Элинор Портер
Счастливая Мэри Мари

Аннотация 

Тринадцатилетнюю Мэри Мари Андерсон воспитывают разведенные родители, поэтому по решению суда она вынуждена шесть месяцев жить у отца, а оставшиеся полгода – у мамы. Подстраиваясь под родителей, девушка каждый раз становится другой версией себя: в Андерсонвиле это тихая и незаметная Мэри, а в Бостоне – веселая и бойкая Мари.
На страницах своего дневника (на самом деле это будущий роман о любви!) девушка рассказывает о том, как она проживает две разные жизни, делится своими переживаниями и задается вопросом: кто же она на самом деле – Мэри или Мари?

Предисловие, в котором кое‑что объясняется

Отец зовет меня Мэри. Мама зовет меня Мари. Все остальные зовут меня Мэри Мари. Моя фамилия – Андерсон. Мне тринадцать лет, и я – сущее противоречие и всегда иду против течения. По крайней мере, Сара говорит, что я такая. (Сара – моя старая нянька.) Она говорит, что где‑то читала, что дети непохожих друг на друга людей всегда представляют собой противоречие и идут против течения. Мои отец и мама совсем друг на друга не похожи, а я – дети, то есть их ребенок. Вот такая я. А теперь я стану еще противоречивее, потому что половину времени буду жить с мамой, а другую половину – с отцом. Мама уедет жить в Бостон, а отец останется здесь. Развод, сами понимаете.
Я ужасно волнуюсь из‑за этого. Ни у кого из знакомых девочек в семье не бывало разводов, а мне всегда нравилось быть не такой, как все. Кроме того, это должно быть ужасно интересно, гораздо интереснее, чем просто жить вместе с отцом и мамой в одном доме – особенно если он чем‑то похож на мой дом, где живут мои отец и мама!
Вот почему я решила написать об этом книгу – это будет самая настоящая книга, только мне придется называть ее дневником из‑за отца, сами понимаете. Представляете, как будет здорово, когда мне не придется думать, что скажет отец? Конечно же, я не буду этого делать в те шесть месяцев, что буду жить с мамой в Бостоне. Но боже мой! Мне также предстоит прожить шесть месяцев с ним, но я справлюсь. Возможно, мне даже понравится. Во всяком случае, все будет по‑другому. А это уже кое‑что.
Ну а насчет того, чтобы написать книгу. Как я уже начала говорить, он не позволил бы мне. Я знаю, что не позволил бы. Он говорит, что романы – это пустая трата времени, если не абсолютное зло. Но вот дневник… О, он обожает дневники! Он сам ведет и сказал, что для меня будет полезно и поучительно записывать погоду и список дел на день. Приучит меня к дисциплине. Погода и список дел, представляете! Прекрасное чтение! Вот например:
«Утром светило солнце. Я встала, позавтракала, пошла в школу, вернулась домой, пообедала, час играла у Кэрри Хейвуд, час играла на пианино, еще час делала уроки. Поговорила с мамой в ее комнате о закате и снеге на деревьях. Съела свой ужин. Отец в библиотеке объяснил мне, как не быть легкомысленной и несерьезной. (Он имел в виду, «как твоя мать», только не сказал этого вслух. Необязательно говорить некоторые вещи прямо и открыто, сами понимаете.) Потом я пошла спать».

* * *

Представляете себе такой роман?! Такого я писать не стану. Но я буду называть его дневником. Да, я буду называть его дневником, пока не придет время его напечатать. Тогда я дам ему настоящее имя – роман.
И я скажу издателю, что оставляю ему возможность проследить за правописанием и поставить все эти утомительные запятые, точки и вопросительные знаки, из‑за которых все поднимают столько шума. Если я пишу сюжет, нельзя ожидать, что я буду утруждать себя постоянными проверками, как пишутся слова, или постоянно суетиться, расставляя маленькие глупые точки и тире.
Как будто кому‑нибудь, кто заинтересовался сюжетом, есть до этого дело! Сюжет – это главное!
