут посовещались, - он наклонился к самому уху Тиктина, - вас тутвсе ждали, говорить постановили мне
Андрей Степанович мрачно и решительно кивнул головой.
-  Формулировку  и  кратко вполне, - продолжал голова и заглянул в лицоТиктину, - кратко, но с достоинством и твердо.
-  Ну,  формулировка,  формулировка?  -  и  Андрей Степанович шагал всебыстрее.
- Разойдитесь, господа, - вдруг услыхал он сзади.
Городской  голова  круто  повернулся  и  бегом  поспешил  назад. АндрейСтепанович  остановился,  глядел  вслед.  Он  разглядел  около  темной кучкигласных серую шинель. Медленно ступая, Тиктин приближался на гомон голосов.
-  А  все  равно,  куда  угодно,  что  за  хождения... толпой! - кричалквартальный.
- Я городской голова.
И городской голова быстро расстегивал пальто, откуда засветлела цепь.
-  А  я  еще  раз  прошу,  -  крикнул  квартальный  в лицо голове, - невмешивайтесь в распоряжения полиции.
-   Ваша   фамилия!   -   крикнул   Тиктин  и  вплотную  надвинулся  наквартального.  В  темноте  вблизи Тиктин узнал - тот самый, что обыскивал, иТиктин нахмуренными глазами уперся ему в лицо.
-  Никаких фамилий, а разойдись по два! - квартальный обернулся к кучкегласных. - Проходи по два!
Трое городовых напирали, разделяли, выставляли черные твердые рукава.
-   Сполняйте   распоряженье,   -  говорил  городовой,  оттирал  АндреяСтепановича, - а то усех в участок.
-  Господа,  надо  подчиниться,  -  громко  сказал  голова. - Раз такойпорядок...
Уже  три  пары  спешно шагали через площадь. На той стороне через дождьярко  светили двери дворца командующего войсками. Городской голова подхватилпод руку Андрея Степановича.
-  Фамилию  ему надо, - услыхал вдогонку Андрей Степанович, - на дуель,что ли, вызвать.
Андрей  Степанович  резко  повернулся;  городской  голова что есть силыприжал его руку, тянул вперед.
- Да бросьте, бросьте!
-  Болван! - крикнул Тиктин на всю площадь. Спешные шаги послышались изтемноты.  Тиктин  упирался,  но городской голова почти бегом тащил его черезплощадь.  Вот два часовых у будок, жандарм распахнул дверь. Короткий свистокостался за дверью.
Чинный   ковер  на  мраморных  ступеньках;  тихо  шептались  гласные  увешалки,  учтиво позвякивали шпоры; полевые жандармы вежливо снимали пальто,брали из рук шляпы, зонты.
Канделябры  горели  полным  светом. Белая лестница упиралась в огромноезеркало и расходилась тонно на два марша, как руки в пригласительном жесте.
Старик-лакей  в  ливрейном фраке стоял перед зеркалом и беглым взглядомсмотрел сверху на сюртуки.
- Доложить, что из городской Думы! - произнес вверх жандарм.
Лакей,  не  спеша,  повернулся.  Гласные  оправляли  сюртуки,  лазили вкарманы  и  ничего  не вынимали. Как будто пробуя походку, подходили боком кзеркалу,  проводили  по  волосам.  Андрей  Степанович смело шагал из конца вконец по мраморным плиткам, он глядел в пол, сосредоточенно нахмурясь.
Жандармы недвижно стояли на своих местах вдоль стен вестибюля.
Так прошло пять минут.
Старик   уж   перестал   протирать  платком  очки.  Он  последний  раз,прищурясь, просмотрел стекла на свет. Лакей не возвращался.
-  А  как  же,  голубчик,  у  вас  электричество?  - вполголоса спросилжандарма голова.
Жандарм  шептал,  никто не слышал ответа, городской голова одобрительнокивал головой.
-   Ого,  ну  да,  своя  военная  станция,  резонно,  резонно.  Гласныепотихоньку обступили городского голову.
-  Ну  да,  -  слышно  говорил  голова,  -  совершенно  самостоятельнаястанция.
Андрей  Степанович  вдруг  остановился  среди  вестибюля,  вынул часы икинул лицом, где стоял голова.
Голова поднял плечи.
-  Я  думаю,  - громко сказал Тиктин, - можно послать справиться. Можетбыть, мы напрасно ждем, - и Тиктин стукнул оборотом руки по часам.
Голова сделал скорбную гримасу. Тиктин отвернулся и снова зашагал.
-  Просят!  -  сказал  сверху  старик, сказал так, как выкликают номер.Никто  сразу не понял. Гласные стали осторожно подыматься по лестнице. Лакейжестом указал направо
Растянутой  группой  стали  гласные  в  зале.  Три лампы в люстре слабоосвещали  высокие  стены  и  военные  портреты  в  широком золоте. Городскойголова  поправил на груди цепь, кашлянул, готовил голос. Скорбное, серьезноелицо  голова  установил  в  дверь; оттуда ждали выхода. Все молчали. И вдругнасторожились  на легкий звон: шпоры! Звон приближался. Депутаты задвигались-  смотрели  на  дверь.  Молодой  офицер сделал два легких шага по паркету ишаркнул, кивнул корпусом, улыбнулся:
-  Его  высокопревосходительство просил вас минутку подождать, господа.-  Он  обвел  улыбкой гласных и прошел через залу вон. - Присядьте, - кивнулон  вполоборота с порога. Никто не шевелился. Шпоры растаяли. Стал слышен заокнами простой уличный треск пролеток из-за высоких белых штор.
-  Я  предлагаю...  -  тихо,  но  твердо  сказал  Тиктин,  все опасливооглянулись  в  его  сторону, - через пять минут всем уйти отсюда. Сейчас безпяти минут семь. - И слышно было, как брякнули ногти по стеклу циферблата.
Легкий шепот дунул среди гласных.
- Во всяком случае я ухожу отсюда ровно через пять...
Но  в этот момент твердые каблуки стали слышны с тупым звяком шпор. И втот  же  миг  деловой  походкой  вошел генерал. Он смотрел с высокого роста,чуть закинув голову.
Его еще не успели рассмотреть.
-  Генерал  Миллер.  Чем  могу  служить?  -  уж  сказал,  будто хлопнулладонью,  генерал. Он стоял, отставив ногу, как будто спешил дальше. - Ну-с!- и он чуть вздернул седыми усами.
Гласные  молчали.  Голова  глядел  в генеральские блеклые глаза, слегкаприщуренные.
Голова сделал шаг вперед:
- Ваше высокопревосходительство! Генерал глядел нетерпеливым лицом.
-  Мы  все,  городская  Дума,  были глубоко потрясены событием, то естьслучаем, имевшим место перед университетом...
-  Это  со студентами? - нетерпеливо перебил генерал, чуть дернул лицомвперед.
- Да! - всем воздухом выдохнул голова и поднял голову. - Мы...
-  А вы бы лучше, - перебил генерал, - чем вот отнимать у меня время напредставления  разные,  вот  этак бы всей гурьбой пошли б к вашим студентам,да  их  бы  вот  убедили  депутацией  вашей, - и генерал провел ладонью, каксрезал  всех,  -  депутацией вашей! Не устраивать стада на улицах и не оратьвсякой  пошлости! А заниматься своим делом! Честь имею кланяться! И генерал,не  кивнув,  повернулся и вышел, топая по паркету, и брякали шпоры, будто оншел по железу.

Геник

ВСЕВОЛОД  Иванович  спал  в столовой. Укрылся старым халатом, уронил напол  старую  газету.  Снились  склизкие черви, большие, толстые, саженные, вруку  толщиной,  с  головами.  Черви  подползали,  выискивали  голое  место,присасывались  беззубыми  челюстями  к  телу, у рукава, в запястье. ВсеволодИванович  хватал,  отрывал. Но черви рвались, а голова оставалась, чавкала исмотрела  умными  глазками,  и  больше всасывалась, и еще, еще ползло большерозовых,  толстых,  склизких,  и  они  живо  переглядывались  и хватали, гдепопало,  за  ухом,  в  шею,  и  Всеволод  Иванович рвал, и весь в головах, иголовы  чавкали,  перехватывали  все  глубже, глубже, и никого нет кругом, иновые  все  ползут,  ползут. Всеволод Иванович хочет крикнуть, но за щеку уждержит  голова  и жадничает, чмокает, сосет. И вдруг стук. Всеволод Ивановичсразу  очнулся  -  стучало  по мосткам за окном на улице. И голоса. ВсеволодИванович сразу вскочил. Под окном топала лошадь, верховой кричал:
-  Гони  в  кучу! - гулко у самого стекла. Загораживал, не видно улицы.Всеволод  Иванович  бросился  к другому окну, прижался к стеклу. Толпа людейчавкала ногами по грязи, и крики:
- Куда! Куда! Пошел! Пошел!
И  людской  гул  рокотом  стоял  в  улице,  и  как с испугу вздрагивалистекла.
Всеволод  Иванович  бросился  в  сени,  сунул ноги в калоши и, как был,кинулся  во  двор.  Пес оголтело лаял на цепи - ничего не слышно, и ВсеволодИванович  махал  в  темноте на пса, привычной рукой отдернул задвижку. Ветердернул,  распахнул  калитку.  Густая  толпа  шла  серединой улицы. Городовойпробежал мимо по мосткам. С револьвером, кажется, что-то руку вперед тычет.
-  В  кучу, в кучу все! - кричал городовой. - На запор! - вдруг в самоеухо  крикнул, и Всеволод Иванович увидал - прикладом на него занесся. - Кройна запор!
Всеволод Иванович отскочил во двор.
- Крой! Растуды твою бабушку!
Ветер  резал  прямо  в  ворота,  Всеволод  Иванович напирал на калитку.Вдруг  кто-то  мигом  комком  рванулся в щель, кинулся пес на цепи. ВсеволодИванович с напору хлопнул калиткой и дернул задвижку.
Кто-то схватил Всеволода Ивановича за рукав, меленько, цепко.
Всеволод Иванович вздрогнул, дернулся.
- Я, я! Тайка!
Не  узнал  в  темноте,  еле  расслышал  за  лаем,  за  гомоном ВсеволодИванович.
-  Накинь,  накинь,  -  кричала  Тайка  и  со своих плеч пялила на отцашубейку, мохнатый воротник.
-   Да   цыц!  Цыц!  -  кричал  Всеволод  Иванович  на  пса.  Подбежал,замахнулся. Пес залез в будку. И уж дальше стали слышны крики.
- Эй, куда! Назад! - и глуше рокот.
-  Видал,  видал?  -  запыхавшись, шептала Тайка и тыкала белой рукой вниз калитки.
- Ну? - сказал Всеволод Иванович глухо. - Ну и что ж... кто-то...
- Боюсь! - и Тайка схватила отца за руку.
-  Да нет уж его, - говорил старик, - нету, нету! Уж через забор, череззады...  ушел  уж...  когда  ему тут, - и дрожал голос, от холода, от ветра,что ли.
-  Берем  Полкана,  посмотрим,  берем,  скорей,  ей-богу,  -  торопила,дергала Тайка. Она дрожала, белая в ночной кофточке.
Во всех дворах заливались собаки. Полкан снова лаял и рвался на цепи.
- Туда, туда рвется, - Тайка махала в темноте рукой.
- Ну и ладно! - кричал ей в ухо Всеволод Иванович.
- Что? - кричала Тайка.
-  Да не ори! - дернул ее за плечо Всеволод Иванович, и шубейка слетелас плеч. - Да ну тебя!
Стук раздался в калитку. Тайка больно схватила отца за локоть.
Отец ступил к воротам.
- Это я! Что у вас? Я, Израильсон.
Тайка  отдернула  задвижку,  ее  чуть  не повалило калиткой. Израильсондержался за шляпу, его внесло ветром.
-  Я тоже вышел. Слышу - у вас крик. В чем дело? Все в порядке? Не вижукто? Закрывайте, какой сквозняк! Израильсон взялся за калитку.
-  Да  цыц  на  тебя!  - крикнул он собаке. - Вы же простудитесь, идитедомой!  Идите,  - он толкал Тайку в белую спину. - Вы знаете, на Ямской весьнарод арестовали. Прямо-таки весь. Это вот погнали. Очень просто.
-  Сейчас  кто-то,  -  говорила  Тайка,  у  нее  тряслись зубы и дробновыбивались слова, - к нам... в калитку...
-  Тсс!  -  сделал  Израильсон.  - Тихо, тихо! - и он в темноте неловкозакрыл ладонью рот Тае. - Тихо!
- Боится, дура! - сказал Всеволод Иванович.
- Я спать не буду, ей-богу! - Тайка вся дергалась от холода.
-  А  глупости, если он тут, так я вам его попрошу уйти, - и он зашагалв  темноту.  Всеволод  Иванович  видел,  как  белая Тайкина спина промаячиласледом, он нагнулся, стал шарить в грязи упавшую шубку.
-  Идите  в комнату, - кричал против ветра Израильсон. - Вы схватите, язнаю, чего.
-  Я  боюсь!  -  и  Тайка  бегом нагнала Израильсона. - Боюсь, боюсь, -Тайка поймала рукав, тянула вниз, и бились от холода руки.
-  Ну,  идите  в  комнаты.  - Израильсон остановился. Пальто трепало наветру.
Тайка прижималась лбом к плечу.
- Боюсь! Боюсь!
- Ну, я вас заведу домой.
- Нет, нет! Боюсь! - и она прижалась к Израилю.
-  Это  же  глупости,  честное  слово!  - кричал Израиль, он прижимал кголове котелок.
-  Идем,  идем!  -  толкала  Тайка. - Ой, он там, там, - и она махала втемноту белым рукавом.
Израиль  шел в угол двора, в темноту, наугад. Он боялся наступить Тайкена ноги, сбивался с шагу в грязи двора.
-  Сарай  открытый? - спросил Израиль; он наклонился к Тайкиной голове,и ветер путал у него на лице Тайкины волосы. - Да? Так где же двери?
Тайка  тряслась  и  молчала  и  тянула  Израиля  куда-то  вправо. Пахлохлевом,  теплом. И слышно было, как стонали на ветру ворота. Израиль вытянулруку  вперед.  Тайкины  руки  тряско цеплялись - вот тут проход, вот нашарилдоски.
Сразу не стало ветра.
-  Эй,  слушайте! Товарищ! - вполголоса сказал Израиль. - Ей-богу! Я негородовой. Городовые ушли! Вы можете уходить себе спокойно! Товарищ!
Тайка  совсем  прижалась  к  Израилю.  На  миг  затихла. Ждала. И сновазадрожала, слышно было, как лязгали зубы.
-  Слушайте, это же черт знает что! - Израиль выдернул руку, он возилсяв темноте. Тайка понимала - снимал пальто.
-  Не  надо,  не надо, - шептала Тайка, хоть сама не слышала за погодойсвоих слов.
Израиль натягивал ей на плечи свое пальто.
Тайка  молча  отстраняла,  она  искала  в  темноте,  как надеть скорей,скорей прикрыть Израиля.
-  Ну  что  мы  будем  драться!  -  сказал  громко Израиль. - Так пустьвдвоем.  -  Он  накинул  на  плечи  пальто и взял себе под руку Тайку. Тайкаобхватила  Израиля  за  спину, вся втиснулась ему в бок, прижалась головой кгруди - перестала дрожать.
-  Ну!  Товарищ! Так как же будет? - крикнул Израиль в темноту сарая. -Так  как  же  будет?  Вот барышня боится, аж вся трусится, а вы нас боитесь.Что?
Слышно было, как шершаво терлась о стойло корова.
-  А  где  еще он может быть? - наклонился Израиль к Тае. Тайка со всейсилы прижалась к Израилю, она сжимала его рукой и говорила:
- Вот, вот!
- Слушайте, бросьте! - говорил Израиль. - Идем, где еще.
-  Не  надо,  не  надо,  не надо! - повторяла Тая. - Не уходи! Не надо!Хороший какой!
И  вдруг  Тая  заплакала.  Израиль  слышал,  как всхлипывает, дергаетсягрудь.
-  Я  ведь... люблю же... тебя! Люблю!.. люблю! - и она дергала Израиляза полы пиджака, рвала как попало.
- Тихо, тихо! - говорил Израиль. Пальто сползало, падало вниз.
-  Ай!  Что  я  говорю!  -  вдруг  крикнула  Тая,  она бросилась прочь,ударилась гулко о доски, зашуршала вдоль стены, и стало тихо в сарае.
Израиль  слышал,  как  зудили  железными  петлями,  скрипели ворота. Ондвинулся. Пальто под ногами. Израиль поднял, натянул в рукава.
-  А  черт  знает  что!  Выходит  глупость,  -  он  запахнулся,  поднялворотник.
Проход  в  ворота мутнел синим светом. Израиль досадливо шагнул наружу,и  ветер  как  поджидал  - вмиг сбил ударом котелок, и он исчез в провальнойтемноте  двора.  Израиль  громко  выругался по-еврейски. Он зашагал по грязинаугад  к воротам. Собака лаяла, дергала цепью. Израиль видел, как открылисьсветлым квадратом двери, и мутный силуэт старика в дверях.
- Нашли? - кричал Всеволод Иванович через двор.
-  Потерял! - крикнул Израиль, подходя. - Шляпу потерял, и черт с ней исо  шляпой.  Вы,  пожалуйста,  ничего  не  думайте,  а я вам завтра скажу. -Израиль  шел  мимо  собаки  -  значит  к воротам. Он не слышал сквозь ветер,сквозь  собачий  лай,  как  Всеволод  Иванович  топал по ступенькам. Израильбыстро  нашарил  задвижку,  он  с  силой  притянул за собой калитку, спустилщеколду.
-  Ей-богу,  черт  знает  что!  -  говорил Израиль и шагал как попало втемноте по дырявым мосткам.
Было  холодно в комнате. Израиль натянул пальто поверх одеяла, дышал вовсю мочь, укрывшись с головой.
-  А ну его к черту раз! - говорил Израиль. - И два! и три!.. и семь! исто  семь! - Он поджал коленки к подбородку и вдруг почувствовал, что боялсяударить  коленкой  голову,  ее  голову,  что  чувствовалась  здесь,  где онаприжалась, втиралась лбом.
-  А, долой, долой! - шептал под одеялом Израиль и почистил, сбил рукойу груди, как стряхивают пыль.
"Плачет  теперь там! - думал Израиль. - И не надо, чтоб больше видеть".Израиль  крепко  закрыл  глаза  и  вытянулся  -  ногами в холодную простыню,вытянулся,  и  сейчас же Тайка пристала во всю длину, как вжималась в сарае.Израиль перевернулся на другой бок и свернулся клубком.
Ветер  свистел  в  чердаке  над потолком. Как будто держал одну ноту, адругие  ходили  возле,  то выше, то ниже, извивались, оплетали основной тон.Израиль  засыпал,  и  в ровное дыхание входили звуки, и вот поднялись, сталина  восьмушку  и  ринулись  все  сразу в аккорд, флейта ходит, как молния потучам,  и  взнесся  и затрепетал звук в выси. Израиль во сне прижал голову кподушке,  и  вот  щека  и  слезы  и ветер, и вот назад покатилось, и темнотаснова  в  глухих  басах,  и  снова,  как  ветром,  дунуло в угли - пробежалоарпеджио  флейты  -  мелькнуло,  ожгло  -  и  новое пронеслось и взвилось, идержатся  в  высоте  трельки, как жаворонок крылами - стало в небе - и внизужарким  полем  гудит  оркестр,  ходит  волнами,  а флейта трепещет, дрожит -белыми  руками  и  треплет,  треплет  за пиджак и все ниже, ниже и плачет. Икакая голова маленькая и круглая, как шарик, и волосы, как паутина.
И  голова  прижалась, и оборвалась музыка, и крепче, крепче жал Израильголову к подушке.
Израиль  проснулся.  Проснулся  вдруг  -  ветер  жал  в стекла, все бездождя,  злой,  обиженный.  Стукал в железо на крыше. Белесый свет, казалось,вздрагивал  и  бился  на вещах. Карманные часы стали на половине четвертого,не  знали,  что  делать.  Израиль  чувствовал на щеке чужую теплоту и гладилсебя  по  небритой скуле. Нашарил карман в па&#65533;&#65533;ьто, коробочку, две папироски.Теплым рукавом заколыхался дым.
-  Ффа!  - раздул дым Израиль, левой рукой он прижимал пальто к груди ивсе  крепче,  крепче.  -  А!  -  вдруг  вскочил Израиль. - Надо прямо утром,сейчас  туда  и  найти этот котелок и шабаш! Геник! - сказал Израиль, и ногиуж  на  холодном  полу. - А, глупости. - Израиль мельком глянул на карточку,но  родители  еще  не  проснулись. Они сонно глядели в полутьме с портрета -оба рядом.
Израиль  без  шапки  вышел  на  улицу. Ветер раздувал утренний свет междомов.
В  улице  было  пусто,  и  мостки  стукали ворчливо под ногами. Израильбыстро  зашагал,  натопорщил воротник выше ушей. Он не глядел, шел мимо оконВавичей. И вдруг оглянулся на стук.
В окне маячило белое, и только рукав с кружевом виден был у стекла.
Израиль затряс головой.
-  Долой,  долой!  -  сказал  он,  и вдруг вся теплота ночи прижалась кнему,  и  руки  и  за  спиной  и  тут  на рукаве, и бортик пиджака - сто рукобцепили его - маленькие и в трепете.
"Назад!"  -  скомандовал  в  уме Израиль. Он сделал с разгона два шага,стал  поворачивать,  но  щелкнула щеколда у ворот впереди, и Тайка в шубейкена  один рукав вышагнула из калитки. Она на ходу все хотела надеть шубейку врукава,  не  попадала  и улыбалась полуулыбкой, подбежала, схватила за руку,как  свое,  как  будто угадала, и все не раскрывала улыбки, она вела за рукуИзраиля  к  себе  в  ворота,  лишь  раз  оглянулась,  все  тоже молча, будтоуговорились, - вела теплой, спокойной рукой.
-  Я  беру  мой  котелок,  -  говорил Израиль, переступая высокий порогкалитки.  -  Он  там  где-то.  - Израиль не глядел на Тайку, смотрел в конецдвора.  -  Слушайте,  что  вы  хотите?  Это глупости, это же не надо в концеконцов.  Нет,  я  же  вам  говорил, ей-богу, их бин а ид. Знаете, что это? -быстро  говорил  Израиль,  не глядя на Тайку. - Знаете, что их бин а ид? Этозначит, я - еврей. Ну? Так что может быть?
Он  быстро  шел  впереди  Тайки  -  вон  он,  котелок, прижат к забору.Израиль  пробежал  по  грязи,  схватил и обтер поля рукавом. Он быстро наделкотелок,  повернулся  и  глядел сердито на Тайку. Она стояла в трех шагах, вшубке  внакидку  поверх  ночной  кофточки, белой юбки. Она держалась накреструками за борта шубки и, задохнувшись, глядела на Израиля в котелке.
-  Ну вот, - сказал Израиль, - и довольно и больше не надо. - Он затрясголовой.  -  Не  надо!  -  он поднял палец, подержал секунду и вдруг зашагалбольшими шагами прямо к воротам.
-  Нашел  он  свою  шляпу-то?  -  кричал  Всеволод  Иванович.  Тайка неотвечала. Он слышал, как она прошла в свою комнату.
- Что там? - услыхал Всеволод Иванович голос старухи.
-  Ничего!  -  крикнул  Всеволод Иванович хриплым невыспанным голосом изакашлялся. Встал, кашляя, всунул ноги в туфли и пошел отплеваться в кухню.
-  Фу,  дьявол! - говорил Всеволод Иванович. - Иду, иду! - крикнул он вдвери,  зная, что, наверно, зовет жена. - Да котелок он свой вчера... ветромсдуло, - Всеволод Иванович не мог отдышаться.
-  Открой  шторы!  Открой,  ничего,  что  рано, - говорила старуха. Онавглядывалась  при  свете  в  лицо  мужа. - А что случилось, что? - И старухасилилась  приподняться  на  локоть. Она мигала, морщилась на свет и здоровойрукой прикрывала глаза. - Сева, Сева, говори.
-  Да  не  знаю, нашел он или нет, - Всеволод Иванович стал поднимать сполу  бумажку  у  самого  порога,  -  не  знаю,  Тайку спроси, черт его, - иВсеволод Иванович зашлепал из комнаты.
- Сева! - крикнула старуха.
-  Ну,  - остановился Всеволод Иванович в дверях, - не знаю, не знаю, -замахал рукой, сморщился.
- Тая! Тая! - кричала старуха, и казалось, вот кончится голос.
-  Да  иди  ты,  мать  зовет, не слышишь, - крикнул Всеволод Иванович вТайкину дверь.
Тайка  вышла,  быстро, как будто далеко еще идти, с шубейкой на плечах.Всеволод  Иванович не узнал, будто не она, чужие глаза - как прохожая какая!Он  глядел  вслед  дочери.  Тайка быстро прошла к старухе. Она стала посредикомнаты,  держась  за шубейку. Всеволод Иванович прислушивался: обе молчали.В  доме  стало  тихо,  совсем  по-ночному,  будто никто не вставал, и во снестоит Тайка в шубе.
Всеволод  Иванович  ждал  - нет, и шепота нет, и боком глаза видел, чтоне  движется  Тайка.  Всеволод Иванович глянул тайком на окна: казалось, чтопотемнело,  что назад пошел рассвет. Он снова скосил глаза на Тайку, и времякак будто не шло - Тайка стояла.
Всеволоду  Ивановичу  не  видно  было  жены: что она? Молчит и смотрит,Тайку  разглядывает? Слов ищет? Какие же тут слова? Находят они, бабы, словакакие-то, находят!
Всеволод Иванович ждал недвижно в неловкой позе.
-  Тайка! - вдруг зашептала старуха. Всеволод Иванович дышать перестал.- Помяни мое слово - придет. Сам придет. Верно!
Секунду  еще  стояла Тайка, как неживая, и вдруг дернулась к старухе, сшумом  откатился стул. Всеволод Иванович быстро зашлепал туфлями вон - бабы,у  них  свое, пошли, выдохну-лись слова! Всеволод Иванович возился, топталсяв  холодной  кухне, брался за самовар, сунул полено в холодную плиту и шарилна  полках. Луку - головка - подержал, повертел и сунул в карман. Поплакать,что ли, пока один?

"Реноме"

-  ВИТЕНЬКА, Витенька, ты же две ночи не спал! - Груня раздувала воздухшироким капотом, носилась по коридору.
Вавич   мигал   в  прихожей  набрякшими  веками,  вешал  шашку,  шаркалраззудевшими ногами.
-  Покажу  тебе,  барин  какой!  - ворчал хриплым голосом Виктор. - Приисполнении  -  болван!..  Репа  с  бородой!..  Стрелять  такую  сволочь: привоенном положении...
-  Ешь,  ешь  скорей  и  ложись!  -  кричала  Груня из столовой - бойкобрякали тарелки.
Вавич  тяжелыми  ногами,  насупившись,  входил  и злым глазом глядел наГруню и говорил:
- Сссволочь... какая!
-  Ты это на кого это? - И стала рука с ножиком у Груни, и масло с ножаударилось о скатерть.
- А! - махнул Виктор рукой. - Дурак один с бородой.
- Обидел? - Груня подняла брови.
-  Стрелять!..  -  и  Виктор дербанул с размаху кулаком в стол - вдруг,срыву.  Ахнула  посуда.  -  Да  ну, к черту! - и Виктор сел, упер обе руки ввиски и закрыл глаза над столом.
-  Пей  скорей  и  ложись,  ложись  ты,  Витя.  - Виктор мотал головой.Кофейным паром стало обвевать лицо, и сон стал греть голову.
- Ешь, ешь, - говорила Груня, трепала за плечо.
-  Грунечка!  -  вслепую Виктор поймал Грунину руку, потащил к губам. -Грачек,  знаешь,  тоже...  я ему: ах ты, говорю, болван! Он чуть не в драку,мерзавец...  А  полицмейстерша...  - Вавич почувствовал, как мигнули мозги впровал... - а полицмейстерша: цыц!
-  Потом,  потом!  -  слышал сквозь сон Виктор. - Да пей же, простынет.Ой,  простыни-то! - и Груня вдруг дернулась, задела стул Викторов и выбежалаиз комнаты.
-  Фу, - набрал воздуху Виктор. Он тяжелой рукой стал мешать в стакане.Покачивал  головой и шепотом твердил матерные слова как молитву. - Сохрани ипомилуй! - кончил Виктор и думал о бомбе.
Он слышал, как в спальне Груня орудовала свежими простынями.
Виктор сонно жевал, хлебал горячий кофе мелкими укусами.
-  Сохрани,  черт  возьми,  и  помилуй!  -  шептал Виктор. И вздрогнул:резанул,  как  хлестнул,  звонок в передней. - Фу ты! Кого это черт несет? -Виктор встрепенулся, отряс голову.
-  Здесь,  пожалуйте!  -  услышал  Фроськин  говорок и ухом поймал, чтостукнула шашка о косяк.
- Кто? - хрипло гаркнул на всю квартиру Вавич.
-  Герой, герой, чего орешь? - голосок теноровый, - что за черт? Викторвстал, и на щеке все еще кофейный пар гладил.
-  Зазнался,  не  узнал, - и Сеньковский шел прямо в столовую, отдернулстул от стола и сел.
-  Витя,  Витя!  -  звала  из  спальни Груня. - А это, кто это такая? -Груня  держала  в  руке  портрет,  что  отобрал  при  обыске  Виктор.  -  А?Хорошенькая  какая,  страсть  хорошенькая!  А?  -  И  Груня,  приоткрыв рот,глядела на Виктора.
-  Самая  язва,  -  ткнул  ногтем  Виктор в Танино лицо, - это... это вжандармское. Жидовка одна. Положи.
Сеньковский  сидел  уже  боком  к столу, дымил толстой папиросой. Оченьтолстой, каких не видел Виктор.
-  Это  что?  -  и  Виктор  ткнул пальцем в папиросу, пепел свалился наснежную   скатерть.   Виктор  собирал  дух,  чтоб  дунуть,  сдуть  пепел,  аСеньковский уж повернулся и размазал рукавом.
-  Это  все  у  нас  -  "Реноме",  Грачек  тоже эти самые. У тебя рюмканайдется?  -  Сеньковский вертел головой, осматривал стол. - В буфете? Я самдостану,  сиди,  сиди!  - Сеньковский с шумом встал, открывал одну за другойдверцы  буфета. - Вот! - Он выхватил графин. Буфет стоял с разинутым ртом. -Ничего,  я  в  стакан, не вставай, - и Сеньковский налил полстакана водки. -Да! Ты знаешь, чего я пришел?
Виктор сонно хмурился в дверцы буфета и качал головой.
- А черт тебя знает.
- Дурак! Грачек тебя к нам зовет. Чтоб переходил в Соборный участок.
Виктор перевел трудные глаза на Сеньковского, щурил тяжелые веки.
-  Сукин  ты  сын,  да  ты  понимаешь, что я тебе говорю? - Сеньковскийдернул  Виктора  за обшлаг. - Да не кури ты этой дряни, - Сеньковский вырвалу  Вавича  из  пальцев  "молочную"  папиросу, швырнул на лаковый пол, растерподошвой.  Он  совал  тяжелый  серебряный портсигар с тол&#65533;&#65533;тыми папиросами. -Идиот!  -  чуть не кричал Сеньковский, и глаза совсем раскрылись, и будто отних  и  громко на всю квартиру: - Тебе же, прохвосту, прямо в пазуху счастьекатит,  дубина.  Сейчас,  знаешь,  время? Где ваш пристав, борода-то ваша? Кчертям!  -  Сеньковский  отмахнул  ладонью  в  воздухе.  -  Помощник  теперьприставом! - Сеньковский стукнул ладонью об стол, как доской хлопнул.
Сзади  в  открытых  дверях  стояла  Груня.  Она  с внимательным испугомглядела  на  стол,  на  спину  Сеньковского.  Виктор  досадливо  мотнул вбокголовой.
- Кто там? - оглянулся Сеньковский. Груни уже не было.
- Да жена это, - сказал Вавич.
-  А!  - пустил дым Сеньковский. - Ну, так дурак ты будешь, если будешьпреть  тут в Московском да жидовок с водкой за подол хватать. С бакалейщиковживешь? Да? Ну и олух.
- Надо подумать... - и Виктор кивнул бровями.
-  Подумать! - передразнил Сеньковский. - Заважничал? Балда ты! Завтра,завтра,  говорю  тебе,  еще  четыре  бомбы  будут,  и никто тебя к чертям невспомнит.  Ты  чего  смотришь?  Чего я хлопочу, скажешь? - Сеньковский вдругсощурил  глаза на Виктора, замолчал. - Есть интересик! - сказал раздельно и,не  отводя  взгляда,  допил  стакан, нащупал на столе хлеб, отломил. Жевал иглядел на Виктора.
Виктор опустил глаза в скатерть и, выпятив губы, тянул из папиросы.
- Ну, идет? - через минуту сказал Сеньковский.
- А чего делать? - сказал Виктор, все глядя вниз.
-  Что  надо.  Что  все.  Ты  думаешь, на дожде вымок, так дело сделал?Выучим, брат.
Виктор  попробовал  взглянуть  на Сеньковского, но обвел взглядом мимо.Буфет  глядел  открытым  пузом,  и  серело  прямо в глаза пятно на скатерти,ложечка  с варенья упала и лежала затылком в красной лужице; толстый дым шелвверх  от папиросы Сеньковского, резал лицо его пополам. Вавич молчал. Груняне шла.
-  Ну,  коли  хочешь,  так  форси  и дуй тут рожи всякие. - Сеньковскийвстал.  -  Да!  А  я  б  тебе  еще  кое-что  сказал бы, штучку одну! Да! - иСеньковский  прищелкнул языком. - Так, значит, сказать, что, мол, малую ценудают и отказываешься? Так? Помощником полицмейстера, что ли?
-  Да  я  не  говорю  вовсе, что цену, - и Виктор тоже встал, - и зачемцену! К чертям собачьим! Никакую цену, и я не говорю помощником.
- А что ты говоришь?
-  Да мне ко всем чертям! Все равно! - Виктор уже кричал. - Я ни на чтоне напрашиваюсь! Да! И ни от чего не отказываюсь. Понял? Сам ты болван.
-  А  не  отказываешься,  так  я  так и скажу. Чего орать-то? Петух и всамом деле.
-  Что?  - гаркнул Виктор, и мутно стало в голове от крови. Он присунуллицо вплотную к Сеньковскому, а сжатый кулак дрожал на отлете.
И губами, одними тоненькими губами Сеньковский сказал:
-  Она-то  и  сказала,  чтоб ты приходил завтра в двенадцать ровно, - ивсе улыбался и чего-то кивал подбородком за спину Вавичу.
Виктор  круто  оглянулся.  Груня стояла сзади, с белым лицом, и в самыеглаза в раскрытые кинулся взглядом Виктор.
- Ну а я пошел, пошел, - и Виктор не слышал, как прошагал Сеньковский.
-  Я  кричу  "Витя!  Витя",  ты не слышишь ничего. Что это ты его бить?Витенька? Что он тебе говорил это? - Груня держала Виктора за плечи.
Виктор дышал, грудь не находила ходу, сердце стукало во все тело.
- Что он это говорил? - Груня глядела Виктору в самые зрачки.
-  А,  не  надо!  -  Виктор  нахмурился,  дернулся  и заспешил к себе вкомнату. Задел, опрокинул кресло.
Виктор  сел  на  кровать,  как упал. Стал стягивать сапог, тянул рукой,бил  в  задок  ногой.  Сапог  чуть  сполз  и вихлялся, и Виктор без толку созлобой бил им об пол:
- Тоже болван! Болван! Болван!
-  Витя,  Витя, дай я, - Груня присела на пол. Виктор будто не замечал,а  сильней  еще  хлопал сапогом по полу. - Фрося, Фрося! - кричала в коридорГруня.
Фроська  бегом  вбежала и любопытными глазами глядела то на Виктора, тона Груню.
-  Чего  содом поднимать? - крикнул Виктор и сморщил лицо, глядел в полмежду  Фроськой и Груней. - Ну? Так и оставьте в покое! Нельзя сапога снять,чтоб хай в квартире не подняли. Ну, чего стоите?
Груня  тихонько  вышла,  прикрыла  тихо дверь. Виктор, не раздеваясь, вполуснятом  сапоге  лег  на  оправленное одеяло, на отвернутый белый уголок.Горько, как от дыму, было в груди.
-  К  чертям  собачьим!  -  сказал  Виктор  вслух.  И  пустым  жерновомзавертелась  голова.  -  Болваны,  -  шептал Виктор. - "Реноме" и болваны...все.

Подушка

КОЛЯ  пил  чай.  И  когда  мама  отворачивалась, глядел на нее украдкойвверх  и  старался без шума тянуть с блюдца чай. У мамы глаза красные, и всеравно,  о  чем ни заговори, плачет. Потом остановятся глаза, на окно глядит,как ничего не видит, рот приоткрыт, и перекрестится.
-  Мне  один  мальчик говорил, - начал Коля и нарочно набил рот хлебом,чтоб  проще вышло, - он в нашем классе. Так его папу тоже, - Коля нагнулся кблюдцу,  отхлебнул,  - ждали аж два дня. Потом пришел поздно-поздно вечером.-  Коля отвернулся в окно. - Заседали, говорит... Потом... - Коля взял новыйкусок  хлеба. - Потом, говорит, дайте мне чаю скорей, выпил аж пять стаканови  сразу  спать. И как стал спать... - Коля совсем забил рот хлебом и припалк блюдцу.
Мама  всхлипнула  и  вышла. Коля вскинулся, глядел ей вслед. Вскочил. Вспальне мама плакала, вся уткнулась в подушку.
-  Ей-богу!  -  говорил  Коля.  -  Вот  ей  же  богу. И чего ему врать.Охременко  такой.  Хороший  такой. Мамочка! Но мама не отрывала головы и всядергалась.
-  Ну  мамочка! Ну милая! - Коля хотел раскопать в подушке мамино лицо,но  мама  утыкалась  глубже  и  глубже, как будто хотела закопаться насовсемнасмерть.
-  Ну,  я побегу сейчас, сейчас. Они все там заседают, и прямо я зайцемпрорвусь.  Ей-богу!  -  кричал  Коля  на  бегу.  Он сорвал с вешалки шинель,бросился вон и выбежал в ворота.
Коля  не  знал,  где  заседают. Сторож в почтамте один, Алексей, он вотговорил  еще вчера, что все еще заседают. А папа не ночевал. Коля то шел, топодбегал  - скорей, скорей к почтамту, к Алексею. Прохожих было мало, хорошобыло  бежать.  Потом  пошло гуще, Коля толкал сам не видя кого - больших. Онсвернул  за  угол - вон он, почтамт с тройным крыльцом. Народ густо толпилсяна  перекрестке, Коля юрко пробивался, запыхавшись, - мама с подушкой стоялав  голове  и  все глубже, глубже зарывалась. И вдруг совсем свободно, пустаямостовая перед почтамтом.
Коля пустился отчаянными ногами.
- Эй! Стой! Куда! - и свисток.
Коля  бежал.  У  тройного  крыльца  стояли  три солдата с ружьями. Одиншагнул, чтоб не дать Коле ходу, и мотал головой:
- Прочь!
А  сзади  коротко  свистали,  кто-то  шел. Коля оглянулся. Полицейский,околоточный  идет  к нему сзади. Близко совсем. Коля стал, оглянулся, там наперекрестке,  как  обрубленная,  стояла  толпа, шевелилась, гудела, и черныешинели городовых впереди.
-  Стой! Тебе чего? Чего надо? Чего бежал? - Надзиратель уцепил Колю заплечо, замял шинель в руку.
- Письмо... - сказал Коля и проглотил слюну, - сдать...
-  Какое? А ну давай, - и надзиратель нахмуренно глядел сверху. ТряхнулКолю за плечо. Толпа загудела.
- Чего вы дергаете? - упирался Коля.
-  Давай  письмо!  А?  Пой-дем!!  - и надзиратель потащил Колю за плечотуда, к толпе, к городовым.
-  Пугачева  споймал,  -  поверх  голосов  гаркнул кто-то из толпы. - Укандалы его!
-  А  ну  разойдись!  -  Надзиратель  обернулся  к  почтамту  и короткосвистнул  три  раза.  Солдат  на крыльце взял свисток, что висел на груди, итоже  свистнул  три  раза.  Коля  оглядывался  то  на  солдат,  то на толпу.Надзиратель  крепко  держал  его  за  шинель.  И  вдруг  с  крыльца почтамтазатопали,  забряцали  солдаты, наспех, полубегом. Вон офицер. Коля глянул натолпу,  там  было свободное место, только какой-то в тужурочке, обтрепанный,уходил вдоль улицы и грозился на ходу кулаком. Солдаты на ходу строились.
-  Сведи!  Выяснить! - крикнул надзиратель, толкнул Колю к городовому ипошел навстречу офицеру. Городовой тоже уцепил Колю за плечо.
-  Куда? Куда? - крикнул Коля. Городовой шагал и на отлете держал Колю.Коля  путался  ногами,  спотыкался. Коля хотел плакать - теперь что же? Мамаумрет  совсем! В воду бросится. Коля озирался на пустые тротуары. Вон толькотот,  что  кулаком!  Чего это он кивает и показывает, что тужурку скидывает?Смеется  или сумасшедший какой? И вдруг понял: скинуть шинель и ходу! Шинель-  папе  еще  один  год  в  кассу  вычитать за нее будут. И вдруг опять мамапредставилась:  задушится,  непременно  задушится  подушкой.  У  Коли внутрихолодело  и  билась  под грудью жилка и как будто вся голова вытаращилась, апальцы  тихонько  расстегивали  пуговки.  И  вдруг  у Коли на миг потеряласьголова,  одни  руки, ноги. Он вильнул всем телом и пустился в боковую улицу.Он  слышал  свисток,  прерывистый,  он бил по ногам. Коля шагом, на дрожащихногах,  завернул  за угол. Он быстро открыл двери лавочки. Тявкнул проклятыйзвонок  на  двери  и бился, не мог успокоиться. Из-за прилавка, из полутьмы,подняв брови, глядел бородатый еврей в пальто.
-  Колбасы...  -  чуть  слышно  сказал  Коля,  трясся  голос.  Еврей недвигался. Еврейка глядела из дверей за прилавком.
-  Фюррть!  пры!  пры!  пры!  - свистело все ближе. Коля стоял, шевелилгубами без слов, без звука.
-  Ой,  ким,  ким!  - вдруг громко шепнула еврейка. Она быстро вскинулавходную  доску,  дернула  Колю в дверь. Она толкала его дальше, в темноту, иКоля  слышал,  как плакали сзади дети, что-то кричал еврей по-еврейски. Колякое-как  щупал  пол ногами. Куда-то в темноту на мешки толкнула его еврейка,и он слышал сквозь стук сердца:
- Ша! ша!
Трухляво  хлопнула  дверка.  Коля  стал  карабкаться  по  мешкам, шарилвпереди  рукой,  и  громко звякнула жестянка. Коля замер. Было тихо, и Коля,едва  шурша  коленом,  понемножку  сел  удобней.  Он  слушал, втягивал ушамитишину,  и  крупиночки  звуков  попадались  -  далекий  детский  плач - и онразмылся.  И  сердце  проклятое  стучит,  мешает слушать. Спокойный, веселыйзапах  миндаля  вошел  в  ноздри,  мирным облаком летал тут в темноте. И вотсовсем  просто  пахнет  керосином. Коля сильней потянул носом, во всю глубь:очень  просто,  пахнет  керосином  и  ничего не может быть. Коля наклонился,чтоб  узнать, где сильней пахнет керосином, внюхивался в воздух. Вдруг сталосердце  и  оборвался керосин: уши услышали звонок, дверной звонок в лавочке.И  сердце  снова  глушило уши, и трудно через него прослышать далекие звуки.Будто гул какой-то. И вдруг ясно расслышал Коля крик еврейки:
-  Что  вы  пугаете  детей?  Какой мальчик? Вот мальчик - так никуда невыходил... Он кашляет, куда можно идти в такую...
И  куда-то  в  густой гул пропал голос, и опять звякнул звонок, как ктопалкой  его  ударил.  Коля  слышал  опять  детский  плач,  бурлили  голоса вглубине.  И  все  тише,  тише.  Коля замигал глазами и узнал, что полны слезглаза.  Коля,  сам не замечая, ковырял и ковырял мешок левой рукой, зацеплялпальцем  шпагат,  дергал,  резало  пальцы - пускай. Он сам не заметил, как впальцы  попала  миндалина,  и Коля сунул ее в зубы и куснул со всей силы. Онкусал,  кусал  миндалины.  И  вот  шарканье  -  идет  сюда,  и  вот светлымилинейками   обозначились   щели,   и  двери  раскрылись.  Коля  морщился  накеросиновую лампу, еврейка щурилась в темноту.
- Вы здесь, молодой человек? - шепотом спросила она.
Коля  спустил  ноги  с  мешка - он хотел ответить и тут только заметил,что  полон  рот  жеваного  миндаля.  Коля  закивал  головой, заглотал наспехминдаль. Еврейка пристально всматривалась в него.
-  Ты  хотел  миндаль? Возьми немножко. Коля обдергивал куртку. Еврейкасвободной рукой потянулась к мешку, ухватила щепотку.
-  Пойдем  в  комнаты. Ну? Идем. Никого вже нет. Коля краснел, глядел впол.
-  Не  бойся. Городовой вже пошел спать. Мальчик черными глазами гляделиз  коридора,  он  вытянул  шею  вперед, с опаской и любопытством пялился наКолю. Еврей что-то спрашивал издали по-еврейски.
- Муж спрашивает, или вы пропали?
Коля  вышел.  Хозяйка  несла  впереди  кухонную  лампу,  мальчик  снизустарался заглянуть в лицо Коле. Коля сделал серьезный вид.
-  Что  это  у  вас  вышло  с  городовым?  -  спросил  хозяин,  спросилполушепотом и пригнулся к Коле. - Да ша! - крикнул он на девочку.
-  Я убежал. Он меня за шинель, а я из шинели, - и Коля показал, как онвывернулся, - шинель у него, а я бегом.
- Ай-ай-ай! - качал головой хозяин. - Це-це-це! Все смотрели на Колю.
-  А чего он вас схватил? Стояли? Ходили? - и хозяин делал широко рукойто  вниз,  чуть  не  до  полу,  то  далеко вбок. - Может, просто шли себе науроки? Что?
-  Я письмо хотел бросить в почтамт, на почту, - и Коля нахмурился. Всемолчали.
-  Какая  может  быть  почта? - вдруг быстро заговорил хозяин. - Почта?Почта  давно  бастует,  в  почте солдаты. Что? Так вы не знали? Образованныймолодой  человек.  Я  знаю?  Гимназист.  -  Еврей пожал плечами. Стал к Колебоком.  -  Может  быть,  какое другое дело, - опять тихо заговорил хозяин, -так  это,  может  быть, я не спрашиваю. А письмо? Письмо, - он снова говорилгромко,  -  письмо - глупости. Какое может быть письмо! Вы не глядите тудой,- хозяин кивнул в темную дверь лавочки. - Уже закрыто.
Хозяйка  тихонько высыпала щепотку миндаля на клеенку, смотрела в стол.Хозяин  что-то  быстро  говорил по-еврейски, перебирал банки на подоконнике.Только мальчик от дверей лавочки глядел Коле в лицо.
-  У  меня  папу арестовали! - вдруг на всю комнату заговорил Коля, всеоглянулись,  все  глядели  на голос. - А папа почтовый чиновник. А мама домане знает, плачет. Я хотел узнать на почте, а надзиратель...
-  Ца-ца-ца!  Ммм!  -  закивал  головой  еврей.  -  Ай-ай! Что с людьмиделают. Ой! - он выдохнул весь воздух.
-  Так  заходил  городовой, - быстро зашептала еврейка, - так спрашивалза вас. Я ему говорю: вы с ума сошли?
-  А  шинель что? Пропала? Там есть что? - Хозяин сморщил брови, совсемнагнул лицо к Коле. - Вы говорите! Важное есть там?
-  Так  он  же не имел в руках шинели! - перебила хозяйка. Мальчик влезколенями на стул и через стол тянулся, поднял брови на Колю.
- В шинели ничего...
-  А  где мама? - трясла за плечо Колю хозяйка. - Мамочка ваша где? Онаже  за вас не знает. Ой, где вы живете, где? Где? Во вунт ир? - говорила онапо-еврейски.
- Здесь, сейчас, на Елизаветинской, - и Коля показывал вбок рукой.
-  Что  ты  хотела?  Что  ты  хотела?  -  вдруг  набросилась хозяйка надевочку.  -  А! Ним! - и она скинула миндаль на пол. - Так надо иттить, надоскоро!
Она быстро заговорила с мужем.
- Я пойду! - Коля двинулся.
-  Халт! Халт! - хозяйка перегородила рукой дорогу и схватила с кроватишаль, заспешила по коридору.
-  Она  посмотрит,  или  не глядит кто, - и хозяин мотнул головой вследжене.
Все  молчали,  слушали.  Слышно было только, как кусала миндаль девочкапод столом.
-  Он  тебе  не  бил?  -  чуть  слышно  прошептал  мальчик. Коля затрясголовой.
- Нет? - и мальчик сполз со стула.

Толком

САНЬКА  не  верил,  что  пустят  в столовку: закроют "впредь до особогораспоряжения",  и  взвод  казаков будет мимо ездить, по мостовой шагом, взадда  вперед.  Столовка "Общества попечения", и губернаторша председательница.Санька  спешно  мылся  утром - посмотреть скорее, как? закрыта? нет? казаки?Он  слышал, что Андрей Степанович пьет уже чай в столовой, сморкается на всюквартиру.  Не  затеял  бы разговаривать, рассуждать. Вопросы, паузы. Без чаюидти,  что ли? Прошел мимо столовой: Андрей Степанович сидел один, как будтоброшенный,  и  глянул  на  Саньку  -  выходило,  что  если уйти без чаю, то,значит,  уж нарочно, и взгляд, хоть достойный, но с надеждой. Санька с самымспешным  видом  влетел в столовую, за стакан, к самовару, криво сел, боком -спешу!  Андрей  Степанович  молчал,  взглядывал.  Санька изо всех сил вертелложечкой в стакане. Налил на блюдце, стал дуть.
-  Куда  это  ты  так? - осторожным голосом сказал Андрей Степанович, иукоризна в глазах: скорбная укоризна.
- В столовке... собранье, - Санька прихлебывал из горячего блюдца.
-  Так!  -  Тиктин  внимательно стал набирать на ножик масла. - Это чтоже? Общественный протест? - Тиктин не спеша намазывал хлеб. - Резолюции?
-  Один  говорить  будет...  -  Санька  не глядел на отца, налил второеблюдце.
-  Вот  вчера, - голос у Тиктина стал на ноту, на общественную ноту, онповернулся  и говорил в буфет, - вот вчера тоже один говорил и... пятнадцатьчеловек  молчало.  Пятнадцать  холуев! - вдруг крикнул Тиктин, обернувшись кСаньке.
Санька   от   блюдца,   снизу,   глядел  в  нахмуренные  брови,  и  усыприподнялись,   ненавистная  горечь  здесь,  у  ноздрей.  Санька  глядел  нешевелясь.
-  Холуев! - крикнул на Саньку Тиктин ругательным голосом. - Честь имеюпредставиться,  -  и  Тиктин  ткнул  горстью  себя  в грудь и поклонился надстолом.
Санька выпрямился, сделал серьезное, осторожное лицо.
-  Да, да, - на всю квартиру говорил Тиктин, - в числе подлинных холуевего превосходительства.
Анна  Григорьевна  в  капоте  вошла,  она  глядела  то на Саньку, то наАндрея Степановича, мерила глазами: кто на кого?
Горничная на цыпочках прошла по коридору.
- Fermez la porte! - сказал Андрей Степанович, кивнул на дверь.
Санька быстро вскочил, запер дверь, сел на место.
- Ты это про вчерашнее? - тихо спросила Анна Григорьевна.
-   Это  сегодняшнее!  -  снова  криком  сказал  Андрей  Степанович.  -Сегодняшнее!  Вчерашнее!  Трехсотлетнее!  А  там,  -  Тиктин тыкал со злобойбольшим пальцем за стену, - там идиоты помещичьим коровам языки режут!
Анна Григорьевна глядела в поднос.
-  Чего  глаза  таращишь!  - кричал Андрей Степанович. - Да, да! И жгутхлеб! Жгут дома! Красный петух. Дребезг.
Андрей Степанович обвел весь стол яростными глазами и перевел дух.
-  А  тут  они,  -  Тиктин  кивнул на двери, - они ведь в солдатских-тошинелях. Они тебе же башку прикладом разворотят.
-  В  Николаеве,  говорят, не стреляли, - Санька глядел, как вдруг всемтелом задохнулся отец.
-  Говорят! - Тиктин весь красный спешной рукой полез в боковой карман.-  Авот!  Очевидцы!  -  И Тиктин совал через стол прямо в Саньку развернутыйлисток бумаги. - Пожалуйста-с!
Санька взял листок, бегал глазами по лиловым расплывчатым буквам.
- Вслух читай! - крикнул Тиктин.
"Тов&#65533;&#65533;рищи  рабочие!  -  прочел  Санька.  -  Вчера  11  числа на Круглойплощади..."
-  Одним словом, баррикада, стрельба, и трое наповал! - перебил Тиктин.-  Дай  сюда!  -  Он потянулся, вырвал листок у Саньки. - И когда мерзавец вгенеральских  погонах тебя выпроваживает за уши, - Андрей Степанович с шумомпереводил дух, - то действительно ты знаешь... что за спиной у тебя...
Горничная приоткрыла дверь.
- Александр Андреич, к вам это.
Все  смотрели  на  дверь,  Санька  вскочил,  и  в  это  время  в  дверьпостучали.
- Войдите! - приказательно крикнул Тиктин.
-  Я  же  не  одета!  -  сказала  Анна Григорьевна, но Санька уж открылдверь.  Ровно  посреди  дверей  стоял  в  пальто,  вытянувшись во весь рост,Башкин.  Он  стоял  колом,  притиснул руки к бокам, запрокинулся весь назад.Санька  держал  за ручку открытую дверь, хмурился, нетерпеливо вглядывался вБашкина.
Минуту  все молчали. Башкин смотрел по-солдатски прямо перед собой и недвигался.
- Что за аллюры? - наконец крикнул Тиктин и вскинул назад голову.
-  Вы  сами,  - начал выкрикивать Башкин, - просили меня разыскать вашудочь Надежду.
- Теперь уж... - зычно перебил Тиктин.
-  Теперь уж, - еще выше крикнул Башкин, - теперь уж она не там, где выдумаете.
-  Да,  да!  -  вдруг  встала  Анна  Григорьевна,  стул откатился, стулстукнулся  в  буфет.  Анна Григорьевна прижимала к груди недопитый стакан. -Ну! Ну! - Анна Григорьевна короткими дышками ловила воздух.
-  Вы  что  же,  - привстал Андрей Степанович, - шпионили, что ли? - онсвел брови и вставил в Башкина взгляд.
-  Это  вы  про  лестницу?  -  Башкин  все  стоял  в  солдатской позе ирапортовал,  лаял.  -  Я догонял ее по вашей сильной просьбе и в те двери невхож.  Если вам не угодно, - выкрикивал без остановки Башкин, - я ухожу. - Ион повернулся на месте.
-  Стойте,  стойте!  -  как вспыхнул голос у Анны Григорьевны, и Санькарванулся,  дернул  Башкина  за  плечо,  и  он, раскидывая ногами, вкатился вкомнату. Он ухватился за стол, чтоб не упасть.
- Что за гадость! - кричал Санька.
-  Господи,  Господи!  -  повторяла  Анна  Григорьевна, она бросилась кБашкину.
-  Молчать  все!  - и Андрей Степанович стукнул ладонью по столу. Сталона  миг  тихо.  Башкин  выравнивался.  Андрей  Степанович взял его крепко запальто за грудь.
-  Без  кривляний  и фокусов можете вы говорить? - и он коротко тряхнулБашкина за пальто.
-  Пустите,  пожалуйста, - обиженным голосом заворчал Башкин. - Я никакне  хочу  говорить. Пустите, пожалуйста, мое пальто, я хочу отсюда уйти. Чтоза манеры в самом деле?
-  Брось,  - задохнувшимся шепотом сказала Анна Григорьевна. Она отвеларуку  мужа.  -  Идемте,  идемте!  - и Анна Григорьевна за рукав стремительнопотащила  Башкина прочь, вон из комнаты, дальше по коридору. Она втащила егов Надину комнату и на ходу захлопнула дверь.
-  Ради  Бога,  скорей,  скорей!  -  Анна  Григорьевна  обоими  глазамиподнялась  к  Башкину  и старалась раньше высмотреть все, что он знает, покане  сказал.  Она пробиралась дальше, дальше в глаза Башкину, и Башкин не могпоглядеть в сторону. - Ну? - выдыхала Анна Григорьевна.
- Арестована она, - обиженным голосом сказал Башкин.
- Где? - Анна Григорьевна не отцеплялась от глаз Башкина.
-  Не  знаю.  -  Башкин  оторвал глаза, глянул вверх, и глянул грустно,раздумчиво.
-  Где?  -  Анна  Григорьевна  держала  его за лацканы пальто, тянуласьвверх. - Где?
-  Да  серьезно  же  не  знаю!  В участке каком-нибудь, - говорил вверхБашкин,  -  а  может  быть,  в  тюрьму повели. Кто их знает, какой там у нихпорядок.
- Как узнать? Говорите! Башкин! Я вас умоляю! Ну-ну-ну!
-  Ну,  милая!  - Башкин поднял брови, и оттопырились губы. - Ну кто жеможет?  Товарищи  ее,  что  ли.  У них там ведь все известно... передачи тамвсякие...  Да,  у товарищей, у товарищей! - Башкин смотрел добрыми глазами имягко кивал головой.
-  Кто  же,  кто  же!  Ведь  я их не знаю! - Анна Григорьевна судорожнотрясла  головой.  -  Я  ничего,  ничего  про нее не знаю, не знаю. Говорите,говорите!  -  шептала  она  и  глядела  в  глаза  Башкину  - по ним плавала,раскачивалась  доброта.  Сочувственная. Теплая. - Говорите, - вдруг крикнулаАнна  Григорьевна,  сильно  дернула Башкина вниз. И тяжелые шаги по коридорузаспешили  на  крик. Башкин вывернулся. Он в дверях прошел мимо нахмуренногоАндрея Степановича.
-  Что  такое?  -  раздраженно  спрашивал  Андрей  Степанович. Легонькощелкнула входная дверь.
-  Надю  арестовали,  Надю арестовали, - говорила Анна Григорьевна, онапрорывалась в коридор мимо Андрея Степановича.
-  Толком  говори,  толком!  -  удерживал  ее  Тиктин. Анна Григорьевнаискала глазами Башкина.
- Да говори же толком, - поворачивал ее к себе Андрей Степанович.
-  Саня,  Саня  где?  -  озиралась  Анна Григорьевна; она нашла глазамивешалку:  ни  шинели,  ни  Санькиной  шапки не было. - Иди, иди сейчас же! -говорила  Анна  Григорьевна  и притоптывала ногой. - Да иди же! Иди! - вдругзло  толкнула Тиктина Анна Григорьевна. - Сейчас же! Да иди же ты! - и вдругповернулась   и  бросилась  к  вешалке.  Она  сорвала  свое  пальто.  АндрейСтепанович, подняв брови, топтался возле.
- Да скажи, ей-богу, толком же...
- Убирайся! - оттолкнула его Анна Григорьевна.