Я люблю рассказы. Я придумала много рассказов для девочек – коротеньких, конечно, не таких длинных, как этот роман. Это так захватывающе – жить в сюжете, а не читать его. Правда, при этом нельзя заглянуть в конец и посмотреть, что будет дальше. Это мне не нравится. Хотя, может быть, это еще более захватывающе – не знать, что ждет впереди.
Мне больше всего нравятся истории про любовь. У отца в библиотеке много книг, очень много, и я прочитала целую кучу, даже старые глупые истории и биографии. Мне приходилось читать их, когда больше было нечего. Но вот любовных романов у него мало. У мамы, правда, есть несколько, и они чудесные, есть еще несколько сборников стихов на маленькой полке в ее комнате. Но я их все прочитала давным‑давно.
Поэтому я так взволнована из‑за этой новой истории – той, в которой я живу. Конечно, это будет история любви. Моя история любви начнется через два или три года, когда я вырасту, а пока я жду, можно рассказать историю отца и мамы.
Няня Сара сказала, что, когда ты разводишься, снова становишься свободным, как и до свадьбы, и что иногда разведенные женятся снова. Это сразу же заставило меня задуматься: а что, если отец или мама либо они оба снова женятся? И я смогу все это увидеть – и ухаживания, и остальное!
Разве это не будет настоящий роман? Как по мне – да!
И только подумайте, как бы мне завидовали все девочки, которые просто живут обычной жизнью, где отцы и матери уже женаты и живут вместе и ничего интересного не предвидится. Если разобраться, не так уж много девочек получают шанс, который выпал мне.
Вот почему я решила написать об этом книгу. Я знаю, что еще молода: мне всего тринадцать. Но я чувствую себя ужасно старой, а вы знаете, что женщине столько лет, на сколько она себя чувствует. Кроме того, няня Сара говорит, что я очень взрослая для своего возраста и что это неудивительно, ведь я прожила такую жизнь.
Может, это и так. Ведь, конечно, жизнь с отцом и матерью, которые готовятся развестись, – это совсем не то, что родители, которые живут долго и счастливо. Няня Сара говорит, что это позор и несчастье и что всегда при этом страдают дети. Но я не страдаю – ни капельки. Я даже получаю удовольствие. Это так волнующе.
Конечно, если бы я потеряла одного из них, все было бы по‑другому. Но этого не случится, потому что шесть месяцев я буду жить с мамой, а потом с отцом.
Так что у меня по‑прежнему есть они оба. И на самом деле, если разобраться, я бы и сама хотела, чтобы они жили отдельно. По отдельности они хорошие. Вроде этого… как он называется… зейдлицкого порошка, или как‑то так. В общем, это такой порошок, который вы размешиваете в двух стаканах и который выглядит как вода, пока вы не сольете оба стакана вместе. А потом, господи! Он начинает шипеть и плескаться. Так вот, так и случилось с отцом и мамой. Я знаю, что будет гораздо легче, если их разделить.
Пока что я могу быть шесть месяцев Мэри, потом шесть месяцев – Мари и не пытаться быть ими обеими сразу, с перерывами всего в пять минут.
И я думаю, что буду любить и отца, и маму сильнее. Конечно, я люблю маму, и я знаю, что просто обожала бы отца, если бы он позволил мне – он такой высокий, красивый и роскошный – на публике. Все девочки просто без ума от него. И я тоже. Только дома… Ну, это так трудно – всегда быть Мэри. Понимаете, он назвал меня Мэри…
Но я не должна рассказывать об этом здесь. Это уже часть истории, а я пока пишу только предисловие. Я собираюсь начать завтра – сам роман, первую главу. Но я не должна говорить «глава». В дневниках нет глав, а это ведь дневник. Я не должна забывать, что это дневник. Но я могу написать главу, потому что потом это будет роман – когда он перестанет быть дневником.

Глава I, в которой описывается мое рождение

Солнце медленно садилось на западе, и последние золотистые лучи озаряли мрачную старую комнату.
Так нужно было бы начать роман, и мне хотелось это сделать, но я не могу. Ведь начинать нужно с моего рождения, а няня Сара говорит, что никакого солнца тогда не было. Стояла ночь, и даже звезд не было. Она точно помнит про звезды, потому что отец ушел в обсерваторию и его нельзя было беспокоить. (Мы никогда не беспокоим отца, когда он там, сами понимаете.) И поэтому он до самого утра не знал, что у него родилась дочь, пока не вышел к завтраку. Он и к нему опоздал, потому что задержался, записывая что‑то про какое‑то зазвездие , о котором выяснил ночью.
Он всегда обнаруживает что‑то важное об этих старых звездах именно тогда, когда мы хотим, чтобы он обратил внимание на что‑то другое. А, совсем забыла: я знаю, что надо говорить «созвездие», а не «зазвездие», но в детстве я говорила так. Мама сказала, что это хорошее название для них, потому что ей они всю жизнь зазвездили . Правда, потом сразу же сказала, что ничего такого не имела в виду и чтобы я все забыла. Мама постоянно так делает.
Так вот, как я уже говорила, отец узнал, что у него родилась дочь, только после завтрака. (Мы никогда не рассказываем ему ничего, что может его нервировать, перед едой.) А тут ему сказала няня.
Я спросила, что он ответил, и няня рассмеялась и забавно пожала плечами.
– Что же он ответил? – переспросила она. – Он нахмурился, очень сильно удивился и буркнул: «Ну и ну, черт возьми! Да, конечно».
Потом отец зашел ко мне.
Я, конечно, не знаю, что он обо мне подумал, но, судя по тому, что говорит няня, я ему не очень понравилась. Конечно, я была очень‑очень маленькая, и я в жизни не видела ни одного младенца, который был бы хорош собой или выглядел бы так, как будто имеет какую‑то ценность. Так что, наверное, его нельзя было винить.
Няня говорит, что он посмотрел на меня, снова пробормотал: «Черт возьми!» – и казался очень заинтересованным, пока меня не начали совать ему в руки. Тогда он вскинул обе руки, отступил и воскликнул: «Ну уж нет!» Он выразил надежду, что мама чувствует себя хорошо, а затем со всей доступной ему скоростью вышел из комнаты. Няня говорит, что на этом все и закончилось и он еще какое‑то время не обращал на меня внимания.
Его гораздо больше интересовала новая звезда, чем новая дочь. Мы обе появились в одну ночь, и звезда была куда важнее меня. Таков мой отец. И это одна из тех вещей, которые, как мне кажется, сильно беспокоят маму. Я слышала, как однажды она сказала отцу, что не понимает, зачем так суетиться из‑за одной‑двух звезд, если их на небе целая тысяча. И я тоже не понимаю.
Но отец только застонал, покачал головой, воздел руки и выглядел уставшим. И ничего не сказал. Он часто так делает. Но этого вполне достаточно. Этого достаточно, чтобы почувствовать себя маленькой, никчемной и незначительной, как будто ты зеленая гусеничка, ползущая по земле. Вы когда‑нибудь чувствовали себя зеленой гусеничкой? Это не слишком приятно.
А теперь об имени. Конечно, они должны были обсудить, как меня назвать, и няня говорит, что они много спорили, но никак не могли прийти к согласию. Няня говорит, что тогда впервые стало ясно, насколько по‑разному они мыслят.
Мать хотела назвать меня Виолой, в честь своей матери, а отец – Эбигейл Джейн, в честь своей; и ни один из них не хотел уступать другому. Мама в те дни болела, нервничала и много плакала. Она постоянно говорила, что если кто‑то воображает, что сможет назвать ее дорогую малышку ужасным именем Эбигейл Джейн, то он сильно ошибается; что она никогда не даст на это своего согласия. Никогда. А отец в своей холодной, строгой манере отвечал: «Хорошо, но и я не дам согласия на то, чтобы мою дочь назвали нелепым именем Виола. Ребенок – человеческое существо, а не скрипка в оркестре!»
И так продолжалось, говорила няня, пока все окончательно не сошли с ума. Потом кто‑то предложил имя Мэри. И отец сказал, что очень хорошо, они могут называть меня Мэри; а мама сказала, что, конечно, она согласна на Мэри, только пусть произносится Мари. Так и порешили. Отец назвал меня Мэри, а мама – Мари. И сразу же все остальные стали называть меня Мэри Мари. И с тех пор так и повелось.