Разойдись!

ВИКТОР  проснулся  среди  ночи: очень больно врезался в шею воротник, аснилось,  что  кто-то  обнимал,  давил шею, и нельзя было вырваться. Спустилвпотьмах  ноги  с  постели,  и стукнулся об пол полуснятый ботфорт. И Викторнахмурился,  по-деловому.  Потом  глядел в темноту. Зубки вспомнились, такиеостренькие,  ровненькие, и будто прикусила что и держит и радуется. И Викторв  темноте  вдруг  оскалился, стиснул прикус, и поскрипывали зубы. И головойзатряс,  будто  рвет  что.  Виктор  захватил  на  бедре кожу и сжал до боли,сколько сил, повернул. И сам не заметил, как зубами хрустнул.
-  А  дрянь какая! - дохнул шепотом Виктор и ткнулся головой в подушку,закинул  ноги на кровать, и сразу прильнуло усталое тело к постели, и жаркимкругом пошла голова, и теплой водой подмыл, закачал сон.
И  вдруг  звонок,  настоящий  звонок.  Ну  да!  Виктор вздернул голову.Застучало  в  кухне,  Фроська  идет  отворять.  Виктор  вскочил, дохромал додвери,  нашарил  выключатель. Свет мигом поставил вокруг всю комнату, стол спортфелем.
-  Кто?  Кто?  -  вполголоса спрашивала в двери Фроська. Виктор со всейсилы  рвал  на  место  ботфорт. Фроська же отворяла двери. Виктор высунулся.Фроська, в пальтишке внакидку, жалась, пропускала грузного городового.
- Здравия желаю, - тихим басом сказал городовой.
-  Что случилось? - шепот хрипел у Виктора. Городовой подымал и опускалброви.
-  Приказано...  приказано,  -  шептал  городовой и присунулся к самомулицу  Виктора,  -  что  всем  надзирателям  сейчас  собраться  до  господинапристава.
- А что? Не слыхал? - Виктор спрашивал шепотом.
-  Не  могу знать, а распоряжение есть. И коло вокзала, слышно, дела, -и городовой тряхнул головой. - Дела, одним словом. А не могу знать.
И городовой отступил полшага.
-  Стой,  сейчас!  -  и Виктор стал снимать с вешалки шинель. Городовойсхватил  подать.  Виктор  видел,  как  из  темного  коридора  белела Грунинаголова, плечи, и слышал, как звала:
- Витя! Витя!
-  Ну  пошли,  пошли,  -  громко заговорил Виктор, затоптал сапогами наместе, пока городовой заправлял ему портупею.
- Витя! - громко крикнула Груня.
-  Что?  Ни минуты, моментально надо, - уж повернувшись, говорил Виктори  шумно  возился  с  замком, отворял двери. Он слышал, как сзади шлепала набегу туфлями Груня.
Виктор  чуть  не  бегом выскочил на улицу, заспешил ногами по тротуару.Городовой топал на полшага за плечом.
-  Чего  это  у  них  спешка  такая,  -  говорил, запыхавшись Виктор, -загорелось вдруг?
-  Да  пока  все соберутся, поспеете, - городовой пошел рядом, - теперьпятый час, должно. К шести всех, не раньше, сберут.
-  Стой! - вдруг крикнул Виктор и стал на месте. - Я ж портфель забыл -на  столе.  В  кабинете  у  меня. - Виктор сделал шаг назад. - Нет, ты беги,нагонишь меня.
Городовой  прихватил  рукой  шашку  и  тяжелой рысью побежал в темноту.Виктор  шел  спешной  походкой.  Улица  была  совсем  темная. Белесым пятноммаячила  мостовая.  И  одни  свои  шаги  слышал Виктор, и в такт позвякивалашашка.
"Теперь  он там, - думал Виктор про городового, - наболтает еще, дурак.Сказать было, чтоб молчал, наглухо".
Виктор   топнул  ногой  и  стал.  Слушал.  Достал  папиросу,  шарил  покарманам,  не находил спичек и грыз и отрывал, выплевывал картонный мундштукпапироски.  Хлопнула  вдали железная калитка, и зашагал, зашагал. "Не успел,не болтал", - думал Виктор.
-  Ну,  скорей! - крикнул Виктор в темноту; глухим камнем стукнул голосв улице. Шаги быстро затопали.
-  Вот-с,  -  городовой  подавал  портфель,  -  и записочка от супруги.Велели вручить.
Бумажка белела в воздухе. Виктор схватил и сунул в карман шинели.
- Ты там ничего не говорил? - спросил Виктор через минуту.
-  Никак  нет.  Чего  же  говорить? Нема чего говорить В участке желтымсветом  горели окна - одни во всей улице. Двое горо&#65533;&#65533;овых ходили по панели, ислышно  было,  как  хлопали двери вверху. Виктор остепенил походку и твердымшагом подымался на крыльцо.
На   верху   лестницы  через  двор  Виктор  услышал  крик,  обрывистый,ругательный.  Виктор  распахнул  дверь. Пристав, прежний помощник, с чернымикрепкими  усами,  стоял  среди дежурной, весь красный, а перед ним Воронин иеще  какой-то  новый  надзиратель,  в  очках,  замухрышка,  и пристав пек ихглазами.
-  А  по-вашему,  по-дурацкому,  - кричал пристав, - так значит и надо!Да?  да?  Я  спрашиваю!  -  и  пристав  топнул  ногой,  будто  гвоздь пяткойзаколотил.  -  В  шею  всех тогда гнать! Всех нас к чертовой рваной бабушке.Войска!  А  вы  кто?  Бабы недомытые? Это что же, полиция, выходит, и караулкричать?  -  Пристав шагнул было прочь, но вдруг круто повернул назад: - Мнечтоб  во!  -  хриплым шепотом говорил пристав. Он засучил кулак и по очередиподносил  в  самое  лицо и Воронину, и плюгавому. - Во! Мне чтоб во как! - икрасный  пристав  аккуратно подошел к Виктору и под самым носом с судорожнойсилой  потряс  кулаком.  -  Во мне как! Рви вашу тещу - бабушку. Свистоплюи!Всех  на  свалку!  Подобрать  мне  слюни!  - крикнул пристав. - И через пятьминут чтоб готово. Марш!
Пристав  повернулся  и  широко  затопал  в  темную канцелярию, к себе вкабинет.
-  Тьфу!  -  плюнул  Воронин  и  выругался  матерно.  Виктор  осторожноподступил:
- А что такое?
-  А  идите  все к чертям собачьим! Тьфу, якори ему в душу, в смерть, вгроб  черта-матери...  -  и Воронин хлопнул за собой дверью. Плюгавый моргалпод  очками,  шевелил  губой  с  рыженьким  волосом,  он  шагнул  следом  заВорониным.
- Стойте, - шепотом сказал Виктор, взял его за рукав.
-  Да я прикомандированный, - бабьим голосом говорил плюгавый. - Да вотне  знаю, выступать, говорит, - и он обиженно кивнул на кабинет пристава, насвет  за  матовым стеклом. А оттуда вдруг послышалось, как вертят телефоннуюручку, и плюгавый быстро распахнул дверь на лестницу.
Виктор шел за ним по лестнице и слышал на ходу:
-  В  депо  вооружились... все с револьверами... солдат бы туда, а он -сами. Пальба там... косят, говорят, прямо.
Они  уж входили во двор. В темном дворе глухо гудели люди. Слышно было,как Воронин кричал:
- С резерва всех, всех гони сюда, сукиного сына, гони! гони! всех!
Вавич  протолкался  через  городовых,  наглядел,  где  суетилась  сераяшинель Воронина, мутно летала среди черных городовых.
- Куда вести? - ловил он Воронина за рукав. - Давай, я построю.
Вдруг Воронин на миг остановился. Он в темноте приглядывался.
-  А,  ты!  Да  чего  суешься,  ты ж откомандирован. В Соборный же. - ИВоронин   махнул   рукой,   повернулся.   -   Выходи,  выходи,  на  мостовойрассчитаешься. Ну, ну, сукиного сына, а ну, жива! Глушков! Глушков! Где?
Плюгавый совался, не поспевал за Ворониным.
- Здесь я, здесь.
- Здесь, здесь, запел тоже рыбьим голосом, - ворчал Воронин.
На  мостовой  городовые  молча  строились в две шеренги, и рогатый штыкберданки   шатался   возле   каждой  головы.  С  крыльца  сбежали  еще  двоеквартальных.  Воронин  шлепал  вдоль  черного фронта - глухим голосом считалряды. Старший городовой черной горой шатался сзади.
Виктор  стоял  на  тротуаре.  Он в досаде сверлил панель каблуком. "Эх,мне  бы"  -  и  хотелось крикнуть - он даже откашлялся - "по порядку номероврассчитайсь!.. на первый и второй рассчитайсь!"
Воронин  вышел  из-за  фронта,  он  шел  к  крыльцу и стал, повернулся,поглядел на Вавича. Вдруг быстрым шагом подошел вплотную.
-  Иди, дурак, домой, иди скорей, сукиного сына, сейчас пристав придет,- зашептал Воронин. - Иди, тут такое будет... и черт его знает.
И Воронин махнул рукой и быстрым шагом зашлепал к крыльцу.
Городовые стояли недвижно, и шепота не слышно было.
Как  черный  забор  стояли  черные  спины.  И  стало  слышно, как тресклучины: где-то загоралась и затухала стрельба. Среди темной тишины.
Виктор  повел  плечами.  Наверху  хлопнули двери, и шевельнулись черныеспины. Громко было слышно, как спускались по лестнице.
"Сейчас,  сейчас", - подумал Виктор и задышал часто. Шаги стали. Викторне оборачивался. Прошла секунда.
-  А  это что за франт? - крепко ударил в воздух голос пристава. - Маршв строй, нечего торчать! Виктор скачком шагнул с тротуара.
-  Смирна! - скомандовал пристав. Городовые замерли, придавились друг кдругу.
И  тонко-тонко  звенел  вверху в участке в открытую форточку телефонныйзвонок. Прерывисто, тревожно, требовательно. Все слушали.
- Ряды! - произнес пристав.
И  вдруг  затопали  сверху  сапоги, не бежали, враскат катились вниз, ивот городовой размахом летел с крыльца.
- Что случилось? - крикнул пристав.
-  Господин  полицмейстер  к  телефону, чтоб немедленно, - запыхавшись,крикнул городовой.
Пристав  злой  походкой  заспешил  в участок. Люди зашевелились, легкийгул  пошел  над головами. Воронин подошел к крыльцу, стал боком, поднял ухо.Махнул серым рукавом на людей. Стало тихо.
-  Слушаю.  Виноват,  как  говорите?  Только  резерв?  -  слышно было вфорточку.
Люди  зашептали,  загомонили  глухим  гамом,  и только выкрики без словдолетали из форточки.
Воронин  махал  рукой,  чтоб  молчали,  чтоб дослушать, но ровным гуломстоял говор.
-  Смирно!  -  крикнул Воронин. Гул оборвался. Но сверху не слышно былослов.  Воронин  ждал.  Люди  замолкли.  Опять стало слышно, как потрескиваластрельба  вдалеке  и  где-то совсем близко прокатился воем по улице ружейныйвыстрел.  Старший  городовой  подходил осторожными шагами, как по болоту, онстал  в трех шагах, глядел на Воронина, на завернутое к форточке ухо. Прошломинут пять. Воронин не шевелился.
И вдруг:
-  Разойдись!! - будто ахнуло что сверху и разбилось вдребезги. Люди недвинулись, замерли. Минуту молчали.
-  Ну  пошли!  -  глухо  сказал  Воронин.  Он быстро затопал к крыльцу,приподнял  спереди  шинель,  шагал  через  две ступени. Вавич спешил следом.Воронин  толкнул  дверь и тем же ходом зашагал к светлому матовому стеклу, кпристанской двери. Он схватился за ручку и на ходу буркнул: - Разрешите?
-  К  чертям!  -  как  выстрелил пристав. Воронин отдернул руку, как отгорячего.
- Что за е... ерунда, - шептал Воронин и в полутьме глядел на Вавича.

Иди

САНЬКА  запыхался,  расстегнул  шинель  для  ходу  - вон оно, крылечко,столовка.  Нет,  кажется, нет городовых. Никто не идет в столовку - опоздал,или  закрыта.  Санька  вбежал  на  крылечко,  еще  ступеньки,  еще дверь. Неподдается.  Нет,  вот  туго  пошла.  Приоткрылась.  Глядит  в щель в папахе.Впустил.  Битком. И вон по колено над всеми, оперся локтем в колонну, подперрукой  голову,  в  очках  -  Батин,  наверно. Батин, насупясь, строго гляделочками  -  темными,  может, нарочно. И волосы прямые косо висят на лбу. Вот,не спеша, говорит учительным усталым баском:
-  ...завтра, может быть, товарищи, меня уж не будет меж вами, - провелпо  лбу,  откачнул волосы и строгими очками поводил кругом, - но я прямо вамговорю,  что  вовсе  не  близок победы час, и не голыми руками берут победу.Нет  победы  без жертв. И боя нет без крови. Заря взошла - в крови горизонт.Самодержавие не сдается даром.
Батин встряхнул вбок нависшую желтую прядь.
-  Нет,  товарищи!  Бастовать сложа руки и отсиживаться по домам, когдатам,  -  Батин вытянул руку над людьми и острой ладонью потряс вперед, - тамлюди,  которым  нечего  терять,  кроме  жизни, люди эти вышли против штыков,вышли на смерть, на погибель, вышли умереть за лучшую долю...
Батин секунду молчал.
-  ...они  погибнут,  и  мы  ответственны  за  их  гибель  и  смерть. Инапряженный вздох прошумел над головами и летел к Батину.
- Но уж колеблются штыки...
И  холодом,  стальным вороненым холодом пало слово на все головы. Батиноткашлялся. И пристальными зрачками глядела на него тысяча глаз.
-  Товарищи,  -  вдруг новым голосом сказал громко Батин, - мы вышли нареволюционную  дорогу  и  отдали  руку,  -  Батин  вскинул  руку, - рабочемуклассу!
И снова опустил брови, и одни очки блестели из лица.
-  И  завтра  же  нам придется быть в бою... ни на шаг позади, - совсемглухо сказал Батин.
Он замолчал и медленно обводил взглядом лица.
-  Прощайте,  товарищи,  -  еле  слышно  сказал  Батин, он слез вниз, иголова  его  потонула  в  толпе.  Все  молчали, и тогда стало слышно возню удверей.  И  вдруг загудели, заплескали голоса. Все глядели на двери, как онираспахнулись,   -   вошло  несколько  человек  студентов.  Санька  стоял  наподоконнике, он глядел туда, где стоял Батин, тряс головой.
-  Героем  каким,  -  шептал  Санька.  -  А, может быть, настоящий. - Изависть   горячей  кровью  бросилась  в  грудь,  в  лицо.  -  Сделать  такоечто-нибудь,  чтоб  прямо...  и  язык  потом  ему  показать. Нет! А просто непосмотреть.  -  Санька  слезал  с  подоконника,  среди  гула  голосов кто-товыкрикивал резким голосом:
- ...освобождения арестованных...
- ...до Учредительного...
Санька пробивался к двери.
Санька  сбежал  с  крыльца,  глядел  под  ноги,  круто повернул влево ибыстрым шагом заспешил прочь.
"И  тужурка  у  него,  - думал Сань&#65533;&#65533;а, - поверх русской рубахи, волосы,очки...  рисуют таких. "Ничем не жертвуете!" Наверно, чем-нибудь пожертвовали  теперь  уж назидательно". - Санька греб ногами землю все жарче и жарче. -"Кого  арестовали,  сидят  теперь  героями;  потом  выйдут  и будут по домамходить  и все с почтением. Ах, подумаешь, какой! К нам - "ах" - пришел. А онэтак  недоговаривает,  чтоб  подумали. А его в куче забрали, на углу стоял".Санька  шел  все  дальше,  куда несли ноги. И все резкий, крепкий тенор этотстоял  в  ушах:  "бастуем  до  Учредительного"...  -  и это уж затвердил какдьячок...  Санька  вдруг  круто  повернул  назад.  Он  почти  бежал  назад кстоловке.  Студенты  сплошной  струей  валили  с  крылечка. Санька, красный,голова  потная  и зубы сдавлены, пробивался сбоку перил против густого хода.Еле  вломился  в  дверь, вскочил на стул, губы дрожали чуть - черт с ними, сгубами.  Санька  злыми  глазами,  запыхавшись, обвел кругом - все глянули, ивидно, как тревога ударила во все лица.
-  Товарищи!  -  крикнул Санька. Все стихли, ход в дверях застыл. - Вотвы...  мы то есть, все, - выкрикивал Санька со всего голоса и видел, как всепотянули  головы  к  нему,  на  спешную, на орущую ноту, - все ведь подымалируки - бастовать до Учредительного собрания? Да?
Санька глядел на всех и на миг было совсем намертво тихо.
-  Так  почему  же  бумаги  ваши в университете? Чего ж бумаги не взятьвсем! из канцелярии! Документы! Заворошились голоса.
-  А чего? - кричал Санька с силой, с злобой. - Ведь коли всерьез, а недля  слов,  для  красных, так чего там! Коли до Учредительного собрания, такведь оно всех обратно примет! В первую голову!
А гул уж громко пошел волнами, выше, и Санька спешил докричать:
-  А  если  не  берете  бумаг,  так  значит ерунда одна! Хвастовство! -Санька  уж  рвал  голос  и  знал,  что  не перекричать толпы - "лазейку! да!трусы!  хвастуны! тьфу!" - Санька плюнул на этом себе под ноги и соскочил напол,  его вжала в себя струя, что уж снова прожималась в двери. Санька ни накого  не глядел и знал, что сейчас такая у него рожа, что всем видно. И чертс  вами,  глядите  -  до  самого Учредительного собрания. Санька вырвался изтолпы,  перешел сразу на другую сторону и не знал даже, шел ли он, будто безног  двигался,  свернул в улицу, студентов попадалось меньше, Санька обгонялих.  Городовой,  отворотясь,  смотрел  вбок.  Вон  квартальный  в воротах, вглубине,   не   высовывается,   глядит,  поднял  брови.  Санька  уж  шел  поДворянской.  Он сбавил ходу, застегнул шинель, хоть был весь мокрый. Наладилдыхание.  Он  видел,  что  идет к Танечкиному дому, прогнал себя мимо - "Чтоэто  вдруг с бою, подумаешь" - он уже дошел почти до угла и вдруг повернул испешным ходом пошел прямо к Таниной парадной.
-  Чего  лезу,  спрашивается?  -  шепотом,  задыхаясь, говорил Санька ишагал  через  две  ступеньки.  Около  двери  он стал. Старался надышаться. -Постою  и назад! - Санька нахмурился, смотрел в порог. И вдруг легкий шум задверью,  клякнул замок, и тотчас распахнулась дверь, и Анна Григорьевна чутьткнулась  в  Саньку.  Она  быстро  шептала  -  назад, а сзади над ней Таниныглаза,  и  ровно, не мигая, во весь взгляд глядит Таня, как будто знала, чтоон тут стоит. И лицо серьезное какое, твердое.
Анна Григорьевна повернулась.
- Ах, ты это! Как это? Да, да! Знаешь что...
Санька  закивал  головой,  понял  -  случилось  и  с  Надей. Танечка невыходила  из  дверей,  чуть  нахмурилась. Санька оттолкнул мать, он не успелпокраснеть,  а Таня держала в передней его за лацкан шинели, глядела в самыеглаза и говорила тихо и раздельно, как человеку спросонья:
-  Надю арестовали. Ничего не известно. Найди Филиппа и узнай все. Иди!- и она повернула его за лацкан к двери.
Санька  прошагнул  мимо  матери, и ноги покатили вниз по ступенькам. Неоглянулся,  знал,  что  смотрят  в  спину.  И в груди высоко встал воздух, итолько  на  улице  выдохнул его Санька. Ручка осталась Танечкина на лацкане,как  держала  она,  как  зажала  в  кулачок.  И  Санька не трогал лацкан, незастегивал  шинели,  украдкой  нагибал  голову  и  глядел.  Настоящая  - безперчатки  еще. Санька нес ее и обходил прохожих, чтоб не задели за то место,не  обтерли,  не  дернули.  Санька  шел  прямо  на Слободку. Он не видел лицпрохожих,  они  черными тенями мелькали мимо, как живые деревья в лесу, а оншел  тропкой,  и  вилась  тропка,  что  меж  деревьев,  чтоб не толкаться. Ивоздух,  сырой и свежий, шел в лицо, шел сам, как будто первый раз заработалвнимательно,  ласково  воздух.  Вот уже деревянные мостки стучат под ногами.Санька  легко  спрыгивал, давал дорогу встречным. Вон церковь стоит, приселав  голых  тополях  и  длинной  колокольней  высматривает  из веток. Какой-точеловек  и  хмуро  и  пристально  глядит  на  Саньку  вон у ограды, и Санькапочувствовал,  будто  щипнул  его человек глазами, а человек уж отвернулся иполез  в  карман, вытянул табачницу, тихонько зашагал. Санька все смотрел наего  сутулую  спину  и  уж  шел  посреди  мостовой  через площадь, а человекскручивал  на ходу папироску, медленно шагал у ограды. Санька был уже в трехшагах, человек стал, оглянулся злым, опасливым взглядом.
"Надо  что-нибудь..." - и Санька быстро полез в карман брюк. Он увидал,что  на  мостках  кое-кто  стал,  глядят,  а  человек вобрал голову в плечи,откинулся  чуть  назад  и взглядом уперся в Саньку и чуть выставил папироскувперед.   Санька  вытянул  из  кармана  портсигар,  и  прохожие  на  мосткахдвинулись дальше.
-  Позвольте  прикурить,  -  Санька  достал папиросу. Человек не сводилглаз  с  Саньки, доставал спички. Лицо готовым кулаком глядело на Саньку. Онничего  не  говорил и торкал спички, как отталкивая Саньку. Санька чиркнул ис  папиросой  в зубах через затяжки бурчал: - Шел бы домой... торчишь... какшиш...  на  юру...  все  видят.  Бери  спички-то,  - сказал Санька громко. -Работник!
Человек  молчал  и  короткими  пальцами  ловил  спички,  глядел куда-тоСаньке  через  плечо.  Санька  оглянулся.  Человек пять парней кучкой стоялисзади. Человек двинулся.
-  Стой! - крикнул парнишка. - А нам закурить! Я думал, что-сь будет, -сказал  он  Саньке  и  мотнул подбородком. - Что же ты текаешь? - крикнул ончеловеку вдогонку.
Городовой  медленно  шел  к  ним  через  площадь. Парнишки пошли вбок кмосткам.  Санька  двинул  дальше  -  куда же я иду? Он слышал, что городовойзашагал  крепче,  шире.  Над  головой вдруг ударил колокол, раз и еще и еще.Санька  свернул  в ворота ограды и быстро прошел в церковную дверь. В церквибыло  пусто,  две нищих старухи крестились у стенки да два белых платочка. Ивот  один  у  клироса,  справа.  Санька  сразу узнал сутулую спину. Старостаглядел  из-за  свечного  прилавка.  Санька  крестился  и  серьезно  глядел виконостас.  Перестали звонить. Пономарь вошел, шептался со старостой. Санькаперекрестился  широко  три раза и тихо вышел на паперть. И вот слева дверка,дол&#65533;&#65533;но,   на   колокольню.  Санька  оглянулся  и  тихонько  вошел.  Каменнаялестница,  Санька  поднялся до поворота. Глядел вниз, притаившись. Он поднялруку, взялся за борт шинели.
-  Да  чего  ж  я  дремлю-то! - и Санька топнул о каменную ступеньку, игулко  побежал  звук  по  узкой  лесенке,  и дернулись ноги, Санька сбежал ивышел  вон без оглядки прямо из ограды. - К чертям, - говорил громко Санька,- ко всем чертям!
Он  вышел  на площадь, городового не было. Санька свернул в улицу и, неглядя, осторожно пошарил лацкан - провел два раза: иду, иду!
Санька,  не  стуча,  дернул  дверь к Карнауху, он еще в коридоре слышалжаркий  разговор.  Санька  распахнул  дверь. Карнаух, еще двое - все дернулиголовами, все замолчали, глядели на Саньку.
-  Черт  тебя!  Аж  напугал, - и Карнаух улыбнулся на миг, будто светомударило,  и  вдруг  насупился раздраженно: - Да на чертовой матери ты в этойамуниции, сменки нема штатской, и сам ты и на нас наведешь.
-  Я  сейчас  вон,  - сказал Санька, - скажу, искал... слесаря, машинкушвейную,  навру! Ерунда! Говори, где Филипп, не знаешь? - Санька держался заручку двери, стоял боком.
-  Васильев?  - и Карнаух прищурился. - А что? Нема? Забрали тоже? - онуж  говорил  полушепотом, подошел близко к Саньке. Двое других убрали лица всебя и исподнизу глядели на Саньку.
-  Да  нет,  не  знаю,  - быстро говорил Санька. - Сестру мою забрали инеизвестно где. Филипп должен знать, Филиппа надо.
-  Теперь  вам,  товарищ,  - сказал солидно, назидательно мастеровой состула, - никто не укажет, где находится вот... кого вы ищете.
-  Ты  иди,  иди  сейчас,  -  шептал  в  самое  ухо Карнаух, - иди, ждигде-нибудь...  ну,  у  церкву  иди, там на час еще дела хватит, жди мене. Я,черт с ним, смотаюсь. Иди веселей отседа.
-  Там...  -  начал  Санька,  но  Карнаух  уж  кивал  головой  и моргалнахмуренными глазами, махал спешно рукой.
- Иди, иди моментом!
Санька  быстро  вышел, спешно отшагал от крыльца, оглянулся. Улица былапуста. Баба с ведрами осторожно переходила через грязь.
-  Ах,  ерунда  какая!  Ерунда! - шептал Санька. - Был же там. Опять: ишпик там. Сам же, выходит, и загнал. Городовой...
"Вот  чепуха  какая! И чего я бегу?" - Санька сбавил ходу и неторопливоперешел площадь.
Какой-то  старик  шел  по  паперти,  шаркая  г&#65533;&#65533;лко  сапогами, навстречуСаньке.  Приостановился, мял ртом, шевелил бородой. Санька стоял и крестилсяистово  в  икону  над  дверью.  Дошаркал  старик  и  вот  слышно  стукнул соступеньки.  "Да  шлепай  ты скорей!" - Санька быстро повернулся, краем глазавидел,  как  старик  брал  вторую ступеньку, ловил ногой землю. Санька мигомвскочил  в  дверку  направо  и  ветром пролетел наверх, на поворот, замер. Ивдруг  снова  назад  те  же  сапоги,  скребут по каменным плиткам. Откупорилдверь, притворил за собой.
"Пошел  глядеть,  куда  я делся! - думал Санька. - Ах черт какой! все вкучу сбилось".
Карнауха  рано  было  ждать,  но Санька все равно глядел на кусок пола,что  виден  был  сверху.  Прошло  минут пять, и снова дверь и сапоги. Санькалегко  побежал  вверх  по  темной  лесенке,  и  вот  свет, вот выход - какойогромный  колокол,  живым  куполом  висит  в  воздухе, будто смотрит изнутритяжелым  языком.  А  вон деревянная лесенка вверх и там пролаз. Санька мигомвбежал  по  лесенке  мимо  колокола. Какие-то веревки шли из потолка. Санькавышел  в пролаз. Маленькие колокола висели на балке над каменной балюстрадойв  окне.  Голуби  с  шумом сорвались, и стало тихо. Санька слушал - никто нешел.  Верхушки  тополей  тихо качались вровень окнам, веяло ровным ветром, иСаньке  стало  казаться,  что тихо летит колокольня в воздухе, и он с ней, ивперед  глядят  колокола,  рассекают  воздух.  Вон  впереди  далеко соборнаяколокольня  и  серебряный  купол  собора,  и  прямо  к  ней  летит  Санька сколоколами,  ровным  полетом.  Санька присел за каменными перилами, глянул впролет:  ограда,  близкая,  скамейки в ограде - и сразу стал полет, и камнемуперлась  на  месте  колокольня.  Вон  к  воротам  по дорожке везет ноги тотстарик.
"Оглянется!"   -  Санька  отсунулся  от  перил.  Пристально  глядел  наплощадь, чтоб не пропустить Карнауха.
Следил  издали  каждого человека. Все шли спешно, все шли мимо. Далекаяулица  загибается  вниз,  и  видно вон, как во дворе вешает женщина белье наверевку: скучными обвислыми платочками протянулось белье.
-  Пшол!  Пшол!  Анафема! - Санька глянул вниз. Старик сидел на скамье,внизу  в  ограде,  махал  рукой на собаку. Санька видел сквозь ветки, как оннагнулся  и  кинул  камнем  и  визгнула  собака, и вон другой человек стал икричит:
-  Век  прожил,  ума  не  нажил.  Что она тебе сделала? Бога она твоегосъест? Да?
Санька  узнал  голос  -  Карнаух, Митька Карнаух - и опрометью бросилсявниз. Карнаух уж схватился за ручку, за двери. Санька громко дохнул:
- Митька! Карнаух обернулся.
- Идем.
Старик стоял у скамьи и едким глазом провожал Карнауха с Санькой.
-   Рондовая!   -  сипло  сказал  старик,  когда  они  огибали  ограду,оборачивал голову следом и кивал.
- Идем скорей, - дергал Санька.
Карнаух  вдруг  круто  повернул  назад,  прошел около ограды и просунулголову в решетку против старика:
-  Сиди,  твою  тещу  в  гроб,  пока  целый, паскуда. Сиди! - и Карнаухдернулся к воротам. Старик сел, как упал.
-  А  туда  его в смерть, в закон, - говорил Карнаух Саньке. - "Золотойякорь"  -  знаешь?  Трактир?  Пошли в проулок, гайда! Ни черта не арестовалиНадьку  вашую,  это  она  у  Фильки  ночевала, я сейчас слетал до него. Как?После  того, говоришь? А после не знаю. Фильки нема там, дома то есть. А тутарестованных,  аж  совать  нема  кудой,  -  Карнаух говорил наспех и шел всебыстрей,  быстрей. - Тут такая этую ночь жара была коло депа, будь здоровый.Одиннадцать  человек,  -  Карнаух  стал вдруг, - одиннадцать человек убитых.Насмерть!  Ну  и  им,  сукам,  тоже попало, попало, расперерви их через семьгробов  в  кровь  доски  матери, - и Карнаух тряс у пояса кулаком, судорожнотряс,  весь красный и так яро глядел на Саньку, как два ножа всадил в брови.-  Митинг охватили, ночью в депе, а оттеда хлопцы как двинут со шпаеров, такпока  те стрелять - уж прорвали облаву ихнюю и назад хода! А тут стрельба, аим  сдачи: на! на! - и Карнаух постукивал в воздухе кулаком. - Одного вашегостудента тоже подранили, не слыхал?
Санька помотал головой.
-  Чернявый такой, - хмурился Карнаух Саньке в глаза, - видный такой изсебя,  с  кавказских? Фартовый парень! Не знаешь? Ну, может... Сестру ищешь?-  сказал  Карнаух  и  глядел вбок, в забор. - Ничего не можем сказать. - Онвздернул  плечи.  -  Здесь  нема.  Ну,  ищи! - вдруг громко сказал Карнаух имотнул  головой.  Он  повернулся  и  пошел  назад, к площади. Он прошел пятьшагов,  стал,  обернулся.  - А Алешка - того: сел. В ломбарде. Если накопаютдело, так... - и Карнаух чиркнул пальцем по горлу.
Он, насупясь, глядел секунду на Саньку.
- Ну, вали! - и он быстро зашагал прочь.

Режь

ВИКТОР  следом  за  Ворониным  вернулся  в  дежурную. Глушков и еще дванадзирателя  бросили  шептаться,  глядели на Воронина. Воронин ни на кого неглядел,   прошел   за  стол,  сел,  навалился  совсем  в  самую  чернильницукозырьком,  засунул  в  рот  папиросу,  перекатывал в губах и молчал. Викторосторожно  присел  на  подоконник.  Слышно  было,  как  вздохнул городовой удвери.  Виктор  украдкой  наводил  взгляд  на  Воронина.  Воронин  сидел, нешевелился,   и   папироска   без   огня  торчала  из  угла  рта.  Вдруг  всевстрепенулись, дернулись: звонил телефон у пристава.
-  Слушаю,  Московский.  Ничего!  Так точно, ничего, - злым напруженнымголосом сказал пристав, и слышно было - кинул трубку на крючок.
-  Непонятно,  -  шепнул  Глушков,  обвел  других  глазами. Поглядел наВоронина.
Воронин по-прежнему глядел, насупясь, в стол.
-  А  я  вот  слышал,  господа,  -  говорил тихонько Глушков и повернулголовку к Вавичу.
Вавич небрежно бросил взглядом и снова в окошко.
-  Тут  прибежал  один  исправник  из  -ского  уезда,  прямо в свитке вмужицкой,  -  совсем  шепотом  сказал  Глушков,  -  в шапке бараньей, такое,говорит, у них...
-  Стой! - вдруг крикнул Воронин. - Герасименко, сходи, проверь у вороти туда... на углу. Городовой вышел.
-  При  ком  говоришь! - повернулся Воронин к Глушкову, и Вавич увидел,что  уж  не  мятой  подушкой  глядит лицо у Воронина, а булыжниками пошло, иглаза  прицелились  из-за  серых  скул.  - Балда! - крикнул Воронин. Глушковвытянул  всю  шею  из воротника, повернул голову, и вздрагивала фуражка. - Сисправником с твоим, с дураком. Страхи распускать!
-  Он...  ей-богу...  -  запинался  Глушков,  -  ей-богу, удрал. Верно:дурак.
- И кто болтает, тоже! - притопнул ногой Воронин.
-  Ну,  когда,  -  говорил  Глушков и поворачивался ко всем, - когда...прямо   весь  народ  перебунтовался,  жгут  и  бьют.  Все  стражники  эти...уездные...  Одним  словом,  урядники, кто куда. А те в дреколья. И на город,говорят, пойдем. И прут, говорит, прут, прямо...
Воронин  вскочил со стула и хлопнул с размаху Глушкова по лицу. Глушковповалился вместе со стулом, уцепился за барьер.
- Вон! - крикнул Воронин. - Вон, сволоч&#65533;&#65533;! Свистун! Паршивец!
Глушков быстро прошел в дверь.
Воронин  стоял,  дышал на всю дежурную, ворочал глазами по лицам. Вавичстоял, сдвинул брови - строго, серьезно глядел в лицо Воронину.
-  К  чертовой  суке-бабушке! - Воронин всем духом плюнул перед собою ивышел в двери. Дверь с размаху хлопнула как выстрел и дрожала, тряслась.
Виктор  прошел  мимо  барьера.  Надзиратели  провожали его глазами. Всемолчали.  Виктор  ходил  из  канцелярии  в дежурную и назад, заложил за бортруку. Часы в канцелярии пробили пять. Вернулся городовой, стал у дверей.
- Ну что? - спросил тихо Виктор.
-  По  местам  усе...  И стрельба на манер больше от Слободки... Редкаясовсем.
- Редкая? - и Виктор сделал деловое лицо и дернул дверь.
- А дежурный кто же? - в голос спросили оба надзирателя.
-  Я  ведь  уж  не  здешний, - сказал Виктор спокойной нотой. - Я ведь,собственно,  в  Соборном.  -  Он еще глядел, как подняли они брови, вскинулиголовами, и повернулся в дверь.
Виктор  вышел  на  крыльцо,  постоял  -  оправлял  портупею  и не спешаспустился  со  ступенек.  Размеренным  шагом  пошел  по панели в тень улицы.Отошел  квартал.  "В  Соборный,  что  ли?  Сеньковского  вызвать?" - помоталголовой  и  быстро зашагал по пустой улице. Стекла мутно отсвечивали в домахи будто тайком провожали глазами Виктора.
-  Наплевать!  Наплевать!  -  шептал  Виктор.  Он завернул за угол, вотсейчас  маленькое крылечко - номера. Виктор дробно тыкал в кнопку, в звонок.И  сейчас  же замелькал, зашмыгал свет стеклом двери. Заспанная рожа секундуприсматривалась,  и  заторопился, завертелся ключ. "Пожалуйте-с!" - и глядитиспуганно, ждет. Виктор выдержал секунду, обмерил взглядом.
- Швейцар?
- Так точно! - и лампа подрагивает в руке.
-  Без  прописки не пускаешь? Смотри! Да, "никак нет", а потом... А ну,давай номер! Без клопов мне, гляди.
Швейцар, в пальто поверх белья, схватил с доски ключ.
- Пройдемте-с.
Две  свечи  разгорались  на  крашеном трюмо. Швейцар побежал за бельем.Виктор  глянул  на себя в зеркало - бочком поглядел. "Недаром струсил - естьчто-то",  -  и  еще  нажал  глазом  искоса.  Подошел ближе. Попробовал рукойподбородок. Швейцар заправлял подушку в свежую наволочку.
-  Разбудишь завтра в девять. Цирюльник когда открыв&#65533;&#65533;ет? В десятом? Ну,проваливай.
- Барышню не прислать? - шепотом спросил швейцар.
- С барышнями тут, дурак! Проваливай, марш!
Виктор  стал  раздеваться. Полез в шинель: в кармане браунинг, положитьпод подушку - черт ведь их знает! - и вдруг бумажка: "Ах да! Грунина".
Виктор, нахмуренный, с приоткрытым ртом подошел к свече.
"Витенька,  страх  боюсь,  пришли  весточку  с  городовым".  Карандашомсиним,  наспех.  Виктор скомкал в шарик бумажку, швырнул в сухую чернильницуна  столе.  Завернулся в одеяло, с силой дунул в свечку. Через минуту встал,нашарил  спички,  -  и  пока  разгоралась свеча, подбежал к столу, достал изчернильницы комочек и босиком прошлепал к вешалке - сунул в шинель.
"И  тревожить  не  к  чему  - спит уж, поди. Какие тут весточки? Шестойчас! А в двенадцать быть - это все равно как приказ".
Виктор  повернулся  на  бок, натянул на голову одеяло. "Зубки! Мало чтозубки,  а,  может  быть,  просто дело. Насчет Соборного и еще там черт знаетчего... тайного даже..." - Виктор нахмурил брови и зажал глаза.
Вавич  вышел  из  парикмахерской,  и  сырой ветер холодил свежевыбритыйподбородок,  повернул  на ходу поясницей, ладно в талии облегал казакин. Какв  дорогом  футляре  нес  себя  Виктор. Ботфорты - уж перестарался швейцар -вспыхивают  на шагу. Отсыреют дорогой. "Ведь пошлет еще, того гляди, Фроськув  участок  справляться.  Оттуда  в  Соборный еще эту дуру погонят. Послать,может  быть!"  Виктор  поддал  ходу  - на углу против собора всегда толкутсяпосыльные,  застать  бы  хоть  одного  дурака. Виктор зашел в ворота, быстродостал из портфеля клок бумаги.
"Жив  и  здоров, - писал Виктор, - жди"... Надо "Грунечка" и никак... икрупными буквами медленно вывел "Грунечка"... "к четырем".
Сложил  аптекарским порошком и написал адрес. Вон торчит красная щапка.Виктор чуть бегом не побежал, чтоб не перехватил кто.
-  Мигом,  ответа  не  надо. Подал и вон, без разговорчиков. Получай! -Виктор сунул письмо и двугривенный.
К  дому полицмейстера Виктор подходил с деловым, почтительным лицом. Онеще  раз  обдернул  шинель  перед  дверью  и  нажал  коротко  звонок:  ровнодвенадцать.
Он  услыхал,  как  легко  подбежали  каблучки, дверь распахнулась, самаВарвара  Андреевна  раскрыла дверь, в легком желто-розовом шелке, коричневыйпояс на узкой талии и широкие концы еще качались с разлету.
Виктор сдвинул каблуки и козырнул, наклонившись.
Варвара  Андреевна  держалась  за  раскрытую дверь, улыбалась с лукавойрадостью. Виктор краснел.
-   Ну!   -  тряхнула  головой  Варвара  Андреевна.  -  Скорей!  Викторперешагнул порог. Она тянула его кушак.
- Сюда, сюда! Ноги вот тут покрепче, без калош ведь, франт какой.
Виктор  тер  ноги,  краснел, улыбался. Варвара Андреевна отстранилась исбоку  яркими  глазами  смотрела.  И  вдруг  на  миг, как молния, оскалилисьзубки,  она  прянула  к  Виктору, поцеловала в губы, как грызнула на ходу, иотскочила к портьере.
-   Нет,  нет,  не  снимай  здесь  шинель,  -  шептала  весело  ВарвараАндреевна,  -  идем  ко  мне, ко мне. - Она взяла Виктора за руку и пошла нацыпочках  впереди, высоко поднимала на ходу ноги, как дети подкрадываются, илегкий  широкий  шелк  веял  около  ног и волновал складками, чуть шуршал, ичуть  пахли  духи.  Было  тихо  кругом,  и  ковер внизу заплел все узором, иВиктор  смотрел,  как  впереди  узкая  туфелька на остром каблучке ступала водин  узор,  в  другой, и воздух шел тонкий, как ветер из неведомой страны -от  духов.  А  она,  как  девочка  -  за  ручку  и ножками как! Они прошли встоловую.  Варвара  Андреевна  остановилась  на  миг,  огляделась, как будтокралась  в  чужой  дом,  улыбнулась  воровски  Виктору и тихонько ступила наглянцевый  паркет,  и  тонкие ножки стульев длинно отражались в полу. Стульястояли по стенам и, будто отвернув лицо, не глядели.
Она  вдруг быстро засеменила ножками в полутемный коридор и в раскрытуюдверку,  направо,  круто  свернула  Виктора.  И  в  большом зеркальном шкафуувидал  Виктор ее и у ней за плечом, над желтым шелковым плечом, свое лицо иполицейскую  фуражку - и удивился фуражке, как будто не знал, что она на егоголове.  Совсем  другая, думал, его голова. Варвара Андреевна секунду стоялаперед зеркалом, глядела радостно на себя. Потом быстро обернулась:
-  Запирай двери! На ключ. Ключ сюда дай! - она засунула ключ куда-то вплатье.
Вавич  стоял  и  обводил  глазами  розовую  в цветах мебель и китайскуюширму с птицами.
Варвара  Андреевна  села  с  размаху  на  диванчик, и вздулся на платьелегкий  шелк, и чуть, на миг один, Виктор увидал длинные желто-розовые чулкии пряжки на шелковой ленте.
-  Ну,  раздевайся,  -  смеялась  Варвара Андреевна. Виктор снял шашку,расстегивал шинель.
-  Сюда,  сюда,  на крючок вешай. Шашка у тебя острая? Настоящая? Вынь!Ух, какая! Дай сюда. Вытри масло это.
Виктор  вынул  новенький  носовой  платок,  обтер  шашку.  Шашка строгоблестела, как полузакрытый настороженный глаз.
-  Дай,  дай!  - Варвара Андреевна приоткрыла зубки, и глаза напряглисьнад шашкой. Она пробовала пальчиком лезвие, острие конца.
- Ух, какая... - жадно шептала Варвара Андреевна.
Виктор  вешал шинель и видел, как она повернула шашку концом в грудь, всамый  низ  треугольного  выреза,  и  тихонько  давила.  Она  сидела прямо искосилась  широким  глазом в зеркало. Потом она встала, подняла высоко руку,и  Виктор  видел  в  зеркало,  как  она  дышала  и  вздрагивала - и медленнозасовывала  шашку  в декольте, за платье, пока эфес не остановился у выреза,медный, блестящий.
- Что вы делаете?..
Виктор  подошел  сзади,  вплотную  и чувствовал, как вздрагивало тело искользило под шелком.
Варвара Андреевна вдруг резко повернулась к нему.
-   Режь!  Режь  платье!  -  сквозь  сжатые,  сквозь  оскаленные  зубкиприказала  и  откинула  в  стороны руки и кинула вверх головку. - Режжь! - иВарвара Андреевна затрясла головой.
Виктор взялся за эфес, и теплота груди влилась в руку.
- Поверни... к платью... так! Режь!
Виктор  осторожно  стал  двигать  шашкой,  слышал,  как  лопался  шелк,отлетали  кнопки.  Он не мог уж удержать руки, и зубы сжались, как у Вари, иВиктор дернул под конец шашку.
- Хах! - Варя запрокинула голову, закрыла глаза. Платье распалось.
Варвара  Андреевна  плескала  себе  в  лицо над мраморным умывальником,стукала ножкой педаль.
-  Фу!  И  чего  я  тебя так люблю, - говорила Варвара Андреевна сквозьвсплески  воды,  -  дурак  ты  мой!  Ведь  ты  дурак,  - и Варвара Андреевназасмеялась,  глядела веселым, мокрым лицом на Виктора. - Поверь мне, честноеслово   -   ду-рак.   А   прямо,   -  и  она  снова  заплескалась,  -  прямозамечательный...  Как  ты  к  бомбе-то!  ух!  и  пошел, и пошел! А бомба-то,знаешь,  не  настоящая.  То  есть  ужасная,  ужасная!  -  Варвара  Андреевнавстряхивала  мокрыми  руками.  -  В  ней  масса  взрыву, только она не моглавзорваться,   офицеры  сказали  -  можно  гвозди  заколачивать...  А  Грачекумный...  Сеньковский  глупее.  То  есть  и  так и сяк. А ты... Да! А третийвовсе был дурак! Ура!
- Грачек мерзавец, - сказал Виктор, насупился.
- А ты? - и Варя вытянула к нему головку, личико смешное в мыле.
Виктор краснел, в висках стучало, и смотрел вбок, на дверь.
Варвара  Андреевна  была  уже  в  коричневом бархатном платье с высокойталией, с белыми кружевами и пахла свежим душистым мылом.
-  А  я сейчас кофе. Кофе! Ко-фе! Ко-ко-фе! - запела Варвара Андреевна,и Виктор слышал, как она отворяла ключом дверь.
Было  начало  четвертого,  когда Виктор уж застегнул шинель, оправил набоку шашку.
-  А  эту конфету съешь дома, - и Варвара Андреевна схватила из вазочкиледенец,  совала  поглубже  в  карман  Виктору.  - Ай, ай! А это что? Шарик,бумажка!
Виктор  дернулся,  криво  улыбнулся. Варвара Андреевна отскочила, легкоприплясывала и быстрыми пальчиками разворачивала бумажку.
-  Мм!  -  замотала  она  головой.  -  От  жены,  от жены. Виктор хотелсхватить  бумажку,  но  Варвара Андреевна прижала бумажку к груди и серьезноглядела на Виктора.
-   Она  в  положении,  должно  быть?  -  вполголоса  спросила  ВарвараАндреевна.
- Да. - Виктор нахмурился. - И вообще... дела.
-  Какие  дела?  Не  ерунди!  - Варвара Андреевна уже строго глядела наВиктора. - Какие дела? Говори! Денег нет?
- Да вот, отец у нее. Старик...
- Ну? Конечно, старик. Что ты врешь-то?
- Выгнали, был тюремным, теперь так. Ну и... дела поэтому.
-  Дурак!  Ерунда,  устроим.  Это  вздор. Иди домой. Или нет: сначала вСоборный. Представься. Виктор стоял.
-  Ну?  Ах  да! На, на! - и Варвара Андреевна протянула Виктору смятую,как тряпочку, бумажку.

Не выставлять!