Конечно, если задуматься, это странно и забавно, хотя, естественно, я об этом никогда не задумывалась, а просто росла с этим именем, пока вдруг мне не пришло в голову, что ни у одной другой девочки нет двух имен – одно для отца и другое для матери. Тогда я стала замечать и другие странности. Другие родители не жили в разных комнатах в противоположных концах дома. Казалось, что они любят друг друга, разговаривают, у них есть общие шутки, смеются и смотрят друг на друга горящими глазами. У большинства из моих подруг так и было.
И если один хотел пойти на прогулку или вечеринку либо поиграть в какую‑нибудь игру, то другой не принимал усталый и скучающий вид и не говорил: «Как тебе угодно». Я никогда не видела, чтобы отцы и матери других девочек поступали подобным образом; а я видела довольно много семей, потому что часто бываю в гостях у других девочек. Понимаете, я не часто сижу дома, только если меня вынуждают. У нас нет круглого стола с красной скатертью и лампой, вокруг которого могли бы играть дети, за которым мог бы читать отец и рукодельничать мама. В домах, где есть такие столы, куда веселее.
Няня говорит, что моим родителям вовсе не стоило жениться. Однажды я услышала, как она сказала это нашей Бриджет. При первой же возможности я спросила, что она имела в виду.
– Ох, ты все слышала? – сказала она, быстро оглянувшись, как она всегда делает, когда говорит о родителях. – Вот уж верно, даже у стен уши есть.
У стен! Как будто я ничего не понимаю. Я же не ребенок, чтобы скрывать от меня все важное. Я сообщила ей об этом очень вежливо, но твердо и с достоинством. Я заставила ее рассказать мне, что она имела в виду и много чего еще. Понимаете, я тогда только решила написать книгу, поэтому мне хотелось узнать все. О книге я ей, конечно, не говорила. Я знаю слишком много, чтобы раскрывать секреты няне Саре! Но я открыто продемонстрировала волнение и интерес. Увидев, с какой радостью я слушаю, она рассказала очень много. Кажется, ей самой понравилось.
Понимаете, няня уже жила в доме, когда мама приехала сюда невестой, так что она все знает. Когда‑то давно она нянчила моего отца, а потом осталась ухаживать за его матерью, бабушкой Андерсон, которая долгое время болела и умерла только после моего рождения.
Потом она заботилась обо мне. Так что няня Сара всегда жила в нашей семье, почти всю свою жизнь. Сейчас ей ужасно много лет – почти шестьдесят.
Сначала я узнала, как они поженились (я про маму с папой). Няня говорит, что не понимает, как им это удалось, ведь они такие разные!
Вышло так.
Отец приехал в Бостон на большую конференцию, где собрались астрономы со всего мира и устраивались всякие банкеты и приемы, куда приходили прекрасные дамы в красивых вечерних платьях, среди них и оказалась мама. («Ее отец тоже был астрономом», – пояснила няня.) Конференция продлилась четыре дня, и няня сказала, что за это время отец часто говорил с мамой. Как бы то ни было, потом его пригласили к ним домой, и он остался еще на четыре дня. А потом бабушка Андерсон получила телеграмму о том, что сын собирается жениться на мисс Мэдж Десмонд, поэтому просит прислать ему кое‑какие вещи, потому что он отправляется в свадебное путешествие и привезет свою жену домой примерно через месяц.
Вот так внезапно это произошло! Все очень удивились! Няня говорит, что гром среди ясного неба не так бы сильно их поразил. Отцу в то время было почти тридцать лет, и он никогда не интересовался девушками и не уделял им ни малейшего внимания. Поэтому все решили, что он безнадежный холостяк и никогда не женится. Он уже тогда много времени уделял своим звездам и начал приобретать известность, потому что открыл комету. Отец был профессором в нашем колледже, где ректором был дедушка, который умер за несколько месяцев до этого, и няня сказала, что, возможно, это одна из причин, почему отец попал в «матримониальные сети». (Это ее слова, не мои. Разве же моя мама похожа на сеть? Но няня никогда ее не любила.) Папа просто боготворил своего отца, они много времени проводили вместе – бабушка часто болела, – поэтому, когда дед умер, мой отец остался совсем один, и это одна из причин, почему домашние так хотели, чтобы он поехал на конференцию в Бостон. Они думали, что это отвлечет его от разных мыслей, сказала няня, но никогда не думали о том, что отец найдет там жену!
Няня говорит, неудивительно, что он женился так быстро. Ведь если мой отец что‑нибудь хочет, то получает это, причем незамедлительно. Он никогда не желает ждать ни минуты. Поэтому, когда он нашел девушку, которая ему понравилась, то сразу взял ее в жены. Раньше он просто не встречал девушек, которые могли ему понравиться. Теперь отец нашел такую, и няне ничего не оставалось делать, кроме как готовиться к встрече с ней.
На свадьбу никто не приехал. Бабушка Андерсон болела, так что, конечно, не могла поехать, дедушка умер, так что, конечно, тоже не мог поехать, у отца не было много братьев и сестер, только тетя Джейн из Сент‑Пола, но она была так зла, что не захотела приехать. Так что никто не видел невесту, пока отец не привез ее домой.
Няня сказала, что они гадали и гадали, какая женщина сумела его пленить. (Я сказала ей, что не хочу, чтобы она говорила о моей маме как об охотнике, но няня только усмехнулась и сказала, что в некоторых случаях это бывает именно так.) Подумать только!
Весь город переполошился, и няня Сара слышала очень много сплетен. Некоторые считали, что невеста тоже астроном. Кто‑то говорил, что она очень богата и, возможно, знаменита. Все до единого утверждали, что она должна быть очень знающей, удивительно мудрой и интеллектуальной; говорили, что она, вероятно, высокая, носит очки и ей лет тридцать, не меньше.
Но никто и близко не предполагал, какой она была на самом деле.
Няня Сара сказала, что никогда не забудет тот вечер и то, как все были потрясены, увидев мою маму – маленькую стройную восемнадцатилетнюю девушку со светлыми вьющимися волосами и смеющимися глазами. (Это уж точно. Я обожаю мамины глаза, они искрятся и переливаются, особенно когда мы вместе гуляем по лесу.) Няня сказала, что мама была так взволнована в день своего приезда, смеялась, танцевала и радостно вскрикивала. (Вот это я не могу себе представить. Сейчас мама двигается очень тихо и быстро устает.) Но тогда она не уставала, сказала няня. Ни капельки.
– А как вел себя отец? – спросила я. – Разве он не был недоволен, возмущен, шокирован и все такое?
Няня пожала плечами и подняла брови – так она делает, когда чувствует себя умнее всех. Затем она сказала:
– Как себя вел? А как себя ведет любой старый дурень… Прошу прощения, мисс Мэри Мари, я не хотела тебя обидеть… Как ведет себя мужчина, который купился на симпатичное личико и которого девчонка‑болтушка лишила всякого разума? Он был словно околдован. Если не водил ее куда‑то, то ходил за ней по дому, как собака, почти не отрывал от нее глаз, а если и смотрел на нас, то в его взгляде читалось: «Ну разве она не очаровательна?»
– Мой отец? – задохнулась я. (Видите ли, я просто не могла поверить своим ушам. И вы бы тоже не поверили, если бы знали отца.) – Я никогда не видела, чтобы он так себя вел!
– Это уж точно, – рассмеялась няня Сара, пожав плечами, – и никто больше не видел.
– И сколько времени это продлилось?
– Месяц, недель шесть. Потом наступил сентябрь, начались занятия в колледже, и твоему отцу пришлось вернуться к преподаванию. Тогда все изменилось.
– Прямо тогда? Ты все видела?
Няня Сара снова пожала плечами.
– Ох, сколько же вопросов ты задаешь, деточка, – вздохнула она.