-  ЧТО  ж  это такое? Что же в самом деле? - говорил Виктор на улице. Иотряхивал  голову  так,  что ерзала фуражка. - Черт его знает, черт его одинзнает.  Что  же  это  вышло? - И Виктор вдруг встал у скамейки и сел. Быстрозакурил,  отвернулся  от  прохожих  - нога на ногу - и тянул со всей силы изпапиросы, скорей, скорей.
"Пойду  к Грунечке, все скажу! Она тяжелая, нельзя, нельзя тревожить. Ибез того беспокойство. Господи! Потом скажу. Или понемног&#65533;&#65533;".
-  Ух!  -  сказал  вслух Виктор и отдулся дымом. И вдруг увидал красныйкрут  от  укуса  на  правой руке. Виктор стал тереть левой ладонью, нажимал.Укус  рдел.  Виктор  тер  со  страхом,  с отчаянием, и легким дымом томлениеплыло  к  груди  поверх  испуга.  Виктор  выхватил  из  кармана  перчатку, ивывалилась  наземь конфета, легла у ноги. Виктор видел ее краем глаза, а самстарательно  и плотно натягивал белую замшевую перчатку. Огляделся воровато,поднял конфету. Сунул в карман. На соборе пробило четыре.
-  Как  бы сделать так, - говорил полушепотом Виктор и поворачивался наскамейке,  - сделать, чтоб не было. Времени этого черт его... отгородить его-  вот!  вот!  -  и Виктор ребром ладони отсекал воздух - вот и вот! - а этодолой! И ничего не было. - И вспомнил укус под перчаткой.
-  Ты  с  кем это воюешь? - Виктор вскинулся. Он не видел прохожих, чтомельтешили  мимо.  Сеньковский  стоял  перед скамьей, криво улыбался. Викторглядел,  сжал  брови,  приоткрыл  рот. - Был? Или идешь? Идем. - Сеньковскиймотнул головой вбок, туда, к Соборному.
Вавич встал. Пошел рядом.
-  Ну как? - Сеньковский скосил глаза на Вавича и улыбался, прищурился.-  Эх,  дурак  ты  будешь, - и Сеньковский с силой обхватил и тряс Вавича заталию,  -  дурачина  будешь, если не сработаешь себе... Только не прохвастайгде-нибудь.  Ух,  беда!  -  И Сеньковский сморщился, всю физиономию стянул кносу и тряс, тряс головой мелкой судорогой. - Ух!
Вавич  толкал  на  ходу  прохожих  и  то  поднимал,  то хмурил брови. Итолько,  когда  Сеньков-ский  толкнул  стеклянные с медными прутиками двери,тогда  только  Вавич вдруг вспомнил о лице и сделал серьезный и почтительныйвид, степенным шагом пошел по белым ступенькам.
- Да пошли, пошли! - бежал вперед Сеньковский.
-  Да,  да!  -  вдруг  стал  Вавич.  - Послать, надо послать. Можно тамкого-нибудь? - Он тяжело дышал и глядел осторожно на Сеньковского.
-  Я говорю: идем! - Сеньковский дернул за рукав, и Виктор вдруг рванулруку назад, отдернул зло.
-  Оставь! - и нахмурился, остервенело лицо. - И ладно! И черт со всем!-  сказал Виктор, обогнал Сеньковского и первым вошел в дежурную. Барьер быллакированный,  и  два  шикарных портрета царя и царицы так и ударили в глазасо  стены.  -  Как  мне  пройти к господину приставу? - сказал Виктор громконадзирателю за барьером.
Надзиратель вскочил, подбежал.
-  Господин  Вавич?  -  И  потом  тихо прибавил: - Пристав занимается сарестованным.  К помощнику пройдите. Сеньковский здоровался с дежурным черезбарьер.
-  С  этим  все, - шепотом говорил дежурный Сеньковскому, - с детиной сэтим.
- Ну?
-  Да  молчит,  - и тихонько на ухо зашептал, а Сеньковский перегнулся,повис на барьере.
- Только мычит, значит? А не знаешь, пробовал он это, свое-то?
- Вот тогда и замычал.
-  Пойдем,  пойдем,  -  оживился Сеньковский, - послушаем. Да не гляди,это  парадная  тут у нас. - Он тащил Виктора под руку, и Виктор шел по новымкомнатам,  потом  по  длинному  коридору.  -  Тише! - и Сеньковский пошел нацыпочках.
У  двери  направо  стоял  городовой. Он стоял спиной и весь наклонился,прижался  к  дверям, ухом к створу. Он осторожно оглянулся на Сеньковского ибережно   отшагнул   от   двери.   Сеньковский  вопросительно  дернул  вверхподбородком.  Городовой  расставил  вилкой  два  пальца и приткнул к глазам.Сеньковский  быстро  закивал головой, он поманил Виктора пальцем, прижал ухок  двери.  Он поднял брови и закусил язык меж зубами. Он подтягивал Вавича кдверям,  показывал  прижать  ухо. Вавич присунулся. Он слышал сначала толькосопение.   И  потом  вдруг  он  услыхал  звук  и  вздрогнул  -  сорвавшийся,сдавленный, с остервенелой, звериной струной: "Ммгы-ы-а!"
Сеньковский поднял палец.
-  Скажешь,  скажешь, - услыхал Виктор голос Грачека. - Я подожду. Я-тоне устану. Ну а так?
И  опять  этот  звук.  Виктор  отдернулся  от дверей. Сеньковский резковскинул  палец  и  высунул  больше  язык. Виктор отшагнул от двери. Повертелголовой.  И  осторожно  отступил  шаг по коридору. Он снял и стал оглаживатьрукавом фуражку. Сеньковский быстро шагнул к нему на цыпочках.
-  Дурак!  Он  же  там  глаза  ему  давит, - зашептал Сеньковский. - Невыдержит,  увидишь,  заорет  быком!  - и Сеньковский метнулся к двери. МестоВиктора уж снова занял городовой.
Виктор  тихонько  шаг  за  шагом  шел вдоль коридора с фуражкой в руке.Виктор  завернул  уж  за  угол и вдруг услыхал рев, будто рев не помещался вгорле  и  рвал  его в кровавые клочья, и Виктора толкнуло в спину. Он быстропошел  прямо,  прямо,  и  вот  белая  дверь  с воздушным блоком, и все будтотянется  еще  звук  и  через  дверь,  и  Виктор  глубоко  дышал - подходил кдежурной.  Какая-то  дама  сидела  на  клеенчатом  диване, плачет, что ли, итолкутся  у  барьера какие-то, и лысенький городовой с медалью на мундире, асверху  большие, в широком золоте, над всеми - государь в красном гусарском,со  шнурками,  милостиво  улыбается,  и  в белом, как невеста, государыня. Иждут  все так прилично. Один только ключиком по барьеру позволяет себе - всеоглядывают  Виктора,  и  Виктор  скорей,  все  дальше,  дальше, за народ, забарьер  -  и  вон  кучка - дежурный там и еще один здешний и еще в пальто, вчиновничьей   фуражке.   Оглянулся   на  Виктора,  -  да-да,  из  канцеляриигубернатора,  -  и  опять  что-то  шепчут. Не соваться же? А чиновник стукалпальцем  по  какой-то  бумажке.  И  вдруг  дежурный  поймал глазами Виктороввзгляд  и  пригласительно  мотнул  головой.  Виктор шаркнул, чиновник мотнулголовой и все пальцем по бумажке:
-  ...факт,  факт!  И  до завтра ни гу-гу, - он оглянулся на публику забарьером.  -  Вот посмотрим, посмотрим, - он улыбался, щурился. И все держалпалец  на  бумажке.  На нее кивал Виктору дежурный, и Виктор не мог прочестьиз-за  пальца...  "в  форменном платье на улицах... и не выставлять наружныхпостов до... участковым... ко мне для распоряжений..."
- Прочел? - громко спросил дежурный.
- Пожалуйста! - чиновник обернулся, подал бумажку Вавичу.
На бумажке в разрядку было напечатано на машинке:
"Завтра,  18  октября,  с  утра  в  форменном платье не появляться и невыставлять  наружных  постов  до  моего  распоряжения.  Нижних чинов полициидержать  в  помещении  участков.  Всем  участковым  приставам явиться ко мнесегодня  к  11 ч. ночи для распоряжений. Всех арестованных и задержанных приполицейских   участках   освободить   в   три   часа   ночи".   И  подписанополицмейстером.
Вавич  еще  раз  прочел, каждое слово прочел, потом прошептал вслух ещераз:
- И... блатных?
-  Тс!  - чиновник приставил палец к носу. - Не поняли? - и вдруг резвонаклонился  к уху, загородил ручкой: - Швобода! - подмигнул всем и засеменилк выходу.
Дежурный подбежал к барьеру.
-  Простите,  господа!  Да я ж вам объяснял: ночные пропуска ни врачам,ни  кому  другому  - не мы, не мы! Выдается комендантом города... Успокоитсяброжение - пожалуйста...
Виктор  остался  с  незнакомым  надзирателем - солдатское лицо и в оспевесь, и глазки, как два таракана, шмыгали в щелках глаз.
-  Что  это?  -  Виктор осторожно приподнял бумажку. Надзиратель дернулплечом, стоял боком, глядел в пол.
- Ну да, не знаете будто. Вы-то.
- А что он тут говорил? - Виктор кивнул на двери, куда вышел чиновник.
Надзиратель скосил глазки на Виктора.
-  А  говорил:  молчать  надо,  -  ровным голосом, глухим, сказал в полнадзиратель и опять глянул на Виктора. Виктор пошел в дежурную.
-  Кого,  кого? - пригнул ухо дежурный. - Нет, помощник пристава уехал,опоздали...  Завтра?  Какое  там  завтра?  -  Оттопырил  нижнюю губу, поднялброви. - Виноват! - обратился он к публике.
Виктор вышел за барьер.
-  А то пройдите направо, - кричал вдогонку дежурный и отмахивал вправорукой, где была низкая дверь, - там, может, спросите.
Виктор  открыл  дверь.  Маленькая  комнатушка без мебели, с затоптаннымполом  и  дверь  напротив с пружинным блоком. Отдернулась с визгом, и Викторочутился  на  каменной лестнице с железными жидкими перилами и сразу услыхалснизу  ругань  и  знакомое  пыхтение.  Виктор  глянул  через  перила  -  двагородовых пихали вверх человека.
-  Руки!  Руки!  Чего  руки  крутите,  сволочи!  Я  ж  иду, сам же иду,дьяволы-ы! - кричал человек.
Он  рвался и мотал, отбивался головой без шапки. Городовые крутили рукии  молча  пихали  вперед.  Один  взглянул  наверх,  увидал Вавича - красный,запыхавшийся,  со  злобой,  с  укоризной глянул. И Вавич вдруг сбежал вниз ичто  было  силы  вцепился  в волоса, в лохмы в самые, ух, накрутил и потянулвверх,  как мешок, и все сильней до скрипу сдавливал зубы и вертел в пальцахволосы.  Вавич  спиной открыл дверь, куда кивали городовые. Каменный коридори  лампочки  сверху.  Виктор  пустил  волосы.  Человек  все  еще  охал однойсумасшедшей  нотой,  и  в  ответ  гомон, гам поднялся во всем коридоре, воемзавертелся  весь  коридор,  и вот бить стали в двери, и тычут лица у решетокглазков.  По  коридору  бежал  городовой, махал ключами, не слышно было, чтокричал.  Он  протолкался  мимо Виктора, побежал к выходу. Виктор бросился заним,  но  он  уж  топал  вниз  по  лестнице. Он быстро шел через двор, махалпожарно&#65533;&#65533;у, что стоял у открытых ворот сарая.
- Давай, давай! - кричал городовой. - Опять!
Виктор  видел,  как  быстро  стали  раскатывать шланг, туда к лестнице,тащут  на  лестницу.  Виктор,  запыхавшись,  глядел, его оттеснили пожарные,толкнули  в  бок  -  Виктор  огляделся,  нашел ворота. Городовой с винтовкойстоял у калитки, он отодвинул засов, выпустил Виктора.
Виктор  видал,  как на пролетке подкатил толстый помощник пристава, какна ходу соскочил у участка и бегом перебежал панель - шинель нараспашку.
Виктор шагал во весь дух. Не знал еще куда.

Звонок

-  ДА,  ДА, ДА! Был, - говорил Андрей Степанович. - Был и в тюрьме, были у полицмейстера. - Андрей Степанович повернулся в углу и опять зашагал.
Анна  Григорьевна  сидела  в  кресле,  глядела,  подняв брови, в темныедвери. Она раскачивалась, будто ныли зубы.
-  И  в  двух участках был, - и Тиктин повернулся в другом углу. Санькасидел на диване, локти на коленях, глядел в пол.
-  Так  надо  же... - хрипло вышло у Анны Григорьевны. Санька вскинулсяглазами - опять заплачет?
- Надо! - отрезал Тиктин. - Никто и не спорит.
-  Семен  Петрович,  - голос Анны Григорьевны стал тусклый, еле царапалвоздух, - пошел, обещал. Я ведь понимаю, не под своим именем.
-  Говорили  уже  двадцать  раз, - и Санька ткнул в пепельницу потухшуюпапироску,  встал.  -  Половина  восьмого,  черт  его  дери.  Утра  половинавосьмого!
-  Нет,  я говорю, - вдруг живей заспешила Анна Григорьевна, - только утоварищей  ее  можно  узнать,  и  я вспомнила один адрес, только при обыске,попался  мне  там  -  Кладбищенская  и  номер, и Семен Петрович пошел, и вотничего, ничего, значит, не вышло.
-  Какой  Семен  Петрович? - Санька топнул ногой. - Башкин? Мерзавец...Да  как  же  ты  смела? - Санька зло перевернулся на месте. - А черт этакий,идиотство это же...
-  Ну  а  что  же  делать?  -  Анна  Григорьевна вскочила с кресла, онасцепила  руки,  трясла  их  у  подбородка.  - Что делать? - она подступала кСаньке.
-  Башкиным  адреса  говорить?  -  орал  Санька,  и губы заплетались отярости.  -  Да?  А  ну вас к черту! - Санька вышел и ударил за собой дверью.Загудел рояль.
Анна  Григорьевна смотрела в двери, держала еще сплетенные пальцы передсобою. Андрей Степанович секунду стоял и вдруг топнул резким шагом к двери.
-  Андрей!  -  и  Анна  Григорьевна  вцепилась  ему  в  руку, повисла ипокатилась на пол. Тиктин едва успел подхватить.
-  Санька!  - крикнул Андрей Степанович высокой нотой. Санька распахнулдвери.
-  Бери! - скомандовал Санька. Он подымал мать под руки, мотал головой,чтоб отец подхватывал под колени.
Санька   тревожными   руками   перебирал  флаконы  на  туалете.  АндрейСтепанович подсовывал жене под ноги подушки.
-   Голову...   возможно  ниже.  Возможно  ниже...  -  повторял  АндрейСтепанович, запыхавшись, - и приток свежего воздуха... свежего воздуха.
-  Так  и  открой  форточку! - сердито сказал Санька. Андрей Степановичвдруг вскинул голову.
- Довел! - и крепким пальцем показал на Анну Григорьевну.
- Не ссорьтесь! - оба вздрогнули, глядели на старуху.
Андрей  Степанович  слышал, как прошлепала босиком прислуга, он сказал,чтоб  моментально  самовар  -  во  всяком  случае горячая вода понадобится -несомненно...  Бутылки  к  ногам...  Сама  уже  что-то шепчет Дуняше. АндрейСтепанович  ушел  в  кабинет  скрутить  папиросу.  Он  слышал - идет Санька.Вошел. Андрей Степанович не оглянулся, крутил у стола папиросу.
-  Легче  ей,  -  устало сказал Санька, - капли там ее нашли, она там сДуняшей. Раздевается.
-  Угым...  -  промычал  Андрей Степанович. Он слышал, как Санька сел вкресло.
- Чего ты злишься-то?
-  Хорош!  -  обрезал  Андрей  Степанович.  В  кабинете было полутемно,только свет из гостиной тупым квадратом стоял на столе.
- Да брось! Все равно идиотство. - Санька чиркнул, закурил.
Андрей Степанович нахмурился.
-  Да,  -  говорил  Санька,  глядя  перед  собой,  - идиотство от этогохваленого  материнского самозабвения. Миллион народу арестовано. Надюшу нашувдруг, пожар какой, скажите, чтоб уж ничего...
- Пошел вон! - приготовленным голосом раздельно, внятно сказал Тиктин.
-   Замечательно...   благодарю.   -   Санька  вскочил,  вышел.  АндрейСтепанович  прошел  через  свет  и  обратно  к столу. Остановился, приподнялголову.
-  Совершенно  правильно, - и Андрей Степанович резко кивнул головой. -Да!
Андрей  Степанович  нашарил  туфли,  отдувался,  расшнуровывал ботинки.Тихо,  но плотно ступал по коридору, уж совсем был у дверей Анны Григорьевны-  шепчут,  и  Санькин  голос.  Андрей Степанович повернул, плотной походкойпошел  назад - глядел твердо перед собой. В окне серело, и Андрей Степановичпотянул  за  шнурок  шторы  и  вздрогнул, - как будто потянул за звонок, - впередней  звонили. Андрей Степанович выпустил штору. Вышел в коридор. Дуня скухонной лампой шла к дверям.
-   Кто?   -   кричала  Дуня  и  отворила.  Андрей  Степанович  глядел,насторожась. Дуня хлопнула дверью.
-  Что  такое?  -  крикнул  Андрей  Степанович.  Дуня молча шла к нему.Андрей Степанович ждал, нахмурясь, весь назад.
-  Газетчик  вроде, - и Дуня протягивала листок. Андрей Степанович весьподался вперед.
-  Что? - шепотом говорил Андрей Степанович. Он осторожно взял листок исбивчивыми  ногами  вошел  в  гостиную - к лампе, накинул пенсне. Он слышал,как  шагал  Санька,  быстро,  громко. Андрей Степанович взял лампу, прошел вкабинет, толкнул дверь.
Он   оглядел   листок.   "Экстренный  выпуск  "Новостей"",  "Высочайшийманифест"  - крупно стояли твердые буквы. Андрей Степанович часто дышал, а вголове,  как  страницы  под пальцем, заспешили, замелькали мысли, задыхаясь,беспокойно  Глаза  шарили  по бумаге - ох, что-то! И все ничего не мог сразунашарить Тиктин и метался глазом по бумаге.
- Фу! Взять себя в руки!
Тиктин  медленно  посадил  себя в кресло, поправил пенсне, положил ногуна  ногу.  Он  начал  читать - не забегать! Не забегать вперед! - командовалсебе Тиктин и читал:

БОЖIЕЮ МИЛОСТЬЮ
МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,
ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ
ВСЕРОССIЙСКIЙ,
Царь Польскiй, Великiй Князь Финляндскiй
и прочая, и прочая, и прочая.
Смуты  и  волненiя  въ столицахъ и во многихъ мъстностяхъ Имперiи Нашейвеликою  и  тяжкою  скорбью  преисполняютъ  сердце  Наше.  Благо РоссiйскогоГосударя  неразрывно  съ  благомъ народнымъ, и печаль народная - Его печаль.Отъ  волненiй,  ныне возникшихъ, можетъ явиться глубокое нестроенiе народноеи угроза целости и единству Державы Нашей.
Великий  обеть Царскаго служения повелъваетъ Намъ всъми силами разума ивласти   Нашей  стремиться  къ  скорейшему  прекращенiю  столь  опасной  дляГосударства  смуты. Повелъвъ подлежащимъ властямъ принять меры къ устраненiюпрямыхъ  проявленiй  безпорядка,  безчинствъ  и  насилiя,  въ  охрану  людеймирныхъ,  стремящихся  къ  спокойному  выполненiю лежащаго на каждомъ долга,Мы,   для   успъшнъйшаго   выполненiя   общихъ   преднамъчаемыхъ   Нами   къумиротворенiю  государственной  жизни мъръ, признали необходимымъ объединитьдеятельность высшаго правительства.
На  обязанность  правительства  возлагаемъ  Мы  выполненiе непреклоннойНашей воли.
1.   Даровать   населенiю  незыблемыя  основы  гражданской  свободы  наначалахъ   действительной   неприкосновенности  личности,  свободы  совести,слова, собранiй и союзовъ.
2.  Не  останавливая  предназначенныхъ выборовъ въ Государственную Думупривлечь  теперь же къ участие въ Думъ, въ мере возможности, соответствующейкраткости  остающагося  до  созыва  Думы срока, тъ классы населенiя, которыеныне  совсемъ  лишены избирательныхъ правъ, предоставивъ за симъ, дальнейшееразвитiе   начала   общаго   избирательного   права   вновь   установленномузаконодательному порядку.
3.  Установить  как  незыблемое  правило,  чтобы никакой законь не могъвоспринять  силу  безъ одобренiя Государственной Думы, и чтобы выборнымъ отънарода  обезпечена  была  возможность  дъйствительнаго участiя въ надзоръ зазакономърностью дъйствiй поставленныхъ отъ Насъ властей.
Призываемъ  всъхъ  върныхъ  сыновъ  Россiи  вспомнить долгь свой передъРодиною,  помочь  прекращение сей неслыханной смуты и вмъсть съ Нами напрячьвсе силы къ возстановлению тишины и мира на родной землъ.
Дань  въ  Петергофе  въ 17 день октября, въ лъто отъ Рождества Христоватысяча девятьсоть пятое, Царстсвованiя же Нашего въ одиннадцатое.
На   подлинномъ   собственною   Его   Императорскаго  Величества  рукоюподписано
НИКОЛАЙ.

Андрей  Степанович не дочитал; он читал последние строки глазами, но ужголова  не  дослушала. Он часто дышал, смотрел на листок, как на чудо, можетбыть,  и  ненастоящий,  и  даже  сжал  сильней  пальцы, чтоб почуять бумагу."Конституция"!  Вот в руках у него - кон-сти-ту-ция!! Ну, не может, не можетбыть!  Так  вот  же,  вот...  и голова так сразу набилась мыслями, они лезлиодна  через  другую,  будто все хотели показаться, представиться, и столько,столько впереди - и несбыточное счастье задрожало в руках.
-  Санька! - закричал Андрей Степанович, вскочил с кресла. - Александр!Да  иди,  черт,  сюда! - и Андрей Степанович выбежал в гостиную, придерживалпенсне на носу. - Анюта! Анна! Черт возьми что!
Андрей  Степанович  свалил в столовой стул, напролом спешил - какие тутстулья! стулья весело отлетали, по-новому - живо, юрко.
- Да ведь ты смотри что!
Анна  Григорьевна  приподнялась на кровати, испуганной радостью гляделиглаза,  мигали  -  что?  что? что ты? Андрей Степанович стукал тылом руки полистку.
-  Ведь  конституция! - и улыбался, во всю ширь распахнул лицо, и глазаот улыбки сжались яркими щелками.
Анна  Григорьевна  увидала  счастье и вытянула ему обе руки навстречу -как  ему  хорошо! И Андрей Степанович рванулся, и Анна Григорьевна обхватилаего за шею и целовала в мягкие усы, в бороду.
-  Анечка,  ты  подумай,  да вообрази ты - понимаешь, глазам не верю, -Андрей  Степанович сел на постель, - нет, да ведь, ей-богу, и сейчас не верю-  ну прямо, черт знает что! - Тиктин вскочил. - Да ведь как ни... Чего тебедать?  Да  принесу,  принесу!  -  Тиктин  поворачивался живо, легко. - Давайпринесу!  Нет,  ей-богу,  это  же  черт его знает! Ты смотри, - снова сел накровать  Тиктин,  -  ты  смотри,  языком  каким,  как это все вывернуто! Ну,скажи,  -  совал  Анне  Григорьевне бумажку Тиктин, - воображала ты, что вотэтак вот! Доживешь до конституции! В России!
Анна  Григорьевна  смотрела  радостными  глазами,  как счастье играло вмуже, она кивала ему головой.
-  Ты  вот позволь, - Тиктин стоял посреди комнаты, придерживал пенсне,-  вот:  Манифест!  Капитуляция!  Капитуляция,  голубчики.  Нет,  ты  слушайдальше...
-   Надю,  значит,  выпустят,  -  закивала  головой  Анна  Григорьевна,заулыбалась вдоль кровати, будто радостная лодка издали плывет.
-  Да  Господи!  -  замахнул  назад  голову Андрей Степанович. - Да тутоткрывается...  Фу!  -  дохнул  Андрей Степанович. - Да, да ты пойми... Божемой!  Неужели  не понимаешь? - и Тиктин убедительно улыбался и развел руки -в  одной  пенсне,  в  другой  листок  -  и  глядел  на  Анну  Григорьевну. -Невероятно!
Тиктин  заходил  по комнате - тряс головой, руки за спиной и листок. Онходил от окна к двери. И вдруг стал у окна.
-  Гляди,  гляди!  Да иди сюда, - и он, не оборачиваясь, махал что естьсилы Анне Григорьевне, - да скорей, как есть!
Он  глядел  в окно, прижался в угол к стеклу, - вон, вон, что делается,-  и  он,  не  глядя, поймал жену за затылок и направлял голову, - вон, вон!Смотри назад, народу-то!
И загудели тонко стекла от гула, от ура.
-  Смотри,  гимназисты-то, гимназисты! - и Андрей Степанович вскочил наподоконник, раскрыл нетерпеливой рукой форточку.
Из  форточки  шум,  веселый, взъерошенный, и тонкими голосами не в лад:ура-а!
-  Ура! - гаркнул Андрей Степанович, на цыпочках вытянулся, весь вверх,в высокую форточку.
Анна  Григорьевна  вздрогнула, засмеялась, бегала глазами по улице, каквот проснулась, а за окном веселая заграница, красивей, чем мечталось.
- Санька! Да Санька же! - крикнул назад Андрей Степанович.
-  Уж  удрал,  удрал!  - и Анна Григорьевна размягченно махала рукой. -Давно-о уж!
Андрей Степанович легко, мячиком, спрыгнул с подоконника.
-  Да  ты  понимаешь,  что  это можно сделать! - он за плечо повернул ксебе  Анну Григорьевну и смотрел секунду. Анна Григорьевна улыбалась - глазау  него,  как  ясные  бусинки. - Ничего ты не понимаешь! - Андрей Степановичбыстро  поцеловал в щеку Анну Григорьевну, повернулся и в кабинет. - Сапоги!Сапоги!  Куда  я  их  бросил?  Конституция! Ну не черт его подери! - спешил,приговаривал.

Ура!

САНЬКА  не  знал,  какой  день,  -  замечательный день, будто солнце, -гимназисты  и  ученицы  какие-то на углу кричали ему ура, и Санька шапкой иммахал  на  ходу,  и дворник в воротах стоял, осклабился насмешливо и бородойна  них  поддавал - ишь, мол! А потом гурьбой чиновники почтовые с гомоном упочтамта  на  крыльцо  всходят, говорят, руками машут, ранний час, а народу,народу!  Кто-то вон уж с крыльца ораторствует, возглашает, и у крыльца куча,толпа  целая,  и  пока  дошел Санька, уж закричали ура! - и этот с крыльца сшапкой  наотмашь,  как  в  опере стоит - и рот открыт, шея надулась - ура! Ивсе  кивают  и улыбаются, как знакомые, около мальчишек с листками толпятся,и  все  друг  с  другом  говорят.  Санька протискивался к газетчику - у негорубль в зубах и нагребает сдачу. Какой-то еврей:
-  А  вам,  господин  студент,  зачем?  Не  давайте,  он вчера знал! А!Исторический  документ  -  можно!  Дайте  ему. - Смеется. Потом наклонился кСаньке: - А что? Будут права? Да? Вам же известно.
Санька мотал головой:
- Да! да! Все будет.
Откуда-то   сверху   из  окна  слышно  было,  как  сильно  играл  рояльмарсельезу. Кто-то затянул, как попало, не в лад:

Allons, enfants de la-a...

Никто  не  поддержал, и голоса весело бились в улице. Саньке вспомнилсягимназический  коридор  перед  роспуском, нет, бурливее взмывала нота, и всесильней,  сильней.  И  не  разгоняют! Санька вдруг вспомнил - ни одного ведьгородового не встретил, и здесь, у почты, нет.
Два листка ухватил Санька, чтоб не возиться, какая тут сдача!
"Ушла  или  застану?"  -  думал  Санька,  размахивал  на ходу листками.Санька чуть не пробежал лестницей выше, и вдруг сама открылась дверь.
- Да я с балкона видела! Бежит, как оглашенный, листками машет.
Танечка стояла, придерживала на груди черный с красным капот.
-  Танечка!  -  Он  хотел  с  разгону  радости поцеловать Таню, но Таняотодвинулась.
- Видала? Видала? - Санька тряс листками.
- Да что? Что?
- Конституция!
- Фу, я думала, хоть царя убили, - Таня нахмурилась.
- Ни одного городового! - и Санька отмахнул рукой, как скосил.
- А что? Sergents de ville? - И Таня прошла в гостиную.
-  Ведь  свобода  же!  -  говорил  Санька из прихожей и видел, как Таняотодвинула занавеску и стала что-то внимательно поправлять в цветах.
Санька  не  знал,  что  говорить,  все покатилось вниз и летело быстрымвальком  с горы, без шуму, и он хотел задержать, задержать скорей и не знал:чем,   каким  словом  или  сделать  что?  И  сейчас  закатится  за  какую-тозазубрину, и тогда надолго, навсегда.
-  Таня!  -  сказал  Санька в гостиную. Таня стояла спиной, нагнулась кцветам.  "Еще  хуже,  -  думал  Санька.  -  Пойти?  Не окликнет, наверно, неокликнет, и значит потом уж никогда. Что же я сделал такого?"
Он  вдруг  в  отчаянии  затопал  ногами  по паркету в шинели и в шапке,отдернул занавес.
-  Таня,  ну  простите,  ну  чего  ты?  -  и он взял ее за локоть. Таняувернула руку. Еще что-то ковырнула в цветах, вдруг выпрямилась.
-  В  комнату не входят в пальто и в шапке, - и глядела строго в глаза,и будто последние слова говорит при расставании, - подите снимите.
Санька  пошел,  и хотелось разбить каблуками паркет. Он начал стягиватьшинель  и  вдруг  быстро  натянул рукав обратно, крутнул замок и выскочил налестницу.
-  Ну  и  к черту, и к черту, и к черту. - Санька повторял это, гвоздилслова  и  бежал  со всех ног через две ступеньки, вон из парадной и налево -угол  ближе,  свернуть  скорей,  чтоб  не оглянуться на балкон, ни за что неоглянуться.  И  только  минуту  Санька не слышал улицы, он еще не свернул заугол,  как  вошел в уши голос, весь город в голосе, и вот, кажется, здесь онначинается  высоким  холмом  и  растекается  вдоль  повсюду  и опять и опятьприбывает,  будто  прорвало  землю, и бурлит взлетом голос, и всех тормошит,дергает  радость.  Вон у "Тихого кабака" у немецкого в дверях толчея. Санькапротолпился,  у  стойки  хозяин  улыбается  и,  как  подарок, подает каждомукружку,  никто  не  сидит,  все  стоят,  говорят,  и  вон  целуются, ух, какцелуются, будто помирились только что, и слезы на глазах.
-  ...и мы, и мы терпели, - и кружку к бороде прижал господин какой-то,-  и жертвовали, чем могли. Да ведь меня с четвертого курса поперли... и чеммог,  всем, чем... - и он вдруг схватил свободной рукой почтового чиновника,потянул к себе. - Дождались! Господи!
Кто-то  махал  Саньке  поднятой  кружкой,  низенький,  из кучки людей -профессор,  старичок  мой!  Санька  с  кружкой  тискался к нему, проливал насоседей,  а  все  только  чокались  по  дороге,  кивали мокрыми усами и все:"Дождались!  Слушайте!  Замечательно?  Ведь  это  черт его теперь, что у насбудет!"
-  Ну,  понимаете, я дальше, - слышал Санька веселый бас, - и дальше ниодного, как вымерли городовые, глазам своим...
-  Чокнуться  с вами! Ах, дьявол заешь - ведь по-новому, ей-богу, как сначала жить начнем!
Санька  тянул  кружку  старику-профессору.  Старик  кивал,  и не слышнобыло,  что  говорил,  что-то радостное, лукавое, веселое, хорошее что-нибудьочень  говорит  и, наверно, хитроумное. Санька не мог протиснуться, он кивализдали,  смеялся  и пил из кружки как будто общее пиво, залог какой-то, чертего знает, но замечательное, замечательное пиво.
-  ...и  читал  лекции  в народной аудитории - рабочие сплошь. Хорошо -агитация.  А  это,  знаете,  тоже.  Нет,  нет!  Не  пустяк!  -  Седоватый, вкрылатке,   и  шляпу  сдви&#65533;&#65533;ул  на  затылок,  он  тыкал  мохнатой  папиросой,закуривал, и вдруг сверху, как глашатай:
-  Ведь  рано  или поздно, - услышал Санька знакомый голос, - все равнодолжно  было  - безусловно!.. безусловно! капи-ту-ля-ци-я! - Башкин взмахнулшапкой надо всей публикой.
- Ура! - закричали в углу.
- Ура! - крикнул Башкин и махнул шапкой.
-  Ура-а!  -  крикнули все; все глядели весело на Башкина, в блестящие,счастливые глаза.
Он  снова  махнул  шапкой  и  как  будто  дернул  запал - грохнуло, каквыстрел, - ура! - и все ждали третьего раза, глядели на Башкина.
Санька пробирался прочь.
-  Дружище,  дружище!  -  ухватил,  тряс  руку Башкин. - Ох, что я теберасскажу!  Я  приду,  я  тебе все расскажу! - голос с волнением, с радостнойтревогой,  до  слез.  Санька  отвечал  на  пожатие,  наконец, вырвал руку отБашкина.  На  улице  чуть реял солнечный свет из-за облаков и то раздувался,то  снова  мерк,  и Саньке казалось, что сейчас, сейчас дойдет и с радостнымгрохотом  грянет  свет,  а Башкин - больной просто с зайчиком каким-то, естьвот  в  нем,  бывает - ой, идут, идут какие-то, с флагом, толпа целая, прямопо  мостовой,  вон  впереди!  Санька  прибавил  шагу.  Поют, кажется. Саньказаспешил  вслед.  В  это  время  из-за  угла  с  грохотом  веселой  россыпьюраскатился  извозчик,  Андрей  Степанович  молодцом нагнулся на повороте, онмахал  серой шляпой кому-то на тротуаре, кивал, вскинул волосами и отмашистопосадил  шляпу  на  голову.  Вон  еще,  еще  кому-то  машет,  и  бойко гонитизвозчик. Вон поравнялся с флагом, встал на пролетке, салютует шляпой.
Санька  влетел в гущу народа на Соборной площади, потерял из глаз флаг,не  догнал, ничего! Все, все идут туда, к Думе. И на широкой Думской площадичерно от народу.
-  Го-го!  -  кричат,  вверх  смотрят  все,  вон над часами на гипсовомНептуне черный человек, маленький какой, около флагштока.
-  Ура-а-а!  - кричат, и вон красный флаг подымает на флагшток человек.Заело.  Гудит  толпа - возится человек, и вдруг сразу, рывком, дернулся флаги завеял важно на самой вышке.
-  Аа-а!  -  гаркнула  толпа, и казалось, криком треплет флаг сильней исильней.
Затихают,  кто-то  шапкой  машет,  будто  сгоняет  крик. Тихо, и слышениздали,  с думского главного подъезда, голос - выкрикивает слова. Не понять,что. И руку над головой, в руке листок. И опять выкрикивает.
-  ...сегодняшнийдень...  -  только  и  услыхал  Санька. И опять ура! Ивдруг  вон  на  памятнике,  на  цоколе  тут,  против  думского крыльца, снялфуражку,  потряс  в воздухе. Головы обернулись - как густо вокруг памятника.Человек надел фуражку - студенческая! Батин, Батин! - узнал Санька.
Батин оглядел людей, повернул два раза головой, и стало тихо на миг.
-  Товарищи  рабочие!  - на всю площадь прокатил голосом Батин. - Всемурабочему  народу я говорю! Нечего нам кричать ура и нечего радоваться. Царя!И  капиталистов!  Помещиков!  Взяли  за  глотку - с перепугу царь кинул этотобглодок,  -  Батин швырнул сверху скомканный листок - гулом ответила толпа.- Рабочему человеку от того - шиш!
И Батин сложил кукиш и тряс им перед собою рукой с засученным рукавом.
-  Помещичья!  Поповская  дума  за  нас  не заступится. За что же кровьпроливали! На этом станем, так, значит, продадим революцию!
Уже  гул  подымался  в  дальних  рядах, и с думского крыльца выкрикивалслова новый голос.
-  Ура!  -  кричали  на  другом  конце  площади.  И урывками бил воздухспешный голос Батина:
-  Городаши  притаились!  Войско под ружьем! Где-то уже пели "Отречемсяот  старого",  и  воем  перекатывалось  по  площади ура - обрывками долеталислова сверху:
-  ...насильный  подарок  господам...  нашей  шкурой заплатим... - и ужвидно  было,  как  раскрывал  рот  Батин, как тряс кулаком, и едва расслышалСанька - ... не кончено!..
И  вдруг среди толпы поднялся флаг, все задвигались, зашатались головы,и  толпа  густо  потекла  с  площади за флагом на главную улицу. Из высокогоокна    гостиницы    сверху    медным   тонким   звуком   играл   марсельезукорнет-а-пистон.  Впереди  толпы  шел,  размахивал  шапкой  и  что-то кричалСанькин  портной  Соловейчик.  "Пятьдесят  семь  рублей  должен", - вспомнилСанька,  -  но  портной  так  размахивал  руками, - "увидит, не вспомнит", -думал  Санька. С балкона какая-то барышня махала цветным шарфом, и цветистойзмеей  вился  над  самыми  головами,  -  били  в  ладоши. Вон, вон штыки надтолпой. Качаются, - это солдаты.
-  Ура!  -  все кричат солдатам ура. Какой-то гимназист закинул краснуюленту  на  штык  заднему солдату. Солдаты конфузно улыбаются - это караул избанка - ура!
-  Ура!  -  кричат  кому-то.  Старый квартальный в полной форме стоял украя тротуара, улыбался и кивал на "ура".
И  флаг  и толпа пошли вокруг Соборной площади, и на секунду как в щельпроглянуло  солнце,  и  загорелся, зардел кровью флаг над толпой и колыхалсяживым  током. У Саньки на миг стало сердце - утверждал флаг кровь, как будтодолжное,  неизбежное - уверенно и открыто - кровь. "И этот еще там. Батин" -и  Санька  сжался  нутром;  но  вон кого-то на руках подняли, и он качается,балансирует  над  толпой,  как  пробка  в  кипятке  -  и опять ура! И вон наСадовую  свернула  часть  народа, еще, еще, и Саньку утянул поток. Санька неузнавал  улиц,  не  узнал университетского двора - народ валил в медицинскуюаудиторию, студенты, цепью взявшись за руки, ровняли народ.

Убью!

НАДЕНЬКА  сидела  на  своем  обычном  месте за обеденным столом, и АннаГригорьевна  рядом  -  поймала  под  скатертью  Надину руку, не выпускает изсвоей, жмет, переминает и вдруг сдавит до дрожи и глаза прикроет.
Андрей  Степанович  ходил  по комнате со стаканом холодного чаю, искосапоглядывал,  как  Надя  неловко  одной  рукой  мажет  масло на ломтик хлеба.Горничная Дуня убирала лишнюю посуду, составляла на поднос.
-  Дуняша!  -  Андрей  Степанович весело глянул Дуне в лицо. - Дуня! Вызнаете, что у вас в деревне делается?
-  Кажется,  звонок,  -  насторожилась  Анна  Григорьевна, - стойте, негрохайте посудой.
-  Звонят!  -  решительно  тряхнул  головой Тиктин, а Дуня уж отворяет;только  повернула  замок, как с силой дернулась дверь наотмашь. Дуня чуть неупала.  Башкин  ринулся  в  прихожую,  он  сорвал  с  себя шапку, шмякнул настолик,  размашисто  сорвал  пальто и бросил - пальто слетело на пол, Башкинне  оглянулся,  саженными  шагами  по  коридору.  Анна  Григорьевна стояла вдверях столовой.
-  Милая,  голубушка! - кричал Башкин. - Поздравляю, - Анна Григорьевнане  опомнилась  -  Башкин  уж обнимал ее, опутал руками, - и со свободой и сНадеждой  вашей!  Андрей  Степанович!  Драгоценный. - Башкин в пояс кланялсяТиктину,  как в церкви; казалось, сейчас перекрестится. - Надежда Андреевна,просто  Наденька! Разнаденька милая! - и Башкин громко чмокнул руку и послалНаде  поцелуй. - Я! я! - он тыкал себя в грудь, и длинный палец выгибался. -Я,  господа,  всех  радее.  Вы  не  поймете!  Я, я всех свободней! - крикнулБашкин.  -  Прямо на руках ходить! - и Башкин смеялся, и щурились глаза, какна солнце. - Ей-богу, на руках! - вскрикнул Башкин.
Он  стал на четвереньки, поддал ногами, как теленок, и вдруг - никто непонял,  что  это  -  огромные  ноги  взметнулись  к  потолку, длинный пиджаквывернулся,  и  все  это  рухнуло  на  пол. Одной ногой Башкин задел стол, истакан  с  блюдцем  зазвенел  на полу. Анна Григорьевна бросилась, Башкин ужкриво приподнялся на руках.
-  Ничего!  Ничего!  -  он  счастливо  задыхался.  -  Ничего! - говорилБашкин;  он  встал  на  ноги.  - Ничего, никаких городовых, никаких охранок,никаких  жандармов,  черт  возьми,  -  он  стукнул  кулаком  по  столу,  - иротмистров!
- Да садитесь! - крикнула Анна Григорьевна.
-  Ух,  я теперь буду жить! - говорил Башкин. Он зашагал, гонко забегалпо  комнате.  -  Прямо не знаю, сказать прямо не могу, как жить теперь буду!Делать?  Все  буду  делать!  Много  я могу наделать? - он вплотную подошел кТиктину,  кивал ему в лицо головой. - Правда? Много ведь могу? Ужас сколько!-  снова зашагал Башкин. - А этот мальчик, Коля, замечательный, я приведу, квам  приведу,  Андрей  Степанович.  Правда?  -  снова  он  остановился передАндреем  Степановичем,  нараспашку  глядел  в  глаза.  -  Ведь  я  ж хорошийчеловек,  -  сказал Башкин, запыхавшись, вполголоса и все не отводил глаз отТиктина.
-  Ну,  давайте  выпьем,  -  сказал  Андрей  Степанович  и  отвернулся,потянулся  к  столу,  к  бутылке,  -  за  новую  жизнь и за вашу новую жизньособенно.
Андрей  Степанович  искал стаканчика чистого на столе. Дуня подбирала сполу  осколки разбитой посуды и вдруг вскочила - звонок. Андрей Степанович сбутылкой  в руке глядел на двери - Санька в шинели, в фуражке стоял в дверях- на синем околыше мелом написано 52.
- Это что за метка? - Анна Григорьевна щурилась на фуражку.
-  Городовой!  -  Санька  хлопнул  рукой  по  цифре и круто повернулся.Андрей Степанович улыбался и кивал головой:
- Так, так. Это мы просили, комитет общественной безопасности.
Анна  Григорьевна  хотела  пойти  за  Санькой, но в дверях вдруг быстроповернула  назад,  подошла  к Наде, она взяла у Нади руку, быстро оглянуласьна  Башкина.  Надя  тянула руку назад, Анна Григорьевна наклонилась, ловила.Надя спрятала руки. Анна Григорьевна покраснела и быстро вышла из комнаты.
Надя  плотно сжала губы и то взглядывала, как отец наливал в стаканчик,то  хмуро  глядела  в скатерть. Башкин искоса глянул. Он держал стаканчик, иТиктин целился горлышком бутылки.
-  У вас глаза потемнели! - Башкин вдруг резко повернулся к Наде. - Да,да!  Потемнели  глаза.  В  вас  больше силы стало! Андрей Степанович ждал состаканчиком - чокнуться.
-  Теперь  нужна...  сила,  -  сказала  раздельно  Надя и на миг из-подбровей серьезно глянула в самые глаза Башкину.
-  Предстоит...  -  зычно начал Тиктин. Башкин резко повернулся к нему,расплескал на скатерть.
-  Да-да!  Случилось  что-то, - говорил Башкин в сторону Тиктина, - и явас  всех  страшно  люблю,  все  равно  -  ужасно люблю, и вы можете меня нелюбить, и не надо. Не смейтесь, потому что я...
-  Да  пейте,  все  расплещете!  - Андрей Степанович стукнул стаканом встакан  Башкину.  -  Мне  сию  минуту  идти,  -  Андрей  Степанович поставилстаканчик, глядел настенные часы, - комитет дежурит всю эту ночь.
- И я пошла! - Надя встала.
-  Я  хотел вам сказать, - Башкин привстал со стула, он смотрел, поднялброви на Надю, - хотел сказать самое главное для меня.
-  Не  надо  сейчас, - Надя выбиралась из-за стола. - Я даже плохо будувас слушать сейчас. - Она сбивала крошки с платья, смотрела вниз
-  Вы  уходите?  -  слышал  Башкин голос Анны Григорьевны в коридоре. -Санька  уж  полетел,  так  ничего  и...  -  Башкин не слышал, как говорили вприхожей.  Он  схватил  бутылку,  вылил  остатки вина в стакан и опрокинул врот. Он услышал спешные шаги Анны Григорьевны, обтер рукавом губы.
-  Слушайте,  вы,  может  быть, съели бы чего-нибудь, мы ведь пообедалитолько  что.  Послушайте!  С ней уж ничего теперь не случится? Ведь свобода,не  будут  же  хватать  на  улице,  надеюсь.  - Анна Григорьевна передернулаплечами.
Башкин стоял, тряс головой.
- Нет! нет! Не может быть!
Вдруг  Башкин  шагнул  к  двери, приоткрыл, заглянул в коридор и плотноприжал, повернул ручку.
-  Анна  Григорьевна!  -  и  голос у Башкина забился тревожной нотой. -Ради  Бога, вы даете мне самое честное слово, что никто не узнает, что я вамскажу?
Анна Григорьевна села, она вскинула испуганный взгляд на Башкина.
-  Нет,  нет...  зачем? Никому. Никому, если хотите. - Анна Григорьевнавзглядывала  на  Башкина  и  поправляла  на  руке  кольца.  -  Нет, если вамугодно...
-  Анна  Григорьевна!  Милая! - Башкин с размаху сел на стул через уголстола.  -  Анна  Григорьевна!  -  Башкин  остановил пальцы Анны Григорьевны,прикрыл рукой. - Вы думаете, мерзее меня нет человека?
- Что вы?
-  Нет,  -  громко  сказал  Башкин, - к черту! Прямо вам скажу - я, какмерзавец  последний, делал пакости. Я, может быть, - крикнул Башкин и встал,- человека убил!
Анна  Григорьевна  смотрела на него, не отрывая круглых глаз, она сразупокраснела.
-  Десять!  Двенадцать  человек!  -  закричал  Башкин. Он весь напрягсялицом,  и  дрожала  губа.  И  вдруг  весь  опал  на  стул, схватил руку АнныГригорьевны,  через  стол рванул к себе, прижался глазами со всей силы. АннаГригорьевна  уж  занесла другую руку, чтоб погладить волосы, но Башкин вдругдернулся,  вскочил.  -  И еще одного убью, - крикнул, - сегодня, может быть!Сейчас  убью!  Вот честный... честный крест! - Башкин с силой перекрестился.-  У-бью! - и он опрометью бросился из комнаты, схватил свое пальто, шапку ивыбежал с ними вон.
Башкин  стремглав  сбежал  с  лестницы,  внизу  наспех  напялил  шапку,взметнул  пальто, совал руки, рвал подкладку. Он дернул что есть силы двери,бросился  на улицу. И как хлопнула тяжелая дверь! Башкин решительными шагамизашагал   по  тротуару  вправо.  Ему  казалось,  что  испуганное  лицо  АнныГригорьевны  смотрит  вслед.  На  углу,  на панели, Башкин в сумерках увиделкучку  народа,  в  середине  высокий  студент,  ага!  и  вот  белый номер нафуражке.  Люди  стояли  без  пальто,  без  шапок.  Видно, из ближних дворов.Вполголоса урчал говор. Башкин услышал:
-  Что  вы  говорите,  господин студент, когда же сейчас человек оттудапришел, сам же видел: разбивают.
-  Я  ж вам говорю - разбивают, - вдруг громко вскрикнул женский голос.Голос  дернул  Башкина,  он  встал  в  трех  шагах  и  слышал, как все сразузаговорили  громко, и беспокойная испуганная нота забилась над кучкой людей,громче, выше.
-   Тсс!   Тсс!  -  и  студент  махал  рукой.  Башкин  подошел.  -  Вотраспоряжение  от комитета. - Студент поднес к глазам бумажку и, видно, читална  память  -  уж  ничего нельзя было разобрать: - "Комитет безопасности пригородской  Думе  взял  на  свою  ответственность  охрану  порядка в городе ипросит  население помочь ему строгим соблюдением правил: первое, не выходитьиз   домов   с  наступлением  темноты  во  избежание  эксцессов  со  стороныпреступного  элемента..."  -  Так,  пожалуйста, господа, по домам. Комитету,уверяю  вас,  -  студент  наклонился,  прижимал  листок  к груди, - комитетуизвестно гораздо больше, чем этому человеку, и комитет принимает меры...
Люди медленно отходили от студента.
Только  один  человек  -  он  придерживал  у  груди  пиджак  -  подошелвплотную.
-  Что  значит  меры, - он глядел вверх в лицо студенту, - когда же тамразбивают, убивают, я знаю? А если там тоже студент с бумажкой, так что?
-  Есть  студенческая дружина, есть отряд целый, понимаете? - и студентповернулся и шагнул к Башкину.
- Слушайте, слушайте, - зашептал ему на ухо Башкин, - где это, где?
-  На  Слободке!  -  громким  шепотом  сказал  человек  в пиджаке. - НаСлободке  бьют  еврейские лавки, - и он тряс пальцем в улицу направо. Башкинкруто  повернулся  и  быстро  пошел направо, туда, в темноту, к Слободке. Онпрошел  размашистым  спешным  шагом  уж кварталов пять по городу. Вон видно,стоит  на  перекрестке  студент,  и  Башкин  тем  же  ходом  направил  шаг кстуденту.
-  Вы знаете, что происходит? - не доходя еще, начал Башкин, и в голосетвердый упрек, возмущение. - На Слободке бьют лавки! Еврейские лавки!
- Правда? - и студент сунулся к Башкину.
-  Там, там, - сердито махал Башкин пальцем в сторону Слободки. Студентглядел, куда тыкал Башкин.
-  Ох!  -  и студент чуть присел. Башкин глянул - и легкое зарево низкоперемывало по небу.
Оба с минуту глядели, как дышало зарево.
- Так что ж? Идем, или вы будете стоять, когда там...
- Да я тут обязан... - перебил студент.
-  А  ну  вас!  -  Башкин  шагнул прочь. - Ко всем чертям! - сказал он,шагая. - К сволочам!
Башкин  свернул  за угол. И вдруг тонкий рожок кареты "скорой помощи" -и  холодок  дунул  под  ложечкой  -  спешной дробью простукали лошади, и вонфонари  кареты пересекли улицу. И опять рожок, и бедственный звук прижал подгрудью. Башкин шагал слабее.

Сдачи

-  ДА НИЧЕГО там не того... не разберешь. - Виктор стоял боком в дверяхстоловой,  без  сюртука,  в  подтяжках.  Он  глядел  и досадливо морщился настенные  часы  и переставлял карманные. - А черт! Вот замотался, часы теперьстали  -  дьявол их... Да вчера ж тебе говорил - вот как к свиньям все за...за...  черт его знает, - и Виктор завертел в воздухе кулаком с часами и зло,без  терпения, глядел на Груню. - Не знаю, одним словом, - и Виктор вышел, иГруня слышала: возился, бросал что-то и с силой пинком толкнул стул.
Крики  с  улицы,  и  не  визгливые, а густо поют будто. Груня вскочила,накинула шаль, побежала. Фроська туда же.
- Тебя куда несет! - крикнул Виктор в спину, как поленом стукнул.
Фроська  на  месте  свернулась, платком полморды закрыла и перевиваетсявся.
-  Марш  в  кухню!  -  крикнул Виктор и пошел по коридору. - Тебе чего,дуре, надо? Тебе чего понадобилось? Фроська дернула плечом.
-  Подрыгай  мне!  Подрыта  какая,  скажите. Ее там не хватало. Фроськаповернулась к окну.
- Сапоги!.. - крикнул Виктор. - С вечера! С вечера, дура, валяются!
Фроська шагнула, подняла с полу Викторов ботфорт.
-  То-то!  -  Виктор пошел к себе, но в это время дверь распахнулась, иГруня  торопливо  вбежала,  красная,  и лицо все в радости и головой кивает,будто с веселым сюрпризом.
-  Витечка!  Народу! Поют, ходят, как на Пасху прямо. Ой, один смешной,понимаешь!
И  Фроська  из  кухни  высунулась,  сапог  на  руке надет. Виктор стоялвполоборота.
-  Мерзавцы!  Орут,  мерзавцы! - крикнул Виктор. Груня брови подняла. -Жидам  царя  продали!  -  крикнул во всю глотку Виктор, ушел к себе, хлопнулдверью, хоть не очень.
Виктор сел на стул среди комнаты, слушал, идет ли Груня. Не идет.
-  Тьфу!  - плюнул Виктор со всей силы в обои перед собой. Встал, вышелв  прихожую, лазил по карманам шинели, глядел чуть вбок. Платок достал - всезлой  рукой  -  пальцы  нащупали конфету, и с платком вместе пихнул в карманшаровар, в самый низ. Ушел к себе.
В квартире было тихо, и слышно было, как подымались голоса в улице.
-  Уря-я!  -  передразнил Виктор. И вспомнил, как Сеньковский кривлялсяна еврейский манер: "Долой самодержавию и черту оседлости!"
Виктор  скрестил руки, вцепился пальцами, и вдруг истома выгнула спину,и  Виктор  вытянулся на стуле, голову за спинку, и дохнул едва слышно сквозьзубы:
- Ре-ежь!
И  вдруг  оглянулся  на  Грунины шаги за дверью. Виктор вскочил, открылдвери и сделал хмурое лицо.
-  А  знаешь,  старика  можно  устроить.  Я  уж  говорил  там...  Виделполицмейстершу,  просил,  обещала.  - И Виктор смотрел в глаза Груни, трогалглазами, пробовал.
-  Ага!  Ага! - говорила Груня, перевешивала Викторову шашку на крайнийкрюк.
-  Да,  и  скажи,  чтоб шинель почистила... и карманы вытрясти... трухавсякая.
Виктор  еще  раз  глянул  в Грунины глаза, а Груня смотрела на вешалку,обдергивала свое пальто.
-  Я  думаю,  Петру Саввичу надо, - начал Виктор и глядел на папироску,закуривал.  Думал, глядит теперь на него Груня или уйдет сейчас, и вдруг надсамой головой затрещал звонок.
Виктор кинулся к дверям, толкнул по дороге Груню.
- Кто? Кто, спрашиваю? - и держался за ключ.
-  Не  отпирай, не отпирай! - шептала сзади Груня. Но Виктор уже вертелключом, он толчком распахнул дверь, толкнул человека.
-  Да  чего  ты,  дьявол,  с  ума  сходишь! - какой-то штатский. Викторнахмурился, вглядывался. Голос ведь знакомый.
-  А  тьфу  тебя!  -  и  Виктор пропустил мимо себя человека. Маленькаябарашковая шапочка сковородочкой сидела на боку, как наклеенная.
-  Да,  конечно, Сеньковский, - шептал он и протискивался мимо Виктора.Он  глазами  уж  зацепил  Груню  и  протягивался  к  ней  в узком месте. - Акрасивый, правда? - И Сеньковский состроил дурацкую рожу Груне.
Груня тихо повернулась на месте и пошла в коридор, в кухню.
-  Гордая  онау  тебя,  что ли, или не обедала? - говорил Сеньковский вприхожей.
Виктор запер дверь, оглянулся.
- Видал? - Сеньковский мотнул головой к дверям, и дрыгнула шапчонка.
-  Штатское  у тебя есть? - уж из гостиной говорил Сеньковский. - Нету?Ну-ну-ну,  брат!  -  и  Сеньковский  размахивал  пальцем  перед  самым носомВиктора.  -  У  нас,  брат, чтоб было! А где хочешь, там и доставай. Сейчас,брат,  тебе  расскажу.  -  Сеньковский  скинул  грязненькое пальтишко, кинулвместе  с  шапчонкой  на диван, на подушку - Груня кошечку вышивала. - Водкаесть?  Без водки этого дела не разберешь. - И Сеньковский прошел в столовую.Там на скатерти стояли еще неубранные тарелки.
Виктор  все  смотрел на пиджак, на короткие рукава, на синюю рубаху подпиджаком, не мог до конца признать Сеньковского.
-   Мадам   Вавич,   -  крикнул  Сеньковский  в  коридор,  -  пожалуйтенепременно, я вам сюрприз принес.
- Груня, Груня! В самом деле, иди! Очень необходимо! - крикнул Вавич.
Фроська шаркала по коридору в опорках.
-  А чего изволите, барыня велела спросить, - и Фроська вдруг фыркнула:узнала Сеньковского.
-  Водки  нам  подай, - говорил Сеньковский, - не обхохочись, дура, - исделал Фроське гримасу.
- Да, да! Водки живо, - говорил Виктор.
-  И  дворника позови, - Сеньковский отхлебнул из стакана. - Ну иди же,черт  тебя.  Дело  вот  какое,  -  Сеньковский  прикрыл двери за Фроськой, -видал, какую блевотину тут жиды развели?
- Ну? - Виктор глядел, как прихлебывал водку Сеньковский.
-  Ну,  так  сегодня  же ночью сдачи! В Киеве герб сорвали, наш русскийгерб.  Чего  смотришь? - Сеньковский стукнул пустым стаканом и густо сплюнулна  пол.  -  Да прямо сказать - трепануть жидов. Приказ тебе передаю, понял?Чей? Дурак! Чей? Мой приказ.
- Как то есть?
-  А так то есть: выбить жидов так, чтоб сто лет вспоминали. Жидов... ижидовок.
Сеньковский  налил второй стакан и пощелкал ногтем по пустому графину -отвечаешь?
-  Жидовкам  можешь  пузо  пороть вот от сих пор - во по сие время! - иСеньковский  чиркнул  себя пальцем. - И кишки можешь на руку наматывать, - иСеньковский завертел кулак, наматывал.
Но  в  это  время  распахнулась  дверь,  и  Груня  втолкнулась, стала ивыпученными  глазами  глядела  на  Сеньковского, бледная, и двигала без словоткрытым ртом.
- Что? Ты что сказал? - дохнула Груня и хрипло и на всю комнату.
-  А  что, под дверьми подслушивали? Больно стало? - Сеньковский держалстакан  у  груди,  развалился  на  стуле,  глядел снизу на Груню. - А есть иженщины,  что  кусаются.  В  кровь,  как  щуки.  Спросите вот хоть... - и онкивнул на Виктора.
Груня вдруг зарделась, сразу. И Виктор не узнал лица - крашеное.
-  Сволочь!  -  крикнула Груня и плюнула в лицо Сеньковскому. Он дернулрукой, расплескал стакан.
-  Грунечка,  Груня,  -  бросился  к ней Вавич, - он врет, он врет, всеврет.
Груня толкнула Виктора и стремглав выбежала из столовой.
- Про жидовок, говорю, врет, - бормотал Виктор в коридоре, - Грунечка!
Груня  пролетела  в  кухню,  вся  красная еще, стала у плиты, снимала ихлопала крышками кастрюлек, спички схватила, опять положила.
-  Груня!  Аграфеночка!  -  говорил  Виктор  шепотом.  -  Грушенька, тыслушай,  Грунюшка,  я  скажу  что,  слушай.  Груня смотрела на плиту, мигалаширокими глазами.
- Да Аграфена! - дернул за плечо Груню Виктор. Черная дверь хлопнула.
-  Вот  привела  дворника.  -  Фроська вошла в кухню, а дворник топал удверей, обтирал ноги.
-  А  ну  сюда,  сюда!  -  кричал Сеньковский из столовой. - Давай сюдадворника.
Виктор выскочил из кухни.
- Идем!
Дворник снял шапку, застукал сапогами по коридору.
Сеньковский закрыл за дворником дверь.
-  Ты  вот что, ты доставить должен сюда, вот через полчаса, чтоб было,-  Сеньковский  ткнул  пальцем в часы, - фуражку вольную, штаны и свитку тамили  пальтишко,  вот на господина надзирателя. Понял? - Сеньковский двинулсяк  дворнику.  -  И  смотри  мне,  сукин сын, чтоб ни гу-гу! А то знаешь! - иСеньковский  вдруг  дернул  лицо вперед, и дворник шатнулся назад. - Шкуру сживого сдеру. Пшол!
Дворник пятился боком в закрытую дверь.
-  Разиня!  -  визгнул  Сеньковский,  вцепился  в  волосы,  в затылок истукнул  дворника головой о дверь. - Лбом, лбом прошиби! Слушай, доставай! -повернулся вдруг к Вавичу и заболтал в воздухе пустым графином.
-  Фрося!  -  крикнул  Вавич  и  сам  вышел,  пошел к кухне, не дошел -вернулся.  - Сейчас, сейчас, - бубнил вполголоса Виктор и ходил, топтался покомнате.  -  Нет,  ты  кроме  шуток - приказ? - Виктор на минуту остановилсяперед Сеньковским.
-  А  ты  что,  дурак, хотел? Бумагу? С печатью тебе? Да? С гербом? Триподписи?  - Сеньковский выкручивал в воздухе пальцем. - С подлинным верно...Дура!  Дура  ты...  Ну, скоро там? - Сеньковский стукал стаканом по столу. -Ты  знаешь,  что этой ночью, - Сеньковский хриплым шепотом заговорил, поднялодну  бровь, косо наморщился лоб, - говорил генерал Миллер - сердце русскогочеловека  не  может  не возмутиться... да... никак не может... кровью должнообливаться,  когда  жиды  нашего  отечества топчут права русского монарха, икто  останется  смотреть  на  это и кто, значит, сложа руки, пускай, значит,тот,  значит - стерва, и все верные сыны родины должны как один человек... ичтоб  возмущенье и чтоб жидам и всякой сволочи. Жиды, говорит, кучкой, и вы,говорит,  должны  сплотить оплот... и вали!.. по всем по трем! - Сеньковскийуж говорил громко, на всю квартиру. - В портрет чернилом! Это как?
- В государя?
-  Ну  да!  Не  знал,  подумаешь! Шварк чернильницей жидера какой-то. Ачто,  морду  не  набьем?  Набьем,  так  набьем,  ой!  Ой, жидочки-голубчики,покойникам позавидуете. Живьем, стервецы, в могилу полезете.
Фроська  с  опаской боком глядела на Сеньковского и осторожно поставилана стол новый графин водки.
-  Ты не думай, - говорил уже сонно Сеньковский и тяжелой рукой наливалв  стакан, - не думай, что мы вдвоем. Там уж есть. Приготовлено. Блатовню-тораспустили?  Вот!  Там я еще человечкам мигнул, как следует. Это уж у нас, -и  Сеньковский  пьяной  рукой  хлопнул  через  весь  стол,  - во! Слушай! Тыпожрать  давай,  -  вдруг  встрепенулся Сеньковский. - В семь надо на место.Э-э!  Батенька, у нас не игрушки в ушки! Не-е-е! - и он мотал головой, глазасощурил.  -  Ну!  Давай  жрать, что ли, - Сеньковский вскочил, - или в кабакпосылай, пусть принесет твоя эта задрыга.
"Заснул бы, - думал Виктор, - напился б и заснул бы".
А Сеньковский хлопал ладошкой по столу:
- Давай жрать, что ли! Посылай! Виктор нажал звонок.