Но она не сердилась, потому что не так она себя ведет, когда я спрашиваю, почему она может вынуть у себя зубы и снять с головы большую часть волос, а я нет. (Как будто я не знаю! За кого она меня принимает – за ребенка?) Она даже не выглядела недовольной: няня Сара любит поговорить. (Как будто я этого тоже не знаю!) Она просто бросила быстрый взгляд через плечо и довольно откинулась на спинку стула. Я поняла, что сейчас услышу всю историю и во всем разберусь. Я собираюсь пересказать ее своими словами, насколько ее запомнила. С учетом грамматических ошибок и всего такого. Только, пожалуйста, не забывайте, что это не мои ошибки, а нянины. Я думаю, что мне лучше начать новую главу. Эта уже вышла длиной в ярд. Как писатели понимают, когда начинать и заканчивать главы? Кажется, написать книгу… то есть вести дневник, будет нелегко. Но мне нравится! И это настоящая история, а не выдуманная, какие я рассказываю девочкам в школе.

Глава II, в которой няня Сара рассказывает историю

Вот что рассказала няня.
Как я уже говорила, я собираюсь передать историю словами няни, и как можно подробнее. Думаю, я смогу вспомнить почти все, потому что очень внимательно слушала.

* * *

– Ну да, мисс Мэри Мари, все изменилось сразу. Мы‑то все поняли, хотя твои маменька и папенька, возможно, и не заметили.
В первый месяц пребывания твоей мамы были каникулы, поэтому твой отец проводил с ней столько времени, сколько она желала. А она хотела все его свободное время и получала его. А он с радостью ей это давал. С утра до ночи они были вместе: бегали по дому и саду, каждый день уходили в лес или на гору, взяв с собой обед.
Она‑то родилась в городе и не привыкла к лесам и диким цветам, просто с ума по ним сходила. Он и звезды ей показывал через свой телескоп, но ей они были не интересны, она сразу дала это понять. Твоя мама сказала отцу – я слышала это собственными ушами, – что единственные звезды, которые ей нужны, – это его смеющиеся глаза, потому что всю жизнь ее сопровождали звезды – на завтрак, обед, ужин и в промежутках между ними, так что теперь она хотела бы чего‑то другого. Чего‑то живого, к чему можно прикоснуться и с чем можно поиграть. Что она любит цветы, камни, траву и деревья.
Разозлился? Твой папенька? Да ни чуточки. Он просто рассмеялся, обнял ее за талию, поцеловал и сказал, что она и есть самая яркая звезда на небе. А потом они убежали, взявшись за руки, как два ребенка. Они и были детьми тогда. Эти первые недели твой папенька был большим ребенком, заполучившим новую игрушку. А как начались занятия в колледже, он сразу же превратился во взрослого мужчину. А твоя мама не знала, что с этим делать.
Он больше не мог лазать с ней на чердак и наряжаться в найденное там тряпье, резвиться в саду, ходить на пикник в лес и вообще делать то, что хотела она. У него не было времени. А хуже всего то, что откуда ни возьмись прилетела новая комета и твой папенька без устали ее изучал. А маменька твоя… бедняжка! Она была как надоевшая кукла, которую бросили в угол, когда ею наигрались. Ей было ужасно одиноко. Любой бы пожалел ее, увидев, как она от безделья слоняется по дому. Она, конечно, читала, вышивала шелком и вязала, но настоящей работы для нее не было. На кухне была хорошая прислуга, я приглядывала за бабушкой, которая всегда отдавала распоряжения через меня, так что я, считай, управляла домом, а ей нечем было заняться. Так что твоя мама хандрила в одиночестве. Я не говорю, что твой отец дурно себя вел. Он всегда был милым и вежливым, когда бывал в доме, и я уверена, что он обращался с ней хорошо. Он говорил, что понимает, как ей одиноко, что жалеет ее, но был слишком занят. Он целовал ее и обнимал, но почти сразу же начинал говорить о своей комете, а через пять минут (в девяти случаях из десяти) уже исчезал в своей обсерватории. Маменька твоя расстраивалась, уходила к себе и плакала и порой даже не спускалась к ужину.
Потом все стало еще хуже, поэтому решила вмешаться бабушка, которая чаще всего сидела в своих комнатах, но даже она видела, к чему все идет. Кроме того, я кое‑что рассказала ей, потому что сочла это своим долгом. Бабушка просто боготворила сына, поэтому, естественно, хотела, чтобы у него все было хорошо. И вот однажды она попросила меня позвать невестку.
Я позвала, и та пришла. Бедняжка! Мне ее так жалко, она не понимала, что от нее хотят. Она была так рада приглашению, думаю, ей было очень одиноко.
«Я? Я нужна? Матушке Андерсон? – воскликнула она. – Как здорово!»
И все испортила, взбежав по лестнице, влетев в комнату, как резиновый мячик, и воскликнув: «Что мне для вас сделать? Почитать, спеть, сыграем во что‑нибудь? Я с удовольствием!»
Так она и сказала, я сама слышала. Потом я, конечно, вышла и оставила их, но все равно слышала почти все, потому что вытирала пыль в соседней комнате, а дверь оставалась приоткрытой.
Сначала твоя бабушка сказала очень вежливым – она всегда была вежливой, – но таким ледяным голосом – даже я вздрогнула, – что она не хочет, чтобы ей читали или пели, и что уж тем более не желает играть в игры. Она позвала свою невестку, чтобы серьезно поговорить. Затем она сообщила – все еще очень вежливо, – что невестка ведет себя шумно, недостойно и по‑детски, что не только глупо, но и неправильно ожидать, что муж будет уделять ей все свое время, ведь у него есть работа, которая очень важна. Что когда‑нибудь ее сын станет ректором колледжа, как и его отец, и что долг жены – помогать ему во всем: стать популярным и заслужить любовь всех студентов, и что этого не случится, если она постоянно будет держать его при себе или киснуть и злиться, если не сумеет привлечь его внимание.
Конечно, это не все, что сказала твоя бабушка, но я запомнила именно эту часть из‑за того, что случилось потом. Твоя маменька очень расстроилась, плакала, много вздыхала и сказала, что постарается, очень постарается помогать мужу и что она ни разу больше не попросит его остаться с ней. Она обещала, что не будет делать кислый вид и что постарается, очень постарается, ох как постарается вести себя прилично и достойно.
Потом она вышла из комнаты так тихо и спокойно, что шагов совсем не было слышно. Но через полчаса я услыхала плач из ее комнаты, подошла к двери, чтобы посмотреть. Это плакала твоя маменька.
К вечеру она успокоилась, умылась, принарядилась, когда муж сразу после ужина сказал, что, наверное, пойдет в обсерваторию, ни взглядом, ни словом не намекнула, что хочет, чтобы тот остался с ней. И с тех пор так и повелось. Я знаю, я видела. Она сказала, что все сделает, и сделала.
Потом, довольно быстро, у нее появились знакомства в городе. Люди приходили с визитами, устраивались вечеринки и приемы, и новые знакомые стали приходить сюда, в дом, особенно студенты, два или три молодых холостых преподавателя. И она стала часто проводить с ними время, кататься на коньках и санях.
Нравилось ли ей это? Конечно, нравилось! А кому бы не понравилось? Эх, детка, ты не представляешь, какой фурор в те дни производила твоя мама. Она была звездой общества, и, конечно, ей это нравилось. Какой женщине, веселой, живой, молодой и ужасно одинокой, это не понравилось бы? А вот другим людям ее поведение не пришлось по душе. И твой папа был одним из них. На этот раз ссору начал он. Я знаю, потому что слышала, что он сказал ей однажды в библиотеке.
Кажется, я вытирала пыль в соседней комнате… (Там было очень пыльно.) В общем, я слышала, как он сказал твоей маме, что думает о том, что она с утра до ночи гуляет с молодыми студентами и профессорами, приглашает их к себе. Он сказал, что потрясен и оскорблен, что она может не уважать себя, но обязана думать о его чести и добром имени. И много всего в таком роде.
Плакала? Нет, на этот раз твоя мама не плакала. Я встретила ее в коридоре сразу после этого разговора. Она побелела как полотно, а глаза горели как две звезды. Наверное, в библиотеке она выглядела так же. Должна сказать, что она выложила ему все начистоту. Твоя мама сказала, что потрясена и оскорблена тем, как он осмелился говорить со своей женой, что он не думает о ее чести и добром имени, когда обвиняет ее в том, что она бегает за мужчинами, а тем более за целой дюжиной! А потом она рассказала ему, что велела ей свекровь, и заявила, что просто пыталась выполнить эти указания.