Почин

-  ДА  НАПЯЛИВАЙ,  напяливай,  - дергал Сеньковский Виктора за ворот, -во, во как! И воротник, стой, ворот подыму!
И  Виктор  ежился,  дергал  локтями  в  черном  полупальто. Луком и ещекислым чем-то пахнуло из бортов, и Виктор тряс головой.
-  Ух  ты! - и Сеньковский присел, ухватился за колени. - Ах, черт тебяразъешь,  -  хохотал,  мотал  головой  Сеньковский.  - Жене пойди покажись -фалейтор!  Ей-богу,  фалейтор; ну, конюх, что с барыней живет, тьфу ты, чтобтебя,  -  и  Сеньковский  нахлопнул  на  Виктора  картуз  по  самые  уши. Онвысунулся  в  переднюю, кричал через смех, через гогот: - Мамаша! На супругаполюбуйтесь. Ей-богу, он с чужой барыней живет!
Виктор дернул Сеньковского назад.
- Брось ты...не понимаю... и она тяжелая у меня, ты, брат...
-  Верно,  она у тебя не легкая! Да ну их в болото! Ты револьвер! Бери,дурак! Мало что там может.
Виктор скинул картуз, бросил на стол. Глядел в окно, в штору.
-  Ты  что?  -  повернул  его  за  плечо Сеньковский. - Идешь? - и губувперед  выпятил,  хмуро  прищурился  на  Виктора.  -  Нет?  Так,  значит,  идоложить? Что с жидами, значит? И пусть царю в морду плюют?
Виктор зло покосился на Сеньковского.
-  Да  я  твою королеву - знаешь, Господь с ней, - а служить, так... Даты револьвер на шнурок и на шею, чтоб не вырвали там. Ну, готов?
Сеньковский   толкнул  дверь  в  прихожую.  Груня  стояла  в  коридоре,глядела, рот приоткрыла. Виктор шагнул из комнаты.
- Витя! Не ходи, не смей! - крикнула Груня.
-  Служба-с!  -  и Сеньковский назидательно тряхнул головой. - Приказ вштатском.
- Витя! - Груня шагнула и руку одну вытянула вперед.
-  Да мы пройдемся, поглядим там. - И Сеньковский пихал Виктора вперед.- Мы скоро назад.
Виктор шел молча. Передергивал лопатками.
-  Что,  с  приложением  полпузанчик?  - и Сеньковский захватил в кулакпальто на спине у Виктора, тер по хребту. - Почесать?
Было  темно,  фонарей  не  зажгли.  Кое-где у ворот глухо гудели темныекучки народу.
-  Постовой!  -  и  Сеньковский  толкнул  Виктора под локоть, кивнул настудента  на  мостовой.  -  Снять,  что ли, - и Сеньковский огляделся, - илирано?
Виктор молча вертел головой.
Они  вышли  на  пустые  улицы,  и  свет  в окнах, теплый уютный свет, игде-то  за  окном  пели  хором.  Виктор  повернул  голову на свет, на песню,погладил глазами окно.
-  Вот  сейчас  по-другому  запоют,  - Сеньковский больно ткнул Викторабольшим  пальцем  под ребра. - Ух, началось, началось! - вдруг, запыхавшись,зашептал  Сеньковский.  - Фу, черт, завозились с тобой, а дьявол, туды его вдоски!  - и Сеньковский полубегом заспешил по улице вниз. Виктор глянул: онисвернули  в  улицу,  где прямо в конце металось красное зарево, будто хотеловырваться,  звало  на  помощь.  Виктор  вдохнул,  как будто кусил воздуху, ибросился догонять Сеньковского.
-  Господа! Господа! - голосом таким отчаянным, бабьим каким-то, кричалдлинный,  верста  коломенская.  -  Господа!  Вы туда? Там евреев избивают! Ятоже на помощь. - И длинный нагонял раскидистыми шагами. - Господа!
Знакомый голос. Вавич не вспомнил, откуда это. Противный.
Виктор не узнал Башкина.
Сеньковский вдруг остановился.
Башкин нагнал, запыхался.
- Господа! Спешим! Может быть, мы...
- Ишь! Полтора жида! - и Сеньковский с размаху ударил Башкина в ухо.
Башкин схватился за голову, падал на Вавича.
-  Принимай! - крикнул Сеньковский, и Вавич всю досаду вправил в руку исаданул Башкина в бок. Башкин рухнул наземь, упал, раскинул руки.
-  Так!  - сказал Сеньковский. - Почин! Пошли, - и он дернул Виктора зарукав. Потянул. - Ходом, ходом. Смотри. Э-эх! Пошло...
В  это  время  пламя  взметнулось  кустом  и  красным отсветом дунуло вчерную  улицу.  Сеньковский  стал  на  миг, и вот густым гулом ухнул взрыв иследом далекий визг толпы.
- Ходом! - крикнул Сеньковский и побежал вниз по улице.
Они  бежали через пустую площадь, и уж в окнах мелькали пугливые огни ихлопали  калитки, и только слышно было, как шлепали ноги, как перебегали поддомами люди.
-   Забегали...   таракашки!   -   запыхавшимся   голосом   подкрикивалСеньковский.
Он  топал  вверх  в  гору,  и  Виктор слышал, через крик и выкрики, какгудел  говор  во  дворах  за  низкими  заборами и, как языки пламени, звенливскрики поверх гула.
-  У,  сволочь  закопошилася,  - и Сеньковский тянул воздух со слюной ивдруг ..
Дзлям!  -  и  впереди  в  окне зазвенели стекла, и как сигнал ударило вдушу.  Кчертям!  Посыпалось  береженое. Бей! И Виктор сжал кулак. Вон бегут,бегут с факелом - черт его - ножка от мебели и горит сверху рогожа.
-  Бей  жидов!  Мать  их в душу... - и вон с маху ломом, ух, дядя какойсадит в рамы. Вывеска - "бакалейная".
И  вот  неистовая  нота, отчаянная, острым колом впилась в воздух, и намиг  стихло  все,  и  вдруг  рванул  гул  ревом, трещали, взвизгивали двери.Виктор  видел,  как  подсаживали  трое  дверь  ломом - водопроводной трубой,подбежал,  рев  вошел в грудь, и Виктор дернул лом - сюда, сюда! и засадил упетли.  Вали, вали! Красный свет мелькал, мутил тени, едко несло керосином -ух, еще, еще!
Гу-у! - лопнуло! Дверь отскочила, повисла криво над крыльцом.
-  Рви!  -  заорал  Виктор.  Он  дергал  дверь,  не  жалел рук, и вдругженщина,  старуха,  кинулась из дверей и стала над ступенями, всклокоченная,рваная,  глаза  выпучены  и  руки  подняла,  вверх  вытянула, будто в безднубросается, рот открыла, кричит, что ли, и трясет в стороны головой.
-  Не-е-е!  -  слышал  Виктор,  держал дверь, глядел, как страшно мазалсвет  по лицу старухи, и вдруг визгнул голос: "Бей!" - и сзади махнул лом, истаруха, как бумажная, хлопнулась ничком в ступени.
-  Бей  их!  Га-а!  - и уж мимо Виктора из окон что-то летело, и Викторподдавал  ногой какие-то банки, а там рвались, давились, топтались в дверях,и  с  дребезгом летело что-то из окон. И вдруг вой, в одну ноту. И вон вверхкричат:
- Давай сюдой! Разом!
Виктор глянул - факел метался по крыше, и носились тени.
-  Ловят!  Ловят!  Держи!  - всем голосом рявкнул Виктор. - А, держ-жи,держи!
Виктор бросился во двор.
- Гу-у! - дохнула толпа.
Виктор  понял: поймали. Стукнулся в темноте на жестянку - бегом за дом,где тут на чердак, на крышу?
На улице вдруг взвился крик, завился, как хохот.
Виктор  бросился  назад,  к  воротам,  задрав  голову,  глядел вверх накрышу.  Какое-то тело держали за ноги, за руки, раскачивали у самого края, имотались внизу фалды.
Визгнули внизу:
- И-и! Задергался, задергался ногами. Ишь, задрыгал. Держи-и!
-  Кидай,  кидай!  -  кричали  за  воротами.  Ух, размахнули, метнули ввоздухе и с разлету вниз. И на миг смолкла толпа.
-  Ой,  тотеле!  -  пронзительно  крикнул  сзади  женский  крик. Виктордернулся,  стало  дыхание  от  этого крика, и мигом мимо мелькнула в ворота,толкнула Виктора на лету.
- Ай! ай! йя! - и вырвался голос с душой вместе.
Ревом взрыло толпу, и рев накрыл все.
Виктор  выскочил  за  ворота.  Красным  светом  кидало  с  той стороны,напротив полыхала крыша, огонь метался на ветру, взмахивали языки.
-  Ой,  пустите,  ой,  где  папочка! Пустите! - рвался голос через весьрев.  И  вон кучей возятся. Вавич двинулся на крик, и вдруг опрометью мимо внашлепке  Сеньковский,  чуть не сбил с ног, врезался в кучу. Виктора отшиблопод окно, тяжелый ящик стукнул в плечо - швырнули из окна - рассыпалось.
-  Костыли!  Вали!  туды  его  в веру! - Виктор едва отскочил - тяжелыймешок валили из окна.
-  Давай, давай! - кричат от ворот, и только тошная женская нота висит,не падает. И опять Сеньковский. Ух, юрко сбил кого-то, хватает с земли.
-  Стой,  стой!  -  орет  туда  к  воротам.  Виктор  с забившимся духомпротискивался, где кричала девушка.
-  Ой,  сестру, ой, не убивайте, не надо, ой, не надо! Больная! И вдругзавизжала,  и  голос  тонким  ножом  вонзился  в  гул.  Виктор был совсем ужблизко,  рвался,  не  мог пробить гущи, не видел, что делают, и слышал стук:ухали ворота.
-  Давай  сюда  костыль. Давай, твою в доски! - И заорали сразу, ударомрявкнули голоса - и быстрей застукало, заспешило.
- Давай костыль!.. Враздрай ее, враскоряч... - слышал Виктор.
Визгнул голос.
-  Га!  Гу-ух!  - орали над Виктором с крыльца, глядели красными лицамитуда через головы, на ворота. Пялились, тискались наперебой. Слетел один.
- Что? что? - теребил его Виктор, рвал за ворот, кричал в ухо: - Что?
-  Жидовку!..  На ворота!.. Прибили! Ух, треплють! И вдруг рожок меднымголосом,  и  затрясся  сигнал  над головами. Вавич дернулся, и голова ушла вплечи.
- Фу! Это пожарные!
Вон  стали  и  дымят  факелы.  Не  пускают,  не проехать. И с грохотом,скрежетом  рухнула  крыша  напротив,  присело  пламя,  и жарким духом дунулиискры, и снова взлетело в небо пламя.
- Ураа! а! - гаркнула толпа.
-  Жидов,  туды их кровину, бей! бей! - вопил над ухом у Виктора пьяныйголос. - Бее-е-ей-йя!
Виктор  рванул  вперед.  Какой-то  парнишка  тискался  под стенкой, двекухонных  лампы  в  руке  над  головой,  и  вдруг толпа метнулась навстречу,дернулась.  Виктор услыхал через крик сухой стук, и крик спал на миг, и ясноударили два выстрела: серьезно, строго хлопнули выстрелы.
- Жиды стреляют! А-а! - и высокий вой ветром подул по толпе.
-  Где,  где?  -  кричал  Виктор  и  рвался  под стенкой вперед, а мимобежали,  спотыкались, и уж чисто впереди, вон огонек пыхнул и - дах! - и ещеи еще, с другой стороны.
Виктор  вытащил  наган,  крепко  зажал  в руке. Опять огонек впереди, иВиктор нажал курок - не нажал, рванул горячей рукой.
-  А,  так  вашу  в  смерть...  - шептал Виктор. И вдруг сзади выстрел.Виктор оглянулся. Пожар пылал. Кто-то бегом топал сзади.
-  За  крыльцо!  Дурак!  -  голос  запыхавшийся.  -  Вон  еще  бегут. -Сеньковский  и  Виктор  два  раза  подряд  выстрелили  вперед  в  темноту. Ичасто-часто застукали выстрелы, и отскочила щебенка от крыльца.
-  А  сволочь жидовская! - и зубы скрипели у Виктора. Он стоял в рост истрелял и на ощупь перезаряжал наган.
-  Назад,  назад,  болван!  - Сеньковский дергал за спину. Еще какие-тотолпились  кучкой сзади. - Назад! - и Сеньковский рывком повернул Виктора зарукав.
Дап! дап-дап! - и огоньки сеяли из темноты.
- Господин надзиратель! Налево в проулок.
Виктор  упирался,  но  уж  и  второй его тянул за локоть, и Сеньковскийдышал перегаром в лицо - ходом!
Виктор  натыкался на хлам, на ящики и вдруг глянул вбок - те ворота - ираскинула  руки  и  ноги...  висит,  как  чудом, как приклеенная, и увидал -черным колом торчал костыль из ладони.
- Ходом! Пошли, пошли! - и Сеньковский дернул Виктора вперед.

Будь проклят!

ТАНЕЧКА  ходила  по  паркету  от рояля к двери мимо трюмо. Из двери, изстоловой,  шел  свет, и только ее одну видно в трюмо, когда проходит мимо. ИТаня  проходила  и  скашивала  глаза в трюмо, и цвет, тот самый единственныйцвет,  рамкой  оттенял  шею  и  бросал  на  щеки  отсвет  -  чуть  страшный,неведомого огня.
-  И  не  надо! - шептала Таня и длинными шагами скользила по паркету ивдруг  остановилась,  подошла  вплотную  к трюмо, к самому зеркалу присунулалицо  и  злыми,  ярыми  глазами глядела себе в глаза, и как воткнулся глаз вглаз и не оторваться.
-  И...  не... на-до! - громко сказала Таня и отвернулась. - Бабушка! -крикнула  Таня,  вышла  в  столовую.  -  Бабушка!  Да бабушка, черт вас дерисовсем!
- Чего? Упало чего? - шлепает на бегу.
- Чаю, я говорю, а никто не подал.
-  Да  стоит  же  чай, Бог ты мой, орать-то так... фу, убивают, думала.Чай-то вот. Сослепу-то орать...
-  Ну,  так и садитесь, пейте. Садитесь, говорю, сюда, сейчас же! Ну! Явам наливать буду.
- Не надо, не надо крепко так, - и старуха замахала рукой.
-  И  варенья  вот  вам. В чайное блюдечко! Чепуха, сожрете. Вот полноеблюдечко наложу. Вот! Куда? В рот. - И Таня села, и стул пискнул.
-  Куда же столько? - и старуха закачала головой, заулыбалась губами наваренье.
-  Бабушка!  -  Таня  кричала,  как  глухой.  Старуха  глядела, мелкимискладками  пошел  сухой лоб. - Бабушка! Что, если б муж бы ваш или жених вамна свадьбу газету принес? В подарок?
- Как это газету?
-  Ешьте  варенье!  -  крикнула  Таня.  -  Газету,  я  говорю! С самымиинтересными  новостями!  Что царя убили. Старуха затрясла головой, и глаза вчашку.
-  Ну,  все  равно,  с  картинками. Газету вот эдакую! - И Таня развеларуками  круг, и сзади черными крыльями махнула тень, и старуха вздрогнула. -На свадьбу? А? - и Таня встала и со всей силы глядела в старуху. - Что?
- Да не пойму... Газету? Зачем же газету?
-  И  мне  незачем! - крикнула Таня. - И в рожу надо кинуть газету, - иТаня  отшвырнула  воздух  рукой.  - Газетчик! С душой надо, а не с... - Таняотпихнула  стул  назад,  с  громом,  с  рокотом,  и вышла в гостиную. Села сразмаху  на  диван.  Таня бросила взгляд в трюмо. Виден был стол в столовой,старуха  без  шума  доставала  ложечкой варенье. Таня стала глядеть в угол втемноту.
-  Ой,  никак  на  черном  ходу  стучат! - И Таня видела в зеркало, каквскочила старуха.
"Стучат, стучат, действительно стучат", - Таня встала и пошла к кухне.
Старуха  уж  отпирала.  Дворник  шагнул через порог и стал, придерживалсзади дверь.
-  Что  вы  там  шепчетесь?  -  и  Таня твердыми каблуками застукала покоридору. - Что такое?
-  А  вот  говорит,  -  шептала  старуха  и наклонялась в такт, - чтоб,говорит,  завтра,  говорит,  иконы  на окно поставить, - и старуха выставилаладони,  -  чтоб  знали,  что  православные, говорит, люди, - дворник гляделстарухе в темя, улыбался, кивал головою, - чтоб, говорит...
-  А  верно,  -  и  голос  у дворника вразумительный, - ну, камнем кто.Простое дело...
-  Зачем,  зачем? - Таня шагнула к дворнику. Но дворник уж всунул спинув  дверь,  улыбался  -  такое  уж дело... - и закрыл дверь. Таня дернулась кдвери, хватилась за ручку.
-  Шш!  - старуха придерживала дверь. - Он говорит, барышня, говорит, -и  старуха  зашептала  едва  слышно,  -  забастовку завтра делают... русскиеделают... прямо бунтовать, говорит, все будут.
- Иконы почему? - крикнула Таня.
-   Иконы...-   но  ничего  нельзя  было  расслышать,  бился,  трепеталэлектрический  звонок  в  кухне,  кто-то часто, прерывисто звонил в параднуюдверь.  Таня  бегом  бросилась отворять, и тревожный воздух заходил в груди.Звонок  бился, вздрагивал сзади нервной дрожью. Таня быстрой рукой открыла -дама в вязаной шали, улыбается насильно, искательно.
-  Простите, одну минутку, на пару слов, - дама озиралась в передней, -я  внизу живу. Лейбович. Идемте на минуту, - и она тащила Таню в гостиную, -слушайте, умоляю вас, - шептала Лейбович, - вы же интеллигентный человек.
- Да сядьте, сядьте, - говорила Таня.
-  Ой,  милая,  я  не  могу.  Вы знаете, - и вдруг голос осекся, охрип,Лейбович  глотала сухим горлом, - дайте мне выпить глоток, - хрипло говорилаЛейбович, и Танечка видела в полутьме, как трясется шаль на голове.
Танечка  выпрыгнула  в столовую, схватила свою неначатую чашку, и чашкадробно  билась  о  зубы  в руках у Лейбович. Она с трудом глотала, поставилачашку на рояль.
-  Я  вас  умоляю,  -  свежим голосом говорила Лейбович, - дайте нам назавтра,  только  на завтра, пару икон, вы же понимаете? Только поставить. Вызнаете,  что  делается на Слободке? Ой! - и Лейбович сцепила обе руки и билаими  себя  в  лоб.  -  Я не знаю, если есть Бог, то как он может смотреть наэто,  когда  человек,  человек  не  может...  человек  не  может это видеть.Господи,  Господи!  -  и  Лейбович с судорогой подняла стиснутые руки. - Этохристиане!   Это   русские!   Православные   убивают!   Стариков  убивают...женщинам...  беременным...  - Лейбович захлебнулась, она вдруг села на стул,вцепилась  пальцами  в  голову.  Она  вскочила.  -  Будь проклята, проклята!Проклята  эта страна! - крикнула исступленным голосом. - Тьфу, тьфу, тьфу натебя!  -  и она плевала как будто в кого-то перед собой и снова бросилась настул  и  вцепилась,  точно хотела содрать с себя волосы, и, скорчившись, всеударяла сильней и сильней ногой об пол.
-  Слушайте, слушайте, - Таня наклонилась, трепала за плечо Лейбович, -кто же это, кто?
- А! Все! Все! Негодяи! - выкрикивала Лейбович.
- Ведь не может быть! Слушайте, я вам - говорю: не дадут.
-  Когда!  Когда! Кто не дал? Жить не дадут! - и она вдруг остановиласьи  вдруг  подняла  на  Таню лицо и большими, выпученными глазами смотрела наТаню.  Она  приоткрыла  рот,  как  будто подавилась. Таня ждала - и вдруг изполуоткрытого  рта вышел вой, как будто кто внутри поднялся к горлу и кричализнутри, громко, на всю квартиру, одной волчьей нотой.
-  Воды!  воды!  -  Таня  побежала  за  стаканом,  Таня впопыхах смутнослышала,  как  отпирала  старуха  парадную.  - Валерьянка, где валерьянка? -громко  повторяла  Таня,  хватала  баночки  в  шкапчике.  Таня бежала назад,какой-то  мужчина  уж  стоял над Лейбович, старуха с кухонной лампой в рукахстояла  в  дверях гостиной, кисло хмурилась. Мужчина, видно, зажимал ладоньюрот Лейбович, и глухо выла спертая нота.
-  Простите, - говорил через плечо мужчина, - я муж, я слышал... снизу.Фанечка, тсс-тсс! Не надо. Там же Яша остался...
Но Лейбович мотала головой, и к спинке стула прижимал ее голову муж.
- Пусть выпьет, - совала стакан Таня. Но Лейбович встала.
-  Что  же,  что  же  это?  Что  это? - повторяла Лейбович, задыхалась,поматывала  головой.  -  Ой,  что  же  это?  Наум!  Она стояла растрепанная,озиралась.
-  Ша! - и Наум махнул сердито рукой. - Тихо! - он обернулся к Танечке,он  схватил  ее  под  локоть  и  быстро  пошел к столовой. - Понимаете, идетпогром.  Да, да, настоящий погром. Я зубной врач, внизу. Так я вас прошу, мыв  первом  этаже  -  Наум  Миронович Лейбович... у меня дети. Сейчас, каждуюминуту,- шептал Тане Наум Миронович, - они же не смотрят - дети, не дети...
-  Идите  сюда,  сюда  ко  мне, сейчас. Скорей! Таня недоговорила, НаумМиронович зашагал к дверям. Но вдруг остановился, вернулся.
-  А  старуха?  Я  говорю  -  старуха,  я  вижу,  чем она дышит, пойдетскажет... дворнику, я знаю... Надо запереть, на ключ надо тот ход.
Таня  мотнула  головой,  пошла  в  кухню,  старуха  встала  с табурета,глядела  тревожно,  сердито  на  Таню.  Таня подошла к дверям, повернула двараза ключ и засунула себе в декольте.
-  Бабушка!  Ко  мне  в  спальню, - Таня вытянула приказательно руку, -сейчас  же. Если выйдете - я вас убью! Таня пропустила старуху мимо - все неопускала руки.
-  Не  закрывайте  дверь,  -  шептал в прихожей Наум Миронович, - мы поодному  и  тихо!  Ти-хо!  -  он  поднял  к  уху палец, и Танечка видела, каквздрагивал рыжеватый ус над губой и мелкой рябью трепетало пенсне.
Таня заглянула в гостиную.
-  Жена  уже  пошла,  -  он  осторожно вышел на темную лестницу, шагнулосторожно, как в воду.
Танечка  высунула  голову  в двери. Лейбович шарила ногами ступеньку, иснизу Таня ясно слышала шепот:
-  Яшенька,  Яшенька,  держись  за меня, Яшенька, держись, мой мальчик.Там хорошо, хорошо будет. Хорошо, мое золотце!
-  Тсс-ссс!  -  тонко  засипел  Наум  Миронович.  И  Таня  слышала, какмаленькие ножки оступались на каменных ступенях.

"52"

САНЬКАТиктин  стоял на посту. На главной улице, против городского сада.Ходил  мерно  по  асфальтовой  черной  мостовой.  Пустые тротуары замерли побокам,  и  укатывал  в  темноту черный асфальт. Санька вслушивался - тишина,покойницкая  тишина  будто выдула все звуки из темных улиц, и замерли глухиефонари.  Санька  ходил  против высокой "Московской" гостиницы - два окна ещесветились  в  пятом  этаже.  Санька  глянул  вверх  -  уж  один только огоньостался.
"Ну и тухни, что, я боюсь, что ли? Пройду вот в переулок, и ничего".
Санька  нахмурил  брови  и  крепким  шагом  пошел  в  узкий,  как щель,проулок.  Прошел  до  угла. Каменно, не по-жилому, стояли дома, и злой губойвыставился  балкон  на  углу.  Санька свернул по тротуару. Потухло последнееокно  в гостинице, и весь темный фасад черными окнами глядел вверх, туда, загородской  сад.  Мелкий  дождик  неслышно засеял, шепотком, крадучись, мочиласфальт.
Санька  глянул  на  большие часы, что торчали на кронштейне над часовыммагазином,  -  половина  четвертого. Санька стал читать стеклянные блестящиевывески,  и тупо смотрели слова, без зазыва, как в азбуке: серебро, камни...Санька огляделся и плюнул в стеклянную вывеску.
"Тьфу!  И на всякие фигели-мигели! "в шапке не входят" - да-с. И вот, вшапке выходят и в этой же шапке на посту стоят".
И  Санька вышел и стал посреди мостовой... Едут! Санька услыхал далекийстук  по  мостовой.  Вот  ясно, громко - подводы, в проулке. Санька двинулсянавстречу.  Ломовые остановились на углу в проулке. Кто-то соскочил и дернулзвонок у ворот. Санька подошел.
-  Э,  не  беспокойтесь,  господин  студент,  -  еврейский  голос,  - яуправляющий.  Могу  показать,  хотите,  документ - с ювелирного магазина. Давот дворник, так пусть он скажет.
Дворник уж ворочал ключом.
- Это управляющий Брещанского? - Санька сделал твердый голос.
Дворник не отвечал, он пропускал управляющего, пропускал возчиков.
- Да я спрашиваю, - крикнул Санька, - управляющий прошел?
- Знаю, кого пускаю, - буркнул дворник и хлопнул калиткой.
Санька неистово задергал звонок.
-  Сейчас  сказать, кого пустил, - кричал Санька. - Сейчас же дам знатьв комитет! А черт тебя! - и Санька с яростью дергал звонок.
-  Тс!  Тс!  Не  шумите! - и снова управляющий выбежал на улицу. Санькабросил  звонок.  - Андрей, Андрей! - звал управляющий. Дворник нехотя шагал.- Вот скажите им, кто я. Скажите! Что? Вам трудно?
- Да говорено - управляющий. А он кто здесь, нехай скажет.
-  Тс!  Тс!  -  управляющий присел, прижал ладони к уху. Он быстро взялСаньку  под  руку.  -  Слушайте,  все может быть. Мне сказали, что все можетбыть.  Одним словом, надо перевезти немного товару на склад. И не надо шуму,не надо из этого делать тарарам.
- Почему тайком? - Санька стал, они были на углу.
-  Ой!  - вздохнул управляющий. Он снял котелок, обтер лоб. - Ну, вы незнаете,  так я удивляюсь. А я не могу говорить. Идемте, я покажу документ, ией-богу  же  я не имею времени, там товар. Вы же понимаете, какой наш товар?Раз  -  в  карман!  -  и  я знаю? Тысяча рублей! - и он тянул Саньку назад кворотам.
Возчики  уж носили забитые ящики, тихо ставили на подводы. Еще какие-толюди  в  шляпах суетились около подвод. Подводы отъезжали не гремя, шагом, вворотах с фонарем стоял дворник. Санька глядел с угла на работу.
"Черт   его   знает,  а  вдруг  кража?  Спросить,  спросить  документы?Непременно".
Санька сунулся в ворота.
- Куда? - и дворник взял Саньку за рукав. Санька вырвал руку.
- Да ты!..
-  Тс!  Ша,  ради Бога, - и управляющий бегом подбежал к Саньке. - Что?Что  скажете?  Документ?  - и он бросился рукой в карман. - Вот, вот! - и онтыкал под фонарь паспортную книжку - Гольденберг.
- Да на черта вы стараетесь, квартальный какой, самого в участок...
- Тс! - Гольденберг замахал руками.
-  Пятьдесят  два! - мазнул дворник фонарем у Санькиного лба. - Сколькивас на фунт? - ворчал дворник.
-  Только  не  надо  шуму!  -  шептал управляющий, и он побежал в глубьдвора к освещенной двери.
Было  уже  почти  светло,  когда  тронулась  последняя  подвода. Санькаприслонился  к  стене,  глядел,  как  дворник  приподнял шапку, поклонившисьуправляющему.  Потом  обернулся  к Саньке, глядел сощурясь и накосо погрозилтолстым  ключом,  как  палкой.  И  вдруг  Гольденберг  соскочил  с  подводы,побежал, придерживал на бегу котелок. Он схватил за руку Саньку:
-  Покойной ночи! Я говорю - идите спать! Идите спать, дорогой студент.Ради  Бога,  идите  скорей  спать.  Ой,  честное  слово  вам  говорю. - И онповернулся и быстро засеменил, догонял подводу.
Совсем  рассвело,  проснулись  вывески,  заговорили  слова.  Из большойдвери,  из  "Московской", вышел швейцар. Глянул, сморщась, на небо и перевелглаза на Саньку.
-  За городового! - крикнул швейцар через улицу и улыбался, пока Санькакивал  головой,  что  да, да, за городового. Швейцар в пиджаке поверх ночнойрубахи,  с  галунами  на  фуражке, вот идет к Саньке, стал на краю тротуара,Санька зашагал навстречу.
-  А  что,  ночью тихо было? - швейцар ежился на холоде, совал руки всеглубже  в  карманы.  -  Тихо, значит. Надрались-то за день. Иди греться, - ишвейцар  кивнул  на  дверь.  -  Аль  проверки  ждешь?  Ну, посля заходи. - Ишвейцар бежком поспешил к дверям.
Санька  бодро  зашагал по мокрому асфальту, шлепал в лужи полной ногой.Вот  просеменил  по  панели  какой-то в пенсне, спешит куда-то, шеей на ходувертит.  Мальчишка вон какой-то почти бежит. Санька смотрел вслед. Мальчишкаоглянулся  -  еврейчик  -  кричит  что-то  Саньке, завернул голову назад. Непонять.  Санька  улыбался ободрительно, кивал головой. Помахал рукой - вали,вали,  мальчик!  Мальчишка  побежал,  заработал  локтями. Подвода с грохотомпересекла  улицу,  ломовой  нахлестывал  лошадь  -  та  задробила  мохнатыминогами.  Было  восемь  часов,  Санька  ждал  смены.  Вон  бегут какие-то. Потротуару.  Душ  пять.  Сюда,  сюда  бегут.  Санька  остановился,  смотрел имнавстречу.  Они  махали  руками  и  запыхавшимися  голосами  кричат  что-то.Сворачивают  за  угол,  кричат что-то Саньке и машут, машут. И вдруг из далиулицы  флаги,  толпа  ровным  строем  перегородила  улицу,  идут,  идут, всепростонародье  будто.  Широко,  спешно идут, вот уж голоса слыхать, вскрики.Санька  стоял посреди улицы, не отрывая глаз, глядел на толпу. Вон впереди вбороде машет на ходу палкой, все, все с дубинами.
-  Что это? Что это? - кто-то бросился вбок, бежит наискосок, а впередималенький, как мышь, бежит - мальчик, мальчик!
Ахнула  вскриком  толпа  -  догонит,  догонит!  Санька бросился вперед,глядел  на  мальчика, видел, как оскалилось лицо, и вмиг мелькнула дубина, имальчик  с  красным потоком из головы пролетел мимо Саньки, и красная полосаза ним на черном асфальте.
-  Бей! Бей студа! - и сразу вырвалось много, и Санька глянул в глаза -все, все могут, и живая предударная радость.
Санька  стал  на  бегу,  и  вот  один  уж  набежал, стал в одном шагу изамахнул  за  спину  железную  полосу,  глазами втянул в себя Саньку - миг -тянет  назад  -  далеко замахнул - тяжелая, от ставней. И еще бегут. И вдругсама  нога Санькина брыкнула, ударила в живот того, что с полосой. Санька нечуял  силы удара, его повернуло и понесло прочь, будто не ноги, а сам несся,ветром, духом, свистело в ушах, и страх визжал сзади.
- Бей! Бей жидов!
Санька  видел  только  впереди швейцара у дверей, будто манит рукой - у"Московской",  он  влетел,  внесло его в двери, он не заметил, как внесло натретий  этаж.  Он  слышал,  как  страх  грохотал  у  дверей, кто-то бежал полестнице,  и хлопали испуганные двери в коридорах. Какой-то военный бежит покоридору, застегивается.
-  Туда!  Туда!  -  машет  Саньке в конец коридора, и Санька побежал покоридору,   и   вон  дверь  открыта,  женщина,  дама  в  дверях,  отступила,пропускает.
-  Сюда!  -  как  издалека слышит Санька. Он сел на диванчик, глядел надаму  и  на  все вокруг, и тер руки, и как будто сто лет уж эта дама смотритна  него,  сдавила  брови,  рассматривает.  Говорит  что-то.  Непонятно.  Неслышно.
-  Шинель, шинель скиньте! Шапку сюда! - Она сама сняла шапку, и Санькасдирал  с  себя шинель, как в первый раз в жизни, отдирал рукава от рук, какприросшую шкуру.
- Хорошо, что штатское на вас.
Санька вертел головой, оглядывал все, и глаза не могли остановиться.
Дама вешала пальто в шкаф.
-  Мой  муж сапер, подполковник, никто не посмеет! Сядьте! Сядьте же! -и она пригибала за плечо Саньку к стулу.
И  вдруг  с  улицы  крик  ударил  в  окно. Дама проворно вертела ручку,распахнула балкон, и свист и вой полохнул в комнату.
- Прошли! Прошли! - крикнула дама Саньке и помахала рукой.
-  Фу!  Не  могу!  -  вдруг  крикнул  Санька.  Он,  как был, без шапки,бросился вон из номера.
Он  сбегал  вниз  по  лестнице,  -  перегнувшись через перила, саперныйподполковник громко говорил, отдувался:
- ...и никого не выпускай тоже!.. Вовсе... дверей не отпирай! Понял?
И он поднял голову, увидал Саньку, пошевелил бровями.
- Дай-ка лучше ключ сюда!.. Мне дай ключ! Давай!
Швейцар подымался вверх, подбирая спереди полы ливреи.
Заперли!  И  радость  тайком  пробежала  под  грудью, и Санька неспешношагнул  с  последних  ступенек в шум голосов внизу в вестибюле, люди быстро,глухо  говорили  все  вместе,  в пиджаках поверх ночных рубашек. В купальномхалате,  с  актерским  лицом, толстый тряс серыми щеками и говорил: "Погром,погром, кишинев&#65533;&#65533;кий погром... кишиневский..."
-  Где  же  полиция?  Где  полиция?  -  дама  дергала  Саньку  за руку,придерживала на груди капот. - Скажите, что же смотрят?
Мужчины теснились к стеклу двери, присели, головы в плечи.
-  Да не напирайтеся на дверь! - вернулся швейцар. Он отталкивал, пихалладонью  в  грудь  людей,  а они не отрывали раскрытых глаз и пятились. - Дакамнем кто шибанет, и тогда... - швейцар вдруг оглянулся на топот за окном.
- Казаки! Казаки! - крикнули сзади.
Швейцар  схватился  за  вторую  дверь,  Санька помог отодвинуть людей ипомог  припереть  дверь,  хоть  и  не  надо  было. Швейцар вертел ключом, онглянул на Саньку и чуть мотнул головой, сказал тихо:
- Пятьдесят второй? - и мотнул головой, чтоб идти.
Санька  шел  за  швейцаром,  и мутный воздух бился в груди, и как будтозадохнулась  голова  и  ноги  не  свои,  чужие пружины. Швейцар снял с доскиключ,  пошел  на  лестницу.  Санька  шел  рядом,  и ноги поддавали на каждойступеньке.  Швейцар  открыл  номер, пустой, прохладный, и вот дверь, угловойбалкон.
-  Отсель видать, - сказал швейцар тихо. Санька глядел из безопасности,со второго этажа, швейцар стоял рядом.
- Скамейку из сада волокут, ух ты, мать честная!
Казаки  стояли в строю на той стороне у городского сада, казачий офицерпереминался  на лошади, а впереди густая толпа, и вон сквозь толпу колышетсяна  руках  скамейка,  тяжелая,  серая  -  вон  четверо  несут, к магазину, кювелирному, Брещанского. И от крика загудели в номере стекла.
- Гляди! Гляди! - швейцар встал на цыпочки. - Ух ты! Раз!
"Грум!"  -  ухнула  железная штора в окне магазина. Санька смотрел, какчетверо  размахивали  скамейкой, били, как тараном, другие садили ломами подниз, видел, как стервенели, краснели лица, тискались к окну еще и еще.
-   Собьют,  собьют,  истинный  крест,  собьют,  -  шептал  швейцар,  -сносчики, ей-богу, сносчики это... вот истинный Господь, собьют...
Вдруг  камень  ляпнул  в большие часы над тротуаром, и стекло дребезгомпосыпалось  сверху,  и  пустота с палочкой оказалась в часах, как обман. И вчасы  полетела  палка  -  обрезок  трубы,  под часами уж пусто, и еще, и ещелетят камни в часы, и вдруг все сперлись, хлынули к окну.
- Говорил, собьют! - кричал швейцар. - Ух лезут!
"Что  ж  я мог бы сделать? Что сделать? - и Санька топнул ногой, и ногадернулась  и  подкинула Саньку. - Фу, черт!" - Санька отошел от окна, шагнулшаг и снова круто повернул к окну.
-  Пойду,  пойду! - громко заговорил Санька. - Есть ход? Есть? - дергалон швейцара за плечо. Швейцар глядел.
- Чего это?
- Ход, ход! Ну, черный ход, есть? Есть же? Я не могу, понимаешь?
- Насчет чего идти? - Швейцар мигал глазами. - Куда же идти?
- Пошли! - Санька схватил швейцара под локоть.
- Ну-ну... чего? Не надо.
Они  вышли  на  лестницу,  снизу подымался густой говор, крик, и колкойикотой всхлипывала женщина:
- Айп!.. айп!
Санька  рвался  за  швейцаром  через  людей, сквозь слова и крики, мимоэтого вопля женского.
-  Да  здесь,  здесь,  в  двух  шагах,  на Круглом базарчике убивают! -губами  выпихивает  слова  совсем  белый  человек. - Пойдите, - мотнул вверхголовой,  -  от  меня видно, - и сверху втек холод в Саньку, но он рвался зашвейцаром.
-  Да  не  лезь  так,  -  и швейцар в узком коридорчике рвал пальцем закрахмальный   воротник,   и  Санька  срывал,  выпутывал  воротник,  галстук.Остановился, обрывал манжеты.
-  Стой!  Картуз,  сейчас  картуз! Стой тут! - и швейцар бросился бегомназад.  Санька  чувствовал,  как  руки  то  слабели,  то  рвали полотно, какбумажку; швейцар уже надевал картуз Саньке на голову.
-  Ворот  вздыми  -  так!  Хорош!  - Швейцар отомкнул дверку, ступенькавверх,  вот  дворик,  и  вон  через  забор  высокий  дом в проулке и люди водворике  вверху - там балкон, и люди мечутся на балконе в четвертом этаже, ввысоте.  Санька  подошел  к  воротам,  и вся кучка людей присунулась к нему,вцепилась глазами. И дворник, с бляхой - дворник.
- Кто есть?
-  Пусти,  по  делу,  ведено!  -  Швейцар,  должно быть, кричит. Санькасмотрел  только  на  ворота, и дух колом стоял в горле. Дворник лез ключом взамок и прицеленным взглядом держал Саньку. - Пущай смело, свой человек!

Они!

ВОРОТА  чуть  приоткрылись,  и Санька ступил в проулок И в ту же минутусверху с балкона напротив:
"Дап!  дап!"  -  стукнули  револьверные  выстрелы.  Санька  видел,  какчеловек  совсем  присел  к  балкону  и  стрелял  через  решетку,  руку вбок.Стреляли  туда,  где  стояли  у городского сада казаки. И толпа отхлынула заугол.  Санька  сделал  несколько  шагов  под стенкой, и вдруг сзади громом впроулке  ударили, лопались выстрелы. Санька вжался в стенку, в дом. Он виделкраем  глаза,  как  стреляли с коней казаки, в проулок, вверх, в окна, вдольулицы.  Санька  видел ворота напротив. Старик-еврей, с белой бородой, белымихудыми  пальцами царапал железные ворота, скреб судорожно щелку и вот затрясголовой  и  тычет,  тычет  пальцем  в замочную дырку и вертит, как ключом, ибьется  на  месте  всем телом о ворота - насквозь, насквозь хочет. Заклецалиподковы,  казак  едет,  карабин  вруке,  увидит,  сейчас увидит. Санька вжалзатылок в камень, глядел на старика, старик замер, лицом в ворота.
-  Что стоишь? Жид, что ли? Эй! - Саньке это кричит и карабин поднял. -Крестись, такая мать, коли не жид!
Санька  смотрел в самые глаза казаку, за десять шагов видел, как рядом,серые глаза со смешком:
- Жид?
Санька  перекрестился.  И  без  веса  рука,  как воздухом обмахнул себяСанька.  Казак  повернул  на месте, все лицом к Саньке и рысью тронул назад.Санька  глянул  на  ворота,  еле  увидал  недвижно  черное  пятно  на черныхворотах.
Санька  глядел  вслед казаку. Толпа снова стояла против проулка. Офицерторчал  над  толпой,  избочился  на  коне.  Вон  несут,  тычут  что-то вверхофицеру.  Санька  видел, как блеснул большой будильник. Офицер взял в руки ивдруг замахнулся и с размаху шаркнул будильник.
-  Го! - крикнуло, покатилось по толпе, все смотрели на офицера. Санькаотстал  от  стены,  засунул в карманы руки и пошел по проулку прочь. И спиналовила  все  звуки сзади - до угла бы, до поворота! - думала голова, и глазазнали, какой ногой ступит за угол.
Санька  уж  подходил  к  углу - четыре раза ступить, и не в ухо, во всетело  сразу  ударил  крик  оттуда,  из-за  угла,  рык  с кровью в глотках, иоступилась  нога.  И  вдруг  топот  дробный  за углом, и вылетел человек безшапки,  и  глаза,  как  вставленные,  одним мигом его видел Санька, и следомвразброд,  кучей  топали,  свистели,  пронеслись. Санька отвернулся и быстрошагнул  дальше,  дальше,  за  угол. Бросают что-то с балкона, валят кучами ивнизу  ревут,  скачут  -  чего  это скачут на одной ноге? Это брюки валят из"готового  платья"  -  надевают  брюки, скачут. И вдруг глаза упали вбок, накрай  тротуара  -  человек  лежит,  ту&#65533;&#65533;ей  вмяк  в  камни.  Искал  лица - изкровавого  кома  торчали волосы - борода, и вон белая ладонь из лоскутьев. УСаньки  глаза  хотели  втянуться назад, в голову, пятились и не могли отойтиот  крови.  Идет какой-то, шатается, раскорячился, тугие ноги: штанов много,и вдруг стал над этим. Санька видел, как мигом вздернула лицо ярость.
-  А, жидовская морда! Жидера, твою в кровь - веру, - и железной трубойс  двух  рук с размаху ударил в кровавое мясо, где была голова, и молотил, ибрызгало красное, вздрагивало тело. - У! Твою в смерть...
Санька  глядел,  куда,  куда выйти, и рука вздрагивала под подбородком,где держал воротник.
- Стой, где ты такой достал, т-твою в петуха!
Кто-то  дернул  сзади за локоть. Санька не оглянулся, высвободил руку ишел,  шел  наискосок,  вон,  туда,  в  улицу,  вон с Круглого базара, и ногиспешили  большими шагами. Нет! затор, не пролезть - кучей у магазина, машут,орут  -  ух,  рев  какой!  -  в  разбитое окно прут. Санька выворачивался изтолпы, горячим потом сперло вокруг, и рядом кричал хрипло в ухо:
-  Уй, угара! Поклал жиденят у корыто, толчет прямо, ей-бога, у капусту- двоих.
-  Трох!  Ой,  и  работа ж! Толкеть! Толкеть! - заорал впереди, и вдругвсе  зашатались, кричат сверху - свист, и все шарахнулись. Санька побежал, иследом  за  ним  черное  махнуло  в воздухе. Санька успел увидеть пианино, игрохнуло  сзади,  как взрыв, и неистовый крик и свист в толпе, и сразу трески стекольный всхлип пошел по площади.
"Не  бежать,  не  бежать,  -  твердил себе Санька, - только не бежать искорей  вон",  -  и  борода  из  кровавого  мяса торчала и шаталась тут, какполоса  через  глаза,  и  вот в пустой, совсем пустой улице, и по свободномутротуару  шагают ноги, и все быстрей и быстрей, и рука прилипла под воротом,как  приклеенная.  Кто  это?  Кто они? - из-за угла, навстречу. Студенты? Нуда!  Сумасшедшие!  У  Саньки  нога уже дернула вбок, на другую сторону. Идутбыстро,  гуськом,  по  двое,  по  трое. Санька стал в сторону - красные лицакакие  - вон впереди в расстегнутой шинели, всеми глазами смотрит вперед - иревольвер, огромный револьвер вниз опустил в руке, чуть не до пола.
И Санька крикнул:
- Рыбаков!
И  студент  глянул - очень похож, как будто снят с Рыбакова, но красныйи  глаза...  И  Рыбаков мотнул головой назад, а глаза все те же - выставленывперед.
-  Там  казаки  у  городского сада, - говорил Санька и не слышал своегоголоса  - горло само хрипело и слова сухие чиркали по воздуху. Санька шел состудентами, все молчали, шли туда, откуда свернул Санька.
Все  красные,  будто  не идут, а суются ногами. Свернули, и как ветром,дунуло  из  улицы  навстречу  треском  кромешным, свистом, ревом, дребезгом.Рыбаков   пошел,  пошел,  вобрал  голову  в  поднятый  ворот,  через  улицу,наискосок.  Вон уж видно - машется все, ревет как полымя, и студенты гуськомза  Рыбаковым  косой  линией  через улицу, и вон поднял руку Рыбаков, сейчасвыстрелит.  Готово!  Дымок дунул из револьвера - не слышно выстрела за ревом-  и все, все пошли палить - прямо в толпу, в орево, в треск. И как ничего -все круче будто завертелось.
"Гух!"  -  с балкона грохнуло тяжелое. Еще, еще валят. Увидали! Увидалистудентов  -  кинулось  несколько,  бегут.  И  дымки, дымки - упали двое - ивдруг  другой  голос пошел от толпы - бросятся? Санька стоял, как приклеилсяк  мостовой.  Часто,  дробно - слышно, как щелкают выстрелы, уж покрыли рев,поверх  крика  бьют,  и  завыло, заголосило тонко, и уже нет впереди никого.Санька  перевел  дух  -  нет,  бежит  Рыбаков  вперед,  к углу, к площади, истуденты.  Вон стал один - тычет рукой, заряжает, и вон Рыбаков уж за углом,и  Санька  двинулся  и  вдруг побежал туда за угол. Рыбаков под балконом, наобломках,  на  досках.  Санька  не  понял,  что делает он, толкнул с разбегаРыбакова,  он  полетел,  скатился  с  рухляди и сзади крикнуло и разорвалосьосколками  зеркало.  Рыбаков  вскочил,  озирался  и  вдруг  крик  хриплый  -"казаки" - и вон по площади, из проулка, не могут по лому вскачь.
"Назад!"  -  Рыбаков  взмахнул рукой и в тот же миг грохнули выстрелы -громом  рвались,  рассыпались в домах. Рыбаков махал рукой назад, - студентыбегом  гнали  в улицу, за угол, направо, - какие-то прохожие, ворохи шапок вруках,  Санька  плохо  видел  их.  Теперь налево, - студенты прятали на ходуревольверы,  -  руку  за  борт,  в  пазуху. Что это? У Рыбакова, у Рыбакова!Голубой  околыш  черный  весь  сзади  -  кровь!  Ничего  - идет, широко идетвпереди.  Слышно  сзади  в той улице подковы по мостовой, - бегом! за угол -Соборная площадь - вразброд всякие ходят.
-  Они!  Они!  -  кричит  кто-то.  Санька оглянулся, узнал: дворник тотсамый,   Андрей,   где   товар  вывозили  -  тычет,  тычет  вперед  пальцем,пробивается  меж  людей и все оборачивается. И вдруг Рыбаков перебежал черезугол  на  тот  тротуар  и  за  ним  в гуще все, и уж на том тротуаре. Санькавидел, как сбился народ сзади.
- Бей! Бей их! Жидов!
И  вдруг  Рыбаков выхватил из-за пазухи револьвер, махнул - все вынули,все  студенты  - и пятятся, все попятилось назад, и студенты отходят задом кдомам.  Но  - что это все вбок глядят, не на них, а вбок? Санька увидал, какбежали  серые  шинели,  сбоку,  с  площади.  Вдруг  стали - шарахнулась вбоктолпа.  Целятся  солдаты  - студенты дернулись куда-то, где они, где? Санькаозирался  и  вдруг опрометью бросился назад к дому, влетел в открытые воротаза  выступ.  Дверь  какая-то,  человек  в  белом,  в халате каком-то, дернулСаньку  за  рукав,  втолкнул  в  дверь,  втащил  куда-то,  темно - Санька непонимал, куда его тащит человек.
- Сюда, сюда! - шептал человек.
Вот  светло, комната. Женщины какие-то тоже в белом - и банки, банки постенам  - перевязывают. Всех перевязывают. Санька тяжело дышал, а его толкалчеловек  на  табурет,  и вон уже быстро, быстро крутят на голову бинт, и чтоговорят,  не  понять, не по-русски, быстро, быстро - по-польски, что ли. Вониз белого глаза торчат, точно остановились, как воткнулись.
- Где это, где это? - сухим горлом говорил Санька.
-  Аптека  Лозиньского,  здесь  аптека.  Ложитесь  -  прямо  на пол подстенкой, скорее.
Саньку   за   руку  вела  к  углу  барышня  в  белом,  крепкой  ручкой,нахмуренная, красная.
Санька  лег  на  белую  простыню на пол, и вдруг за окном шарахнули двавыстрела.
-  В  аптеку  не  стреляют!  - и человек в белом помотал головой. - Не!Пугают. Они знают, где можно. Лежите! - крикнул и быстро вышел в дверь.
Рядом  с Санькой лежал человек в штатском, голова как шар, в бинтах. Онхрипел,  и  дергалось  все  тело.  И вдруг он вскочил, как пружина, заскакалногами  -  как в мешке и - Ва! Ва! - пронзительно вскрикивал, звенело в ушах-  все дернулись, из дверей выскочил фармацевт в белом, он ловил человека, атот  дергался  вверх  -  взлетал  на  пол-аршина,  взметывал  руками. Санькабросился  -  человек с неимоверной силой изгибался, как огромная рыба, - егодержали на воздухе, он вырывался у пятерых.
Санька  отрясывал  голову  от  крика  и  все сильнее, сильнее сдавливалбольного отчаянными руками.

Руки

ТАЙКА  шла  из  сарая  через  двор  по грязи - фу! в русских сапогах, иТайка  поглядывала  на  калитку  -  не  может  быть, а вдруг войдет и увидиттакую,  и  платком голова замотана - прямо узел с бельем! - и Тайка скакала,шлепала  через  грязь  скорей  к  крыльцу, а рукой глубоко в кармане сжималарубль шесть гривен, в другой - вихлялся, визжал на ручке подойник.
Всеволод  Иванович  сидел  перед  самоваром,  ждал, пусть нальет, пустьсядет  напротив:  с  блюдечка  тянет  и каждый раз волосы в чай - выбьются ипадают.  Скажешь, и ручкой замахнет волосы назад - совсем как мать бывало, ипальчики легкие - шмыг в тонких волосах.
-  Тайка,  ты? Ну-ну, шевелись! - и Всеволод Иванович постукал ложечкойо  блюдце.  Слышал,  как  Тайка  стягивала  в  прихожей сапоги, как бренчаларукомойником. - Что это? За молоком приходили?
Красная какая. Краснеет все она последнее время, сразу, как ошпарится.
-  Парное,  говоришь,  им  вот  надо?  А как платить, так вторая неделяведь...  Куда  это  ты?  Да масло на столе. На столе! Здесь масло! - крикнулВсеволод  Иванович  в  дверь,  перегнулся в кресле. - Здесь, говорю. Подралакуда-то, - сказал уже вполголоса.
Тайка  вошла  бледная,  глазами  хлопает.  Всеволод  Иванович  украдкойглянул  из-под бровей - делается все с ней что-то, хоть бы уж сделалось! - итихонько  сунул  свой  большой  стакан  к  самовару.  Тайка  глядела вниз, впосуду,   и   руки   подрагивали,  когда  чай  наливала.  Всеволод  Ивановичповернулся к окну.
-  Заходили  чего-то.  Заходили, говорю, чего-то нынче, - громче сказалВсеволод Иванович. - Вон уж который, - и он кивнул на окно.
Тайка мотнула головой в окно.
- Заходили, говорю, - повторил Всеволод Иванович и глянул на Тайку.
-  Говорила...  приходила...  говорила,  - Тайка засуетилась глазами постолу,  -  нынче  в  театре  экстренный  дневной  вечер  и  читать  будут...распоряжение,  что свобода... и концерт, - и Тайка села и сунула в рот кусокхлеба.
-  Какой  вечер? Распоряженье читать? Кто это говорил-то? И концерт причем?  -  Всеволод Иванович в упор смотрел Тайке в темя, а Тайка замотала надблюдцем головой, совсем к столу припала. - Свобода? Кому это вдруг свобода?
Тайка  вдруг встала, и слезы на глазах, и лицо в сторону завернула, и всвою комнату, с куском непрожеванным.
- Таисенька!
Тайка дверь за собой толкнула.
Старуха заворочалась у себя.
-  Дурак!  Ах,  дурак,  Сева!  -  и с горем каким вздохнула!.. ВсеволодИванович хотел встать, но куда ж идти? Ни к одной.
-  Уж  родился  дураком,  -  ворчал  Всеволод  Иванович и вертел громколожечкой,  - в сына твоего пошел, видно, в Виктора... в Виктора удался уж...таким умником.
Всеволод  Иванович  разом  плюхнул  горячий  чай  в  блюдце, перелил наскатерть.
-  Был  бы  умным,  -  тише  говорил  Всеволод  Иванович, - не родил быквартального...  умудрил  Господь... бог Саваоф... и Пресвятая Троица. Дураки есть! - крикнул Всеволод Иванович. - И нечего с дураком разговаривать.
Всеволод  Иванович  встал  и  нарочно  во  всю мочь ткнул назад кресло,пошел  к  себе  в  комнату,  оставил  чай  на блюдечке. Самовар один стоял иплевался громко сквозь дырочки.
Тайка  села  с  размаху  на  стул,  уперла локти в столик, в закапанноесукно,  и  расползлись,  разрябились  знакомые черные пятнышки сквозь слезы.Самые  знакомые  пятнышки,  кляксы,  и  смотрели осторожно на Тайку. Обтерласлезы и пальцем стала обводить пятнышки.
- Самая, самая я несчастная, - и губы дрожали, говорила шепотом.
"И  волосы,  как мочало, желтые, прямые, - Тайка дернула себя за мокруюпрядь,  - все дуры несчастные, у кого волосы как палки". - Тайка всхлипнула,легла  на стол, на руки головой. Глаза закрыла. "И вдруг пройду мимо барьера-  они  там  внизу - шумит, шумит театр голосами, хлопают, хлопают голоса. Аон  там,  к  углу,  и  в  ноты глядит и пробует - усами над флейтой. И вдругпробежит,  как  ветер  свежий  поверх  всех,  как ветер в саду по деревьям ивдруг  вверху  затрепещет  -  и  улетел ввысь" - и Тайка выпустила сбившийсявоздух  в  груди.  -  "А потом говорит с товарищем, и ничего, ни словечка неуслышишь,  и  вдруг, вдруг глянет наверх и увидит. И только б успеть головойкивнуть".  - Тайка уж подняла голову, уж всеми глазами глядела в подоконник,а  Израиль  поворачивался, смеялся товарищу, и в ушах подъемный говор толпы.Тайка  встала,  переодевалась и все глядела туда, в подоконник, в угол. - "Итак,  так  погляжу,  это  все,  все  услышит, все! Пусть скажет: Тая! на ухошепотом".
-  Та-я!  - сказала вслух Тайка, испугалась, огляделась. Совсем готова.Глянула  в  зеркало  -  фу! красное лицо, будто девчонка набегалась. И глазаблестят  -  будто  кузнечика  поймала  и  рада, как дура какая. Тайка тыкалапудрой  в  лицо,  было  лицо  уже меловое, а Тайка все еще зло тыкала пушкомнос,  подбородок,  и  пудра  сыпалась  на  платье.  Тайка глянула на дверь идостала  из  домашнего  платья  рубль  шесть  гривен,  осторожно, не бренча;положила  в кошелечек. Стряхнула с платья пудру. Мигом вышла, мигом натянулапальто.  Будто  мама  зовет. Тайка нарочно стукала ногами, набивала калоши ихлопнула дверью - быстрым шагом мимо собаки в калитку.
На  улице  верно: заходили, идут все в город, и Тайка скорее запуталасьв народ - еще начнет от ворот орать на всю улицу - Таиса!
Тайка обгоняла всех, не смотрела, кто идет, не оглядывалась.
- А потом утоплюсь! - вполголоса сказала Тайка навстречу ветру.
Билась  над  бровью  желтая прядь - пускай! все равно - веселые волосы.Тайка мотнула на ходу головой.
"Если  б я была знаменитой актрисой или балериной какой-нибудь, и все бсмотрели..."  -  Тайка храбро закинула голову чуть вбок, поправила на головекруглую  шапочку,  и  вдруг опять слезы проклятые. Ух, проклятые, проклятые!Тайка  была  уж  на  площади,  трясла  головой,  стряхивала слезы - скорей вгородской  сад,  чтоб  не  видели. Тайка не замечала, что густо, очень густотолпился  народ; она пробивалась в ворота сада, - в саду никого не бывает. Ав  саду  народ, гимназисты какие-то - полным-полно. Нет, хоть не глядят. Всеглядят  вон  туда. Тайка достала платок, сморкалась и слезы заодно - тайком,незаметно  вытирала.  Что  это?  Торчит какой-то. Гимназист на скамейку, чтоли,  встал.  И  все  туда  глядят.  Скажите,  каким  барином  стал и руками,руками-то   как.   Подумаешь!   Но   сзади  напирали  -  о!  и  семинаристы.Гимназистки,  хохотушки  противные, и Тайке боязно было, что глядеть станут,что ревела, и пудра вся пропала. Чего это он?
-  Что  ж нам предлагает царское правительство? - слышала Тайка высокийголос  в  сыром  глухом  воздухе.  -  Оно  предлагает  нам  не Учредительноесобрание, которого...
"Да  это  Кузнецов,  -  вдруг  узнала  Тайка,  - Сережка Кузнецов, он вэту...  в  Любимцеву-Райскую  влюблен, букеты на сцену кидал и все в оркестрпопадал. Выгоняли, говорят, из гимназии".
-  Что  такое,  что  такое?  -  громко  говорила  Тая,  на  нее шикнулагимназистка  -  ух,  злая  какая! Фу! злая! - и Тайка старалась выбраться изтолпы и осторожно сверлила плечом, как бывало в церкви.
"Началось, а вдруг началось".
Не  дотискаться  к воротам, и прут, прут навстречу, сбивают назад, и ужпо  траве,  по кустам, как попало, ломят прямо. Закричали там чего-то. Тайкаоглянулась:  на месте Сережи уже какой-то бородатый. Фу! не узнала - доктор!доктор  Селезнев,  и  все  в ладоши забили. Тайка снова рванулась к выходу -ох,  наконец!  Свободней на площади. Ой, давка какая у театра. Ничего, черезартистическую  дверь,  ничего,  пожарный  там,  он знает, пропустит, и Тайкабегом  перебежала  свободный  кусок  площади. Дернула дверь - заперто. Тайкадернула  еще  раз  ручку,  рванула  еще.  Идет - вон в каске уже - пожарный,началось,  значит,  если  в  каске,  а  то  в фуражке он с синим околышем, скокардой - говорит за стеклом, не слышно.
-  Пустите,  ради  Бога,  на  минуту!  -  кричала Тайка в самое стекло,стукала пальчиками. - Пожалуйста! Очень! Миленький, золотой!
"Отмыкает, отмыкает! - нет, приоткрыл только".
-  Барышня,  - говорит в щелку, - не надо, идите домой, домой ступайте.Нехорошее сегодня.
-  Ничего, на минутку, я сейчас назад, домой, ради Бога, миленький. - ИТайка ухватилась за створку дверей, вцепилась пальчиками - пусть прищемит.
Пустил!
- На один момент, - кричит вдогонку, - эй!
А  Тайка бежала уж по лестнице, и вот он, коридор, - пусто, слава Богу!-  вот дверь, французский замок, а там уж за дверью гул, так и бурлит, так ибарабанит  в  дверь  -  народу-то, должно, и Тайка повернула замок, с трудомпихнула  дверь  - и яркий плеск голосов обхватил голову. Тайка захлопнула засобой  дверь.  Гуща! Вот гуща - как никогда. Вяльцева приезжала, и то такогоне  было - и не сидят, все вплотную стоят в партере. А в ложах-то! Вывалятсясейчас  через  край.  Тайка  вспотела,  раскраснелась от давки, от толчеи. Взале  все  в пальто, в шапках. Тайка пробивалась к барьеру оркестра Что это?Там  тоже  полно  и  тоже  в шапках, шляпы, фуражки, и все головы шевелятся,вертятся  -  и  нет,  совсем нет музыкантов Тайку придавили к барьеру, а онавсе  вглядывалась в головы внизу - может быть, он тоже в шляпе, как все. Таяискала  котелок,  тщательно  просматривала  по кускам, будто искала на коврекопейку. И вдруг все захлопали. Тайка увидела, как поднялся занавес.
На  сцене  стол  с красным сукном, и сидят вокруг, как на экзамене, - ивдруг  встали  все  за  столом,  и  в  театре все хлопают, хлопают, и кто-токричит за Тайкой зычно, по слогам:
-  До-лой  са-мо-дер-жа-ви-е!  До-лой!  -  как стреляет. Один за столомподнял руку - стали замолкать, тише, тише. А этот вдруг по тишине зыкнул:
- Долой са-мо-державие!
И  тот  с  рукой  со  сцены  улыбнулся  весело  и  снисходительно в егосторону.
-  Господа! - крикнул со сцены и опустил руку. - Господа! Первым долгомя  считаю  нужным  огласить  акт...  то  есть  манифест, данный семнадцатогооктября...
-  Известно  всем!  -  гаркнул  за  Тайкой  опять  этот  зыкало,  и всезакричали.  Ух,  шум  какой  невообразимый.  Нет, нет котелка, или не нашла.Стихли опять.
-  Господа!  -  опять  крикнул  со  сцены  -  кто  это? Тайка глянула -знакомый  будто?  Да,  да,  из  управских,  из  земской  управы,  как  его -статистик!  -  вспомнила  Тая.  - Гос-по-да! Объявляю митинг открытым. Словопринадлежит товарищу Кунцевичу.
Вышел  худой  из-за  стола  вперед,  высокий,  с  бородочкой. - Громче!громче! - орут все. А он краснеет. Что же это?
- ...свобода союзов!.. - услыхала Тайка. - Свобода объединяться...
"Вон!  вон котелок, вон там за серой шляпой". - Тайка дернулась вправо,протискивалась вдоль барьера.
-  Куда  несет?  Да  стойте  на месте! - и Тайку спирали, не пускали, ипрямо уж перед нею надрывался хриплый голос Кунцевича:
-   Мы   требовали   самодержавия   народа!  Народоправство!..  царь...правительство...
Тайка  уж  видела,  что это он, он - крохотный кусочек щеки увидала межголов  -  он!  он!  -  Тайка  вдавилась  в толстого по дороге, его бы толькоперейти. Тайка не спускала глаз с Израиля.
Мигнуло  электричество. Еще раз - притухло - можно было просчитать три.И  что  это  кричит  кто-то  сверху?  И  вон  со  сцены все глядят вверх, нагалерку,   кто-то   машет   руками:  всех  как  срезало  голосом  этим;  всеобернулись, и только шелест на миг - и вот крик сверху:
- ...а в городском саду конные стражники! Избивают! Нагайками детей!
Гулом дохнул театр, и крик поверх гула:
- На площади полиция! Конные жандармы! Театр хотят! под-жечь!!
Крикнул  он  со  всей  силы.  И сразу вой набил весь театр, вой рвался,бился под куполом.
Тайке  казалось,  что  сейчас  не  выдержит,  оборвется  и грохнет внизогромная  люстра под потолком, ей казалось, что свет задергался, задрожал открика.  Она  видела, как дернулись все там, внизу, в оркестре, черной массойсбились  вправо  и  в  маленьких  дверках  вон,  вон, душат, душат человека,спиной   к  косяку.  Мотает  головой,  рот  открыл,  глаза  вырвутся!  Тайказаметалась  глазами,  где  Израиль? Что это? Израиль выше всех, под стенкой,под  самой  рампой.  Встал на что-то, на стул, что ли. Стоит и футлярчик подмышкой.  Но  в  это  время  Тайку  сзади  прижали  к  барьеру, совсем сейчасперережут  пополам  -  впились  перила.  Израиль смотрит прямо на нее, бровиподнял  и  машет  рукой,  каким-то  заворотом показывает. Тайка со всей силыстаралась  улыбнуться - Израиль что-то говорит - одни губы шевелятся и усы -ничего  не  слышно  -  но ей! ей! Тайке говорит, Тайке рукой показывает. Ух,какой  он! Приказательный, как папа прямо. И вдруг отпустило сзади на миг, иТайка  дернулась  - ноги онемевшие, как отрезанные, и все-таки ноги поддали,и  Тайка  боком  вскарабкалась  на  барьер  и  перевалилась.  И вдруг за нейследом,   сбоку,   справа,  слева,  полезли  люди,  бросились,  будто  вдруготкрылось,  распахнулось  спасение - они бросались вниз, прямо на головы, насбившуюся  гущу  людей,  топтали сверху ногами, потом проваливались и рукамивзмахивали,  как  тонут  в  реке.  Тайка  держалась за барьер, ноги нащупаликарниз,  на  той  стороне  -  Израиль!  Израиль!  Израиль  рукой,  ладонью ифутлярчиком  оттирает  от  себя,  будто прижимает ее к барьеру, притискиваетчерез  воздух,  через  дикий  вой и говорит, говорит, широко говорит, ртом -скоро,  скоро.  Тайка  глядела,  держалась глазами за Израиля, а он выставилвперед  руки,  будто  придерживал  ее,  чтоб не упала сверху. У Тайки немелируки,  кто-то наступил на пальцы сапогом. Громадный мужчина ворочался внизу,он  был  уж  без  шапки и тяжелыми ручищами рвал соседей за лица, прорывалсявперед  к  узкой  дверке  оркестра - красная шея, совсем красная, мясная, онвертел  головой,  потом вскинул руки, стал бить себя по темени, неистово, совсей  силы.  И  вдруг  вмиг стало темно - как лопнул, не выдержал свет. Крикпритих  на  мгновение  и  взорвал  последним  оглушительным  ревом - у Тайкизадрожали  руки.  Она смотрела в темноту, в ту самую точку, где был Израиль,смотрела  со  всей  силы, чтоб не потерять направления. Тайка не чувствоваларук,  но  руки  держали,  как деревянные, а внизу будто кипит, ревет огонь -сорвусь  - конец, как в пламя, а там, на той стороне, - Израиль, и казалось,что видит, как он руками придерживает воздух, чтоб она не упала.

Кукла

ВСЕВОЛОД  Иванович  не  хотел  выходить,  не  хотел  сходить  со своегокресла;  как взбесились бабы - не повернись, все не так, все дурак выходишь."Валяйте, валяйте сами... без дурака, без идиота старого. Пожалуйста!"
Всеволод  Иванович  даже ногу на ногу закинул для независимости и сгребсо  стола  книгу, не знал еще какая - забыл, обтер пыльный переплет об ручкукресла  - поскорей бы раскрыть. Всеволод Иванович без очков, ничего не видя,смотрел  в  раскрытую  книгу,  раскрыл, где открылась, серым туманом гляделапечать.  Глядел,  солидно  хмурился  в  страницу.  Очки  в столовой оставил!Всеволод  Иванович  пошарил  глазами по столу. Ага! Лупа, большая, чуть не вчетверть  аршина,  лупа  в  оправе, с деревянной ручкой, и Всеволод Ивановичрассматривал  огромные буквы и мшистую бумагу: "идучи тою линией, браты былиперпендикуляры.  Так гласит донесение первой российской землемерной партии вцарствование..."
Хлопнула  наружная  дверь.  "Ушла.  Ну  и уходи. Уходи от дурака. Дуракведь",  -  вполголоса сказал Всеволод Иванович и положил книгу на стол, сталскручивать  папиросу.  Огорчительно  крутил,  не  спеша. Заслюнил аккуратно,оправил, вкрутил в мундштук.
-  Отчего  ж?  Можем  и  болваном жить. И оставьте болвана в покое... -говорил  тихонько  Всеволод  Иванович  и шарил в кармане спички. "И на столенету.  И  вечно  затащут  последнюю  коробку.  Черт  их совсем дери! А потомдверью  хлоп  -  и  подрала  -  фюить хвостом. Красавица Гренады!" - и вдругзамкнулась  душа;  сразу  все  слезы  ударили в горло: ищет бедненькая! Ищетприласкаться,  счастья  ищет,  копеечного,  ситцевого...счастья ситцевого...распинает  ее всю. Маленькая была - куклу, куклу просила, с волосиками, чтобпричесывать,  -  куклу  ей надо было, чтоб обнять, чтоб прижать, придавить кгруди  и  лелеять  до  слез,  и  собирался,  собирался  -  купил,  и как всяпокраснела,  схватила,  не  глядя, ушла, забилась, не найти, чтоб не видели.Там  и  любила где-то свою куклу, пеленала, расчесывала. Всеволод Иванович ссилой  хватил  кулаком  по  стулу, и прыгнули старые сургучики и циркуль безножки.  "А  что,  что  я  ей помогу! Сама теперь побежала. Фу, как дурак, наслезы  слаб  стал.  Господи!  твоя  воля  святая!"  - вдруг за пятьдесят летпервый раз перекрестился Всеволод Иванович, один у себя в комнате.
И  обступило время Всеволода Ивановича, и он раскрытыми глазами смотрелв  стены,  с шумом летело время мимо ушей голосами, криками. На охоте, тогда-  застрелиться  хотел.  Осенью,  на  номере  стоял.  Заряд медвежий - в лобхотел,  и  полная  грудь  сил  и  воздух сырой с листом палым, и напружилисьплечи  у  Всеволода  Ивановича... И вдруг топот по мосткам - каб-лучищами вовесь  мах.  Всеволод  Иванович  вздрогнул  -  отчаянный  стук,  и  еще,  ещевразнобой  -  эх, топот, как крик. Всеволод Иванович дернулся, рванул дверь,к  окну,  в  столовую  -  ух,  бегут, бегут люди - опрометью вниз мимо окон,лупят  по  грязи  - ребята бегут, гимназистки, бегут как отчаянно - и вот наклячонке вскачь.
-  Ах,  сукин  сын!  стражник  конный!  и  прямо  на  ребят, и плеткой,плеткой! Ой, девчонку по лицу.
Всеволод Иванович застучал, не жалея стекла.
-  Что ты, негодяй, делаешь!! - и опрометью бросился на улицу, отмахнулкалитку.
Стражник топтался среди улицы и старался садануть бегущих.
-  Что  ты,  мерзавец,  делаешь!  -  заорал  Всеволод Иванович, бежал кстражнику,  потерял  туфли  в грязи. - Ты что! Обалдел, прохвост! - ВсеволодИванович  без  шапки,  с  бородой  на  ветру, поймал клячу за повод и дернулвбок, рывом, всем стариковским грузным телом рванул вбок.
-  Брось!  -  крикнул стражник и зубы оскалил на красном лице и нагайкузамахнул - Брось, сволочь!
-  Арестант!  Разбойник! Детей! - хрипел, рвал голос Всеволод Иванович,тянул клячу к воротам.
Стражник  окрысил  лицо, прянул вперед, достать старика, и вдруг чернымляпнуло  в  лицо  стражнику  -  черной грязью, комом огромным залепило лицо,сбилась  фуражка.  Всеволод  Иванович  глянул  - парнишка в картузе уж копалживыми  руками, нагребал грязь в мокрой колее, а мимо бежали, бежали всякие,кто-то  ударился  с  разбегу  о  Всеволода  Ивановича. Всеволод Иванович елеподнялся  из  грязи.  И  вон  с  криком,  с  воем  бежит толпа сверху улицы.Всеволод  Иванович  бросился во двор, еле пробился в калитку, вбежал в дом -старуха  стояла  в  рост  у  своего окна и дергала рукой шпингалет. ВсеволодИванович  даже  не удивился, что встала, будто семь лет сном отлетели назад.Всеволод  Иванович скользил грязной рукой, рвал, открывал замазанные окна, ивсе  летело  под  руками,  будто  картон  отдирал.  Он  бросился  к старухе,оттолкнул, рванул раму, ударил ногой вторую - окно распахнулось.
-  Сюда!  Сюда!  - кричит Всеволод Иванович, машет, гребет воздух рукойиз  окна  и  бросился  в  Тайкину  комнату - открыть, открыть, вмиг. И уж неслышно  голоса  -  крик в улице. Лезут, лезут, двое лезут. Всеволод Ивановичбросился,  тянул  за  руки, скорей, скорей! Не видел лиц, руки ловил, дергалвверх.  Что  это?  Назад  бегут!  Сбились  все,  и  ревет,  плачет куча, воннапротив на забор лезет, срывается, ох, опять слетел. Ворота заперли!
-  Бей стекла! Лезь! - крикнул Всеволод Иванович. - Бей им стекла! - Ноне  слыхать  за  ревом  голоса,  он  отскочил от окна, уж валят в окна, одинчерез  другого, навалом, кашей, и уж замешали, затолкали в комнате ВсеволодаИвановича:  не лица, изнанки одни, глаза на них и рты трясутся. Не разобратькто  -  старые или молодые, все лица, как одно. Всеволод Иванович пробивалсяк  окну  -  нет,  не  лезут больше - Всеволод Иванович отгребал людей назад,кричал:
- В коридор, во двор!
В  улице  уже  мало  крику,  нет  крику,  стражник  вон и машет, грозитнагайкой в окно Всеволоду Ивановичу.
-  Ракалья! - крикнул Всеволод Иванович, и оборвался голос. - Мерзавец,-  кричит Всеволод Иванович, и нет голоса. - Еще чего-то грозит, мерзавец. -Всеволод  Иванович  глотнул  слюну.  -  Глаша! Ружье! - еле слышно. - Ружье!Дай! - огнем режет горло.
Дальше  поскакал  мерзавец. Всеволод Иванович кинулся к себе в комнату,сорвал  со  стены  двухстволку,  хватал  из патронташа пустые медные гильзы,бросал на пол.
- Черт проклятый! - Всеволод Иванович с силой шваркал гильзы о пол.
И   вдруг  дверь  распахнулась  -  урядник  какой-то,  ух,  рожа  злая,нащетиненная.
-  Это  ты, это ты, - и войти боится, ружья боится. И Всеволод Ивановичзадохнулся,  застыл  на  миг,  бросил  с  силой  ружье об пол и кресло, своекресло  дубовое  схватил,  как  палку,  и без весу оно, как во сне бывает, иодной  рукой занес и швырнул в стражника без надежды, как бумажкой. ВсеволодИванович глянул в дверь, и не было стражника.
Глаша,  жена,  Глафира  Сергеевна, в белом, как в саване, стоит в белойрубахе,  в  кофточке.  И  Всеволод Иванович не слышит слов - кровь в голове,задавило уши, и кресло поперек коридора в дверях, а стражника нет.
И  Глаша  руки  протягивает с мольбой. Всеволод Иванович вдруг заметил,что он все дышит, дышит, часто, воздуха побольше, скорее.
-  Глаша!..  - дохнул Всеволод Иванович. - Ничего!.. Ничего! Выйди! - иВсеволод Иванович отмахнул рукой, чтоб ушла.
Всеволод  Иванович  отвернулся  к  столу,  оперся  кулаками, нагнулся идышал,  дышал.  Не  оборачивался,  слышал,  как  жена возится, расшевеливаеттяжелое  кресло,  силится  пройти  и зашлепала прочь босыми ногами. ВсеволодИванович  все  шире  и  шире  качал  воздух,  во  всю силу размахивал грудь."Стоять,  стоять  так  надо, быком стоять, и дышать. Шевельнусь - сдохну", -думал Всеволод Иванович и слышал, как стучит кровь во всем теле.
-  Испей,  испей!  -  и  Глаша  стакан  тычет, белая рука какая, пальцысухонькие.
Всеволод Иванович головой помотал. А она тыкала стаканом в губы.

Шапку долой!

ПЕТР  Саввич  стоял  в толпе, все густо, плотно сжались, но к театру непройти.  Петр  Саввич  протолкался вперед - кольцом стоят... а черт их знаеткто?  Слободские,  что  ли?  С  дубьем  все.  Узнал  двоих - в "пятой общей"содержались.  Красные все. Свистят. И вон дым! Дым от театра. Сволочь какая!Солому  жгут  под  стеной, под каменной, под окнами. Пожарная часть рядом. Иникто ничего. Вон конные стражники торчат - чучела, и хоть бы что.
-   Эй,  черти!  -  крикнул  во  всю  хриплую  глотку  Петр  Саввич.  Иоглянулись, что с дубьем двое.
- Статистик, сукин сын? А ну давай! - и дернул один за плечо.
Петр  Саввич  рванулся,  ткнул ладошкой в морду - отпихнулся в толпу. Итут  все  заорали,  двое  выбежали из театра, заметались в густом кругу, вонеще,  еще  повалило из театра, выплевывало людьми из дверей черными кучками,и кучки рассыпались.
-  Бей  статистиков! Жидову пархатую! Петр Саввич сунулся снова вперед,но  его  чуть  с  ног не сбило народом; все ринулись вбок - конные стражникитабуном прут.
-  Что  ж это! Да куда! На народ! Черти, сволочи! - кричал Петр Саввич,но  ничего  не  слыхать  -  визг,  орево, завертело, забило уши. И пуще крикоттуда,  из  круга. Петра Саввича повернуло - ух, дым столбом над театром. -Владычица,  да  что же это? Что же это такое, Господи? - шептал Петр Саввич.-  Конец,  дыбом  все...  Остолопы!!  -  еще  раз крикнул Петр Саввич, и тутбольно  под  ногу  поддала  тротуарная  тумба,  и  Сорокин  сел, и уж кто-токоленом  с  размаху  протер  по  лицу,  и  Сорокин  зажал голову меж локтей,обхватил  пальцами  затылок.  -  Пропадать  надо! Пропала Россия! - и сквозьзажатые  уши  Сорокин  слышал истошный вой, и в зажмуренных глазах виделось,будто  небо  вьюном  свилось и кружит и свистит, и не уворачивался уж, когдастукали  голову  коленками,  сапогами.  Кто-то  грузный  свалился  на  ПетраСаввича,  придавил,  и  Петр  Саввич  так  и  повалился, не пускал головы изстиснутых  рук.  Упал  как  деревянный  - всему, всему сейчас конец и черт сним!.. и слава Богу!
Петр  Саввич пришел в себя. Он и боли сразу не чувствовал, толчки одни.Кто-то  стукал  в  зад.  Открыл  глаза  -  околоточный стоял и бил с размахуноском сапога. Кричал:
- Пьян ты или очумел, скотина, разорви твою мать!
Петр  Саввич  оглядывался, мигал. С порожней площади, с того краю чужимглядел  театр - закопченный фасад. Петр Саввич глаз с него не сводил и шарилрукой  фуражку.  Нашел  фуражку.  Вот,  растоптанная, его, с синими кантами,тюремная.
-  Ну пошел! - крикнул квартальный и еще раз поддал носком. Петр Саввичвстал, напялил фуражку, квартальный ткнул в плечо. - Пшел, пшел!
И  Петр  Саввич  избитыми ногами ловил мостовую, стукал и все глядел натеатр.
"Неужто же во всем свете такое? Такое вот пошло?"
Плелся  и  все  оглядывался на театр и вдруг кровь увидал на мостовой -так,  лужица,  будто  козла  зарезали.  И еще вон. По мертвой улице шел ПетрСаввич.  Души живой нет. Померли все. И Грунечка там тоже, верно... И собакине  лают.  Петр  Саввич  шел  один посреди улицы по самой грязи, не разбиралдороги.  Спросить! Остался ведь кто живой. Крикнуть? И страшно крикнуть. Воннаправо  ворота  распахнуты,  раскрытый  двор  и  пусто  - как после грабежакакого. Петр Саввич стал среди грязи. И окошки в доме распахнуты.
"Ихний, ихний дом! Землемеров дом. И весь распахнутый".
Петр  Саввич  двинул  к  воротам,  и  пес вдруг залаял. Сорокин замигалглазами  и  растянул  губы,  обошел  собаку - живы, может быть. Он осторожнотупыми  грязными  ногами  вошел  на  крыльцо,  толкнул дверь. Коридор, и вонстоит  живой,  сам  землемер  стоит, Вавич, старик ты мой милый. Петр Саввичпросунулся в двери, ступил шаг, закивал головой молча.
А старик глядит, приглядывается и вдруг как гаркнет:
- Вон!
Петр  Саввич  как  от  удара  шарахнулся  назад,  по ступенькам быстро,неслышно  проковылял, и собака лаяла как далекая. В ворота прошел и не знал,что  это  от  слез плохо видно стало улицу, и заплавало, затуманилось все. Идышал на ходу:
- Господи, что ж это? Что ж это, Господи?
Петр  Саввич  прошел  немного по улице, лишь бы отойти, и вдруг голоса,будто  поют.  Сорокин  протер  глаза,  глянул  вверх по улице. Верно, народ.Много,  толпой  идут,  и  флаги. Петр Саввич стоял у мокрого забора, глядел,глазам  не  верил;  ведь  те самые идут, бабы две портрет царский несут, гдеони  сняли  портрет-то?  Уволокли  его откуда? И флаги. И поют что попало, ируками  машут  -  вон палкой в заборы стучат. "Куда они царя-то несут, что сним  делать  будут? - Петр Саввич прижался к забору. - Узнает вора эта меня,убьет   за   старое.   И  пусть  убьет  -  все  равно  конец".  Петр  Саввичперекрестился.
-  Шапку  долой!  -  крикнул  парнишка  и  побежал вперед толпы к ПетруСаввичу. Петр Саввич не двигался. Толпа поровнялась.
-  Шапку!  Обалдел!  -  и  кто-то  стукнул  Сорокина  по  затылку, сбилфуражку.  Петр  Саввич  наклонился подымать, ловил из-под ног. Кто-то поддалфуражку  ногой,  и она полетела прочь. Петр Саввич без фуражки пошел наобум.Не понял, как пришел, как сел на сундучок у сестры в коридорчике.
Тайка  пальцев  не  чувствовала,  и  рук  -  как  не  было. Как будто идержаться  не  надо,  как  привязанная  она  стояла  на приступке барьера. Ивремени  не  стало,  время  в рев, в гул замоталось, затопталось и билось наместе.  И  вдруг  огонек  впереди,  как  раз  там, куда со всей силы гляделаТайка,  и вон Израиль - спичка в руке и футлярчик под мышкой, и внизу пусто.Израиль  позвал  рукой,  и  сейчас  же  спичка потухла. Тайка хотела пуститьруки,  чтоб  прыгнуть  вниз, нет рук и не оторваться. И вдруг за ноги берет.Тайка  дернулась  с  испугу и повалилась вниз. Схватил, схватил! Тайка уж наногах,   он  толкает,  тащит  куда-то  в  темноте.  Дверка  узкая,  и  Тайкаспотыкается  о  лесенку, о ступеньки, а он толкает, толкает, наверх тянет, иТайка  не  может  схватиться руками - скрючило пальцы, не разгибаются. Тайкаоббила  в  темноте  все  ноги  и не чуяла боли. И только меньше гул, и Тайкаслышит свой голос, а говорит будто не она:
- Милый, милый, милый!
Израиль  чиркнул  спичку,  пошел  вперед  -  коридор, каменный коридор.Какой-то  хлам  по  стенкам.  Вернулся  Израиль,  и спичка дрожит меленько вруке,  говорит  что-то, понять нельзя, как не слышно все равно. Опять пошел,Тайка  побежала  за  ним  впотьмах.  Опять зажег спичку - дверь, и он стучитногой  в  дверь. Тайка бьет онемелыми руками, и вдруг закружилась темнота, икак  будто  свет  яркий мазнул по глазам, и Тайка села на пол, как на пух, исладкий воздух скользнул из груди и растаял в мозгу.

Мамиканян

САНЬКА  забыл  снять  с головы повязку, так и ходил в ней, как привезлиего  в  университет,  в клинику. Санька с жаром и с болью хватался за дело -вырывал  носилки,  чтоб  тащить  раненого.  В  дверях  операционной хмурилсяпрофессор  -  руки  высоко  держал на отлете. Саньке хотелось скорей, скорейзабить, заколотить муть.
"Не  бежал  же  я,  не  бежал,  не бежал!" - твердил в уме Санька и всечто-то  хотел  отработать  носилками  -  и  вдруг  Рыбаков  бежит  снизу  полестнице,  ткнул  в  бок  -  "ты что водолазом-то все ходишь?" - и кивнул наповязку.  Санька вдруг вцепился руками в бинты и рвал, драл со всей силы. Нанего  глядели,  и  вдруг  все  бросились к дверям, к окнам, - все, кто был ввестибюле, и хозяева-медики в белых халатах. И Санька слышал:
- Оборонщики еврейские городовых повели, глядите, глядите!
Санька  вбежал  во  второй  этаж  и  с  площадки в окно увидал: человекдвадцать  мужиков,  бледных, и кругом - ух, какие черные, какие серьезные, сревольверами.  Головами  как  поворачивают - будто косят направо-налево. Вонстуденты  с  винтовками  -  винтовок-то  пять,  кажется.  Повели, повели - вподвал!  В  мертвецкую!  Пошли,  гуськом  пошли в ворота оборонщики. И опятьекнуло  в  душе - не мог бы, не мог бы, ни за что не мог бы, как они. Санькапошел вниз и сжал губы - отвратительно, как вздрагивают на ходу коленки.
-  Этого  не  будет,  сейчас  не  будет!  -  и  неверно  топала  нога оступеньку,  и  Санька  отмахивался  головой. - Не будет, говорю! - и коленкидергались.
И вот опять острый рожок "скорой помощи".
-  Я  пойду! Сам пойду, - вон ведут внизу, а он отмахивается рукой, безшапки,  вся  голова  в  крови  и все говорит, говорит. Санька не мог отвестиглаз  от  этого  человека:  кто,  кто  это? Филипп! Надькин Филипп, и Санькасбежал оставшиеся ступеньки, и уж Филипп увидал, и глаза, как в лихорадке.
-  А,  да-да!  Слышь!  Как  тебя!  Санька, что ли. Я только, понимаешь,рванул  этого,  что  впереди,  - Филипп дернул рукой в толпе студентов, - дадай  ты мне сказать! Я его раз! И тут этот справа маханул железиной, и я всеравно,  опять  же... а он, понимаешь, я этого, да стойте, братцы, не тащите,куда  идти?  Куда  идти-то теперь? - И Филипп оглядывал всех вокруг. - Дайтескажу!
Санька все глядел, не отрываясь, и задыхался.
- Да ведите вы его, вы! - толкал кто-то Саньку.
-  Да-да!  -  говорил  Санька. - Как, как говоришь? - и он взял Филиппапод руку.
-  Да  я говорю, понимаешь, этого суку, что впереди, я раз! И сюда - онбрык.
Санька  вел  Филиппа  все  ближе,  ближе  к  операционной,  и Филипп неумолкал,  он  вошел,  все  глядя  на Саньку, он не чувствовал, как профессорщупал  голову,  садился,  куда  толкали,  не  чуял,  когда подбривал студентнаспех волосы.
Санька зажмурил глаза, когда профессор стал долбить Филиппу череп.
-  Ничего,  ничего,  говорите,  он ничего не чувствует... без всяких...хлороформов,  - стукал профессор, - к чертям тут хлороформ... шок, а вы... -и профессор стукал, - хлороформы.
Санька   не  мог  смотреть,  и  его  мутило,  как  будто  от  переплетаФилипповых  слов.  Санька  вышел  в  коридор,  на  лестницу,  и  крик,  крикпронзительный ахал эхом в гулкой лестнице. В дверях столпились у носилок.
Была  ночь,  и  в полутемном коридоре, в пустом, каменном, глухо урчалиголоса  в  углу  у окна. Студенты-армяне. И голоса то поднимались до т&#65533;&#65533;многопотолка,  то  снова  забивались  в  угол. Санька медленно подходил. Говорилинепонятно,  по-армянски.  А  за  окнами  улица пустая, без фонарей, и толькочерным поблескивала грязь против окон клиники.
-  Может, еще будут, и я пойду. Непременно, может быть, пойду, - шепталСанька.  -  Если б видел, как уходил Рыбаков с оборонщиками, я б... Во дворевидел  -  мог  же догнать. Бегом, на улице догнал бы. - Санька топнул ногой,затряс  головой  и  повернул  назад.  И вдруг армяне всей кучей двинулись, иСаньку  обогнали  двое.  Один шел в бурке вперед, а тот его ловил за плечо ичто-то  громко  говорил.  И  вдруг  из  полутьмы  русский  голос навстречу -Рыбаков!
-  Ей-богу,  никуда,  никуда не пройдете. Я сейчас со Слободки, честноеслово:  патрули,  патрули,  заставы  солдат  -  и  палят чуть что. Охраняют.Погром  охраняют.  Вот  там  на  углу чуть не застрелили, два раза стреляли,пока  сюда  добежал.  Никуда!  Да-да!  Громят  у  Московской  заставы. Дайтепокурить, у кого есть?
Санька  быстро  полез  в  карман,  совал  Рыбакову  последнюю папиросу,боялся, что другие успеют сунуть.
- Мамиканян! Мамиканян! - двое бросились за студентом в бурке.
Рыбаков обернулся.
-  У  него  мать  в Баку татары зарезали, так он хочет идти, - студентыкивали на Мамиканяна.
-  Ерунда!  -  кричал  вслед  Рыбаков  -  Ни за понюх пропасть. - Пыхаяпапироской,  Рыбаков  бегом  нагнал Мамиканяна, повернул к себе. - Ну зачем?Зачем?
Все замолкли.
-  He  могу.  Надо.  Мне  надо,  - сдавленно сказал вполголоса и дернулчем-то под буркой.
-  Карабин у него, - и студенты тыкали пальцами в бурку, взглядывали наРыбакова.
Мамиканян  отвернул  плечом  и  быстро  зашагал  по каменному полу. Егоотпустили   и  через  секунду  бросились  за  ним.  Санька  бежал  с  кучкойстудентов,  он  слышал, как в темноте быстро шаркали ноги, а за этими ногамипоспеть!  поспеть!  Сейчас же! - хлопнула внизу дверь, и Санька бежал следоми  еще  поддал перед дверью, чтоб скорей, срыву вытолкнуть себя - проклятогосебя! - на улицу.
Тихой  сыростью  дохнул  навстречу  двор,  а  Санька не сбавил ходу, онвидал  при  свете  фонаря  у  ворот,  как черная бурка свернула вправо. Троестудентов  догнали  Саньку. Они тихо шли под стенкой. Мамиканян громко шагалпосреди  панели.  И вон на углу фонарь - мутный шар над подъездом. И вон они- солдаты. Штук пять.
Санька прижался к стене.
-  Мамиканян!  - хрипло позвал кто-то сзади. И стало тихо, только ровношагал  прямо  на солдат Мамиканян. Санька без дыхания смотрел вперед. Вот ужсолдаты смотрят, один голову пригнул.
-  Кто  идет!..  Обзывайся!  Стой!  - солдат с винтовкой наизготовку: -Стой! Мамиканян стал.
-  Оружие  есть?  -  обступили.  Тащут!  Тащут из-под бурки. - Стой! Изэтого самого его!
Мамиканян черной доской стоял недвижно. "Неужели?"
-  Мамиканян!!! - заорал Санька, и заорала вся глотка на всю улицу, и втот  же  момент  грохнул  выстрел  и следом второй. Санька видел, как рухнулМамиканян,  и  вся  кровь  бросилась  в  глаза,  и Саньку несло вперед, чтобврезаться,  разорвать!  - и вдруг нога запнулась, и Санька с разлету стукнулплечом в тротуар. И темней, темней становится в голове. И отлетел свет.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Велосипеды

В  ОТДЕЛЬНОМ  кабинете  в "Южном" - и дверь на замке, и штора спущена -Виктор  сидел на диване. Расстегнул казакин, и стала видна рубашка - белая врозовую  полосочку.  Через стол в рубашку глянула Женя, прокусила конфету, исироп закапал на платье.
-  Ой,  все  через  вас!  -  крикнула  Женя  и  привскочила  со  стула.Сеньковский  схватил  в  комок  салфетку,  стал тереть, больше тер по груди,нажимал с силой.
-  Хы-хы!  -  Болотов  с края стола давился куском, держал обе горсти урта, раскачивался. - Как вы... того... с женским полом... по-военному.
-  Э,  а то не так бывало, - Сеньковский бросил под стол салфетку, сел,- а то... - он погрозил Жене пальцем, - мы и пришпилить умеем.
- Пришпилить! - и Болотов совсем сощурился. - Озорник, ей-богу!
-  Гвоздиками!  -  и  Сеньковский  присунул лицо к Жене. Женя глянула иперевела  по скатерти взгляд на Виктора. Виктор взялся за ус. - Жидовочек! -крикнул   Жене   Сеньковский.   -   И  жидов  тоже.  Ух,  погодите,  мертвымпозавидуете! - И Сеньковский застукал пальцем по столу.
-  Я  жидовка, чего с жидовкой возитесь? Шли бы себе до русских. А что?Еврейка слаще?
- Конфета, скажите! - и Вавич выпятил губу.
-   Может,  горчица?  -  и  Болотов  налег  на  стол  и  глядел  то  наСеньковского,  то  на  Виктора.  -  А?  - И вдруг один зароготал, откинулся,закашлялся. - Тьфу!
-  Не!  -  и  Болотов  хитро  сощурил глаз. - Не! Теперь вам повадки небудет.  Теперь  и мы поумнели. Жиды друг за друга - во! Огнем не отожжешь. Амы  теперь  тоже  -  союз!  -  И  Болотов  вскинул сжатым кулаком и затряс ввоздухе.  -  Союз! - Болотов встал. - Союз русского народа! Православного! -Болотов  грузно  поставил  кулак  на  стол  и вертел головой. И вдруг ляпнулпальцами  по столу как скалкой: - Наливай! Витя! Наливай распроклятую. И ей,пусть пьет. Хочь и подавится.
Виктору пришлось полстакана.
-  Требуй еще! - кричал Болотов. - А вы бы, прости вашу мать, - Болотовмахал  пальцем  чуть  не  по  носу Жени, - сидели бы вы смирно, ни черта бы!Целы  были бы. А то забастовки! Ну? Несет он? - крикнул Болотов в двери. - Ато  я  одного екатеринославского хохла спрашиваю, как, спрашиваю, забастовкау  вас-то  была?  А он говорит, такую, говорит, забастовку зробили, говорит,что  ни  одного  жида  не засталося. Ни одного, говорит... Вот это молодец -сразу две приволок, - Болотов стукал ладошкой в донышко, выбивал пробку.
-  Куда?  Куда?  Стой! - Сеньковский ловил Женю. - Ну, садись! Подругу?Пошлем.  Звони!  -  кивнул  он  Виктору,  а  сам  давил  Жене  пальцы.  Женярванулась,  юркнула  вокруг  стола,  села  Виктору  на  колени, ухватила подмундиром рубашку.
-  Чего  он мне пальцы выкручивает? Нина, Нина! - кричала она: в дверяхстояла  высокая  блондинка,  тяжелая, с густо намазанными бровями. Брезгливоотвела вбок крашеную губу. Подняла плечо.
-  За царя, отечество и веру православную! - возглашал Болотов и, стоя,глотал  водку  из  стакана.  -  Тьфу! - сплюнул Болотов и помотал головой. -Бо-же,  царя...  - затянул Болотов. - Встать, встать, все встать! Боже, царяхра-ни!  и!  -  и  водил  рукой, будто кота гладил. Оркестр за стеной сбавилголоса,  Виктор  тянул  тенором,  не  попадал. - Ура! - крикнул Болотов. Он,стоя,  ткнул  вилкой  в  селедку,  будто  ударил  острогой. - Во! И я пошел!Пошел,  ребята, не могу. Дай поцелую! - и он тянул к себе через стол Вавича.- Гуляйте. А что? Дело молодое, а супружница в последнем интересе. Пошел я!
-  Только  ты,  Сеньковский, смотри... - Виктор шатнулся и ткнул плечомСеньковского.  - Вместе гуляли и не лягавить! - Виктор остановился на мокройпанели и поднял палец. Сеньковский глядел через плечо.
- Пошли! - и он дернул Виктора за рукав. - Зюзя! Под фонарем стал.
- Ты за Женю на меня не обижайся, - Виктор икнул.
- Да с Богом, вали. Не жалко.
-  Нет,  не  то  "не  жалко",  -  Виктор  опять  остановился, он толкалСеньковского.  -  Нет, ты той не налягавь... - Виктор старался поймать глазаСеньковского. - Ва-Варе... она, я говорю... не любит, чтоб с такими...
-  Боится,  чтоб  не  занес  чего, - и Сеньковский мазнул глазами черезВикторовы глаза. Повернулся, оставил Виктора.
Коротко  позвонили четыре раза. Санька вскочил и пошел отворять. Он ещеприхрамывал  простреленной  ногой.  Больше по привычке уже, а еще больше длядорогой  памяти.  Но  горничная  уже  отворила, и в двери просунулось сперваколесо  велосипеда,  легко  вздрогнуло  на  пороге на упругой шине, и следомпротиснулся  человек  с  черными  глазами  - одни глаза эти и увидел Санька.Глаза  ясно,  твердо вошли в Саньку, и на миг Санька отшатнулся. Потом глазаотпустили,  и  Санька  увидел,  что  человек небольшого роста и очень хорошоодет.  С  тоном  одет,  а не франтовато. А вон тоже с велосипедом, ПодгорныйАлешка.
- Здорово! Можно? - и Алешка двинул свой велосипед по коридору.
-  Прямо,  прямо! - Санька сторонился, давал дорогу. Подгорный завернулк  Саньке  в  комнату.  Санька вошел, запирал дверь за собой и все глядел нанового  человека.  А  тот  аккуратно  и  прочно устанавливал свой чистенькийвелосипед у Санькиной этажерки.
- Знакомься! - Алешка перевел дух. - Кнэк.
Кнэк  быстро  сдернул  перчатку  -  какая перчатка! Как масленая, подалруку. Ручку! Но крепкая какая! И придавил по-железному.
- Садитесь! - Санька пододвигал стулья.
- Вот дело, - начал Алешка и глянул на Кнэка.
-  Дело очень важное. - Санька всем ухом бросился на этот голос, скорейразгадать.  С  акцентом.  С  каким?  И  очень  аккуратно  выговаривает,  какпечатает.  -  Важное  и  спешное  к  тому  же. - Кнэк полез в карман мягкогопиджака,  вынул конверт. Санька не сводил глаз - толстый конверт. Кнэк двумяпальцами  вытащил  черный железный квадрат. Он был с четверть дюйма толщины.Кнэк  легко,  как  бумажный,  за  кончик  протянул его Саньке. - Видите, тутсверлили.  - Кнэк мизинцем указал на углубление посредине - легкая щедринка.-  Сверло  не  берет.  Он  гартованый, каленый значит. Возможно, его возьметкакая есть кислота? Вы химик.
Алешка поглядывал на Саньку и ловил на коленях пальцы в пальцы.
-  Ну,  одним словом, - гулким полуголосом договорил Алешка, - это шкапнесгораемый.  Нужно  обвести  вот  такую  дырку, - Алешка начертил в воздухепальцем  квадрат,  -  и  сроку четверть часа. Вот и скажи, попробуй и скажи:можно кислотой или не возьмет она?
Санька  смотрел то на стальной квадрат, то на Алешку, и каждый раз, какпроволоку, пересекал взгляд Кнэка.
"Вон  он  Кнэк",  -  думал  Санька и краснел. Про Кнэка давно слышал отАлешки.  В  первый  же  раз,  как  Алешка  пришел  вдруг в штатском, с русойбородкой. Теперь он Сергей Нехорошее.
Санька  в ответ на свою красноту нахмурился и старался сделать солидноеученое лицо, вглядывался в щедринку на стали - пригнулся совсем.
- Хорошо. Испытаю. Есть, конечно, вероятие. Кнэк встал.
-  Вам  три  дня достанет? - и он тряхнул Саньке руку и держал в своей,глядел в глаза. Санька мотнул головой. Кнэк выпустил руку.
-  Я  очень  рад вам, - сказал Кнэк и уж поднял на дыбы велосипед, чтобповернуть в комнате.
Танечка  поднималась  по  лестнице  к  Тиктиным.  На  площадке  молодойчеловек  с  велосипедом  дал  ей  дорогу,  прижался к стене и легко взмахнулвверх переднее колесо.
-  Merci,  -  сказала  Танечка и глянула боком глаза - другой, большой,поднял  весь  велосипед,  как будто замахнулся им на Таню. Таня пригнулась исделала быстрых два шажка.
- Не от вас двое, - спросила Саньку Танечка, - с велоси педами?
- Нет... - и Санька улыбнулся конспиративно.
- От вас, - и Таня медленно кивнула головой.
-  Ну  от  нас.  Пускай  от нас, а что? - Саньку забавляло, что Таня неузнавала Алешку.
- Ничего. Один, поменьше который...
- Глаза? Да? - и Санька закивал головой - угадал, дескать.
-  Нет,  не  глаза,  а просто он очень красивый. Лицо замечательное. Невидала таких.
Санька  отошел,  будто  к  пепельнице,  и  хромал больше, чем всегда, -увереннее.
-  Нога  ж  у  вас  не  болит?  -  и  Таня  обернулась  навстречу  АннеГригорьевне. - Понимаете, Анна Григорьевна...
-  Хочу  и  хромаю,  -  говорил  Санька и волок ногу в двери, чиркнул ссилой спичку, закурил. - Кому какое дело?
Он  прошел  к себе в комнату, громко придвинул стул, сел за стол и сталдержать  в руке тяжелый кнэков квадрат. Щурился на него. Подул. Таня не шла.Он  слышал  голоса  в столовой - завтракали! Санька опустил квадрат в кармантужурки и вышел в переднюю, натягивал шинель и слышал Танин голос:
-  ...да  нет,  просто  так  и напечатано: для охраны городового - пятьчеловек из жителей данного квартала. Не данного, а как-то там...
Санька надел шапку и толкнул ногой дверь.
Таня слышала, как Санька захлопнул входную дверь.
- Глупо, - тихо сказала Таня и поглядела в окно.
- Что вы говорите? - Анна Григорьевна заглядывала в лицо Тане.
-  Глупо,  говорю,  вот  сказано, - Танечка оживленно заговорила, - чтовот кто же кого охраняет: городовой население или население городового?
- Неужели так и сказано?
- Да-да-да! Так и напечатано, - и Тиктин вышел из дверей кабинета.
-  Мое  почтенье!  -  он шаркнул Тане и отмахнул вбок рукой с листом. Вдругой сверкнуло пенсне. - Стойте, - он приподнял и тряхнул пенсне.
Таня  глядела  на Тиктина, и Анна Григорьевна повернула голову. Гребеньвыскакивал, и она подхватила рукой затылок.
Тиктин сел против Тани, разгладил перед собой лист.
-  Что  такое?  -  Анна  Григорьевна  тянулась,  перебирая  в  прическешпильки.
-  Pardon!  -  Андрей Степанович прикрыл лист рукой и посадил пенсне нанос.  - Какая б куцая ни была конституция, - строгим голосом начал Тиктин, -но она сейчас единственный несомненный факт
-   А   городовые   с  охраной?  -  и  Танечка  прищурилась  на  АндреяСтепановича.
-  О  городовых мы сейчас поговорим, - лекционным тоном произнес АндрейСтепанович  и  отмахнул  со  лба  волосы.  -  Так вот-с.. - он прихлопнул полисту,  -  и  эту  конституцию  надо  использовать.  Для этого около выборовдолжна  быть  построена  организация,  партии  иначе  говоря,  избирательныепартии,  -  нажал  голосом Тиктин, - с определенной программой, принципами итак далее. Теперь прошу внимания!
Тиктин снял с листа руку и поправил пенсне
-   Это   проект   пока.  -  Глянул  поверх  пенсне  на  Таню  -  Вот-сСамодержавность народа. Нет! виноват: Правовое самодержавие народа

Воля народа,
Cчастье его,
Свет и свобода
Прежде всего

Бальмонт...   Когда   обеспечены   основные  права  гражданина  и  этимподдерживается  законность  в государстве, народоправство делается правовым.Самодержавие  народа  в  издании  им  для  себя  законов,  то есть во властизако-но-дательной, - Тиктин глянул на жену, на Таню.
- Ну-ну! - и Таня стукнула каблучком под столом
-   Законы,   которые   определяют   форму  правления,  права  властей,учреждений,  их  обязанности  и  взаимные отношения называются основными иликонституцией.  Она  устанавливается  на долгое время, и все остальные законыдолжны  вытекать  из  нее.  Таким образом, всякое свободное, - громко прочелэто  слово  Тиктин,  -  государство должно быть правовым, а следовательно, икон-сти-ту-ционным
И он хлопнул ладонью по листу
- Хорошо, хорошо, а дальше! Дальше-то что?
-  Свобода  слова!  И  печати,  - Тиктин ткнул Таню глазами, - являетсяпрямым следствием признания свободы совести
-  Слушайте!  Перейдемте туда, - сказала Анна Григорьевна, - а то здесьсейчас накрывать будут
- Нельзя минуточку? - досадливо сморщился Тиктин.
- Ведь смотри сколько, - Анна Григорьевна поддела пальцем листы
-  Эх! Ну ладно! - Тиктин сбросил пенсне, подобрал листы и, не глядя нина кого, прошел в кабинет, запер за собой дверь.
-  Ну,  я  пойду!  - и Таня встала. - Спасибо, только что пила. Честноеслово.

Рыбкой

ВИКТОР качнулся и толкнул Фроську.
- Спит? Свет, говоришь, горит? Фроська сдергивала рукава шинели.
- Папаша? Какой папаша? А! Приехал?
Виктор  раскидистой  походкой  пошел  по коридору, повернул лихо ручку,распахнул дверь, шагнул и качался, держась за ручку
Петр  Саввич  сидел  у  Груниной  постели,  подобрал  ноги  под  стул иаккуратно переплел руки на груди
Он минуту глядел на Виктора и молча, с улыбкой кивал головой
-  Здрасс-сте  -  Виктор  все  еще  боялся  отпустить дверь Петр Саввичподнялся и протянул обе руки, зашагал к Виктору
-  Здравствуй,  здравствуй!  По письму по твоему прикатил! - он положилВикторову  руку  к  себе  на  ладонь, а другой прихлопнул с размаху. Сунулсяпоцеловаться.  Но  Виктора  качнуло  назад.  Поцелуй не вышел Груня спускаланоги с кровати В желтом капоте Исподлобья глядела на Виктора, на отца.
-  Откуда же? - и Петр Саввич выпустил Викторову руку - Гуляли? - и шаготступил назад
- Чай пить будешь? - Груня смотрела в стену на ходу
-  А  непременно,  не-непременно.  Очень  рад.  С начальством, - сказалВавич, когда Груня вышла, и моргнул бровями.
-  Да-да,  - говорил Петр Саввич торопливым голоском, - знаю, знаю. Этоуж как же Не откажешься тут. Тут уж конечно. Куда деться?
-  Хочешь  служить,  -  вдруг громко вышло у Виктора, - и другим хочешьдать  служить,  -  Виктор с закрытыми глазами наклонил голову, - так уж, - ион  вдруг  строго  глянул  на старика, - не отказы-вайся! - и Виктор помахалпальцем  перед  носом  у  Петра  Саввича.  Даже  чуть  хлопнул по кончику. -Служить  надо  уметь,  -  говорил  Виктор в столовой, откинулся на кресле. Ивдруг  глянул на Груню. Груня тяжелыми глазами глядела из-за медного чайникас  того  конца  стола.  -  А чего? - Виктор подкинул подбородком на Груню. -Теперь, голубушка, уметь надо. А не шляпой... какой.
Петр  Саввич  покачивался  на  стуле и тер в такт коленки. Он глядел наВиктора и мигал меленько.
-  Пей  да  ложись, лучше будет, - сказала хмуро Груня, - наслужился. -Груня запахнула крепче желтый капот, встала, вышла из комнаты.
Петр  Саввич  поднял  брови  и чуть дернулся головой за Груней и скорейзамигал на Виктора. Нагнулся.
- Женщины не понимают, - прошептал Петр Саввич.
-  А  чего  там?  -  громко  говорил  Виктор.  - Очень просто. Вон пятьчеловек  городового  охраняют,  а я один... один хочу. - Виктор сел в креслебоком.  - А почему охрана - понятно: запросили городовых-то! Ах, грабят! Ах,режут!  Ой,  гевалт! - кричал Виктор. - Что? Не вкусно? Пожалуйста - вот вамгородовые,  так умейте беречь. А то бьют, как баранов, на каждом углу, а всесмотрят.  Когда вот жидов стали бить, так "ой-вей, где городовой?" Городовойпусть  ото  всего...  ото всего народа пусть заслонит, - и Виктор растопырилруки.  -  А  когда  городовых  стреляют,  так  это  так  и  надо!  Кто  ж загородового-то! - орал Виктор.
Он встал. За спиной Фроська затворила дверь из коридора.
- Спит как бы, быть может, мешали, - сказал Сорокин шепотом.
-  Спать?  А  сейчас  спросим!  -  и  Виктор криво застукал в дверь - кГруне.
У Груни было темно.
-  Мешаем?  Спать,  спрашиваю,  мешаем?  -  громко, с треском спрашивалВиктор.
Никто из темноты не ответил.
-  Как угодно-с! - Виктор повернул назад, дернул дверь. Дверь отскочиланазад, возился, запирал. А тут Петр Саввич все шепотком:
-  Да  и  мне  с  дороги... того, ко сну, что ли, вроде. Виктор еще раздернул дверь:
- Как угодно-с.
Он сел на свое место. Петра Саввича не было.
-  Как  угодно-с,  - сказал вполголоса Виктор один в столовой и вытащилтолстую папиросу "Реноме". И звенело в ушах.
-  А  и  черт с вами, - громко сказал Виктор в пустой комнате, подцепилдвумя  пальцами  графинчик,  опрокинул  горчицу  и  пошел к себе. Свет так иоставил гореть. - Пожалуйста, не мое это дело.
Он  зажег  свет  у  себя и стал пристраивать на стол графинчик, и вдругписьмо.  Нитяным  незнакомым  почерком  адрес. А черт с ней - просительница.Виктор  сел  в  кресло.  А как она, Женя-то! На диване ловил, а она рыбкой -раз! раз! Наши не могут, наши коровы.
-  Хоть  дои! - сказал вслух Виктор. - Доить впору. - И вспомнил, какимвесом  прошла  Груня в желтом капоте. - А ты рыбкой, - шептал Вавич. И вдругстрашно  стало,  что Сеньковский разболтает. А не от нее ли письмо? А вдруг?И Виктор схватил конверт и быстро вскрыл.
Ровными паутинными буквами крупно записан лист.

"Дорогой  Виктор,  Витя,  дитя  мое родное. Не удивляйся, это мама тебепишет.  У нас несчастье. Я встала, а Тая слегла. Да и не слегла даже, а хужетого,  в больнице она сейчас в земской, в психиатрическом, во втором женскомотделении.  Я  хожу  каждый  день - пять верст туда, знаешь. И кто говорит -нервное,  кто  -  психическое  на  почве потрясений. У нас в театре избивалистатистиков  и  даже  гимназистов,  безобразная  у нас полиция, и Тая была втеатре,  чуть  не  сгорели  все,  только  ее  спас,  помнишь,  музыкант ИльяСоломонович  господин  Израильсон.  И  теперь  я не знаю, что будет. Отец незнает,  что  я тебе пишу. Ужас, что тут было. Всех воров из тюрьмы напустилина  людей,  и  много  невинных  жертв.  И  он теперь твоего имени слышать неможет.  А  она,  говорят,  все этим музыкантом бредит, а он еврей, да и комунужно  сумасшедшую и даже больную милую мою, дорогую мою, Таечку мою бедную.Он  очень  хороший, и я его всем русским нашим в пример, и мы должны за неговек  Бога молить. Один доктор, Герасимов, может, помнишь, старичок, говорил,что,  может  быть,  все  пройдет,  если  ей замуж выйти. Что бывало такое. Унежных  людей  даже просто от любви бывает такое, а потом проходит, если всехорошо.  Меня  к  ней  сейчас не пускают, я ее раз издали видала, милую мою,бедную.  Ах,  Витя,  был  бы  ты  с нами, может быть, всего бы этого не былоЦелую  тебя,  родной  мой, крепко. Может, ты бросишь это и сюда куда-нибудь,хоть на почту, он простит. Он ведь какой хороший у нас.
Твоя мама.
Какое исцеление-то мое горькое".

Виктор  запыхался,  пока  читал письмо. Он оглянулся опасливо, не видалли  кто.  На  цыпочках вышел в столовую, погасил свет, запер дверь на ключ иснова стал читать, чтоб лучше расслышать буквы.

Канавка

САНЬКА  обгородил  воском  канавку на стальном квадрате. Канавку в видебуквы  Т.  Спросят  -  оригинальная доска на двери, выжигаю буквы. В канавкуналил  царской  водки.  И  вздрагивала  рука,  когда лил, в голове виделось:ночь,  потайные  фонарики, шепотом, и страшно, а им все равно, и чья-то волядержит,  и  нельзя уйти, ноги дрожат, как тогда на лестнице в медицинском. Ине  уголовщина,  конечно,  не  уголовщина,  коли  Алешка. Именно потому и неуголовщина,  что  прожигать.  У  воров  специалисты-взломщики, отмычники. Дапочему   непременно   меня  попросят?  Не  решусь  отказаться.  Санька  яснопредставил,  как  Алешка  скажет:  поможешь, что ли? И непременно равнодушнопридется  сказать:  отчего ж, можно. Ведь из трусости только можно отказать,потому что, наверное, на революционные цели.
И  Санька  и  надеялся  и  боялся, что с кислотой ничего выйдет. Санькапрождал  пять  минут  и смыл кислоту. Смерить, сколько за пять минут проела.Никто не подошел к вытяжному шкафу, никто не глядел, с чем возился Санька.
Было  утреннее  время, никто еще не приходил, и только служитель Тадеушполоскал  новые  колбы под краном и тихо пел. И веселое такое пел, короткимикусочками.  Санька  подошел  к  большому  окну, разглядеть, смерить, высоко,поверх  всех  домов, видно и неба сколько, будто первый раз увидал. И облакаклубом  идут,  по-весеннему,  прут небом лихо, стаей. И небо за ними веселымглазом мелькнет - скроется. А Тадеуш мазурку наладил какую-то.

Мувье паненка,
Цо те разбендзе.
И в Саньку лихой дух вошел.
Нех поховаюць,
Ксендза не тшеба!

И  Санька  совсем веселым разбойником глядел и щурился в канавку, будтонож  отточил  и  пробует.  И  на облака глянул, как на товарищей, и подтянулТадеушу:

Нех поховаюць,
Ксендза не тшеба!

Проело  мало,  на  три  четверти  миллиметра. Санька завернул квадрат вфильтровальную бумагу, сунул в карман, запел под Тадеуша:

С этим не вышло,
Другим пособим!

И  захотелось  на  улицу,  новым  духом  всех оглядеть. Стукнул дорогойТадеуша по плечу:

Другим пособим!

- А нам кто пособлять будет? - смеялся Тадеуш, тряс мокрые руки.
Санька  бежал  по  внутренней  лестнице и стукал кулаком по перилам всепод мазурку:

Нех поховаюць,
Ксендза не тшеба!

Санька   круто   поворачивал   на  последней  площадке,  не  глядел  навстречного,  и  тот  вдруг  положил  ему  на  плечо  руку.  Санька с разгонупролетел две ступеньки и все еще пел в уме:

Ксендза не тшеба!

А это Кнэк.
- Я к вам.
Санька все собирал брови в серьезный вид.
- Вы начали. А не надо уже. Уж иначе и очень легко. Спасибо.
-  Да  я  тут  уж...  -  Санька  полез  в  карман. Кнэк мягко придержалСанькину руку.
-  Не  беспокойтесь.  -  Кнэк  стал  сходить  с лестницы. Они уж были вдверях.  - Скажите Башкину, - Кнэк на миг глянул Саньке в глаза, - что я егоубью,  где  встречу: на улице, в церкви, в театре. Скажите ему, что товарищаКороткова повесили. Этой ночью.
Кнэк приподнял шляпу, очень мягкую, ласковую такую шляпу.
Санька  смотрел,  как  Кнэк  улыбался,  очень  вежливо и так открыто, иСанька  был  рад,  что вот такой, и с каким доверием, с каким уважением, и вто же время понятно, что не надо вместе идти.
"Это  вот  настоящий,  настоящий",  -  думал Санька и шел, как тогда изгимназии  с  выпускным свидетельством, и улыбался - вежливо и снисходительновсем  прохожим.  "А он убьет, наверно, так и трахнет на первом же углу этогоБашкина...  - И на миг запнулось дыхание. - Повесили одного". - Санька хотелперевести себя на давешнюю песню, не мог вспомнить.
Санька  шел сбивчивыми ногами, чуть не толкнул даму. Подошел к витрине,глядел  на  выставленные  подтяжки  и хмурился, не видя. Вошел в чужой двор,отыскал уборную, оглянулся и быстро швырнул в дыру стальной квадрат.
-  А  нет,  так займи! - кричал Наде Филипп. - У старухи поди займи. Нучего стоишь? Что тебе трудно полтинник спросить?
Полтинник  этот  на  водку.  Филипп  не  допил, а еще полбутылки , дажеменьше,  осовеет,  будет  только  плеваться  по  углам  и  харкать. Мычать ихаркать. А потом сразу повалится спать и папироски не потушит.
-  Филя!  Голова  болит?  -  Наденьке хотелось, чтоб с ласковой жалобойсказал, что болит - ведь, наверно, болит. Наденька накинула на голову шаль.
- Да иди ж ты! - Филипп обернулся, сморщился.
Надя  вышла  -  на  сырой  темный  двор, на веселый ветер - торопливый,замашистый.   На  ветру  побрякивала  пустая  кляшка  на  соседских  дверях.Наденька стукнула.
-  Не  заперто,  входи!  Кто? - и морщится в темноту старуха от плиты икрепко пахнет жареным луком.
- Добрый вечер, - у Нади простой ласковый голос.
-  А  что  надо?  -  старуха  в  сковородку  смотрит  и мешает, скребетножиком.
- Полтинника у вас не найдется до завтра? Старуха и не повернулась.
-  ...до  утра,  -  прибавила  Надя. - Нету, может быть, - говорит Надясочувственным голосом и даже двинулась идти.
-  Почему  нема?  Есть в мене полтинник. И рубль есть. - И все ковыряетножиком. - А не дам! - и повернулась всем лицом. - Краля!
- Так и скажите, что...
-   А   как  тебе  говорить?  Ты  кто  есть  такая?  Лахудра!  Наденькаповернулась, не сразу открыла, возилась с щеколдой.
- Иди, иди, жалейся своему хахарю! Тьфу! Лук через тебя, шлюху...
Наденька хлопнула за собой дверью.
- Ты мне побросайся чужими дверями! Забастовщики!
Наденька,  не помня ног, шла по коридору. Два голоса бубнили в комнате.Наденька с размаху распахнула дверь. Филипп на ходу обернулся:
- Ну?
Гость смотрел со стула на Надю с любопытством.
- Я не могу! - и Надя кинула срыву шаль на кровать.
-  Тьфу!  -  Филипп  с  силой плюнул, как стукнул об пол. Надя схватилашаль, бросилась вон.
- Да стой ты! - кричал вдогонку Филипп. - Чего ты?
Наденька  шла  все  быстрей,  быстрей,  стала перебегать перекрестки, аветер  мотал  шаль,  завевал  в  лицо,  теребил подол, а Надя будто не чуялаветра, а только крепче била ногой, когда дуло навстречу.
-  Ну  вот,  гляди!  -  говорил  Филипп.  -  Это  я ее полтинник послалспросить,  -  и  Филипп  кивнул  большим  пальцем  за спину. - Ну не дала, кдругой поди. Скажи, большое дело.
- Нервная вполне, - говорил гость и поворачивал в руках фуражку.
-  Не  нервная,  а  хочешь  по-нашему,  по-рабочему,  так  и  вались ужпо-пролетарски.  А  мы-то? Сами-то? Мы-то, я говорю, как? Понятно не дает, -через минуту говорил Филипп, - знают все тут, что я без делов.
В  это  время  дверь  входная  звякнула,  и  шаги  женские  быстрые  покоридору.  И  Филипп  и  гость  смотрели  на  дверь.  Дверь  отпахнулась,  истаруха-соседка закричала с порога:
-  Дверями  еще швыряются. Через вас, через вас, сволочей, Гришка мой востроге  гниеть.  А  через  кого?  Сманули  черти  собачьи, а теперь дверямихлопать ей? Да? Ты скажи ей, скажи своей лярве, что я ей, шлюхе...
-  Да  я  тебя,  сука...  - Филипп рванулся на старуху. Гость поймал зарукав, Филька вывернулся на месте. - Рухлядь твою в смерть!
-  Докажу  на всех, на всех, кто вы есть, сволочи! - кричала старуха изкоридора и звякнула во всю мочь дверью.

Трубочка

КНЭК  сидел за столом и весь присунулся к лампе. Он щурился и морщился,разглядывал   на   просвет   трубочку:   стеклянную,  запаянную  трубочку  сжидкостью, с круглой пулей на дне.
Он  привстал,  взял в руки лампу и чуть не спихнул со стола маузер, чтолежал на правом краю.
- Не, не годится, Анелю.
Анеля  совсем  низко  присела  и  глядела  снизу  то в лицо мужу, то натрубочку.
-  Перекалено  стекло!  Я  пускал из рук, с высоты аршина, то не должныбыть  трещины.  От! Смотри! - Кнэк подставлял Анеле трубку и крепким холенымногтем показывал, где трещинка.
Анеля кивала головой.
-  Нет,  смотри, вот и другая! - перевел ноготь Кнэк. - Человек идет насмерть  -  снаряд  должен  быть  вернее  смерти.  Ты как думаешь, Анелю? А споднятых  рук,  пусть  и  без  силы  брошу  - трубка должна вовсе разбиться.Непременно, наверно. Одна из трех наверно. Как курок. Вот это.
Кнэк  положил на стол трубку и быстро взял с подоконника толстую книгу,толстую, как словарь.
-  Вот  это я упущу сейчас на пол из рук, и тут пять фунтов динамиту, ия не боюсь, что будет несчастье.
Кнэк  шагнул  на  середину  комнатки.  Он  держал  снаряд за корешок навытянутой  вниз,  руке. Анеля шагнула к Кнэку и крепко положила ему на плечоруку,  наклонилась  поспешно  к нему и отставила вбок легкую ногу. Зажмурилаглаза.
-  Вот!  -  сказал  Кнэк,  и  снаряд-книга тяжело стукнул об пол. Анелявздернула  вверх  руку.  -  А если я вот так высоко подыму, - Кнэк нагнулся,поднял  снаряд над головою, - и если сейчас брошу, то наверное здесь ничего,ничего не останется.
Анеля  серьезными глазами смотрела вверх на книгу, Кнэк бережно положилснаряд на место.
- А все трубки надо отпустить. Это я сам. Ставь чайник, Анелю.

Пусть убивает

БАШКИН  из передней уже слышал, что много народа у Тиктиных в столовой:голоса, и поверх всех бьет бас Андрея Степановича:
- Еще раз повторяю... еще раз повторяю...
На  звонок  высунулись  в  коридор  Анна  Григорьевна  и Санька. Санькапрошел  живыми  шагами и, как поздоровался, так и взял за руку и повел прямок себе в комнату. Повернул выключатель, притворил дверь.
Башкин ходил из угла в угол и кланялся туловом в такт шагу. Сморкался.
-  Что  за  таинственности?  - сказал Башкин все еще в носовой платок ибоком  глянул:  Санька сидел на кровати, расставил колени и что-то больно ужкруто упер локоть в колено и уродовал в пальцах папиросу.
-  Да  просто... - Санька глядел в пол. - Меня просил вам передать одинчеловек,  что  он вас при первой встрече убьет. - И Санька на секунду глянулна Башкина. Башкин остановил шаги.
- Убьет? - и брови поднялись и тряхнулась губа.
-  Короткова повесили, - сказал Санька, и круто в пол свернулись слова,и Санька засосал папиросу.
Башкин  заходил.  Заходил  быстро,  как  будто  старался дальше, дальшеуйти.
-  Короткова?  Я-то...  я-то  тут...  Я  вообще... пусть убивает. Пустьубивает!  -  крикнул  во  все  горло  Башкин над Санькиной головой, крикнул,будто  звал  на  помощь.  -  А  почему  ты  мне  это говоришь? - вдруг на тызаговорил  Башкин  и заспешил дальше, глядя по стенам. - Пусть он сам придети убьет. Пусть сейчас придет и пусть стреляет.
Башкин на миг остановился и раздернул пиджак на груди.
-  Если ему угодно! Пожалуйста! - Башкин еще скорее зашагал по комнате.-  Что  ж  он хочет сказать? Что я предатель? - Башкин с красными пятнами налице вдруг стал против Саньки.
Санька помаленьку исподлобья взглядывал через дым папиросы.
-  Да?  - Башкин шагнул к кровати. - Так почему же он передает такие...такие  за... за... замахи такие? Я же, значит, могу и его предать... уж колив  таком случае. Да просто, по-уголовному: убить грозится - хорошенькие... -Башкин  опять  заходил.  -  Хорошенькие  цветочки! Черт возьми... А, однако,значит,  он  не боится, что пойду и нафискалю.. Даже когда смертью грозятся.Так  где  же...  логика?..  А  Корсакова...  это еще, может быть, и неправдавовсе.  Кто  тебе  сказал?  -  Башкин  стоял и из угла глядел, прищурясь, наСаньку.
-  Ну,  одним  словом  так...  -  и Санька встал и вышел из комнаты, невзглянул на Башкина.
-  Да  скажите...  пожалуйста... по-жа-луйста! - громко говорил Башкин,выходя в коридор. - Я сам пойду с ним объясняться!
-  Здравствуйте!  -  Башкин кланялся, головой только встряхивал, совсемвраждебно  встряхивал,  но  в  столовой  было шумно, и одна Анна Григорьевнаответила на поклон Башкина.
Какой-то  незнакомый Башкину бородатый господин расхаживал по столовой.Башкин  нахмурился,  с злым лицом пересек столовую, задел плечом незнакомогогосподина и сел в угол подоконника. Шевелил губами, будто жевал соломинку.
-  Так  вот народ! - говорил бородатый. - Вот пожалуйте: народ и сказалсвое  слово,  -  и  он  повернул  свою бороду к Тиктину и шаркнул, кланялся,рукой  отводил,  -  пожалуйте!  Русский  нар-род.  Не  французы. Погромщики,скажете? Специальные?
-  Да!  да!  Специальные!  - крикнул Башкин. Андрей Степанович дернулсяиспуганно,  оглянулся  за спину. Башкин уже стоял в углу у окна. Все на негоглядели.  -  Специальные!  Специальные!  - и Башкин вытянул длинную руку надголовой  Андрея  Степановича  и  тыкал  пальцем на гостя. - Знаю, доподлиннознаю,  что  специально выступили! Снарядили! - выкрикивал Башкин. - Охраняличуть  не  пушками! Всю уголовщину. Нечего бородой... то есть головой трясти,у меня документы есть.
-  А  в  деревнях, а в усадьбах? В экономиях? - и гость боком сощурилсячерез очки на Башкина. - Это тоже полиция организовала?
-  Передергиваете!  -  крикнул  Башкин.  - Шулер, милости вый государь!Что?  Не  испугался!  Стрелять  будете? - и Башкин сощурил глаза на гостя. -Стреляйте!  Пожалуйста! - и Башкин давешним жестом растянул пиджак на груди.Он секунду так стоял и вдруг сел на подоконник.
-  Дайте  мне  яблоко,  -  сказал  он пересохшим горлом. Соседка быстропередала  яблоко.  Башкин с хрустом куснул, встал и с яблоком в руках, ни накого не глядя, вышел вон.
Секунду все молчали.
- Он... - хмуро начал Тиктин.
-  Он  больной, совсем больной, - быстро заговорила Анна Григорьевна, -вы его простите. Он совершенно...
Гость через плечо глядел молча на дверь, куда вышел Башкин.
-  Оппонент  скрылся.  Так-с.  -  Гость вынул папироску. - Возражать, -говорил он, закуривая, - выходит, некому.
-  Нет,  есть.  - Андрей Степанович громко положил вилку на стол. - То,что вы говорили...
-  Я говорил про язык народа. И в деревнях и в городе - язык один. Вот,вот,  -  тряс  он  головой,  -  это  так  называемый  голос  народа!  - И онповернулся спиной и зашагал в угол.
-  А стражников в деревне разоружают, бьют! - Тиктин говорил это зычнойнотой.  -  Это тоже голос народа? - и Тиктин дернул бородой вверх. - Так вотэтот-то голос, небось, умеют заткнуть! - и Тиктин привстал со стула.
- И статистиков, земцев! - кивал головой очкастый из угла.
-  Да-с! этих-то бьют. Под охраной и при содействии власти-с. Власти-с!-  крикнул,  уже  стоя,  Андрей  Степанович.  -  А  стражников, уж извините,самостоятельно-с!
-   А   во  время  холеры  и  врачей!  Врачей!  Тоже  очень-с,  очень-ссамостоятельно-с!  -  и  гость  зло  расшаркнулся  и  выпятил лицо на АндреяСтепановича. - Врачей-с!
- Мы о разных вещах говорим! - крикнул Тиктин.
-  Я  о русском народе, - гость стал боком и руками в карманах подтянулбрюки, - а вы о чем, я не знаю.
-  А я говорю о правительстве, - Тиктин сел и прямо глянул в лицо жене,- о правительстве, которое устроило массовые убийства в городах.
-  А  кто  в  деревнях?  В  усадьбах?  В экономиях? Это самостоятельно?Дух... народный?
-  Простите!  -  и  Тиктин  строго  взглянул на гостя. - Простите, ИванКириллович,  я  таким  способом  спор  продолжать не стану. Да-да! Просто нестану.  -  Тиктин  повернулся  боком  к  столу  и  завертел  ложкой в чайномстакане.
В  это  время  Анна  Григорьевна  вдруг обернулась к открытым в коридордверям,  закивала  головой.  Она  налила стакан чаю, плохо цепляла щипчикамисахар.
-  Виновата!  -  прошептала  Анна  Григорьевна  и  вышла  со стаканом вкоридор.
-  Ничего,  Дуняша,  я  сама,  сама  снесу, - говорила Анна Григорьевнагорничной и поспешными шагами прошла в Наденькину комнату.
Надя  сидела  с  ногами на кушетке, обхватила колени руками. Абажур былнизко  спущен,  но Анна Григорьевна видела, как Надя жевала нижнюю губу. Онапоставила  стакан  на  письменный Надин стол. Теперь неживой совсем: пыльнаякрышка от швейной машинки стояла посреди стола.
Анна  Григорьевна  села  рядом  с Надей. Надя глядела в сторону, вверх,прикусила, терла в зубах нижнюю губу.
-  Чаю-то  стакан  выпей,  -  Анна  Григорьевна  осторожно  взялась  заблюдечко.
-  Ах,  закрой  туда двери, всю эту гадость сюда слышно. - Надя с больюотмахивалась головой.
Анна Григорьевна вышла на цыпочках, вернулась.
-  Чего  этот болван там орал? В кого стрелять? Ах, чушь, чушь какая! -Надя зло била кулачком по коленке.
- Да он несчастный, - шепотом говорила Анна Григорьевна.
-  Да,  да!  Несчастный!  - и Наденька прижала затылок к стене, втянуласудорожно  воздух.  -  Несчастный,  несчастный,  -  Наденька мотала головой,глядела  в  темный  потолок.  -  У  него  голова болит после удара этого. Онзабывает...  Как мыши, говорит, стали. А он только работать, работать может.-  Надя  порывисто  всхлипывала  и все глотала, глотала горлом. - А не оратьпошлости! Пошлости! - громко всхлипнула Надя и в тоске метнулась вбок.
Анна  Григорьевна ловила ее голову, Надя отбрасывала ее руку досадливымрывком.
-  А  я  не  могу!  Я  дура!  Дура, дура! - вскрикивала Надя, вцепиласьпальцами  в  виски  и  стукала  голову  о  спинку  кушетки. Анна Григорьевнавскочила, бросилась по коридору.
- Дуняша, - тревожным шепотом кричала Анна Григорьевна, - воды!
А из прихожей густым голосом кто-то долбил:
-  Эка  -  повесил!  Да  вы,  батенька,  на  его месте не десять, а сточеловек  вздернули  бы. Ей-богу! Прямо удивляюсь. Готов даже уважать. Я ж нео системе, я о человеке...
Дуня  быстро топала со стаканом на блюдечке, Андрей Степанович тревожнообернулся, не видел протянутой руки гостя.
-  Qu'est-ce  qu'il  est  arrive?  Ax,  виноват,  -  обернулся Тиктин, впопыхах схватил руку гостя.

Не потому

ПЕТР  Саввич  ночевал на новом месте: в своей комнате свою икону прибилв  углу.  Прибил,  перекрестился  и  уж как свои оглядел белые штукатуренныестены.  Кстати  и  насчет тараканов. Не в общей казарме, а уважение сделали,будто  семейному  дали  комнату.  Рука у него, у зятя, видать, есть. Да и ненадо  бы одолжений-то уж таких-то от него. Вспомнил, как Грунечке он сказал:"Да  вот  вожусь с твоим стариком. Надзирателем, говорит, губернской тюрьмы,это  тебе..."  И  Сорокин  нахмурился  на комнату, сморщился на лампочку подпотолком.  Затолкал сундучок под койку, развязал узел, постелил постель. Селна  кровать,  распер руки по сторонам и стал глядеть в пол. И полетели дымомнад  головой  воспоминания.  И  опять Груня - невеселая все, а тут еще коритвроде.  И  не  надобно,  не  надобно мне, ничего бы не надобно, и губернскойэтой.  В  уголку  бы где-нибудь, лапти бы плел или плотву где на речке удил,хоть  с  десяточек  плотвичек,  на  бережку,  сам  бы утречком раненько, подвербочкой,  и  не  видит тебя никто, и без греха, и водица утренняя, и рыбкачирк и круги.
Петр  Саввич  оторвал глаз от пола, обвел серую штукатурку. "Что ж это?Как  арестант,  в камере словно бы". Петр Саввич даже рот приоткрыл, ворочалголовой, и плотным камнем замурована вся серая штукатурка.
Петр  Саввич  встал,  повернул  выключатель,  полез впотьмах под койку,вытянул  сундучок,  отомкнул  на  ощупь, тихонько, как вор, покопал, нащупалбутылку  -  в числе прочего Грунюшка снарядила, - покосился на мутное окно истал помаленьку вышибать пробку.
Башкин на извозчике приехал домой Было половина двенадцатого ночи.
-  Чаю?  Нет,  не  буду  - И через секунду крикнул в дверь - А впрочем,дайте,  пожалуйста! Непременно кофею. Очень! - И Башкин торопливо зашагал покомнате  -  Не  выходить  из дому? Или ступать по тротуару, будто волчьи ямыкругом? Скажите, какой Ринальдо! - громко, на всю комнату, сказал Башкин.
И  представлялось  шумный  угол, прохожие, конки - и вдруг глаза эти, иноги сами станут вмиг. И глаза все время совались в мозгу, как два дула.
-  Марья Софроновна, вы тоже испейте со мной, это ничего, что в капоте.Вот варенье у меня, киевское! Балабуха! Башкин кинулся к шкафу.
- Марья Софроновна! Вы завтра разбудите меня. Рано.
- Благовещенье завтра, чего это?
- Марья Софроновна! Меня хотят убить разбойники.
- Да что вы! что вы? - хозяйка бросила кофейник на поднос.
- Нет, серьезно. Вот вам крест! - Башкин перекрестился.
-  Какие  ж  теперь  разбойники?  Христос  с  вами! Страсть какая! Вы вполицию скорей.
-  А  знаете  вы,  что полиция, эта полиция самая мне сказала? - Башкинвскочил,  заходил  -  Прямо  сказал  мне  один  важный, одним словом, а нас,думаете,  не  хотят  убить?  А  мы еще все в форме ходим - сами суемся нате,бейте. А вы уезжать! Не смейте, говорят, уезжать.
- И уезжать даже. Полиция? - Хозяйка привстала.
-  Да,  сам  сам  губернатор  велел.  Когда, говорит, вас убьют мы их ипоймаем.  А  если  я  сам уеду? Возьму и завтра уеду. Утром? - Башкин широкодышал и всматривался в лицо хозяйки
Марья Софроновна опустила глаза.
-  Да  что уж вы, Семен Петрович, и на ночь. Да нет! Не так что-нибудь.Это  по  ночам,  пишут,  вот неизвестные молодые люди с резинками. Так вы неходите ночью Да нет! Нарочно это вы.
Хозяйка махнула сухарем и обмакнула в кофе.
-  Разбудите  меня  завтра  в семь нет, в шесть утра. В шесть! - Башкинпритопнул  ногой.  Башкин  вдруг  метнулся  в  сторону  -  Марья Софроновна!Пожалуйста! - вскрикнул Башкин - Газету! Сегодняшнюю!
Хозяйка вскочила.
- Несу, несу!
Башкин  быстро  прихлопнул  за  ней  дверь,  схватил трубку телефона, вгорячке завертел ручку звонка.
-  Раз!  два!  три!  -  задыхаясь, просчитал Башкин и с размаху повесилтрубку  Он  прошагал  от  телефона  в  угол.  Секунду  постоял и вдруг опятьрванулся к телефону. Но в этот момент хозяйка распахнула дверь.
-  Вот,  вот,  нашла!  - и совала газету Башкин держал газету в кулаке,как салфетку.
- Говорите скоро конь или лошадь? - крикнул он хозяйке.
- Да ведь все равно, - и хозяйка глядела, подняв брови.
-  Вам,  конечно,  все  равно.  Всем  все  равно!  -  крикнул  Башкин -Убирайтесь! - Он порвал сложенную газету, швырнул вслед хозяйке.
В   шесть   часов  утра  Марья  Софроновна  постучала  в  дверь.  Потомприоткрыла Башкина не было. И постель не смята.
-  Не потому! Не потому! - говорил Алешка - А ведь главное. И Санька нерасслышал,  что  главное-то  так  треснул  рядом  в лузу бильярдный шар. Трибильярда  работали,  толпа  "мазунов" охала, вскрикивала над каждым шаром, извенела  улица  через  открытое  окно  - из одного болота в другое! - слышалСанька.
Алешка пристукнул по столику, по мрамору пивной кружкой.
-  Да  не  торопи!  -  Алешка  совсем налег на маленький столик, Санькавытянулся,  повернул  ухо.  -  Ведь  спокойствие и мирное житие - это значиткого-нибудь подмяли и он уж не пыхтит, а мирно покряхтывает.
И опять выкрики и щелк забили Алешкины слова.
-  ...в  рассрочку...  веревку  на  себе натянут с пломбой, с гербом...сами себя боятся... Что? что? Санька ничего не говорил.
-   Муравейник,   что   ли,  идеал?  Песен  там  не  поют.  Катилина  вмуравейнике!  -  крикнул  Алешка  -  А остальное судороги страха поют же проразбойника - и рот прикрыл и за карман свой ухватился.
Алешка постучал пустой кружкой.
-  Получайте!  Пошли  -  Но  официант не шел - и я это насквозь вижу, -говорил  Алешка  в стол - Все разгорожено невидимым этим страхом, - и Алешкаделил  ладонью  столик,  -  а  дух этот из века идет вспыхивает, и у всякоготайком за забором сердце ахнет, вспыхнет на миг.
"О  Занд, твой век уже на плахе, но добродетели святой..." Можно дожитьв фуражке с кокардой... и без кокарды...
- А Занд кто был? Занд, Занд, я спрашиваю.
-  Не  знаю.  Все  хотел  у  Брокгауза... А это пламя поверх всего. - ИАлешка  глянул  на  Саньку,  и  вдруг  собралось все лицо в глаза, и никогдаСанька  не  видел  на Алешке этих глаз - совсем вплотную к сердцу и насквозьвсего.  -  "Началось, началось у него, - думал Санька, - сам все придвинул ксебе  без страха. Не как я. Я все жду, что раскроется что-то. Как вот любовьнаходит" - и Санька смотрел Алешке в глаза, хоть растаял уж взгляд.
-  Ты  чего так смотришь? Кошу немного... Это он давил мне глаза... ещелучше стал видеть. - Алешка отвернулся. - Ну, получите же!
Дверь в бильярдную хлопнула, табачный дым метнулся к окну.
- Человек! - крикнул Алешка.
- Не спешите.
Санька дернулся на этот ровный голос.
Кнэк снял шляпу и без шляпы пожимал руки Саньке, Алешке.
- Я передал! - сказал Санька, стоя, и чуть покраснел.
-  Очень  благодарен,  -  и Кнэк слегка шаркнул и надел шляпу на точныйблестящий пробор.
- Садитесь, садитесь!
-  Нет,  мне надо. Серьезно. - Санька чувствовал, что совсем покраснел.Он выдернул часы. - Правда, опоздал. - И стал протискиваться к дверям.
Веселый  воздух  обхватил  Саньку на улице, и солнце вспышками освещалолюдей,  и  блестела  мокрая  панель,  и  мальчишки  с  листками  по мостовойнаперегонки, и вон все хватают, наспех платят.
- Экстренное приложенье! - звонкой нотой пел мальчишка.
Санька совал пятак и уж видел крупные буквы:

ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ АЗОВСКО-ДОНСКОГО БАНКА".

И потом жирно цифра - 175 тысяч.
Санька  сложил  листок, страшно было читать тут, поблизости бильярдной.Санька  шел,  и  дыхание  сбивалось,  и  слышал  сзади,  сбоку:  "и  никого,вообразите,  не  поймали..."  "Прожгли  автогеном. Прямо американцы!" - и немог  понять:  радость  бьется в голосах? И все чудился за спиной этот второйэтаж,  и  в дыму у бильярдов сидят вот эти люди. И слушают, как все говорят.Наверно,  сейчас  в  бильярдной все читают. Санька запрятал листок в карман.Дома  он  заперся у себя в комнате и пять раз, задыхаясь, прочел "Экстренноеприложение".
За обедом отец сказал:
-  Да!  Несомненно, не жулики. Это бесспорно. Потом поглядел на Саньку,на Анну Григорьевну, выпрямился на стуле:
-  Теперь  вот  вопрос: мне! - и Тиктин ударил гулко горстью в грудь. -Мне - стрелять или не стрелять?
Анна Григорьевна смотрела во все глаза на мужа.
-  Да-да!  Вот  явятся  ко  мне  в  банк, в масках - руки вверх! У меняревольвер  на  конторке.  Да-да!  -  почти  крикнул Андрей Степанович. - Этораспоряжение,  всем выдали! Так вот - в кого я стреляю? Может быть, в такогоже  вот, как он, - и Андрей Степанович, весь красный, ткнул через стол рукойна Саньку и держал так секунду.
- Да, во всяком случае... - начала Анна Григорьевна.
-  Нет,  нет,  нет! - затряс головой Андрей Степанович. - Тут абсолютноничего  знать нельзя, - и он наклонился к тарелке. - Абсолютно!.. абсолютно!- притаптывал голосом Тиктин, хотя никто не возражал. - Абсолютно!
Наденька  шла, запыхавшись, по мосткам, соскочила для скорости, чтоб немешали  встречные,  спотыкалась,  не  чуяла, как устали, как сбиваются ноги.Вот сейчас, сейчас - дома ли только. Ох, коли б дома.
-  Филя,  Филенька!  -  шептала  Надя.  -  И  пусть пьяный, пусть какойугодно,  ругательный  пусть,  приду и сразу обойму, обойму со всей силы, - иподымались,  дергались  локти  под  шалью.  - Как говорил-то: один, говорил,пойду   от  себя  прямо  к  грузчикам,  пусть  убьют,  буду  говорить.  -  Ивспоминался,  как стоял боком, и голову зло завернул, и кулаком по стулу, поспинке,  по  ребру,  больно.  -  Филенька!  -  дохнула  на ходу Надя. Она откалитки  перебежала  двор. Дверь была не заперта. Коридор упористо заслонялаАннушка.
-   Явилася!  -  шепотом  выцедила  Аннушка.  Никогда  с  Наденькой  неговорила. - Сгубила и явилася!
У  Нади  колом  стало  дыхание  и  глаза похолодели. Стояла, глядела наАннушку. Аннушка покачивала головой, руки под фартуком.
- Ступай, полюбуйся-ка! - и Аннушка отступила к кухне.
Наденька  не  помнила;  будто  одним  шагом пролетела коридор. Толкнуладверь.  Какой-то  непонятный человек, приземистый, серый, поднимался тихо состула,  голова  в  плечи,  и  смотрит  - нацеливается, - Наденька раскрытымиглазами  глядела  на  него  миг,  как  на Филиппа - в кого он обратился? - ивдруг дернулась назад.
-  Э!  Стойте,  стойте!  Куда?  Мадамочка! Надя рванулась в коридор. Наместе Аннушки темной тушей стоял городовой.
Наденька прислонилась к стене, закрыла лицо руками.

Попахивает

БЫЛ   день  рождения  Варвары  Андреевны.  Виктор  в  двенадцать  часовпозвонил  у  дверей.  Горничная  взяла  визитную  карточку, а Виктор стоял вприхожей,  прижимал к шинели укутанную в бумаги корзинку цветов - за три днязаказал в цветочном магазине.
"Выйдет? Не выйдет?" - гадал, прислушивался Виктор.
Горничная вернулась.
- Поставьте сюда, - и указала на столик в гостиной.
Виктор  на  цыпочках  шагнул  и  осторожно  поставил корзинку. Старалсяпограциознее, а может быть, смотрит тайком. Любит это.
-  Просили  вечером,  в  девять,  -  сказала  горничная,  когда Виктор,нахмуренный,  брал  фуражку.  Горничная  как-то  глазами  на пол шмыгнула, ибудто  вроде  улыбочки  у  подлюги. А потом набралась деревянности и прямо влицо: - К чаю просили, - и взялась за дверь.
"Наверно,  уж  дошло  что-нибудь",  - думал Виктор, и ступеньки и коверкрасный злыми глядели, проклятые.
-  А я вовсе не приду, - говорил сердито Виктор и хоть не хлопнул, а совсей силы придавил за собой дверь.
"Нафискалил, прохвост", - думал про Сеньковского.
А  в участке сразу насунулся Грачек, за плечо, за рукав отволок молча кокну, глухо спросил:
-  Тиктину Надежду знаешь? В лицо опознаешь? - и глядит поверх головы ив сторону и скулами шевелит.
- Опознаю.
- Она тебя видела?
- Да.
Грачек мотнул шинелью на повороте.
"Да  ведь  это старуха, старуху Тиктину я знаю, Надежды-то не было, чтож  я?"  -  хватился  Виктор,  но  Грачек уж завернул в коридоре туда, в свойкабинет.  Неловко  бежать  сзади,  как мальчик, "дяденька, соврал, соврал я,похвастал",  -  а черт с ней! - Виктор плюнул в пол, хотел скинуть, повеситьшинель  -  из коридора Сеньковский и уж издали тревожно, спешно рукой зовет.Виктор надуто шел - фискал, сволочь!
-  Сам  велел,  идем.. Там дырка в матовом стекле, ты гляди. Она противдырки  как  раз  посажена. Если она, - говорил в ухо на ходу Сеньковский , -стукнешь  в  дверь  два  раза.  А  нет - стукни три, а он все равно крикнет:нельзя, обождите. Понял? И сейчас же уходи, чтоб она тебя не видела.
Виктор хмуро мотнул головой.
-  Тихо!  -  шептал  Сеньковский.  -  Вот  гляди,  - он направлял рукойВикторов  затылок.  Виктор  резко  отмахнулся  головой.  Он  видел в профильдевушку какую-то, вглядывался - "первый раз вижу!" - злился Виктор.
-  А  вот  это  вам  знакомо,  госпожа Кудрявцева? Нет? - слышал Викторголос  Грачека  и  видел  его  рукав  и картонку фотографической карточки, идевушка  сейчас  же  повернулась  на  карточку  и  прямо en face стала виднаВиктору,  и  вдруг  Виктор  узнал!  - узнал старика Тиктина. Нахмурилась-то,нахмурилась  на  карточку!  Только  бороду  -  и он. Кричал-то: бол-ван! - иВиктор, не жалея пальца, трахнул два раза по раме.
- Обождать! - крикнул Грачек.
Виктор, топая, прошел в дежурную. Сеньковский стоял у барьера.
-  Ты  уходи  совсем  из  участка  на  час  на целый, сам велел. Викторсердито  глядел мимо Сеньковского, будто и не слышит, однако прошел к выходуи бросил за собой дверь.
-  Здесь не Московский! - крикнул сверху Сеньковский. Виктор еще крепчехлопнул наружной дверью, и задребезжали стекла, парадные, мытые.
- А к чертовой рвани матери!
В  половине  десятого  Виктор на извозчике подкатил к полицмейстерскомудому,  запыхавшись,  вбежал  на  лестницу. Он стоял перед дверьми. Топнул поковрику и повернул назад.
Спустился  до  пол-лестницы,  повернул,  подошел  с  разгону к дверям иударил пальцем в кнопку звонка.
В  прихожей  он уж слышал голоса, чинное звяканье посуды. Виктор вошел:полицмейстер,  Грачек,  Сеньковский,  чиновники из управления, какие-то дамышикарные. Виктор шел к ручке, к Варваре Андреевне.
Варвара   Андреевна  стояла  с  чайником  в  руках  и  издали  замахаласвободной рукой.
-  Опаздывать  невежливо!  - и мотала назидательно головкой. - Это что?Уездная важность?
Руку дала левую, глядела в чашки.
Горничная  посадила  Виктора  рядом  с  каким-то мальчиком в матросскойкурточке.
-  Господин  Вавич!  Угощайте  соседа,  -  говорила  через стол ВарвараАндреевна, - вы не в отдельном кабинете.
Вавич покраснел до слез. Сеньковский сощурился через стол.
-  Да-с,  - бубнил Грачек, - а та, вот что на похоронах была, бомба какбы, вот что вы говорите моя-то - это вестовая была. Предупредительная.
-  Вот  видишь,  -  говорила Варвара Андреевна, - Адам Францевич всегдавсе  наперед...  Колдун!  -  кивнула  она  Грачеку  и улыбнулась приветливо.Грачек наклонился и весь пошел щелками.
-  Так-с!  -  и  полицмейстер  откачнулся  на стуле, поглядел на дам. -Значит, теперь пойдут настоящие!
-  Да-с, да-с, да-с, - Грачек искал глазами по столу, соседка протянуласыр. - Да-с, скоро и образчик, Бог даст, получим.
- Ужас какой! - говорили дамы. Обводили всех глазами.
Полицмейстер  довольно  улыбался  и улыбкой показывал дамам на Грачека.Грачек укладывал сыр на бутерброд, смотрел в стол.
- А эта, сегодняшняя? - и полицмейстер глянул на дам - слушайте мол.
- Какая? - Грачек устроил бутерброд.
- Да эта, барышня-крестьянка, как ее. В шали и в ботинках от Вейса.
-  Кудрявцева?  -  Грачек бровями повел на Вавича. Виктор подрагивающейрукой положил в рот кекс.
- Кудрявцева ли? - спросил раскатисто полицмейстер.
-  Да наверно Кудрявцева и есть. Дура, извините, она. Ей носки штопать.Выпустил. Без толку. Не богадельня.
- Xa, xa! Богадельня! - полицмейстер закинул голову, потряхивался.
Смеялись следом и чиновники, негромко, в меру.
-  Да  вы  подливайте  в  чай  коньяку, - говорила Варвара Андреевна. -Доня! Подлей коньяку Адам Францевичу. Полицмейстер занес графинчик.
- Не-не! - прикрыл рукой стакан Грачек. - Никаких спиртов. Увольте.
- Ну, для новорожденной! - Варвара Андреевна наклонила головку набок.
Когда Виктор прощался, Варвара Андреевна довольно громк&#65533;&#65533; сказала:
-  А  ваш-то  старичок,  мне говорили, кажется того - попивает. - И онавнушительно кивала головой.
Виктор  смотрел,  приоткрыв  рот.  Хотел сказать. Но чиновник подполз кручке и оттеснил Вавича.
Виктор дома приказал Фроське:
- Собирай ужинать.
Но  ужин  уж  стоял  и  ждал, прикрытый опрокинутыми тарелками. Фроськазажгла  свет,  ушлепала  к  себе  в  кухню.  Виктор двигал с шумом стульями,уронил громко ножик. Груня не выходила.
- Аграфена Петровна, - громко сказал наконец Виктор, - на пару слов.
Виктор отпер дверь в Грунину комнату и крикнул:
- Очень важно, тут поговорить надо, а не...
Он   оборвал   речь,   слышал,   как   в  темноте  заскрипела  кровать,заворочалась  Груня.  Вышла,  морщилась на свет, опять в этом желтом капоте,шаркала незастегнутыми ботинками, села напротив.
- Ну что?
-  А  вот то, - начал Виктор и подергал бровями вверх-вниз, - а вот то,что папаша-то ваш того!
И  Виктор  отогнул  голову  на плечо и щелкнул себя пальцем под скулой.Вышло хлестко, громко: шпок!
-  Да-с! Говорили мне: по-па-хивает. - И Виктор несколько раз мотнул отгуб и напирал глазами на Груню. Груня хмуро поглядела себе в колени.
-  А  ты  письмо  от  мамаши  получил?  -  и Груня сонно прищурилась наВиктора.
- Да, ну да, - дернулся Виктор.
- Она и мне писала. Пишет, чтоб рожать к ним ехать.
-  Ну?  -  Виктор  зло  глядел  на  Груню,  на  отекшее лицо, на сонныепостельные волосы с пушинками.
- Что ну? - ровным голосом говорила Груня. - Тебя я спрашиваю.
-  Да  я?.. - и Виктору на миг страшно показалось, и вдруг ярко удариланадежда  - один! и вот глаз бы этих прищуренных, на него прищуренных... инойраз  так  бы  и трахнул тарелкой через стол. Тьфу! Еще угадает, что рад, - иВиктор  нахмурился в пол и чувствовал, как смотрит ему в лоб Груня, нащупатьмог  бы  это место. - Да как хочешь, голубушка, - сказал через минуту Виктори из-под бровей подглянул на Груню.
Груня   медленно   поднялась   и,  откинувшись  назад,  прошла,  шаркаякаблуками, к себе. Плотно и тихо притворила дверь.

Пиф-паф!

БЫЛО  совсем рано. Коля встал первый и тихонько чистил под краном зубы.И  вдруг  звонок. Коле показалось, что так и ждал, что сейчас позвонят. Коляположил на плиту щеточку и на цыпочках побежал отпирать.
Башкин с силой вмахнулся боком в дверь.
- Коля! - уличным голосом вскрикнул Башкин.
- Тсс! - Коля поднял мокрый палец, мотнул головой назад - спят.
Но в комнатах уже зашевелились.
-  Идем,  идем!  - шептал Башкин и тянул Колю в кухню. - Коля! У меня ктебе  просьба,  величайшая  просьба,  -  Башкин  топтался от окна к плите. -Коля!  Проводи  меня  на  вокзал,  сейчас.  Я  сейчас  уезжаю.  Может  быть,навсегда,  навеки,  как  покойник.  Насовсем!  -  и  Башкин,  глядя  в окно,притопнул ногой.
-  Мне к обедне, - вполголоса говорил Коля, - записывают, кто не был. -Коля взялся за щеточку.
-  Но  я  тебя  прошу!  -  Башкин шагнул к Коле и с размаху прихлопнул,прижал  руками  плечи,  потряс с судорогой. - Поспеешь, милый мальчик мой, вполовине  восьмого поезд. - Башкин вынул часы и совал их Коле, чуть не мочилпод краном. - Мне непременно, непременно, чтоб ты!
-  Мы тоже, может быть, едем. К папе. В Сибирь. И все продаем. - У Колибасовито  даже  вышло,  и  все  устанавливал щетку в стаканчик, не глядел наБашкина. Не спеша, закрывал порошок. Все вниз глядел.
-  Мне  нельзя ни минуты оставаться, - Башкин снова затоптался у плиты.Он  схватил  с  плиты  поваренную  ложку,  прижал к груди и глядел в окно. -Коля!  Ведь  есть Бог? - вдруг повернулся Башкин. - Ну, хоть еврейский, хотькакой-нибудь Бог?
Коля   тер   нахмуренное   лицо  полотенцем.  Башкин  все  стоял,  весьнаклонившись вперед.
-  Соломончика  убили  и папу его тоже. Тех, что в лавочке тогда, когдапрятался. Насмерть.
И Коля кинул на плечо полотенце и вышел.
- Коля! Коля! - почти взвизгнул Башкин и бросился вслед.
-  Что  такое? Что такое это? - и Колина мать, полуодетая, морщилась изтемной  прихожей  на  Башкина.  -  Ах,  -  она сунулась назад в двери, - а яслышу, ничего понять не могу, с кем это он?
-  Да  я не хочу с ним, - слышал Башкин Колин голос из комнаты, - опятькакой-нибудь. И мне в церковь все равно. Воскресенье.
- Можно? Можно? - стучался Башкин в дверь.
- Войдите.
Башкин рванулся в комнату, как был, в шапке, в пальто, в калошах.
-  Коля!  Мы  на извозчике поедем. Никого не будет. Тот в тюрьме сидит,ей-богу,  в  тюрьме.  Коля!  Он  просто сумасшедший и мерзавец, он и там променя  гадости говорит... всякие гадости. Коля! И назад поедешь на извозчике,честное слово. Колечка!
-  Что  такое,  Семен  Петрович? Что случилось? Я сейчас! - из-за двериголос Колиной мамы - булавки, должно быть, во рту, одевается.
-  Дорогая  моя!..  - с жаром начал Башкин и вдруг замолчал и с размахусел  на  диван.  -  Да  ничего, - вдруг веселым голосом заговорил Башкин. Оннаклонился,  положил  локти  на колени. - А я в шапке, как дурак! - и Башкинснял  шапку,  подержал,  улыбаясь,  и  подбросил  к потолку. Поймал неловко,захлопнул  между  ладошками,  как  моль.  -  Фу!  -  и он снова отвалился наспинку, откинул ногу.
Он  улыбался  толстыми  губами,  хмыкал смешком и вертел в носу длиннымпальцем.
-  Ты  думаешь,  -  говорил, смеясь, Башкин, - что я твоего Соломончикаубил? Коля прошел к матери.
-  А  может  быть,  меня  сейчас  убьют.  Пи-иф!  Па-аф! - тянул Башкинсмешливым  голосом.  Он  услышал,  что скрипнула дверная ручка, вскочил. - Авпрочем,  черт  с вами! - Он сразу повернулся спиной, видел боком глаза, каквходила  Колина  мать,  и разваренной походкой зашаркал калошами в прихожую,толкнул плечом дверь.
- Ко чер-тям! -
пел Башкин в дверях.
Ко зеленым,
Зеленым
Чертям! -
притаптывал на ходу ногой Башкин.
За  воротами  Башкин огляделся. Он шел широкими шагами к извозчику, всеускорял шаг.
- Подавай, подавай! - закричал Башкин и вскочил, не рядясь.
-  Да  ты  как  хочешь,  -  говорил  Алешка. Санька увидал, что бережновдруг,  ласково  поглядел на него Алешка. - Найдем двенадцатого. Ты думай, -и опять так поглядел.
"Неужели  они  так все между собой, ласково, бережно, - думал Санька, -а  смерть  тут между ними ходит. Оттого, может, и бережно, что смерть. И всенадо  по-настоящему, по самому, что только знаешь, лучшему. Что, может быть,последний раз. Чтоб вместе умереть. Оттого и знают, как жить надо".
Санька перекинул руку через спинку скамейки, повернулся к Алешке.
А  за  скамейкой  из свежих прутиков выбивала сирень листки, и свежестьстояла  над сиренью. И Саньке казалось, что если умирать, то навек останетсясвежая  веселая сирень, и вот сейчас, если так думать, - она вечная, вечная,если  это  мой  последний  взгляд.  И  Санька медленно, всей грудью, натянулвоздуху.  Вечного.  И  сладким и вечным миг показалс&#65533;&#65533;. И чистую правду можноговорить. И в голове будто стало чище, спокойней.
-  А  как  же  это?  -  спросил  Санька  и  сам  удивился, каким ровнымпрозрачным голосом.
-  А  ты  решай, тогда будем говорить. - Алешка поднял камешек с мокройдорожки, подкидывал на ладони и все так же мягко глядел в Санькино лицо.
-  Да  я  решил,  -  сказал  Санька, и вздох на миг запнулся в груди, иоткатом жаркое полилось внутри.
- Может, подумаешь?
-  Нет-нет!  -  замотал  головой  Санька  и  крепко  взялся  за  спинкускамейки.
Алешка обвел взглядом сквозные кусты. В парке было пусто.
-  В  двенадцать  тридцать  идет  поезд на Киев, курьерский. В багажномвагоне   будет   ящик   железный,   там  из  Государственного  банка  триставосемьдесят тысяч.
Алешка придвинулся ближе.
-  В  вагоне  артельщик  и жандарм. Пассажирских семь вагонов. В каждомвагоне свой человек.
Санька  чувствовал,  как  волнение  подпирает  грудь,  и не хотел, чтобзаметил Алешка.
- Ты сядешь в поезд. Через десять с половиною минут будет мостик...
Санька  уж плохо слышал, что говорил Алешка, - он видел себя, как сел впоезд  и как равнодушно будто бы смотрит в окно и ждет эту последнюю минуту,и сейчас должен громыхнуть под колесами мостик...
- Как ты говоришь? - всем духом спросил Санька.
Алешка  обводил  глазами  кругом. Санька полез за папиросой, но не сталдоставать, боялся, чтоб не дрогнула рука, когда будет закуривать.
-  Я  говорю,  сразу же повернешь тормозной кран. Их два: в вагоне и наплощадке, на тамбуре. Видал? Санька закивал головой.
- Ты оставайся в вагоне. Если какая сука сунется...
-  Ну  да!  -  сказал Санька и вышло громко, рывком дернул сам голос. -Если офицер какой-нибудь храбрость показать, Георгия или...
-  Такого  ему  Георгия  влеплю!  - и Алешка тряхнул рукой, будто в нейревольвер.  И  глаза  вдруг  похолодели,  брови дернулись. - Тебе, значит, -совсем  тихо  говорил Алешка, - дадут оружие и сади. Сунется там стрелять изокна  -  сади.  Уйдешь  с  нами. Штатское я тебе дам. Пенсне и бачки наклей.Бачки никогда не видать, что наклеены.
-  Пройдем  немного,  - сказал Санька шепотом. Санька отвернулся, когдазакуривал, будто от ветра, хоть было совсем тихо.

Будь

САНЬКА  шел  домой,  и ему казалось, что вот звенит, гремит улица, людина  извозчиках  спешат и, запыхавшись, прошагал - старик ведь! - и затылок впоту,  головой  вертит  -  воздуху  ищет.  Полны  тротуары,  и все не видят,накинуто  на них что-то, бьются, как жуки под тряпкой, и небо от них закрыли-  и  вдруг  дернет  рука, сорвет - раз! и все станут на миг и увидят небо ичто  все ерунда, чепуха, бестолочь и суетня. И Саньке совсем стало казаться,что  он  отделился  от  всех  этих  людей,  смотрит  как иностранец на чужуюбеготню,  как  мудрый  и  добрый  иноземец.  И  Санька старался удержать эточувство  и  эту  походку  -  походка стала неспешная, спокойная. Саньке этимновым  духом  захотелось  на все, на все переглядеть. На Таню... И он той жепрогулочной,  чуть  усталой  походкой  пошел  на Дворянскую. Тихонько, ровноподнялся  на лестницу, медленно нажал звонок. Открыла незнакомая горничная вчерном платье.
- Как доложить?
-  Татьяну Александровну, - начал было Санька, и вдруг из гостиной Таня-  вся в черном блестящем платье: платье блестело и казалось мокрым, и будтомокрое  облегает  фигуру,  и  веселый  кружевной  воротник  вокруг шеи. Танясмеется  задорно  и  так  приветливо,  разбежалась,  скользит  с  разгону попаркету.
- Санька!
А  сзади какой-то господин. Высокий, плотный и старается замять в губахсмех. Пиджак серый, мягкий, благодушный.
-  Знакомься!  - кричит Танечка. - Это мой папа! - и тянет Саньку прямов шинели в гостиную навстречу господину.
-  Очень  рад!  Ржевский.  -  Танин папа тряс Саньке руку. --Очень рад,потому  -  вы  уж извините, что мы с Танькой спорим тут, деремся даже. Можетбыть,  -  говорил уже в передней Ржевский, пока Санька вешал шинель, - можетбыть,  вы нас разнимете. Беда прямо, - и Ржевский стал рядом с Таней и обнялза талию.
Санька  вдруг  схватился,  показалось,  что дух отлетел, что некуда егосейчас присунуть.
-  Да  мы тут об этом ограблении спорили. Читали, что в Азовском банке?Я в вагоне еще прочел. Присаживайтесь. - Ржевский кивнул на диван.
- Нет, нет! - Таня ударяла отца кулачком по руке.
-  Да не нет, а просто сознайся, голубушка, что тебе нравится смелость.Какие  девицы не мечтали о разбойниках. Верно ведь? Да брось, милая моя, всетурниры  дамскими взорами держались. А мы, дураки, и рады: садим друг дружкужелезными вертелами.
-  И  все  че-пу-ха!  - говорила Таня, она отвернулась от отца, пошла кокнам, поворачиваясь в такт на каждой ноге. - Че-пу-ха!
-  Не  чепуха,  -  говорил  Ржевский,  - а просто половой подбор. Вы неестественник? - он подался корпусом к Саньке.
-  Он  не  естественник!  - вдруг повернула Таня. - Сейчас вот какой-тодобренькой старушкой смотрит.
-  Ну-ну,  -  весело  закричал  Ржевский,  -  конечно! А вот на коне, -Ржевский  оттопнул  ногой в сторону, поднял кулак, - с мечом, из глаз огонь,рожа  зверская!  - и Ржевский скорчил дикую морду. - Трудное наше положение,-  и  он  легко  хлопнул  Саньку по плечу. - Курите? - Ржевский мягко приселрядом с Санькой, достал черепаховый портсигар.
- Че-пу-ха, - тихо напевала Таня.
- Политика одно, а турниры, милая, и гладиаторы - это altera pars.
-  Хорошо, а этот дух не политика, то есть не делает политики? - Санькасразу  испугался,  не  глупость  ли,  и сейчас же решил - а все равно, так инадо, пусть хоть глупость.
И  сразу  увидал  --  Таня  глядела  на  него  от окна и руку подняла кподбородку.
-  А  вы  знаете,  -  и  Ржевский сморщил губы и глядел на папироску, -когда,  знаете ли, читаешь "приговор приведен в исполнение", у каждого... дау  меня  хотя  бы!  -  тут  вот  тошнота холодная... Да у большинства...Это,знаете  ли,  тоже  -  дух!  И тоже свою политику делает. - И скучным вздохомРжевский пустил дым в сторону.
-  Да, - крикнула Таня, - а они переступают через это, и это четырежды!- в сто раз политику делает. Да, да! да! - и Таня стукнула рукой по роялю.
-  Я  ведь  был прокурором, - говорил вполголоса Ржевский, - в Киевскомокруге.  И  по  обязанности  пришлось.  Публично это устраивали. А он просилменя,  чтоб  я  стал,  чтоб  ему  меня  видеть  и  чтоб  я глядел на него допоследней  минуты,  и  я  обещал,  разумеется. И он глядел, держался за меняглазами,   не   отрывал   взгляда,   вот  как  железные  пруты  протянуты...Прогвождено...  Он  не  слышал, как читали, да и я ничего не слышал и толькоглядел.  Белое лицо, борода как не своя стала, и одни глаза, и из глаз все вменя  входило,  что в нем делалось. Палач саван накинул. Я дышать перестал ивсе  глядел  ему  в  глаза,  то  есть  туда, где должны быть глаза, и не моготвести. А-ф-ф! - Ржевский отряхивал голову, глядел в пол.
Таня положила локти на рояль, смотрела в угол.
Ржевский встал, прошел к трюмо, бросил в пепельницу окурок.
-  Ну,  Господь с ним. Слушай, скажи, пусть нам чай устроят. - Ржевскийпрошелся по комнате.
-  А  мы  в винт играем, - полным вздохом сказала Таня и вышла, гляделапрямо в двери.
-  Да,  понимаете,  -  вполголоса говорил Ржевский, шагая по паркету, -что  ж  мы-то  можем?  Ну,  пусть  один, два, три! Ну, пусть тысяча. Пусть сдрекольем,  хоть с мечами. Умеем. Гладиаторы пусть все. Ну а что, скажите...Ну,  что  бы  вы  думали,  -  вдруг  громко  заговорил Ржевский, встал передСанькой,  крепко  распер в стороны ноги, - ну, явился Спартак, скажем! Пустьпобедил  бы.  Так  ведь  на  другой  же  день,  - Ржевский весь перегнулся кСаньке,  -  завтра  же  гладиаторы-то  эти  сидели  бы  на скамьях в цирке исмотрели  бы,  как  господ  сенаторов рвут звери. Уверяю вас! Нет - скажете?Вернейшими наследниками были бы этого порядка. Поручусь!
-  Возможно,  что  началось  бы  с этого, - сказал Санька, чтобы начатьговорить,  потому  что  бледное  лицо,  и  глаза, и борода как не своя - всестало внутри, как доска, и душно становилось молчать и думать.
-  Не  только  что  возможно,  а  я  вам  поручусь!  - и Ржевский сновазаходил. - Не людей убивать, а порядок, и убивать его в мозгах людей.
"Если  б  Танечка  стояла  и  я  б  ей глядел, глядел в глаза", - думалСанька и глядел на рояль, на то место, где стояла Танечка.
-  А  вот  каким  способом, - и Ржевский развел руками, - но, во всякомслучае, не тем, что по канату через Ниагару. Что ж она чай-то?
- Нет, простите, я пойду, - и Санька поднялся.
-   Таня,   Татьяна!   -   крикнул  в  двери  Ржевский.  -  Ну,  видно,запропастилась.  Душевно рад, что с вами познакомился, - и Ржевский улыбалсяи очень сильно жал Саньке руку.
В передней сам подал пальто.
Саньке хотелось скорей к себе в комнату, он бегом слетел с лестницы.
Санька  хотел  скорей  запереться  в  своей  компате  и наглухо, побытьодному,  и  оно  придет,  то,  что  было  в парке и всю дорогу, и все выйдетверно,  и  опять  будет дышаться втрое шире груди, как тогда. И Санька бегомспешил  вверх  по  лестнице.  В  прихожей стал быстро срывать с себя шинель.Что-то  там  говорят  в столовой, пускай, Бог с ними. И вдруг Саньку дернуловсего: Танечкин голос!
-  ...rien  qu'une  provocation!  -  кричала Танечка. - Je suis sure...pour  les  idiots que des conspirateurs, sapristi, commissaire de police luidisait, той дуре...
И голоса заглохли и хлопнули двери.
"В гостиной теперь!" - Санька вбежал в гостиную.
Танечка  стояла  красная, Анна Григорьевна сидела на диване, подняла налоб брови и снизу глядела на Танечку.
-  Вот-вот!  -  Танечка  шагнула  к Саньке. - Вот только я пошла тогда,понимаешь,  сказать чаю, с черного хода какая-то дура принесла записку - вотэдакий,  - и Танечка размахнула руки, - рапорт. Понимаешь, - Танечка горячимшепотом  обращалась  только к Саньке, - Надька пошла к своему увриеру, а тамвсе  готово  и засада. Уверяет, что пристав ее отпустил как Кудрявцеву - этопо  ее  дурацкой  -  уверена!  - фальшивке. Убеждена, что дурацкая. И теперьдумает,  как  спасать  Филиппа этого. И будет, дурища, ходить по всем своим,такие  вот,  может  быть,  корреспонденции  рассылать.  За  ней стаей сейчасшпики. Десяток! Дюжинами послали. Дурища! Ах, дурища несчастная!
- Что же делать? Что делать? - шаталась в тоске Анна Григорьевна.
-  Что  делать!  Теперь  вот  "что  делать"?  -  Танечка  обеими рукамипоказывала  Саньке  на  Анну Григорьевну. Показывала, как союзнику, и Санькагорел  всем лицом навстречу Танечке. - Да поймать и этапом куда-нибудь, да кчерту  на  рога - "вдеревнюктетке", не знаю! На необитаемый остров. А она жевсех  провалит,  идиотка.  Да-да!  Идиотка!  - крикнула в голос Таня прямо влицо Анне Григорьевне.
-  Знаю,  знаю...  -  с  болью  шептала  Анна Григорьевна. - Ну, найти,найти!
-  Как ее найти? Ты можешь ее найти? - Таня глядела Саньке в лицо и такглядела,  как  своему  совсем,  как будто ближе сестры, ближе жены, все, всетакой  можно  сказать.  Саньке  казалось,  что  душа его выступила наружу изгруди,  и вот тут вся перед ним, и пусть Таня возьмет, руками прямо возьмет,как  пакет,  пусть даже не посмотрит, а просто, не глядя, на ходу. - Найдешьты, что ли? - крикнула Таня.
И Санька испугался, что сейчас отвернутся, и поспешил со словами:
- Башкин разве!
- Ах да! - вскинулась Анна Григорьевна. - Башкин!
- Башкины за ней и ходят! - и Санька браво глянул на Таню.
-  Ходят-то,  положим,  не  Башкины... - тихо сказала Таня и посмотрелавниз.
Вдруг  оба  глянули  на  Анну  Григорьевну.  Она  тихо  плакала,  почтибеззвучно,  с  платком у лица, сгорбилась по-старушечьи - устроилась плакатьнадолго.
Санька  сделал шаг, не знал, как Таня, но Таня мигом стала на колени, уАнны Григорьевны поймала руки.
-  Слушайте, мусенька, миленькая, мышенька моя, - и она легко обхватиластаруху  за  шею,  -  честное  слово,  сегодня  же найдем Надьку и упрячем вдебри,  в  деревню!  Жудженька,  миленькая!  Я папе скажу, папа все для менясделает!  -  и  Таня  прижала  лицо  и целовала седой висок, ухо, как целуютмаленьких,  помногу,  часто.  -  У  папы  есть  такие  знакомые, он сделает,честное слово!
Анна  Григорьевна  мокрыми  глазами  смотрела на Танечку, смотрела, какребенок, не знала, не решалась утешаться.
- Мусюнечка! - и Таня, смеясь, поцеловала Анну Григорьевну в нос.
Анна  Григорьевна  улыбалась.  Санька  сидел  рядом,  он гладил мать поспине,  по  затылку  и  встречал  Танины  ласковые,  нежные руки - только ненарочно!  ни  за  что! - и крал, кусочками крал нежность, и какое может бытьгоре,  если  всегда  такие  руки!  И  Санька гордился, что, может быть, мамадумает, что это его Танечка. Ну, хоть немножко. Его Танечки руки.
Танечка  встала.  Анна  Григорьевна  смущенно глядела все еще с улыбкойТане  в  лицо. И вдруг платком, что держала в руках, стала обмахивать Танинуюбку на коленках и смеялась маленьким смешком - почти счастливым.
-  А  за  вашей  квартирой  следят.  Имей  в виду,- сказала Таня, когдаСанька подавал ей кофточку.
-  Имею,  - сказал Санька. Таня стояла у дверей боком к Саньке, гляделавнимательно в глаза, сторожко, с думой. Протягивала медленно руку.
-  Ну,  будь...  -  порывисто  сказала Таня, сильно притянула Саньку заруку,  прямо в губы крепко, с порывом, поцеловала, закрыв глаза. Повернуласьи вмиг толкнула дверь, захлопнула.
Был  уже  второй  час ночи. Виктор сидел перед своим письменным столом,подпер  виски  руками  и  глядел  на  белый  лист - как? Как его писать? - иВиктор отхлебнул из стакана холодного чаю.
-  Так-с! - сказал Вавич, выпрямился, достал папироску. Курил, хмурилсядля мысли. Лист смирно лежал на красном клякспапире.
"Знать  бы, поедет она к нашим или не поедет? - думал Виктор про Груню.- Нарасскажет там с три короба".
- Да ну, черт! - сказал вслух Вавич и схватил перо.
"Милая  и  дорогая мамаша, - быстро писал Виктор, - я так занят сейчас,прямо  по  горло  дел  и  всяких оказий, что даже не знаю, поедет ли Груня квам. Может быть, поедет, а может быть, не поедет".
Вавич  наклонился  совсем  над  бумагой.  -  И действительно - черт егознает?  А  эта:  вам  тут  не  в  отдельном  -  сволочь!  -  кабинете! А тотобрадовался  и  ну  водку  хлестать.  Дорвался. При всех говорит. Дурак, чтопошел!  -  и  Виктор стукнул по столу и свалил пепел на лист. Мерзость какаяеще,  -  сдувал  Виктор  пепел, - все равно сволочь, и теперь начнут все подбока  садить  и тогда... - и представилось, что снова в Московский перевели,а там уже покажут... А вот к черту!
"Я  думаю,  что к черту, - написал крепко Виктор, и брызнуло перо, - совсей  этой  службой и не только что на почту, а мне никакой чести не надо, ямогу  конторщиком  на товарной станции, мне все равно на какой труд божий. Итебя  бы  посмотреть,  как это чудо с тобой такое, прямо понять не могу, и сГрунечкой  тогда  очень просто, что все ладно будет. Она в сомнении каком-тосейчас,  даже  непонятно.  А евреи некоторые бывают, я даже сам видел, прямокак  русские,  и  даже не обижаются, сами говорят - я жид, и смеются. Бываютславные.  И  крестятся  некоторые,  так что совсем как русские, и даже своихжидов  ругают.  И  с  Тайкой это все, может быть, даже к лучшему. Я приеду ирешим. Поищем должность".
Виктор  положил  перо, чтоб передохнуть. И представлялось, как приедет,и  мама  на  ногах,  и  потом  старик вдруг видит в штатском... Да, потом погороду  - в чуйке какой-нибудь... и все знают, что был квартальным. Выгнали,скажут.  Чем  больше  уверять,  больше  смеху.  А как она тогда-то, с бомбойкогда:  сумасшедший,  что ты делаешь! Бежала, небось, за мной. Надо сделать,сделать  что-нибудь,  - и Виктор заерзал на кресле и сжал рукой подлокотник.Поймать  какого-нибудь,  самого отчаянного. Все бегут за углы, а Вавич, вот,пожалуйте!  Прет  и  никаких.  Тот  пулей  ляп!  -  промах, а тут цап его зашиворот,  раз! и об землю, как щенка, - и потрескивал под рукой подлокотник.Ах, ох! - нет-с, ни ах, ни ох - а к черту-с!
- Сумасшедший!
-  Ладно-с,  знаем  вас,  сударыня-с.  Баста! Пожалуйте-ка того: ухожу.Куда? К чертям-с. - И Виктор злыми глазами обводил комнату.
- Медаль дадим.
- Благодарствуйте! - и Виктор поклонился - совершенно пронзительно.
Полицмейстер  к  себе  на  квартиру: Да что вы? Почему? И эта, конечно,тут, смотрит собачьими глазами.
- Поговоримте.
-  Мы  не  в  отдельном  кабинете, о чем говорить-с, сударыня-с? Виктордолго  глядел  в штору, и Варвара Андреевна плакала виновато, просительно. Иголовкой этак вперед.
- Надо было раньше думать! - громко сказал Виктор.
Тускло  глянуло  письмо  со  стола.  Будто не он писал. Порвать? Викторсгреб  в  кулак  верх листа. Пустил. Расправил. Кинул в ящик стола. И быстростал раздеваться.

Вот оно

САНЬКА  в  бачках,  в  пенсне  с  черной  тесьмой, в черной, в шикарнойчерной  шляпе,  в  штатском элегантном пальто сразу почувствовал, что он ужене  он,  не  Санька,  и что в этом надо, неутомимо теперь уж надо делать то,для  чего  это  все.  Как  вот если б в солдатах и сразу одели бы в форму. ИСаньке  казалось,  что  он в чем-то сидит, вроде кареты или ящика, и смотритоттуда  из  окошечка,  как из бойницы. Санька даже другим, совсем незнакомымголосом  позвал извозчика. А холодок внутри как встал, так и держался крепков  одном  месте,  и  теперь  надо в этом проехать этот путь и лишь бы скорейкончилось.  Он будто ехал с ледяной горы и уж оттолкнулся, и начался разгон,и  шибче, шибче летит, и уж теперь не удержать, и уж только держись крепче ижди.  "На  крайний  случай  застрелюсь",  -  и Санька рукой потрогал карман:тяжело и твердо лежал браунинг. Серьезно. Нахмурившись.
Чемодан  был  небольшой,  кожаный, заграничный. И Санька совсем будто ине  был  тут  -  кто-то другой за него, вот этот, с заграничными манерами, идаже говорит как-то в нос. Сам без него, без Саньки, спрашивает:
- Проводник! Место номер одиннадцать. Это где же?
И  в  этом  человеке  в холодке где-то замер Санька и ждал, что будет сэтим человеком - в пенсне, в замшевых серых перчатках.
Прошелся  по  коридору  вагона. Осталось пять минут до отхода. Санькинычасы   у   этого   человека,  как  украл  точно.  Рядом  в  купе  -  офицер.Штабс-капитан...  Пехотный.  И  сердце туго стукнуло. Несколько раз всего, иопять  что-то  прижало  под  ложечкой,  будто  корсет.  Тормозной кран сразуувидел,  вот  он,  с красным наконечником. С папироской прошел на площадку -другой.  И  пломбочка на шпагатике. Он третий в своем купе. Две дамы, одна сребенком.  Девочка  лет  шести.  Девочка  уселась,  уютится,  одевает  мишкуплюшевого,  что-то  приговаривает и взглядывает по-картиночному кокетливо намолодого человека в пенсне.
Три  звонка.  Вот  они  ударили - внутри стукнули, никогда так звука неслышал  -  как  удар  изнутри.  Знал  уж,  не  слышал,  что  поезд свистнул.Тронулся.  Санька  совсем  сжался  там внутри, сощурил глаза и замер. А тот,другой человек остался будто совсем пустым и один.
Пошел  на  площадку.  Офицер  курил  в  проходе.  С  площадки  еще  развзглянул:  да,  стоит.  Через  десять  с  половиной  минут мостик - осталосьвосемь  с  половиной. Фонари реяли в окне, и что за места - как чужие. Поездшел  полным  ходом.  Надо переложить браунинг из брюк в пальто. Осталось - ина  часах,  как  и в уме, - ровно столько же, будто в голове часы, и стрелкастукает  секунды  в  черепе.  У  молодого человека дыхание стало, и в тот жемиг:
Гуррах! гуррах! - мостик.
И  рука  дернула  ручку  крана и не чуяла, как рвался шпагат. Зашумело,завизжало  под  низом.  Осаживало поезд. Надо в коридор. Офицер шагает к тойплощадке. Выскакивают из купе.
- Что такое? Что?
Уж  много  народу в коридоре. Надо к офицеру. Фу, дыхания мало. Ну, всеравно,  все  взволнованы,  дама  в  дверях  купе,  девочку схватила за руки.Почему-то  все  к  той  площадке  - проводник вон проталкивается к этой, гдекран.  Успеть  можно.  И  уж на площадке и уж быстро, молнией, рука толкнуларучку  крана  на  место,  стоя,  как  была.  Уже  толпа  на площадке. Трудновыбиться туда, к офицеру. Поезд стоит, кажется.
-  Господа? Пропустите, не толпитесь в тамбуре, - и проводник с фонаремнад головами тискается к дверям.
И  вдруг окрик, резкий, оттуда, снаружи, из темноты. И все равно слышенза говором и через дверь - командный:
- Не выходить никому. Стрелять будем. За сопротивление взорвем поезд!
И  сразу все смолкли на площадке. И слышны крики за дверью, там на волеголоса:
- Пятый сюда!
И вдруг крик возник в коридоре.
- Да что за сволочь! Непременно б&#65533;&#65533;ду стрелять!
Санька рванулся в коридор.
Офицер колотил ногой в дверь купе. Две дамы хватали его за руки.
-  Умоляю!  Они  взорвут!  У  меня  ребенок!  -  И девочкин крик поверхголосов. Какой-то мужчина кричит:
- Вы не один, вы не имеете права! Не отпирайте, не отпирайте купе.
Уже плотная толпа сперла офицера. Офицер, красный, кричит, ревет:
- Проводник! Проводник!
"Не пустят, не пустят проводника, и все равно там защелка".
- Шинель мою подайте! - офицер локтями расталкивает пассажиров.
-  У  него  револьвер  в  шинели,  - кричит кто-то впереди Саньки. - Выникакого права...
Нет  проводника,  не  идет.  Санька  прошел  на площадку. Проводника небыло. И от дверей все отсунулись.
-  О!  Слыхали - два выстрела, - шепотом сказал пассажир возле Саньки иосторожно  приподнял палец. - Господа, - громче сказал уже, - лучше сядем посвоим местам.
Санька  прошел  в  свое  купе. Дама прижимала девочку, бледная, жала ееизо всех сил.
-  Они будут ходить по вагонам. Ничего, ничего, золотце мое, они нас нетронут, они не трогают девочек, солнышко мое.
-  Нет,  нет,  не  будут,  -  вдруг  заговорил  Санька, он гладил спинудевочки, - не будут, милая.
-  Вот  и  дядя  говорит  - дядя не даст девочку. Девочка всхлипывала ивздергивала плечами.
-  Не  дам,  не дам, - и Санька боялся дальше говорить, голос сбивался,рвался,  подпрыгивал,  еще  пустить  себя  прятаться за эту девочку, и тогдавсе, все лопнет. Санька слушал, существом ловил звуки снаружи.
Рядом с дверью толпились мужчины, и кто-то повторил хрипло:
-  Мы  вам  не позволим... не позволим. Пожалуйста, арестуйте... Потом,пожалуйста...  Пожалуйста...  Санька  вышел  в  проход,  к площадке. Прежнийпассажир перегородил рукой.
-  Не  ходите,  -  шептал  он  с  дрожью,  - ей-богу, все может быть. Вуборную? Кажется, занято.
Скорей,  скорей! Санька боялся, что еще минута, полторы, и не выдержит,откроет дверь и ноги унесут вон, дальше, дальше.
-  Ломают,  ломают.  Железо,-  шептал  пассажир.  - Дайте папироску, незнаю, не знаю, где свои дел. Ух! - перевел дух пассажир.
Вдруг  Санька  услыхал  тонкий  свист  -  долгий и потом отрывисто. И ввагоне погас свет.
"Уходят!  Как,  как  теперь?"  -  Санька  ходил  на  ощупь  по  кусочкукоридора, от офицера до пожилого пассажира - он прошел одиннадцать раз.
-  Да  я  в  уборную!  -  и  Санька  прошел мимо пожилого. Уборная былазаперта. Санька вышел в тамбур.
-  Псс!  Псс! - звал пассажир.- Не зажигайте спичек. Вы дальше от окна,- он кричал осиплым шепотом.
-  А  может, никого уж нет, - сказал Санька, проклятый голос становилсякак  свой,  прежний.  Открыл  наружную  дверь. Он слышал, как завозил ногамивслед  за  ним  пассажир.  Санька спрыгнул со ступеньки. Темной стеной стоялпоезд, и только впереди у паровоза краснела земля.
"Вот  оно  какое!"  -  Санька  глядел, как молчал черный поезд в степи.Готово  -  и  возврата  нет.  И  вдруг  страх ворвался сразу во все суставы.Саньку ноги дергали с места.
-  А  ведь  в самом деле, черт его... - Санька узнал голос офицера - онгрузно прыгнул на насыпь. - Вы здесь?
-  Тише,  -  шептал  Санька. Он слышал, как над ним в дверях вполголосаговорили:
-  Я  все  равно  не  поеду, я пешком назад пойду, все равно черт знаетчто.
- Да тише! Христа ради.
Вдоль поезда двигался фонарь.
Санька  видел, как в темноте офицер нагнулся, шагнул за буфера. Наверхухлопнули  дверью.  Санька отошел несколько шагов под откос. Стало видно, чтоидет проводник с фонарем.
- Фу! Мы думали, они! - крикнул офицер.
-  Мы  думали  -  они!  -  говорил  Санька - пусть голос дрожит, у всехдрожит.
- Проводник! - кричал офицер.
Пассажиры   начали   спрыгивать   и   сразу  кучей  голосов,  охрипших,сбивчивых,  хлынули  на  проводника.  В других вагонах хлопали двери. Саньканесколько  секунд  потолкался  и сделал два больших шага в темноту. Он делалих  легко  по  прелой  траве  и  вот быстро, быстрее, и отдал ноги страху, истрах нес его по степи вдаль, все равно, дальше, дальше.
В  два  часа  ночи  Санька,  уже  в  студенческой форме, тыкал ключом впарадную  дверь,  не  попадал,  пошатывался  - очень кстати и шатает, как изкабака  приплелся,  -  Санька  оглядывал  улицу,  пока вертел ключом. Ночнойсторож   мирно  шагал  по  пустой  мостовой.  Сторож  поровнялся,  взглянул,повернул назад.
-  Что,  дождя  завтра  не будет? - спросил, не выдержал Санька. Сторожзапрокинул голову:
- Не, не должно.
Санька  пошатывался по-пьяному на пустой темной лестнице. Пошатывался идома,  один  у  себя в комнате. Он стал раздеваться, вдруг пошел без сапог встоловую,  отпер  тихонько  буфет,  нащупал  графинчик.  Рука прыгала, когдаСанька  пил  из  горлышка. Скорее, скорее. Он выпил все и не чуял водки, шлокак  вода.  Санька  лег,  не  снимая  брюк.  Потом  вскочил.  Вынул  из брюкбраунинг.  Огляделся в полутьме. Подошел на цыпочках к шкафу, заложил руку сбраунингом  на  шкаф,  подержал  секунду,  снял.  Оглядывал  комнату.  Сунулбраунинг  под  подушку, разделся и лег. Он положил голову на подушку и вдругясно  услышал  тот  самый  тонкий,  пронзительный  свист. Он отдернул ухо отподушки. Кровать опять скрипнула.
Утром   Санька,   не   пивши  чаю,  прямо  из  своей  комнаты  пошел  вуниверситет.  Санька  никогда  так  не  вглядывался в лица - прямо вцеплялсяглазами,  и  хотелось вмиг, одним рывком, ободрать физиономию, узнать - кто?Не  шпик?  Моментами казалось в людской густоте, что шпики, шпики, как мухи,стаей  вьются  уже сзади, кругом. Санька замедлял шаг, отходил к витринам. Вуниверситете  Санька  насвистывал  повеселее  в  лаборатории,  разговаривал,много разговаривал, и с теми, кого не любил.
"Нет,  все же обыкновенно", - и Санька поддавал веселости. Но время шлотолчками.  Саньке  казалось, что уж три, но, наверно, нет двенадцати. Санькавыскочил  из  университета. Но в разгоне веселости прошел два квартала. "Этокажется  только, что за мной идут", - но ноги поддавали быстрей, и Санька неоглядывался.  На  половине  лестницы  к Ржевским Санька остановился. Прождалминуту - никого.
Танечка  завтракала с отцом. Сидела хозяйкой, и Санька не понял, отчегоодно  Танечкино  лицо  светит  за  столом,  светит,  как  в  сиянии. Танечкаподнялась  и  незаметно  поправила  рукой воротничок - это был "цвет", и егопервый раз Санька видел на Тане.
Ржевский радушно улыбался, выдернул салфетку из-за борта, здоровался:
-  Вот кстати! Садитесь, - он отодвинул стул и давил грушу звонка. - Дачего ж она! Заснула? - и он быстрыми шажками вышел из комнаты.
- Танечка, - выдохнул Санька всем вздохом, - знаешь, мне надо...
Таня глядела в глаза, на секунду затаила дух и вдруг замахала рукой:
- Не говори, милый, не говори никому, и мне не говори. Слышишь?
В это время вошел Ржевский, горничная быстро топала сзади.
-  Что  же  ты прибор-то! Хозяйка! - говорил Ржевский. - Читали нынче в"экстренном"-то! - Ржевский садился, глядел на Саньку.
-  Я  хозяйка,  - сказала Танечка, - и не хочу ни об "экстренном", ни окакой   политике,  -  и  Таня  стукнула  ножом  по  тарелке,  -  о  веселом,пожалуйста.
Санька   заметил,   как   Танечка   поглядывает,  как  он  ест.  Четыренадломленных куска хлеба лежали у Саньки под рукой на скатерти.
""Экстренное",  значит,  знает  весь  город,  каждый  человек", - думалСанька. И не замечал, что ел.

 "287940"

-  НЮХ!  Ты мне не ври! Нюх! - кричал Грачек. - Нюхни - вот. - И Грачексунул  красный костлявый кулак прямо в нос Вавичу. Вавич попятился. Они однибыли в кабинете Грачека.
-  Ты  говори, какие у тебя нитки были? Ну? Показалось? А вот тебе небос  овчинку,  может,  покажется.  Знаешь?  Грачек прошел к окну, не глядел наВавича.
-  А  револьвер  его  ты  зачем к полицмейстеру отнес, а не сразу сюда?Финтики? А может, ты врешь, что номер 287940.
Вавич  молчал  и  глядел  то  в  пол, то с темной злостью взглядывал наГрачека. Грачек смотрел в стену.
- Ну так как же?
- Шел за ним до постового... - Виктор поворачивал головой.
-  Слышал. Схватил сзади за руки, ногой упер в зад. Постовой обшарил, ивот  браунинг!  В  кармане, через шинель? - бубнил в стену Грачек. - Унюхал?Что  у  меня  в  кармане? Ну? - Грачек хлопнул рукой по шинели. - Гадалка! Акто там еще обшаривал? Никто? Врешь. Знаю. Стой здесь.
Грачек шаркал ногами, вышел. И Виктор слышал, как сказал за дверями:
- Не выпускать! Не входить!
"Пусть,  сволочь!  -  шептал  Виктор.- Я самому Миллеру скажу". - И длябодрости  громко  зашагал  по  кабинету.  Вдруг  дверь  скрипнула,  и головаСеньковского.
-  Дурак  ты!  -  громким  шепотом  говорил  Сеньковский,  он поминутнооглядывался.  -  Ведь  этот  старик-то, староста из Петропавловской, сидит унас  в  приемной,  -  Сеньковский  оглянулся и заговорил быстрее, - говорит,видел  его  на  Слободке, на колокольню лазал, платы, говорит, планты... а иты!  -  Сеньковский  высунул  язык  и вдруг спрятал голову, прикрыл легонькодверь.  -  Если номер верный, - вдруг снова всунулся Сеньковский, - ты лучшепо-хорошему, - и он мигом захлопнул дверь.
Вавич услыхал, как возил по коридору ногами Грачек.
-  И  придешь  обратно, - услыхал Ви&#65533;&#65533;тор, это Грачек крикнул, и тяжелыешаги  затопали  к двери. Вошел старший городовой, саженный, на всю полицию -один такой.
- Пожалуйте, полицмейстер требует. Распахнул дверь, стал у двери.
- Пожалуйте, - и крякнул в руку.
Вавич сердитыми шагами вышел. Сеньковский топтался у дверей.
-   Петухов-то   не   запускай,   хуже   будет,-  громко  сказал  вследСеньковский.
-  Болван,  -  пробубнил  Вавич. Он быстро шел, нахмурясь, глядел прямовперед, и чужими мелькали мимо стены участка.
- Тьфу! - плюнул Вавич на лестнице.
Городовой поспевал сзади.
"Что  ж это? Сопровождает? Как арестованного?" - Виктор сделал вид, чтоне замечает.
До  дому  полицмейстера  было два шага. Виктор дернул наотмашь дверь налестницу.
- В канцелярию приказано-с, - сказал сзади городовой.
-  Ага! - и Вавич бросил дверь. Дверь хлопнула. Дверь в канцелярию быларядом.  Вавич быстро, усиленно деловитым шагом вбегал на лестницу. Городовойпыхтел сзади.
-  Прямо в кабинет, - вполголоса приговаривал по дороге городовой и сампостучал в двери.
-  Войдите,  -  круглым голосом выкатил слово полицмейстер. - Ага! - онмедленно  покивал  из-за  стола  на  поклон  Вавича.  Городовой  остался  задверьми.
-  Что ж это вы, голубчик, - и полицмейстер откинулся на спинку кресла,упер  перед  грудью  пальцы  в  пальцы, - что ж это вы давеча рассказывали иэтак... героем этаким представились.
-  Я...  - начал громко Вавич, решительно крикнул: - Я! Но полицмейстерподнял руку.
-  Можно?  Я  тут  ключи  у тебя забыла, - и Вавич боялся оглянуться наголос  Варвары  Андреевны. Варвара Андреевна задержалась на ходу, насмешливоглянула  на  Вавича  и  сейчас же стала выдергивать ящики в высоком шкафчикеколонкой. - Куда я их сунула?
-  Выходит,  вы  все  мне  тут  налгали, - уже покрепче голосом говорилполицмейстер,  -  ничего  вы  не  унюхали!  Да-с!  А  вас  натолкнул старик,господин Фомичев! Ага, знаете!
Варвара Андреевна на миг оглянулась на Виктора.
-  ...Староста  Петропавловской  церкви  и содержатель трактира второгоразряда.  Помолчите!  -  вдруг  крикнул полицмейстер. - Вот, извольте, - ужевыкрикивал  полицмейстер,-  он  тут  бумагу уже подал, - и полицмейстер трястолстым  листом  слоновой  бумаги,  -  вот  тут  излагает и ходатайство тут,просит о награждении.
Полицмейстер стукнул листом по столу.
- Не тебя, конечно! Постовой мог задержать. Герой!
- Револьвер! однако! оказался! - лаем выкрикивал Виктор.
-  Что  оказался?  -  полицмейстер  нагнулся  вперед. - Что? Сороченки?Убитого?  Да?  Кто  сказал?  Номер?  Это еще проверим, батенька. Может быть,конечно, - тише заговорил полицмейстер.
-  Слушай,  -  вдруг сказала Варвара Андреевна, - скажи, чтоб поискали,где-нибудь  они  должны  быть.  Разменяй мне, пожалуйста, десять рублей, - иона рылась в портмоне.
-  Да-с,  -  полицмейстер  совал  руку  в  карман брюк, - а зачем это вМосковский  понадобилось сдать - довести не мог? Тигра, подумаешь, поймал, -полицмейстер  доставал  деньги,  глядел в кошелек, - а револьвер, видите ли,вам  понадобилось сдать лично мне, - и он глянул на Вавича.- Как эти фестоныпонимать  прикажете? - он передавал бумажки Варваре Андреевне. Она заправилаих  в разрез перчатки, пошла к двери, не глядела на Вавича. - Да! Что это зафинтифлюшки,  -  сквозь  зубы  заговорил  полицмейстер. Он встал и стукал постолу  пальцем.  -  Что?  Боялся,  что  в Соборном отпустят? Что же это? Гдеслу-жи-те?
Виктор боялся, что могут слезы сами брызнуть, от злости слезы.
-  Где служите? - шагнул из-за стола полицмейстер, сделал шаг к Вавичу.- Ступайте вон! - сказал, как проплевал, в самое лицо Виктора полицмейстер.
Вдруг  Вавич  ударил  глазами в полицмейстера, как камнями бросил, весьнаклонился  боком  и  ногу  сзади отставил, в самой вольной, в самой дерзкойпозе. Полицмейстер голову назад вскинул, брови прыгнули.
-  На  точном  основании  приказа,  - и голос у Вавича, как молотком пожелезу,
 -
 его
высокопревосходительства
генерал-губернаторагенерала-от-кавалерии  Миллера  - отвести в ближайший участок! Найденное приобысках  оружие  сдавать  в  канцелярию  полицмейстера  или  в комендантскоеуправление.
А  служу  я  Его  Императорскому Величеству Государю Императору НиколаюВторому  Александровичу.  Присягал!  -  и  Виктор круто повернулся и вышел вдвери.
Виктор без дыхания прошагал всю канцелярию - к генералу и застрелюсь!
"Ваше  высокопревосходительство! Приказ вашего высокопревосходительствав  законной  точности,  и  подвергаюсь",  -  и  Виктор  видел,  как он стоитпо-военному,  -  а  он  сразу увидит - военный, - и генерал смотрит строго ипоощрительно.  - И Вавич быстро стукал по ступенькам лестницы, уже взялся задверь - и вдруг сверху:
- Надзиратель! Вавич!
Виктор  хотел  уж  не  слышать,  сунулся  в  двери  и  взглянул  назад:служитель канцелярский с медалями тарахтел каблуками по лестнице.
-  Просят  назад  господин  полицмейстер.  Просят.  - Запыхался, бежал,видно. Виктор шел назад, весь напружился.
-  Вы, кажется, обиделись? - полицмейстер улыбался. - А вы садитесь. Дасадитесь же, потолкуем. Виктор сел, вертел головой по сторонам.
-  Ведь  мы на службе иногда и повздорим, без этого нельзя. Не надо всек  сердцу.  Вы  наверно  знаете,  что  этот  номер?  Как  вы  записали?  - иполицмейстер шарил глазами по столу.
- 287940! - сказал Виктор.
-  Да  ведь  этот  номер  был  у Сороченки? Так это уж кончик. Подуматьтолько  -  Тиктин  и этакое уж знаете... Вавич кивал головой, глядел мимо, вокошко.
Виктор  посидел  на  бульваре.  То  сидел, ноги расставив, избочась. Токрепко  скрестив  руки,  и  ноги  вытягивал  одна на одну. Заходил обедать в"Южный".  Спрашивал  самое  дорогое.  Вечером  к  одиннадцати часам - пришелдомой.
-  Ждут  уж  часов  с  восьми, - шептала Фроська в передней и кивала надверь в кабинет.
Но дверь уж приотворилась. Сеньковский выглянул в просвет.
Виктор снимал шинель, будто не видел.
-  Ага!  Что  скажешь?  -  Виктор,  стоя,  тер  руки и глядел строго наСеньковского.
-  Да черт тебя! Три часа тут, чуть не заснул. А супруга твоя... Что, увас военное положение?
-  Не  нравится,  я  ведь  не  звал, - и Виктор подошел к столу, открылкоробку с табаком.
-  Ты  не  запускай!  -  шепотом говорил Сеньковский. - Я и не сидел быздесь,  черт  с  тобой совсем.- Он подошел к Виктору вплотную. - Она велела,чтоб пришел, до часу будет ждать. Слышал?
-  Угум?  -  промычал Виктор и глядел, как набивалась папироса. Набитаяпапироса отскочила от машинки.
- Merci-c, - и Сеньковский подхватил папиросу.
- Положи! - крикнул Вавич.
-  Пулемет какой! - и Сеньковский положил на стол папиросу. - Ты знаешьчто?  Черт  с  тобой,  я пойду, а ты петухов не запускай лучше, а то - прямотебе  говорю,  живо,  брат,  тебя, - и Сеньковский оскалился и тер в воздухемежду ладо&#65533;&#65533;ями, - фють! - дунул Сеньковский. - Фють и готово.
-  Я  рапорт  подаю  генералу  Миллеру,  -  размеренно  сказал Виктор ичиркнул спичку.
-  Ну  и шут с тобой! - и Сеньковский шагнул в прихожую. Виктор слышал,как он сказал: "Не нажгись" - и прихлопнул за собой дверь.

 Я унесу

АННА  Григорьевна  сидела  на  Надиной кровати и раскладывала на одеялекарты:   уж  который  раз  раскладывала  на  червонную  даму,  все  выходили"дороги",   "дороги"...  В  прихожей  позвонили.  Анна  Григорьевна  пугливодернулась  и  быстро  накрыла  карты  подушкой.  Выглянула в коридор: Башкинстоял, он держал шляпу на уровне лица и шепотом спрашивал Дуню:
- Никого нет? Гостей нет?
- Я одна, одна! - зашагала к нему Анна Григорьевна. - Семен Петрович.
Башкин шел, тихо стукал, озирался.
-  Анна  Григорьевна!  Вы ничего не знаете? - Башкин говорил шепотом. -Пройдемте к вам, я с поезда, на даче живу. Идемте, идемте, - шептал Башкин.
Он  взял  Анну  Григорьевну  за руку. Рука Башкина дрожала, и он крепкозажимал руку Анны Григорьевны.
-  Сядемте,  -  все  шепотом  говорил  Башкин. Плотно запер дверь. - Незажигайте, так довольно света. Он сел против Анны Григорьевны.
-  Вы  знаете, ваш сын арестован. АннаГригорьевна вся дернулась вверх икак от боли закусила губу.
-  И  очень  скверно  арестован,  - Башкин не мог смотреть на это лицо,глядел  вбок. - Его арестовал квартальный на улице, и у него в кармане нашлиревольвер.   -   Башкин   слышал,   как  мелко  тряслось  кресло  под  АннойГригорьевной.  - Это ничего, ничего! - говорил умоляющим голосом Башкин. - Аквартальный,  Вавич, что арестовал его, говорит, что револьвер, - еле слышношептал Башкин, - с убитого городового.
Анна  Григорьевна  вдруг  схватилась руками за виски, пригнула голову кколеням  и  тыкалась  головой  в  колени  и стукала об пол ногой в отчаянномтакте.
-  Что  ж  это?  Что  ж это? Что ж это? - все громче и громче повторялаАнна Григорьевна.
-  Анна  Григорьевна!  Нельзя!  Нельзя!  -  вдруг крепко сказал Башкин,почти  крикнул.  Он  толкнул  в  плечо  Анну  Григорьевну.  - Надо сейчас жедействовать, действовать!
Анна Григорьевна раскрытыми сумасшедшими глазами смотрела на Башкина.
-  Ведь  сейчас  же,  ночью,  могут  сделать обыск. Надо все, все в егокомнате пересмотреть. Сейчас же! Анна Григорьевна встала.
-  Боже,  Боже!  -  говорила  она  и  быстро  шла с Башкиным в Санькинукомнату.
-  Дуняша! - крикнул Башкин в кухню. - Никого кроме барина не впускать!Я буду просматривать, а вы складывайте обратно, - шептал Башкин.
-  Боже!  Боже!  -  повторяла  Анна  Григорьевна.  Она  стояла  посредикомнаты, давила ладонями виски, расставив вбок локти.
Башкин  зажег  обе  лампы в Санькиной комнате. Он выдергивал незапертыеящики стола, судорожно быстро перебирал, пересматривал.
- Укладывайте! - командовал шепотом Башкин. И выдергивал другой ящик.
Анна  Григорьевна  с  раскрытыми  настежь  глазами укладывала аккуратновещи - ручки, кисточки, стеклянные трубочки - и дышала все с тем же:
- Боже! Боже!
Башкин  обезьяньей  хваткой  перекидывал  книги  на  этажерке. Он дошелдоверху:  поверх  книг,  завернутая, толстая. Он схватил, сунулся к столу, клампе,  быстро  рвал  веревочку, отрывал бумагу. Сверху переплет, от Библии,не   приклеенный!  И  руки  сразу  почувствовали  железо.  Башкин  осторожнооглядывал, приткнулся близорукими глазами.
Анна Григорьевна оставила укладку, глядела, задохнувшись.
Башкин вдруг переложил железную книгу на кровать, осторожно, бережно.
- Что это? Что? - шепотом спрашивала Анна Григорьевна.
- Я унесу! - сказал Башкин.
Анна Григорьевна глядела на него, на дверь.
- Что? Вы боитесь, что сейчас придут?
-  Пусть  придут!  -  выкрикнул Башкин. - Я скажу, что я! Я принес. Да!Вот  сейчас  заверну  в  бумагу,  -  Башкин  сдернул синий оберточный лист списьменного  стола,  - вот! - Он обернул на кровати в бумагу железную книгу.- Вот! и надпишу: Семена Башкина. Прямо распишусь, подпись пусть будет!
Башкин  схватил  из  поваленного стаканчика цветной карандаш и надписалкрасными буквами - С. Башкин и расчеркнулся.
-   Вот,   пожалуйте!  -  он  двумя  руками  осторожно  показывал  АннеГригорьевне.  -  Это же бомба! - сказал в самое ухо Анне Григорьевне Башкин.-  Я  в  прихожей  положу  под  стол.  Да! И шляпой своей собственной накроюсверху.
Анна Григорьевна молча поворачивалась за Башкиным.
Анна  Григорьевна  стояла, все глядела на Башкина, когда он вернулся изприхожей, и что-то шептала неслышно.
- Что? Что? - Башкин наклонил ухо.
- Это, наверно, тот оставил... сегодня один заходил без него.
-  Я унесу, унесу! Дальше, дальше! - Башкин бросился к постели, отгибалматрац.  -  Господи!  -  говорил  Башкин.  -  Господи! Почему у меня, у меняименно,  нет  матери. Нет, нет матери, - Башкин порывисто откидывал подушки.-  На  миг,  на  один миг чтоб была, я все бы отдал, чтоб вот теперь, теперьбыла  б,  у  каждого прохвоста есть, вот сейчас бы. Нет, нет! Вы ему мать, ивам  в  десять  тысяч  раз лучше, чтоб я с десятью бомбами попался, чем он содним  револьвером.  Нет,  нет!  Не  то! Не для этого. Не для этого! - почтикрикнул  Башкин и бросил на кровать Санькин сюртук. - Со мной ничего, ничегобы  не  было.  -  Башкин сидел на кровати и говорил, захлебываясь. - Я бы обней  думал  бы,  вы  знаете,  мне эту ночь она снилась, как умирала, закрылаглаза  и не дышала, а я бросился - мама! и она встрепенулась и схватила меняза  голову  и прижала губы поцелуем и - рот уже трупный, а я пересиливаюсь ицелую,  а  она  меня  зубом единственным укусила в губы. Страшно больно, - япроснулся. Башкин поднял к губе руку.
-   Кончаем,   кончаем,   -  вскочил  Башкин.  Он  бросился  перебиратьполотенца.  - Все! Все! - говорил возбужденно Башкин. - А ему грозит военныйсуд. И он, может быть, вас тоже ночью укусит в губу.
Анна Григорьевна в столбняке глядела на Башкина.
-  Анна  Григорьевна!  Вы,  вы,  вы!  верите,  что  я  ваш  друг?  АннаГригорьевна  медленно  поднимала,  протягивала  руки. Башкин взялся за ручкудвери.  Анна  Григорьевна  протягивала  к  нему руки - Башкин вытянул впередголову:
-  А  Варька!  Варька-то!  полицмейстерша  проклятая,  знаете?  Живет сМиллером, - шепотом, ясным раздельным шепотом сказал Башкин, - знайте!
Он вышел. Анна Григорьевна не могла двинуться с места.
Анна  Григорьевна  у  себя  в  спальне  на коленках стояла в полутемнойкомнате,  и  святой  Николай-чудотворец  все  держал  с  иконы  руку - будтоотстранял  -  нет, нет, не проси! А она сплела пальцы и до боли выворачивалаих друг об друга и била сплетенными руками об пол:
-  Яви, яви чудо! Молю! Ну молю же! Жизнь мою возьми, возьми! возьми! -и Анна Григорьевна стукала лицом об пол.
Дуня  на  цыпочках  вошла  в столовую и, не звякнув, поставила бурлящийсамовар на стол.
-  Умоли!  Умоли  его!  -  шептала  Анна  Григорьевна,  шатала  в тоскеголовой,  и  скрипели  сдавленные зубы. - Умоли! Она знала, - в этот миг мужтам, у генерал-губернатора.
-  Умоли!  -  и Анне Григорьевне всей силой хотелось, чтоб вышла душа сэтим вздохом, вышла бы жертвой, и опустил бы святитель неумолимую руку.

 Так-с

-  ЧТО  же  вы  этим  хотите сказать? - генерал Миллер глянул строгим ирассудительным  взглядом  на  Тиктина. Глянул грудью со строгим Владимиром уворотника,  аксельбантами,  приличными,  аккуратными,  и  спокойной звездой.Достойно  и прямо стояли пиками две мельхиоровые крышки чернильниц по бокам.И  серьезная  лампа  деловым  зеленым  уютом  поддерживала  ровный уверенныйголос.
Андрей  Степанович набрал в грудь воздуху, глянул на громадный кабинет,и  в полутьме со стены глянул в ответ большой портрет великого князя НиколаяНиколаевича, в рост; глянул сверху, опершись белой перчаткой на палаш.
-  Да  я  ведь  не возражаю, что принципиально вы, может быть, со своейточки  зрения  абсолютно  правы,  -  Андрей Степанович умно нахмурился. - новедь  вы же допускаете тысячу случайностей, - Тиктин серьезным упором глянулв  голубые блестящие глаза, - случайностей, которые могут привести к роковойнесправедливости.
-  Простите,  -  прилично  и твердо зазвучал в огромной комнате круглыйголос,  - я военный и сам тем самым ставлю себя в зависимость и постоянную -да-с!  - Миллер положил руку на стол, мягкую, с крепкими ногтями, и перстеньс  печатью на синем камне, - постоянную подсудность военному суду. Я сам емувверяю себя. Каким же образом я могу...
-  Но  ведь  студент  не  военный!  Простите!  Вы  скажете, что военноеположение  и все должны... Но ведь надо же принимать во внимание и молодостьи  всю ту атмосферу,- Тиктин нагнулся через стол, - из этих же людей выходятдеятели, государственные...
И  Тиктин  увидел  на  себе  взгляд,  как с ордена, со звезды - прямой,достойный,  твердый  и  блестящий  тем  же  блеском,  и все сразу с генераласмотрело  теми же глазами. Тиктин отряхнул волосы, - ведь это же учащийся! -и  Тиктин  встряхнул  рукой  над  столом,  и  звякнула запонка в крахмальномманжете  -  дерзко  немного. И вдруг вспомнил, как Анна Григорьевна рыдала вприхожей - "ведь его повесят, Саню нашего повесят, задушат же! Андрюша!"
-  Ведь  это  не  военные  даже суды! нет! - Тиктин поднял голос. - Этовоенно-полевые  суды,  когда  все,  всякая  жестокость замаскирована спехом,совершенно  ненужным,  которому  нет  оправданья!  Чтоб  прикрыть расправу иместь,  что недостойно государства. Ведь не война же на самом деле, - Тиктинвстал.
-  Простите,  - твердо сказал Миллер, как будто крепкий, жесткий кирпичположил,  и  стали слова в груди у Андрея Степановича, - простите! Не война!А  как  вы  полагаете: можете вы гарантировать мне безопасность, если я хотябы  вас  сейчас  решусь  проводить  домой.  Сейчас выйдем, и я с вами пешкомдойду до вашего дома? Вернусь ли?
Тиктин молчал. Он стоял все еще с прислоненной к груди горстью.
-  Так-с. А что же вы требуете, чтоб мы были ангелами? Простите, еще ненаступило  Царство Божие, чтоб ангелы могли управлять государством, - Миллероткинулся  на  спинку  стула, он вытягивал средний ящик стола. Тиктин гляделна ящик.
Миллер  вытянул  из  ящика  толстый  трос,  заделанный  крепко  с концапроволокой.
-  Вот  это  вам  понравится?  Так  вот этой штукой они - ваши дети - ябоюсь  верить,  - расправляются с нами. И без всяких судов, - Миллер встал икрепко  в  кулаке держал конец троса под лампой. - Это отобрано у одного,- иМиллер  назидательно  кивал  головой.  -  А то - бац - и готово! Это в какомсуде я приговорен, позвольте справиться?
Миллер стоял с тросом, смотрел в глаза, молчали минуту.
-  Так  что вот видите, - и Миллер сел. Трос положил на письменный столповерх  аккуратных  бумаг.  -  Я  вам  гарантирую все от меня зависящие мерысоблюдения  законности,  но  если  судебное  решение... слушайте, - и Миллерзаговорил  глубоким  голосом,  -  вы же не требовать пришли, чтоб я совершилбеззаконие?  И  если  этот человек ваш сын?.. У каждого, знаете ли, есть илибыл  отец...  -  Миллер  отвел  руку  и слегка шлепнул по ляжке. - Ну, будемнадеяться,  что  все  это  недоразумение,  - живо заговорил Миллер, выступилиз-за стола, протягивал руку.

Подумайте

ПЕТР  Саввич  взял  тихую  привычку по воскресеньям заходить в городе вчайную.  И  водочку  малым ходом уж подавали ему по знакомству в чайничке. Ичаем  даже  подкра&#65533;&#65533;ена  "для  блезиру".  И  Петр Саввич спокойно, с улыбкой,помешивал  ложечкой - не в кабаке, не в кабаке, упаси Бог! Увидит кто. И безтого  разговор,  и  отламывал потихоньку бубличек, жевал, не торопясь. Людейсмотрел,  люди  в блюдечки дуют, дуйте, дуйте, милые. Вот двое парней зашли,эти  уж  помоложе  -  и  местов  уж  нет.  - Позвольте присесть? - Ну как непозволить?  -  А  пожалуйста,  с  дорогой  душой.  Чаю пареньки спрашивают -хватит места, да, Господи, я и пойду скоро. И вот один говорит чего-то.
-  Чего  это?  -  и  Петр Саввич улыбается, наверное по-смешному что. Итот, что пониже, чернявый:
-  Слушайте.  У вас сидит один политический. Петр Саввич огребал скорейулыбку, еле собрал лицо в хмурость.
- Ну-с... не один, - сказал Петр Саввич и поскорей допил стакан.
-  Так  вот:  нужно  сделать  полет.  Не бойтесь, никто ничего знать небудет.  Вы  можете,  он  сидит  в третьем корпусе. Скажите, сколько вы тысячхотите.
-  Это  что  то  есть...  тысяч?  -  и Петр Саввич уперся из-под бровейглазами в чернявого.
-  Господин  Сорокин, - говорил ровным голосом чернявый, - мы вам можемза  это дать так, что вы вовсе можете уехать, хоть за границу, и мы даем вампаспорт,  и можно жить, где хотите и как хотите. Можете в деревне себе малыймаентех  справить,  ну,  домик.  Вас  все  равно  выбросят со службы, это мызнаем,  -  и  все говорит и наливает чай, и варенья спросил тот, что повыше,русая бородка. Петр Саввич молчал, сердито глядел в глаза чернявому.
"Черт  их,  кто такие", - думал Петр Саввич, вспомнил, что револьвер-тооставил, висит на гвозде на белой стенке, кобура на ремне.
-  Вы будете совсем свободный человек и дочери можете помочь. Понимаете- в случае чего. У ней ребенок будет. А зять ваш...
Петр Саввич вдруг дернулся:
- Это как то есть зять!
-  Не  кричите,  а можно тихо и весело все говорить. Зять ваш мерзавец,вы же к нему даже в гости...
Петр  Саввич  вдруг  замотал  вниз головой - хмель вышел было, а сейчаснаплыл  в  голову,  Петр  Саввич  покраснел,  вспотел даже - шатал опущеннойголовой, бормотал:
-  Вот  и  люди  знают - подлец он, подлец он есть. Святое слово ваше -подлец.
-  А  вы ее можете к себе взять! - басовито заговорил что с бородкой. -Нет!  И  самому-то  скоро  в  сторожа, что ли, ведь выкинут, через месяц, нудва, - выкинут. Вот уже в общую казарму перевели, небось?
Петр  Саввич  плохо слушал, что говорил с бородкой. Он глядел в сальныепятна  на  скатерти и думал, как бы этак, верно ведь, пришел этак к зятю: "Ану,  Грунечка,  может,  ко  мне?  Погостить? А ну, собирайся-ка". Он - "что?куда?"  -  "К  отцу!  Погостить!"  Почему нельзя? Очень даже просто. А потомназад  -  а  ну-ка! Зови, зови! Беречь не умел, а ну-ка шиш, вот эдакий, - иСорокин сложил толстыми пальцами шиш и крепко стукнул по краю стола.
- Не хотите? - спросил чернявый. - Вы испугались?
-  Я испугался? - вдруг выпрямился Петр Саввич. - Это я-то? А пусть егоидет ко всем шутам. Скажи, квартальный, генерал какой!
-  Если  согласны,  то  сколько?  - чернявый навел глаза, и Петр Саввичзаморгал бровями, чтоб собрать ум.
- Пять тысяч хотите?
Петр  Саввич  вдруг повернулся боком на стуле, хлопнул тяжелой ладошкойпо столу.
- Десять!
Он глядел в сторону, все еще моргал бровями и выпячивал губы.
-  Слушайте,  ребятки,  -  вдруг  наклонился  к  столу  Петр Саввич, онулыбался,  и  глазки  сощурились как на солнышке, - давайте вы мне, ребятки,одну  тысячку...  да  нет!  Просто  хоть  пять  катерин  мне  дайте, и я вамчто-нибудь  другое.  Мне  много не надо, не дом строить. А? Ей-богу! Нет? Нутак я пойду!
И Сорокин хотел подняться. Чернявый прижал его руку к столу.
-  Выйдете  после  нас.  И  подумайте.  Завтра в шесть вы можете быть впарке.  Мы  вас  найдем.  Только  ежели  вы чуть что... Ну то-то, вы знаете,конечно, с кем тут есть дело.
И чернявый вдруг улыбнулся белыми зубами и так чего-то ласково.
-  Подумайте,  - говорит, - вы старый человек, а товарищ наш молодой, иему,  может,  придется... Ну так вот, - и он трепал Петра Саввича за руку, иПетр  Саввич,  сам  не знал с чего, все улыбался, пока они расплачивались. Имуть  рябила  в  глазах, и все люди будто на ходу через частокол - мельтешатвроде.
- Не придет он, - говорил Алешка дорогой из чайной.
-  А если спросит десять тысяч, где возьмем? Ты Левку спрашивал? - Кнэкшагал аккуратно через лужи, глядел под ноги.
-  Левка говорит - тысяча, пай мой, я не идейник, я говорил, что иду надело, а заработаю - еду учиться, в Цюрих, что ли.
- Грузины уже уехали?
- Вчера уехали. Все, понимаешь, уехали домой.
-  Ведь  не можно, не можно, чтоб за пять этих тысяч вешали человека, -прошептал  Кнэк.  -  Не  можно,  не  можно!  Я  все  одно дам ему знать, чтотоварищи работают для него. Завтра надо, чтоб были еще пять тысяч.
-  У  его  отца  спросить? - вдруг остановился Алешка. - А вдруг стариксовсем не придет? Кнэк дернул его за рукав.
- Не стой! А где та книга, что ему дали? То надо узнать досконале.

Варенька

АННА  Григорьевна  сама  открыла  двери,  она  глянула  на мужа. АндрейСтепанович сдержанным взглядом водил по стене, снимая крылатку.
-  Ведь его же повесят! Повесят! - крикнула Анна Григорьевна и тряхнулаза плечи Андрея Степановича. - Саню, Саню, моего Саню!
И  вдруг  она быстро стала хватать со столика шляпу, перчатки, сдернулас вешалки пальто.
Анна  Григорьевна почти бежала по городу, толкалась о прохожих, сбегалана  мостовую,  чтоб  без  помехи,  скорей,  скорей, спотыкалась. Люди на нееоглядывались,  глядели,  кого  она догоняет: Анне Григорьевне не приходило вум  взять  извозчика.  Совсем  запыхавшимся голосом она кричала через стеклодверей унтер-офицеру в парадной генерал-губернатора:
- Впустите, голубчик, впустите.
Солдат шатался за стеклом, вглядывался в лицо.
- Кто такая? Кому?
-  К  Миллеру!  Тиктина!  Скорее,  голубчик,  -  и она мелко барабанилапальцами по стеклу, как бабочка крыльями.
Солдат  пошел. Анна Григорьевна видела, как седой камердинер с галунамислушал солдата, как пошел.
-  Господи, помоги! Господи, помоги! - шептала громко Анна Григорьевна.Парные   часовые   по   бокам,  у  будок,  смотрели  молча,  недвижно.  АннаГригорьевна  в  тоске вертела головой, терлась плечом о стекло. "Идет, идет!Слышно, идет". Унтер-офицер сбегал по ступенькам.
-  Не  приказал  принимать!  -  крикнул  солдат  через двери и, сморщивброви, глядел на Анну Григорьевну.
-  Пустите!  Пустите!  - закричала Анна Григорьевна, и она старушечьимикулачками забила в стекло.
-  Держи!  Держи!  -  крикнул  унтер.  Часовой  шагнул  и,  придерживаявинтовку, отгреб рукой Анну Григорьевну от дверей.
-  Пустите!  -  вырывалась  Анна  Григорьевна.  Короткий  свисток крутодернул  сзади,  и  вот  уж  кто-то  сзади  обхватил  за талию, тянет назад -квартальный.
-  Я  не  уйду!  Не  уйду!  -  и  Анна  Григорьевна  вырывалась, шляпкатрепалась  на  голове,  волосы лезли в глаза. Анна Григорьевна отбивалась, аон оттаскивал, оттаскивал.
-  Сударыня,  не  скандальте!  Ну-ну, не скандалить, ей-богу, в участкеночевать будешь, верно говорю.
-  Пусти,  -  рванулась Анна Григорьевна. Но квартальный уж свистнул, идворник подбегал от ворот.
-  Отведи, отведи! - И дворник крепко и больно взял Анну Григорьевну залокоть, толкал плечом.
- Пошли-пошли-пошли! - приговаривал дворник.
Анна  Григорьевна  перестала  рваться, она семенила ногами, покорно шлаперед дворником, он вел ее по мостовой, вел уже второй квартал.
-  Ну-ну,  ступай,  бабушка,  а то будешь враз за решеткой. Иди! Иди! -дворник  подтолкнул  Анну  Григорьевну  и  пустил.  Сам стоял, смотрел, кудапойдет старуха.
Анна  Григорьевна  долго шла по мостовой, потом ступила на тротуар. Онана  ходу  прибирала  волосы,  заправляла  их  под  шляпку.  Зашла в какой-топодъезд,   поправила  на  себе  пальто.  Вышла.  Пригладила  прическу  передвитриной магазина. На углу села на извозчика.
- На Соборную площадь, - ровным голосом сказала Анна Григорьевна.
"Как,  как  ее  по  отчеству?" - Анна Григорьевна вдруг дернула за поясизвозчика:
- Стой!
Анна Григорьевна соскочила.
-  Сейчас,  я  в магазин, жди! - она проюлила сквозь прохожих в книжныймагазин,  знакомые  приказчики  кланялись.  -  Адрес-календарь,  ради  Бога,скорее.
Ей совали, - сейчас закрываем, мадам Тиктина, - без пяти одиннадцать.
- Андреевна, Андреевна!! - шептала Анна Григорьевна на ходу.
Но  Анна  Григорьевна уж летела к выходу. У полицмейстерского дома АннаГригорьевна остановила извозчика.
Городовой  прохаживался у освещенных дверей. Анна Григорьевна неспешнойпоходкой шла к дверям.
-   Голубчик!   -  окликнула  самым  гостиным,  самым  дамским  голосомгородового Анна Григорьевна. Городовой бойко подшагнул.
-  Голубчик!  Доложи  Варваре  Андреевне, что госпожа Тиктина, - и АннаГригорьевна  тыкала вниз серебряным рублем. Городовой быстро спрятал рубль вруке.
-  Не  могу-с  от  дверей отлучаться, извольте сами позвонить, пройдитенаверх.
"Дождь,  дождь!  - обрадовалась Анна Григорьевна. - Когда я шла сдаватьпервую  часть  фонетики  - дождь, и как &#65533;&#65533;частливо вышло", - и вспомнилась намиг  мокрая панель на Десятой линии и волнение, когда не чувствуешь походки,и   Анна  Григорьевна  поднималась  по  ковровой  лестнице.  Нажала  звонок.Перекрестилась.
-  Варвару  Андреевну  можно  видеть? Доложите, Тиктина. - тихо сказалагорничной Анна Григорьевна.
Горничная  ушла.  Анна  Григорьевна  огляделась и быстро перекрестиласьеще раз. И в тот же миг горничная из дверей сказала:
- Просят. Пройдите за мной.
Анна  Григорьевна  шла  по  незнакомым  натертым  полам и по мебели, побуфету  хотела  скорей  узнать,  какая,  какая  она, эта полицмейстерша; онаносом  тянула  запах  этой  квартиры, и беспокойный запах духов слышала АннаГригорьевна в коридорчике - горничная стукнула в дверь.
-  Войдите!  -  здоровый,  кокетливый голос, и точно то же, что говорилголос, Анна Григорьевна увидела.
Хорошенькая   румяная   женщина   с   веселым  любопытством  глянула  сдиванчика.  Она даже не привстала, а снизу рассматривала Анну Григорьевну вовсе глаза, ждала сейчас интересного.
-  Садитесь! - хлопнула Варвара Андреевна по диванчику рядом с собой. -Это   вы   мать  того  студента,  что  Вавич  арестовал?  Ну  рассказывайте,рассказывайте,  -  и  полицмейстерша  усаживалась поудобней. - Слушайте, этоправда,  что  он  убил  Сороченку,  городового Сороченку? - и полицмейстершавытянула вперед сложенные губки, будто сейчас скажет "у"!
Анна  Григорьевна,  задохнувшись,  смотрела,  секунду  молчала  и вдругбросилась на пол на колени.
-  Господи,  если вы женщина, если есть у вас сердце, женское сердце...Я  ведь  мать, клянусь вам всем, что есть дорогого, кровью моей клянусь - онне  убийца, мой сын не убийца, он никого не убивал, клянусь вам, чем хотите,- и Анна Григорьевна сдавила руки, прижала к груди, хрустнули пальцы.
Варвара  Андреевна  откинулась  назад  и блестящими любопытными глазамиглядела, что будет дальше.
-  Нельзя,  нельзя, чтоб сына моего... - задыхалась Анна Григорьевна, -пове...  повесили.  Нет!  Этого  не может, не может быть, - и она сложеннымируками  ударила  по  коленям  Варвару  Андреевну. - Варя! Варенька!! - вдругвскрикнула  Анна  Григорьевна,  на  миг испугалась: порчу, кажется, порчу, авсе равно! - Никогда, никогда, - мотала головой Анна Григорьевна.
-  Нет, нет, - сказала вдруг Варвара Андреевна, - садитесь, садитесь, ябоюсь... вам нехорошо станет. - Она потянулась к звонку.
-  Не  надо! Умоляю! - схватила ее за руку Тиктина и прижала эту руку кгубам, со страстью всасывалась в нее поцелуем.
-  Садитесь,  садитесь,  -  не  отрывала руки Варвара Андреевна. Другойрукой она подталкивала старуху под локоть. - Ваш сын юрист? Он что же...
-  Нет,  нет,  он естественник, он хороший, милый мальчик. Он учится, -говорила, перебивала себя Анна Григорьевна, вся в слезах.
-  Мальчик?  А он-то героем каким тут. Вообразите, - перебивала ВарвараАндреевна,  -  он  так  тут рассказывал, будто кавказского абрека схватил. Аревольвер?
- Нет... нет! - мотала головой Анна Григорьевна. - Не револьвер...
-  А,  может  быть, он выдумал револьвер? - вдруг вскинулась всем лицомВарвара  Андреевна.  -  Подложил!  Подложил!  Нет!  Серье-о-озно!  - пропелаВарвара  Андреевна.  Она  за  плечи  повернула  к себе Тиктину, глядела ей влицо. - Ведь мо-о-ог! Он наха-а-ал!
Анна Григорьевна ничего не понимала.
- Нет, нет. Он скромный...
-  Да  не  сын, а Вавич, Вавич, квартальный! И он дурак. Ах, дурак! А язнаю,  а  я  знаю!  - вдруг вскочила с дивана полицмейстерша, она топталась,вертелась по ковру, пристукивала ногой. - Знаю! - и хлопнула в ладоши.
Анна  Григорьевна  следила за ней, за радостью, искала глазами помощи ввещах  - они, чужие, упористо стояли на своих местах и улыбались с хозяйкой.У  Анны  Григорьевны бились губы и не выходили слова, она хотела снова статьна  колени. А полицмейстерша вдруг схватила ее за голову, нагнулась и быстрозаговорила в ухо.
-  Да...  есть,  есть...  -  бормотала  в  ответ  Анна  Григорьевна,  -кажется... наверно, наверно, браунинг.
-  Только  тсс!  -  подняла  мизинчик полицмейстерша. - Только сегодня.Сейчас!  -  Она глянула на фарфоровые часики на полочке. - Ой, без четверти,после  двенадцати  ходить  нельзя.  Городового... Нет! У меня есть пропуски,Настю,  моя Настя с вами пойдет. И только, - таинственным шепотом заговорилаВарвара  Андреевна,  - только тихо, тихо и оберните, лучше в коробку. Нет! Вкартонку,  как  шляпу!  и бумагами, бумагами! - она месила руками в воздухе,затыкала бумагами.
Анна    Григорьевна   убитыми   глазами   с   мольбой   ловила   взглядполицмейстерши, а она что-то лукаво думала и водила глазами по обоям.
- Ну, а сын мой, сын... - прошептала Анна Григорьевна.
Полицмейстерша  вдруг  глянула  в глаза старухи и на миг остыла улыбка.Она быстро наклонилась и крепко поцеловала в щеку старуху.
-  Все,  все  будет  хорошо,  честное  слово,  милая. Замечательно. - ИВарвара  Андреевна  лукаво  засмеялась.  - Только идите, идите! - заторопилаВарвара  Андреевна, она подхватила под локоть Анну Григорьевну, поднимала еес  диванчика, нажимала звонок. - Настя! Настенька! Ку-ку! Ку-ку! - кричала вдвери Варвара Андреевна.

На пружинах

-  РУЧАЮСЬ  вам,-  говорил Ржевский Наденьке, - чем угодно ручаюсь, чтоза нами никто не следит.
Ржевский  плотней  уселся  на  сиденье  пролетки и плотней взял Надю заталию. Надя повернулась к нему, мазнула перьями шляпы по лицу.
- Виновата!
-  Это  в  порядке.  Смотрите,  какая вы шикарная дама. Да нет! С такимсолидным  кавалером!  -  Ржевский,  смеясь,  подкинул вверх подбородком. - Атам,  в  пути,  шляпку  эту за окошко. Это в чемодан и простушкой. К докторуКадомцеву.  Там подводой двенадцать верст. Сестрой в больницу. И прошу - подсвоим  именем.  Пожалуйста.  Вас  все равно ни одна собака там... А потом...уляжется, знаете. И передачи и письма - не беспокойтесь.
И  у  Наденьки  стало  на минуту спокойно на душе. И все у него выходиткак-то  кругло,  обкатано, как вот голос у него - ровный и катится спокойно,округло.
Пролетка мягко подскакивала на резиновых шинах.
-  Но  вы меня простите, - Ржевский чуть придвинул лицо к Надиному уху,-  ну  неужели вам нравятся эти люди? Нет, нет, я понимаю, даже при разностикультуры  - в разбойника можно влюбиться, каким-нибудь, черт возьми, пиратомувлечься, ей-богу... даже тореадором. Но ведь тут же...
Наденька резко повернулась, завернула голову, глядела в глаза:
-  Разве  вам  противен,  что  ли, рабочий класс! Пролетариат? Наденькевдруг  стало  противно,  что  она успокоилась на тот миг, что она пользуетсяуслугами этого адвоката с бархатами в голосе.
-  Да,  милая,  -  и  Ржевский  мягко и осторожно придавил талию, - ну,скажем,  рабы.  Класс?  И  есть  же свои классовые рабские неприятные черты.Да-да,  от рабства, мы же говорим про классовые... Ну а если б это классовоевам  нравилось,  -  налево, извозчик! - крикнул Ржевский, - нравились бы вамрабы, так неужели вы старались бы, чтоб их не было.
- Рабства! Рабства! - крикнула Наденька.
- Ну, так слушайте - ведь без рабства и рабов бы вам не найти.
- Они бы изменились.
-  Так  я  не  знаю,  понравились  бы  они  вам тогда, ведь вы же рабовлюбили,  а  от  них  бы  ничего не осталось - классового-то, что вам было...Да-да!  К  вокзалу!  -  опять  крикнул  Ржевский.  -  Я ведь вас провожаю доИвановки,  непременно,  непременно, - шептал Ржевский на перроне, и Наденькеопять стало покойно, и руке было легко и мягко под ручку с Ржевским.
В купе Ржевский постелил Наденьке плед.
-  Таня  вам там конфет положила, давайте угощаться. - Наденька досталаконфеты.
-  Пожалуйста,  -  Ржевский ловко держал перед Надей коробку. - Да-с, -говорил  Ржевский,  поглядывая  на  дверь,  -  вам, может, конечно, нравитсягероизм борьбы...
-  Да оставьте! - Наденька раздраженно бросила коробку на столик. - Ониборются, да, за дело пролетариата.
-  Не  так  громко,- сказал вполголоса Ржевский, - да, конечно, борютсяза  свои  интересы.  За  свои  интересы  борются все - и правительство и моиклиенты.   Надежда  Андреевна,  вы  не  сердитесь  на  меня,  если  я  такойнеобразованный,  -  и  Ржевский  так  искренне и прямо поглядел на Надю, чтовдруг  мелькнули  Танины  глаза,  и  Наденька улыбнулась, даже сконфузилась,отвернулась, раскрыла коробку, сунула в рот конфету.
Ржевский с детской гримасой глядел на Надю.
-  Ну,  ну!  -  весело  сказала  Надя.  -  А  кто же не борется за своиинтересы,  своего  класса?  -  Надя  сама  не  ожидала,  что  выйдет с такойдобродушной насмешкой.
-  Да вот интеллигенция, к которой я не смею, конечно, себя причислить,- наклонился к Наде Ржевский, - умирает за интересы чужого класса.
- Она не класс! - присасывая конфету, совсем налегке говорила Надя.
-  Ну и не рабочий же класс? А если никакой, так могла бы и не боротьсяи не лезть в петли. Поезд тронулся.
- Мы вдвоем? - оглядывалась Надя.
-  Билеты  куплены,  но  пассажиры  не  поедут, - улыбнулся Ржевский. -Слушайте,  в  конце  концов можно даже и бороться за то, чтоб класс пересталбыть классом - какие же классы при...
-  Слушайте,  это  папа  вам  велел  агитировать меня или это Танечкиназатея?  -  и  Наденьке  самой понравилось - так у ней насмешливо, по-дамски,вышло.
-  Вот  что,  ведь  мне  скоро выходить. Билет у вас до самого конца, авыйдете  на  разъезде за Павловкой. И этот Кадомцев - чистейшей души старик.Вот   интеллигенция   уже   коренная  -  тридцать  пять  лет  в  трущобах  италантливейший  хирург.  И жена из учительниц каких-то или фельдшериц... Ну,я собираюсь. Ну, дайте вашу ручку.
Наденька  держала,  тянула  к  себе  руку,  чтоб Ржевский не поцеловал.Ржевский не выпускал из своей.
-   Подводу   всегда   достанете,   торгуйтесь,   это   совсем  придастнатуральности.
Наденька слушала, и Ржевский незаметно наклонился и поцеловал руку.
- Ну, успеха, - он помахал шляпой в дверях купе.
-  Отвратительно,  отвратительно,  -  шептала  Надя,  когда поезд катилдальше.  Она  сдернула  шляпу,  пыталась  открыть окно, затолкала ногами подсиденье:  к  черту!  К  черту.  - Котик такой, ах, скажите, - громко под шумвагона  говорила  со злобой Наденька и затискивала манто с черным кружевом вчемодан,  -  ноту  в  горле  перекатывает: рабство! рабы-ы! - передразнивалаНаденька.
Она  села  в  угол,  к  стенке,  плотно, гвоздем. Узлом скрестила руки,кинула  ногу на ногу, нахмурилась со всей силы, чтоб избавиться от досадногочувства,  что  вот  как  барыней  какой тогда на пружинах пошатывалась передРжевским.
"С  ним там черт знает что, может быть, делают, - выговаривала Наденькав  уме  сердитыми  словами,  -  а  тут  извольте..." Наденька выпрямилась надиване  -  "вернуться,  к  черту  все!"  -  она вскочила на ноги. Вспомнила,товарищи,  большие,  главные  даже,  сказали: провал - вон из дела, в другойгород.  Наденька  в тоске делала два шага к двери и назад, сильно вдавливалакаблуки в линолеум.
-  Вы  любите рабо-очий класс? - передразнила Наденька. - Еще спорила сним! Дура! Дура! Дура! - ударяла Наденька кулачком об столик.

Матрац

"НАДЗИРАТЕЛЬ  Московского  полицейского  участка  Александр  ВасильевичВоронин"  -  еле прочел Вавич на дверях на темной лестнице. Никогда Вавич небывал  у Воронина: лестница крутая, узенькая и перила как острожная решетка.От  грязной  лампочки  с  потолка  ржавая  муть  - какая помощь? Вавич хотелповернуть  назад.  И  вдруг  тоска, глухая, ровная, накрыла душу, будто небосерое  сверху,  и сырой ветер катит навстречу, и грязная дорога под ногами ивпереди,  и  без конца впереди, и дождик поплевывает - все равно и придешь вневеселое место.
"Позвонить, что ли?" - Виктор поднял руку, держал на кнопке.
"Еще  попрекать  станет",  -  думал  Виктор  и обозлился на Воронина, извонок позвонил - сам не заметил, как ткнулся палец, со злости, что ли.
-  Да  не  ори,  Сашка! - слышал Виктор за дверьми голос Воронина. - Датише ты.
Воронин сам приоткрыл дверь.
-  А!  Ну  вались,  вались, - и распахнул дверь. - Да тише вы, черти! -крикнул  Воронин  назад  - детские голоса с воем унеслись вдаль с топотом, свизгом.
Вавич  снял  шинель,  шагнул  в комнату. Женщина проталкивала в дальниедвери детскую коляску. Кивала, не глядя на Вавича:
-  Здравствуйте,  здравствуйте.  Да  помоги  же,  Саша,  стал как пень,ей-богу.
-  Семейство,  понимаешь,  -  говорил  Воронин,  когда остались одни. -Семейство,  сукиного  сына,  полон дом этого семейства. Чего ты утюгом такимглядишь-то?
-  Я,  видишь,  за  официальной  справкой,  - Вавич сел на диван; важнохотелось  сесть  и ногу на ногу уж положил и - что это, черт! - вынул из-подсебя детскую кеглю.
-  Кидай  на пол, ничего, - говорил Воронин и собирал с рваного сиденьяигрушки. - В чем дело-то? - Воронин сел рядом.
-    Слушай,   -   начал   Вавич,   глядел   в   пол,   морщился,-   тызасвидетельствуешь  на  бумаге, что револьвер, что найден был у этого, - я жк  вам  его привел, ты же и говорил, - и Виктор, весь сморщившись, глянул наВоронина,  -  ты же и говорил, что Сороченкин, так вот подпишешь ты мне, чторевольвер  был  Сороченкин,  то  есть  просто:  удостоверяю,  что  номер был287940?
-  Ну  да,  то  есть  сейчас  не  помню,  сличал тогда, где расписка-тоСороченкина, тот самый, Сороченкин. А в чем дело-то?
-  Так  вот  больше  ничего.  -  Виктор  тряхнул в пол головою. - Вот изаверь,   что  револьвер,  найденный  при  обыске...  при  личном  обыске  устудента,  арестованного  квартальным надзирателем Вавичем, обнаружен был, -говорил  Виктор,  как  диктовал,  -  револьвер системы браунинг фирмы эф-эн,заводский номер 287940. Так вот, напиши.
-  Да  зачем  это?  - Воронин быстро достал папиросу, зачиркал спичкой,через   папиросу   быстро   бубнил  вниз:  -  На  какой  предмет  это?  Кудапредставлять? Сдал ведь ты револьвер? - сказал Воронин и выпустил дым.
-  А  хоть бы и сдал, так тебе-то трудно написать? Правду ведь! Трудно?Ты  ж  сам  кричал,  чтобы  Сороченке не наган, а браунинг. Опасный-то пост.Помнишь? Ну?
- Кому ты револьвер сдал? Грачеку? Что, другой уж номер?
- Ты напишешь? - досадливо крикнул Виктор.
-  Да  что  они  с  ума,  что ли, посходили, - вскочил Воронин, пошел вдвери,  - да угомонитесь вы, Христа-Господа ради, оглашенные какие-то. Бросьты  этот  колокольчик  дурацкий,  -  и  слышно было, как Воронин погнался заребятами.
-  Тоже  сволочь! - шептал Виктор, переминал ногами, стукал подошвами опол.
-  Что,  у  тебя  с  Грачеком что вышло? - говорил Воронин и запирал засобой  дверь.  -  А? Слушай, брат, я, тебя жалея, не советую, ой, не советуютебе  с  ним...  и  ни  тебе и никому... Это брось, брат, - Воронин ходил покомнате,  взял  со  стула  крышку  от  швейной машинки, накрывал, налаживал,потащил  машинку  на  подоконник,  - нет... брат, брат ты мой! нет, дорогой,это,  прямо  говорю, брось, и брось, и брось. - И Воронин хлопнул машинку наподоконник.  -  Прямо-таки  не советую, - он стоял боком против Вавича, - нерекомендую, сукиного сына, и, как друг, того.... как это? Предуведомляю.
- Значит, не напишешь? - и Виктор встал.
- Не, не, брат, - тряс головой Воронин, - и тебе говорю: брось.
Виктор зашагал в переднюю, натягивал шинель, не глядел на Воронина.
- И чего лез ты в этот, в Соборный-то, - шепотом приговаривал Воронин.
Виктор  шагнул  на  лестницу  и  вдруг  повернулся. Воронин держался заручку двери, глядел ему вслед опасливыми глазами.
-  Ну,  смотри  ж,  твою в желчь - веру мать! - и Виктор оскалил сжатыезубы и тряс кулаком. - Попомнишь! Воронин захлопнул дверь.
-  Вот  стерва,  вот  сука  паршивая, - говорил Виктор на улице, - ты уменя,  погоди,  завертишься, сволочь! - и Виктор поворачивал с силой зажатыйв  воздухе  кулак.  -  В  ногах будешь валяться, рвань! - И Вавич шаркнул находу  по  панели,  откидывал  ногой  Воронина.  -  Все  уж,  небось,  поганьвынюхала, и хвост под лавку!
У   своей   двери   Вавич  тыкал  узким  ключом,  не  попадал  в  щелкуфранцузского замка.
Не позвонил, а стал дубасить кулаком в дверь.
-  Отворяй!  -  крикнул че&#65533;&#65533;ез двери Фроське. Фроська придерживала однойрукой у живота тряпки какие-то. В коридоре валялись скомканные газеты.
-  Что  за кабак! - и Виктор пошел по коридору в кухню - да просто рукивымыть!  - он видел свет из Груниной двери. Заглянул боком глаза. Горели обелампы, гардероб стоял настежь.
И  ветерок  продул  под  грудью. Виктор все еще хмурился, стал мыть подкраном  лицо,  шею.  -  Барыня  ужинали? - спросил Виктор с зубной щеткой ворту.
- Чего-с? - подскочила Фроська.
- Барыня, - крикнул Вавич, - ужинали, я спрашиваю?
-  Барыня  уехали,  -  и Фроська вывернулась на месте. Виктор ткнулся ккрану и пустил воду вовсю.
-  Часа  как  не с два, как уехали, - слышал Виктор сквозь шум струи, иФроська  тарелками  бренчит  для  виду,  проклятая.  -  На  вокзал извозчикарядили.
Виктор вышел из кухни. Фроська закрыла кран - так и бросил.
И  сразу  показалось,  что  пусто  стукают  шаги  по квартире, фу, дажежутковато будто стукают.
На  Грунином  зеркале  не  было  флакончиков.  Синими полосами глянул скровати пустой матрац.

Не отрицаю

-  НУ  ЧТО  такого,  что  револьвер,  -  кричала  Таня, - ведь он же нестрелял  ни  в  кого,  это  ж доказать еще надо! Да! - И Ржевский видел, чтопламя, черное пламя ходит в глазах.
-  Да,  милая  моя,  ведь  отлично  ж  ты  знаешь,  что  запрещено  приисключительных положениях и хранение и ношение.
- А у тебя? - крикнула Таня.
-  Так  у  меня  ж  с  разрешением,  -  и Ржевский вытягивал из карманазамшевую  маленькую,  как  портмоне, кобуру, - и всегда оно тут со мной, вотизволь,  -  и он вытащил из кобуры из карманчика бумажку, - и вот револьвер,-  он  вертел  в  руке  маленький  дамский  браунинг,  -  у  меня клиентскиедокументы,  я  с ними езжу - понятно. Это ж для самообороны, но им, конечно,можно убить человека наповал - и понятно, что без разрешения...
-  Да,  а  ведь  там  они  пытают!  Они  там  такое  делают,  мерзавцы,связанному человеку...
-  Ну-ну-ну! - и Ржевский приподнял руку. - Отлично они знают, с кем...-  и  Ржевский  повернулся  и  старался  спокойными  шагами идти к этажерке,зацепил пальцем книгу.
-  Да,  а они там глаза давят, выдавливают глаза, свяжут и... да что тымне  говоришь,  -  Таня  вскочила с места, - Саньке сам товарищ рассказывал,студент, ему самому давили! Полицейский! И что угодно делают.
-  Не  отрицаю,  -  раскачивался  на  ноге  Ржевский, глядел на корешкипереплетов,  -  попасть,  конечно,  в этот застенок - тут уж власть защищаетсамое  себя, - и он повернулся к Тане, развел руками. - Но ведь он в тюрьме,а  не в участке. Вот только что мне удалось узнать. - Ржевский говорил тихимматовым голосом.
Таня  насторожилась,  она  глядела  отцу  в лицо, но глаз его не видно,смотрит с серьезной печалью в угол.
-  Да  узнать  пришлось,  если  это  правда,  конечно,  - громко сказалРжевский  и  твердо  глянул  на Таню, - что револьвер-то этот какой-то оченьнехороший...
-  Что?  С убитого городового? - быстро сказала Таня. Ржевский печальнозакивал   головой,   глядел   из-под  низу  на  Таню,  и  Таня  видела,  чтовысматривает, как она.
-  Кто  это  говорит?  -  крикнула  Таня,  совсем  подступила к отцу, иРжевский  не  мог не поднять глаз - и он заволок глаза стеклом и глядел, какс фотографии.
-  Да  видишь  ли,  тут  трудно  знать  точно что-либо. Но вот будто быномер,  оказывается,  револьвера не сходится с номером, что у этого убитого,и  будто  бы  как его? - Ржевский сморщился, чтоб опустить глаза. - Да ну? -он щелкнул пальцами. - Ну, тот, что арестовал его, околоток этот - Вавич!..
-  Что?  Что?  -  Таня  уперлась  коленями  в коленки отца и пристальноглядела ему в глаза. - Что Вавич?
Совсем   как   жена  глядела,  когда  пришлось  -  постоянно  почему-топриходится  вот такие комиссии принимать! - пришлось рассказывать, как погибее  отец  в  крушении в вагоне, - от старика каша одна осталась, по запонкамтолько и опознали, - ах, Господи!
-  Ну,  -  вздохнул  Ржевский,  -  ну так тот утверждает, что номер тотсамый, чем-то там доказывать собирается.
- Ну и что? Что тогда?
"Ну  как  -  спокойное  лицо  было  у  него,  спокойное? - вот жена такспрашивала, а там мозги со щепками".
- Да, очевидно, суд будет, вероятней всего.
-  Ну,  а докажут? Докажут? - дернула Таня за пиджак. Ржевский глядел всторону.
- Если этот квартальный докажет?
-  Да  ведь  почем  тут,  милая, гадать можно? - и в голосе у Ржевскогонетерпение.
Таня отошла, с руками за спиной заходила по комнате, глядела на ноги.
"Совершенно как мать!" - и Ржевский встал, обнял Танечку за плечи.
-  Танюшка,  Танюшка,  - повторял Ржевский и целовал Таню в висок. Таняглянула - слезы у отца в глазах.
-   Нет?  -  вскрикнула  Танечка.  -  Неужели  нет  никакого,  никакогоспасенья?  Мы  же  можем,  мы  же двигаемся, - Таня широко замахала руками ввоздухе,-  а он связан там, у! - Таня подняла плечи, вздрогнула головой, какот  холода.  -  И хоть бей, бей эти стены, - и Таня била воздух кулаком, - ипотом  придут.  Папа!  Папа  же!  - вдруг крикнула Таня, она трясла за рукавотца, будто с отчаяния будила мертвого от сна.
Андрей  Степанович  слышал  возню,  хождение.  На  кухне,  что  ли, иливернулась?  Вышел  из  кабинета,  глянул  в  коридор. В прихожей по-прежнемугорел  свет  -  нет,  не она. Андрей Степанович снова сел на кожаный диван иснова  - который раз! - он старался собрать эту почву под ногами - не почва,а  отдельные положения, ровные и несомненные, как натертые квадраты паркета,-  они  расползались  под  ногами,  и  Андрей  Степанович  снова старался ихсдвинуть  вместе,  а  они скользили врозь, будто паркетины лежали на гладкомльду,  и  Андрей Степанович мучился и снова вдруг выскакивала мысль: "Да-да!Андрушевич  даже  родственник  Рейендорфам  -  черт!  Поздно,  ехать  сейчаснельзя. Не забыть! Не забыть! Андрушевич" - и для памяти вслух говорил:
- Андрушевич!
"К профессорам? Господи, нелепость какая!"
И  опять  Андрей  Степанович  в  двадцатый  раз отвечал Миллеру то, чтонужно  было.  Ах,  дурак  какой!  Вот  что нужно было, и виделось в уме, какМиллер  озадачен.  "Позвольте, ваше превосходительство, я не вижу логики! Даведь  не отказываетесь же вы признавать логику? Мы же рассуждаем в сфере..."-  И  Андрей  Степанович  бросился  к письменному столу - сейчас же написатьМиллеру,  точно,  строго,  и  вот  именно  в  этих  местах. Дурак я, дал емуповернуть!
"Ваше  высокопревосходительство!  -  написал  на  большом  листе АндрейСтепанович.  -  Вчера,  рассуждая  по  поводу  случая  с моим сыном, мы, мнекажется, допустили ряд..."
Кто это, в спальне, что ли?
Андрей Степанович положил перо, выглянул в двери.
- Я, я! я сейчас, - крикнула жена из темноты, из столовой.
Андрей  Степанович сел на диван - откуда она? Значит, черным ходом, беззвонка.  Андрей  Степанович ждал на диване, густо дышал. Анна Григорьевна нешла.
Андрей   Степанович   пошел   по   квартире.  Подошел  к  комнате  АнныГригорьевны.  Попробовал  двери  -  так!  заперлась.  Молится,  должно быть.Андрей Степанович вздохнул и пошел в кабинет.
Он  понял,  что  далеко в душе все надеялся, что Анна Григорьевна... дачто Анна Григорьевна? - конечно, ничего абсолютно - молится, конечно...

Клетка

ВИКТОР  сидел  в задней комнате погребка, винная кисловатая сырость шлаот  земляного пола. Керосиновая лампа потрескивала, тухла, на беленых доскахвздрагивал от нее свет.
Виктор  сидел  один,  никого  грек  не  посмеет  пустить.  Из  цинковойквартовой  кружки  доливал  Вавич  в  стакан  красное  вино,  и  плотно виноприлаживало  все  тело  к  соломенному стулу, к черному, сырому столу. Вавичотломил еще кусочек брынзы.
-  И пусть! - бормотал Вавич. - И черт с ним, что выговор по полиции...от бабы, от стервы выговор, от лахудры! От лахудры! - крикнул громко Вавич.
- Спрашивали? - отозвался из-за дощатой дверки грек.
-  К  чертовой  матери!  -  крикнул,  как  плюнул,  Виктор.  - От шлюхивыговор,  выходит,  мочена  бабушка,  святой подол! - бормотал Виктор. - А япрокурору  -  военному прокурору и зарегистрировать! - Вавич стукнул кулакомпо разлитому вину.
Лампа   капнула   еще   раз   последним  светом,  и  огненными  чертамизасветились доски перегородки.
Виктор  глядел пьяными глазами на огненные линейки, и вдруг показалось,что  тьма,  тьма  уж всюду вокруг, во всем мире, а это он во тьме в огненнойклетке, из огня прутья, как железные. И задвоились, гуще оплели.
-  А!  -  заорал  вдруг  Виктор  и  застучал отчаянно кружкой по столу,бросил, выхватил из кармана револьвер, выстрелил вверх наугад.
И  сразу распахнулась дверка, и свет бросился из двери, полным током, игрек тараторит:
- Сто такой мозет быть, господин надзиратель?
-  Получай!  -  хмуро  сказал Вавич, постукал браунингом о край стола игрузно  поднялся.  "Еще  куда пойти?" - думал Виктор. У грека над стойкой назаплесневелых  часах  -  чего  там? Десять всего. И наплевать, что десять, иВиктор  пробирался,  задевал  столы,  повалил  два  стула - грек провожал долестницы, помогал карабкаться по скользким ступеням.
-  Ага! - сказал Виктор, постоял, пошатываясь на тротуаре. Свежий ветертрепал полы шинели, бил их о голенища. Виктор икнул.
-  Фу!  Здорово  как!  - и он пошел против ветра, чтоб дуло в лицо, какраз выходило - домой.
Виктор стукнул ногой в дверь. Еще раз со всей силы.
-  Ну!  Заснула?  Фроська!  Удрала,  сволочь,  к хахалям своим, развеласкачков.
Виктор  тяжело  отпахнул  полу  шинели,  ловил пьяными пальцами плоскийключик,  ковырял замок, попадал в дырку,- туды твою, раздолби твою в смерть,- распахнул дверь.
В  прихожей  горел  тусклый  свет,  и  черной дырой шел пустой коридор.Виктор  отвернул  голову  от пустоты и быстро дернул дверь к себе в кабинет.Шарил  рукой  -  скорей,  скорей  выключатель. А это что? Что это? У Викторазакружилось  в  мозгу  -  на  просвете  окна встала черная, женщина, что ли?Груня  вдруг.  Нет-нет!  И  Виктор глаз не спускал с силуэта, пальцы быстро,паучьими  лапами  шарили  сзади  выключатель. Без шума движется, движется нанего,  у  Виктора  сжало  горло.  Он  схватил,  зажал  в  кармане револьвер.Надвинулась  совсем,  и  что-то толкнуло в грудь, и Виктор вздернул руками исполз по стенке на пол. 

Папа

ТАНЕЧКИНЫ  пальцы  медленно,  беззвучно  поворачивали французский ключ,Танечка  смотрела,  как  они  это  делают,  как вывязили из замка ключ, и нескрипнула  дверь,  и  как  повернули замок изнутри и заперли воздушно дверь.Таня  слышала,  как  ходит  отец по столовой, и в такт его шагов на цыпочкахпрокралась  в  свою  комнату,  сбросила  в  темноте  пальто,  шляпу,  ощупьюповесила  в  гардероб.  Вешала под топот каблучков горничной - наверно ужин,ужинать  накрывает.  Таня  почти не дышала. Она осторожно легла на кровать итотчас,  порывом,  сунула  голову  меж  подушек, и тут жар сорвался из всеготела  и бросился в лицо, в голову, и Танечка быстро и коротко глотала душныйвоздух, и вдруг зубы стали стучать неудержимой дрожью.
-  Да  барышнино  новое-то  пальто  тут, - слышала Таня, как из десятойкомнаты, - без пальта не пойдут. Разве вниз, к евреям. Сходить?
И  щелкнул  замок в дверях. И вот шаги, к комнате, папины. Таня сильнейвжалась в подушку, и вот щелкнул выключатель.
- Да ты дома? - И Таня вдруг вскочила на постели, откинулась подушка.
-  На, на, возьми,- Таня совала Ржевскому маленький дамски&#65533;&#65533; браунинг, -ну возьми же. Я убила его, этого Вавича. Сейчас.
Ржевский  хотел  сказать:  "Что?"  Но  не сказал ничего. С полуоткрытымртом  быстро  подошел,  видел,  что правда, сел на кровать, быстро спрятал вкарман  браунинг.  Он  схватил  Танечкины руки, прижал дочку к себе и быстрошептал в ухо:
- Видел кто-нибудь? Видел? Где это? Скорее!
-  Никто, никто, - трясла головой Таня. Она говорила сухими губами. - Яего ждала у него. Прислуга ушла, он пришел. Никого не было.
- Наповал? - едва слышно спросил Ржевский.
Таня   кивала   головой,  и  вдруг  Ржевский  почувствовал,  как  мелкозадрожали  Танины  руки  и  дрожь,  дрожь дергала все тело. Ржевский с силойприжал  Таню  и целовал в щеки, в глаза, в уши и сильней, сильней прижимал ксебе. В это мгновение позвонили с парадной.
-  Ты  больна!  -  толкнул  на  подушки Таню Ржевский и быстро вышел назвонок.
-  Да,  она  дома,  - слышала Таня голос отца, - понятно не отзывалась,она  больна,  а  мы тут. Сейчас десяти, пожалуй, нет. Вы застанете, бегите кБергу, нате вам на извозчика.
Таня  слышала,  как  пробежала  одеваться  горничная,  как зашлепала изкухни старуха.
Как это папа сказал: "десяти, пожалуй, нет" - горячо думалось Танечке.
Теперь  закрыть  глаза  - это старуха лоб щупает, "уксусу", говорит - ихотела заорать разрушительным визгом - вон!
- Да вы разденьте ее, бабушка. Я вам помогу.
-  Папа,  папа! - говорила Таня. И хорошо как он взял всю голову в своируки  и  гладит  и  похлопывает  - как он все может. И Танечка боялась, чтобпапа на миг хоть выпустил голову.
Поздно  ночью  Ржевский  заперся  у  себя  в кабинете. Он быстро чистилбраунинг.  В  кассете  не  хватало  патрона. Ржевский вставил новый. Смазал.Обтер.  Кобура  мятым  портмонетиком  оказалась  на  дне  кармана.  Ржевскийаккуратно вложил браунинг, защелкнул кобуру и сунул в карман брюк.
-  Я  к  Андрушевичу!  -  крикнул  хриплым, потускневшим отдачи голосомАндрей   Степанович.   И   осторожно  стукнул  в  дверь.  Послушал.  -  Я  кАндрушевичу,  - тише сказал Андрей Степанович и отшагнул от двери - кажется,слышал: "Ну хорошо, хорошо".
"Разбудил,  может  быть,  глупо".  - Андрей Степанович вдруг первый разувидел  свои руки, когда брал палку, перчатки - толстые пальцы - как ребята,дети какие-то. Милые и жалко их. И перчатки натянул грустно, бережно.
-  Анна Григорьевна, тут записка, что ли, - говорила Дуня в двери, уж свечера  запертые  глухие  двери  Анны  Григорьевны. - Письмо, сказать, вродедевушка   приносила,   -   и  Дуня  стукала  осторожно  уголком  крепенькогоконвертика по дверям.
Двери  открылись.  Анна  Григорьевна  в  неубранных  седых  волосах,  иполутьма  от спущенных штор, и только розовым цветком светит лампадка вверхуугла. Дуня не знала, как смотреть в мутные напухшие глаза старухи.
- Записочка, - и Дуня опустила глаза, - передать просили.
Анна  Григорьевна  смотрела на Дуню, будто узнать что хотела, и мигала,не  брала  в  руки конвертика, и Дуня держала за кончик, хотела уж повернутьназад,  а  барыня  руку  поднимает  и  как  во  сне  берет  в кулак - прямо,подумать, во сне, - и пошла в комнату, дверь так и оставила открывши.
Анна  Григорьевна  повернула  выключатель, читала голубенький билетик ине могла понять.
"Админ. Вятку. Целую. В."
Дуня  слушала  у  дверей.  Бочком стояла на случай. "Ой, идет, кажется!Туфли  зашлепали".  - Дуня отступила большой шаг и вроде половичок поправить- нагнулась.
-  Дуняша!  Дуняшенька! - слышит - с плачем старуха говорит и не понять-  умер  кто  или  уж  просто  зашлась, и Дуня стала опасливо разгибаться, астаруха  прямо  с  ходу,  обеими  руками  на  шею  и  плачет  и ну целовать,целовать.  -  Дуняшенька,  милая,  ах,  родная  ты  моя!  И  Варенька, у нейСашенька, - и прижимает, прямо, гляди, задушит.

Тычок

ПЕТР  Саввич  тычок  получил,  тычок при всех - это помощник начальникатычком  повернул  его, в плечо толкнул и повернул вправо, во! во! - кричит,-сюда!  Сюда надо было посмотреть, - и все толкал впереди себя по коридору досамой проходной, - вот где списки повешены! Залил, кричит, глаза да и...
Петр  Саввич  чуть  с  обеда не ушел, вон вовсе, куда глаза глядят. Вотведь  мерзавец  эдакой, при всех-то зачем? При людях? Жди, чтоб за ухо взял!После  дежурства с обиды, с холода этого - все ж волками глядят, замараться,что  ли,  боятся,  разве  вот подковырнуть чем! - и прислонил с обиды душу кводочке,  и  не  выдала  - теплотой изнутри затеплила, и мягко наслонился нанее с горькой слезой Петр Саввич.
Не  было шести, и ноги сами принесли - да не ноги, а сами сапоги топалипо городу - все равно никуда ведь не придешь - и вот в парке.
"А  пускай  придут,  почему  не  поговорить. Видать же, что из господ -политические.  Да  и  за  что  им-то уж меня обижать", - думал Петр Саввич иходил неспешно по вечерним сырым дорожкам.
Петр  Саввич  сел  на  скамейку,  где  попустее. Смотрел, как последнеесолнце  легло на дорожку, на лужицы - будто жмурится. А воробьи-то стараются-  галдеж  какой  подняли.  И  томно  глаза морились от солнца, и сидеть бы,ей-богу,  так  вот  где-нибудь,  и  Петр Саввич обломил сзади прутик и сосалгорькую  свежесть.  Облокотился,  отвалился,  руки  на  спинку  заправил,  иворобьи в ушах, и сон стал покачивать голову.
Песок  скрипит!  Нет,  баба какая-то с узлом, видно, стирать, что ли. Абаба-то  тяжелая.  Эх, Груня как-то? Не сказал ей, как прощалась, что выгналменя  землемер-то.  А  то  и  сказал  бы  - куда ж ей ехать-то от подлеца-тосвоего?  И  вдруг  горе  и  обида  до слез замутили, зарябили в глазах. ПетрСаввич  повернулся  боком,  скусил прутик, выплюнул на дорожку. И сил нет ужпоправить-то. Смотри, значит, хоть плачь, а смотри.
И  вдруг  сзади кто-то по плечу хлопнул. Петр Саввич обернулся, смотрелсердито  -  кто?  Вчерашний,  да-да,  с  бородкой.  И  Петр  Саввич опасливозавертел головой.
-  Ну ладно, старик, что пришел. Не бойсь, никого нет, ладно, что чистопришел. - Петр Саввич все еще сердито таращил глаза.
- Только не надо уж.
Петр Саввич все глядел недвижно, со строгим испугом.
-  Устроилось  само!  -  Алешка  хлопнул  Сорокина по коленке. - На воткатеринку,  чтоб  за  беспокойство,  - и Алешка сунул руку в карман в шинельСорокину.  - Ну и будь здоров, старик. А из тюрьмы тебя все равно выкинут! -И Алешка встал. - Не из-за нас. Сам знаешь.
Сорокин глядел все теми же глазами на Алешку.
Алешка секунду молчал, глядел в глаза старику.
-  А  ей-богу,  хороший  ты старик, - и Алешка взял руку Сорокина с егоколен и потряс.
Петр  Саввич  все  глядел  в  спину  Алешки.  Красным дымом горели тучисквозь  ветки.  И  пусто  и  холодно сразу стало в парке. Петр Саввич встал,запахнул  шинель,  и  ничего  в голове не решалось, а остановилась голова находу,  как  жернов, и не мелет, и не свернуть. И Сорокин нес голову назад, втюрьму,  в казарму. А в казарме лег на койку в сапогах. До ужина еще старшийнадзиратель подошел, стал в проходе и громко на все помещение сказал:
-  А тебя, Сорокин, того - приказ сейчас в канцелярии читали - на волю,значит, уволили. Так что ты, значит, того... - и рукой воздух подшлепнул.

Выходите

-  НИКОГО  не  пускать!  Еду!  - крикнул Сеньковский в телефон и крепкоповесил  трубку. - Городовой звонил из аптеки, - Сеньковский быстро говорил,метко  всаживал  в  руки  шинель,  -  с  Вавичем неладно, скажешь Грачеку, япоехал.
Дежурный поднял брови, провожал глазами Сеньковского.
Сеньковский  с  двумя  городовыми мчал на извозчике. Придержал у одногодома, городовой на ходу спрыгнул.
- Так скажи следователю, чтоб сейчас. Я уж, значит, там!
- Извозчик погнал дальше.
У  дверей  квартиры  толклось человек пять, глухо говорили. Сеньковскийдернул  парадную  дверь  -  все  замолчали, глядели. Сеньковский подергал заручку.
- Так! Заперто.
- Девчонка в дворницкой, - сказали из кучки.
-  Стой здесь! Никого не пускать до следователя. - Он ткнул городовому:- Здесь у дверей! - и выбежал вон, дворник уж бежал навстречу.
- Ваше высокородие...
-  Где  она?  -  крикнул  Сеньковский. - Веди. Дворник побежал впереди.Фроська  сидела  на  табурете  и  взывала  в  голос,  когда  шагнул за порогСеньковский.
-  Все  пошли  вон,  -  крикнул Сеньковский. Дворничиха дернула за рукумальчонка, искала шаль.
-  Ну, ну, живо, - подталкивал ее дворник, он захлопнул за собой дверь.Фроська выла.
-  Не выть! - крикнул Сеньковский. Фроська всхлипнула и дышала, разинуврот.
- Как было? Ты где была?
Фроська  рукав  к  глазам  и  начала  ноту.  Сеньковский  отдернул рукурывком.
- Ну, говори, дура, а то плохо будет. Где была?
-  Утром  захожу,  -  всхлипывала Фроська, - а барин лежат в кабинете ируки так... Ой! - и Фроська завыла. Сеньковский стукнул по столу:
- Ну! А пришел когда? Вчера пришел?
-  Меня  дома  не  было,  ей-богу,  за  синькой  бегала. А тут одна ещеприходила, дамочка... Ждала.
- А ты ее одну оставила, ушла?
-  Да я на минутку, - и Фроська решила, видно, удариться в такие слезы,чтоб никто не пробился к ней.
Сеньковский  встал,  глянул в занавешенное окно и ловко стукнул Фроськупо затылку. Фроська оборвалась.
-  Как же ты, стерва, пустила, а сама ушла? А воровка вдруг? Да тебе заэто  -  с живой шкуру сдерут, - Сеньковский говорил шепотом, совсем нагнулсяФроське к лицу. И один раз только и глянула Фроська в глаза Сеньковскому.
- Да я... да я, - заикала Фроська.
-  Ты  б  ее  сначала  выпустила,  потом  бы  шла  ко  всем  чертям. Невыпустила, небось? Ты мне делов тут накрутишь!
-  Выпустила...  ой,  ей-богу,  выпустила.  Даже вот открыла дверь, - иФроська  сделала рукой, будто толкает дверь, - выходите, говорю, выходите! -отталкивала от себя Фроська.
-  Так  вперед, значит, выпустила, а потом за синькой, - громко говорилСеньковский.
-  Выходите,  выходите,  говорю,  -  шептала  Фроська и толкала от себярукой.
-  А  дворнику  ты  тут  что  врала? А? - Сеньковский ткнул Фроську подподбородок  -  дернулась  вверх  голова.  -  А что приходила, из гулящих? Изжидовок?
Фроська   глядела   вытаращенными   глазами  на  Сеньковско-го,  кивалаголовой.  Он  поглядывал  в  окно.  Городовой  со следователем дробно топаличерез двор. Сеньковский потянул Фроську за руку:
-  Значит,  ты  эту  жидовку гулящую, - говорил Сеньковский во дворе, -эту жидовку, еврейку, что ли, выпустила, а сама за синькой, ну а дальше?
В  комнате Виктор лежал на полу у дверей, и казались наклеенными черныеусы на белом лице. Следователь поднимал отброшенный в сторону браунинг.
-  Выстрел был произведен... и патроны... Так, одного в обойме нет. Таки  пишите:  в  расстоянии аршина от правой руки найден был револьвер системыбраунинг...
Сеньковский  долго  глядел  в  белое  лицо,  левый  глаз  казался  чутьприоткрытым. Шашка лежала наискосок, неловко, мертво, как покойник.
- Дурак! - прошептал Сеньковский и вышел в прихожую.

Образец

БАШКИН  большими шагами несся вдоль улицы. Был час дня. Много прохожих.Башкин  обшагивал  широким  шагом  встречных,  он  не  оглядывался и даже неследил по сторонам.
-  Пусть,  пусть! Сразу хлоп и готово, пожалуйста! Пожалуйста! - шептална ходу Башкин и улыбался, лихо, криво, насмешливо. - Пожалуйста!
Башкин  крепко  жал  к  боку  портфель,  чуял  все  время  через пальтожелезную книгу.
-   Какой   приказ,   скажите!  -  шептал  Башкин.  -  В  сопровождениипредъявителя  сего  немедленно явиться... Являюсь! Являюсь! - громко говорилБашкин  и  что  есть мочи кидал вперед ноги - оглядывались прохожие. - Пустьязык  хоть  там  высунет шпик этот. Сопровождайте, дело ваше. Ваше-с дело-с.Намекал,  что  "сердиты  и  уж,  знаешь,  плохо  будет". А может, и не отдам"образца",  а  может,  и  не  вам: "страшно стало нести и занес"... в другоеместо.  Да  что  вы  в  конце концов... - Башкин колотил тротуар ногами. - Ясказал,  унесу. Милая! А почему ж ты меня не поцеловала? Сын! А сын бы висели  ножками,  ножками дрыгал. Прелестный ваш сын. И может, еще подрыгает, - иБашкин  тряс  на  ходу головой, - нет, думаете! А если я прямо к вам зайду иотнесу  -  пожалуйста!  Серьезно, мне некуда деть, - и Башкин поднял брови ивыпятил  губы.  -  Ну  и  что  же? - Башкин скромно похлопал, будто почавкалвеками.  -  А  потом взялся бы Грачек, не наши, а Грачек, за это дело. Самаябы  сволочь  эта.  Это  вы,  Карл Федорович, меня, может быть, Грачеком тожепугаете?  Плохо-то  будет?  А  я  Грачеку  и  снесу,  -  и Башкин свернул наСоборную площадь. Он слышал сзади:
- Пест! Песет!
-  Догоняй,  голубчик! - Башкин шел, расталкивал публику, ему казалось,что  у  него  не  шляпа  теперь  на голове, а взъерошенные волосы, а, черт сними.  И  все  равно,  все  к  черту  равно! И она, сволочь, мамаша эта. Всеплачут,  когда  им на пальцы, а по чужим ходить, так, как по паркету. Все! Имальчики, и Колечки разные миленькие, и папочки сволочи!
Башкин несся.
-  Стой! Обходи! - городовой толкнул Башкина в грудь. В это время дверьучастка  отворилась, выбежал лысый курьер, откинул фартук пролетки, и Грачеквышел  из  дверей,  бросил  двери,  шел  через  тротуар по пустому проходу кпролетке,  глядел  красными  веками,  невидимыми  глазками  -  ни на кого, аповерх. Башкин сунулся:
- Господин Грачек! - лающим голосом крикнул Башкин.
Грачек,  не глядя, сунул рукой, и Башкин, спотыкаясь, отшатнулся назад.И  вдруг  бросился  вперед,  взмахнув  вверх  портфелем,  и грохнул им вследГрачеку.
- Сволочи! - успел крикнуть Башкин. Взрыва он уж не слышал.
Ахнул  воздух,  дома как выплюнули стекла, все повалились вокруг, и ктомог  -  вскочил  и бежал, бежал, пока его не хватали, и не мог человек долгосказать слова, а, открыв рот, шарил круглыми глазами.
Шесть  человек  было  убито.  Обе  ноги Грачека на третий день нашли накрыше собора.
Ротмистр Рейендорф отказался в кровавых кусках опознать Башкина.

Полкаша

ТОЛЬКО  через  три  недели  докопались:  нашли  адрес стариков. Послалипакетом  опись  вещей  -  "предлагает  явиться  для  вручения оставшегося отпокойного  имущества",  протокол  - 
"Возвратясь домой вечером около 10 часов28-го  числа  апреля  месяца  сего  года  к  себе  на  квартиру  дом № 28 поНиколаевской  улице, в отсутствие служанки, покойный, как выяснило вскрытие,в  нетрезвом  состоянии, по заключению следствия, покончил с собой выстреломиз  револьвера  в  сердце,  от чего и последовала моментальная смерть"... "

№ 18. Письмо, найденное в столе покойного..."

Груня  сидела  с  мальчиком  у  груди  против  Глафиры Сергеевны. ЖдалиИзраиля  -  позволили  уж  видеться  Тайке,  упросить, может, пойдет. Подалипакет.
-  На  твое имя, Грушенька, - подала Глафира Сергеевна, взяла младенца.Груня  вскрыла, стала читать и вдруг вскочила, схватила младенца, вырвала изрук  Глафиры Сергеевны, прижала к груди, и старуха видела: задушит! задушит!Груня давила к себе ребенка и вскрикивала:
- Витя! Витя!
Старуха  все  поняла.  Всеволод Иванович поднял с полу пакет, - стойте,стойте!  Что  же  ведь?  -  нащупал  очки  -  дрожала  бумага, прыгали буквыпроклятые,  и  вдруг  Всеволод Иванович положил листы ничком на стол, спешновышел,  фуражку  содрал  с  вешалки.  Вышел,  пошел  к  открытым  воротам  иостановился у собаки. Собака совалась мордой, махала истово хвостом.
-  Полкаша!  Полкаша  мой,  бедный  ты,  бедный мой! - говорил и трепалсобаку  по голове Всеволод Иванович. Потом вдруг махнул рукой и спешно вошелв ворота.
К девятнадцатому мая Таня была в Вятке.