Твоя мама сказала, что старалась сделать так, чтобы ее муж, она и их дом пользовались популярностью в колледже, чтобы он смог стать ректором, если того захотел бы. Но он холодно ответил, что, конечно, благодарен, но не нуждается в такой помощи и предпочел бы, чтобы она уделяла больше времени дому и хозяйству, как ей и положено, и это бы нравилось ему куда больше. Она сказала, что проследит, чтобы у него больше не было причин жаловаться.
А потом я встретила ее в коридоре, с высоко поднятой головой и горящими глазами.
Тогда все изменилось, и, надо признать, сильно. Она сразу перестала встречаться со студентами и с молодыми профессорами и велела говорить им, что ее нет дома. Конечно, они скоро перестали заглядывать.
Домашние дела? Ну, сначала она пыталась ими заниматься, но ведь твоя бабушка всегда сама отдавала распоряжения через меня, поэтому твоей маме было нечего делать. Я ей так и сказала. Тем более что она пыталась вести хозяйство по‑новому, весьма странно, а прежний уклад нам нравился больше. Так что она недолго нам мешала. Кроме того, она чувствовала себя не очень хорошо и следующие несколько месяцев провела в своей комнате, и мы ее почти не видели. А потом появилась ты, и…
Ладно, это уже слишком, маленькая ты болтушка!

Глава III, в которой происходит развод

На этом няня Сара закончила свой рассказ, снова пожала плечами и огляделась по сторонам. А еще она назвала меня болтушкой – она всегда так делает, когда сама долго говорит.
Мне кажется, что я пересказала вам историю именно так, как няня Сара поведала ее мне, ее словами. Но, конечно, кое‑где я могла ошибиться, а кое‑что упустить. Но, как бы то ни было, она рассказала гораздо больше, чем я сама знала о том, почему мои родители вообще поженились, и довела мою историю до моего рождения. Я уже писала о том, как они выбирали мне имя и сколько времени у них на это ушло.
Конечно, я не знаю, что происходило с тех пор и до недавнего времени, ведь первые несколько лет я была просто ребенком. Теперь я почти юная леди, «шагнувшая робкими шагами туда, где ручей встречается с рекой». (Я прочитала это вчера вечером, по‑моему, это совершенно прекрасные строки, такие грустные и милые. Мне хочется плакать каждый раз, когда я об этом думаю.) Но даже если я не знаю всего, что произошло с момента моего рождения, то знаю многое, многое видела сама. Но я заставила няню рассказать мне куда больше.
Я знаю, что с тех пор, как себя помню, должна была замирать, как мышь, в минуту, когда отец входил в дом. Я знаю, что даже вообразить бы не могла ту маму, о которой говорила няня, если бы отец временами не уезжал в деловые поездки, и тогда мы с мамой могли резвиться и прекрасно проводить время. Я знаю, что отец говорит, что мама пытается сделать из меня «всего лишь Мари», а мама отвечает, что ему покоя не будет, пока он не превратит меня в «глупую маленькую Мэри», в которой нет ни искорки жизни. Мне иногда кажется, что внутри меня Мэри и Мари сражаются. Не знаю, кто из них победит. Правда, забавно?
Отец стал ректором колледжа, и я не представляю, сколько звезд, комет и прочего он открыл с той ночи, когда родились мы со звездой. Но я знаю, что он очень знаменит, о нем пишут в газетах и журналах, он есть в большой толстой красной книге «Кто есть кто» в библиотеке и знаком со множеством известных людей.
Няня говорит, что бабушка Андерсон умерла сразу после моего рождения, но это ничего не изменило в налаженном домашнем хозяйстве: няня, как и раньше, продолжала отдавать распоряжения, ведь она занималась хозяйством в последний год жизни бабушки Андерсон и знала, как все устроить по вкусу отца. По ее словам, мама пару раз пыталась взять бразды правления в свои руки, и однажды няня ей это позволила, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Но все пошло наперекосяк, даже отец заметил это и высказался. После этого мама больше никогда не пыталась лезть в домашние дела. Во всяком случае, с тех пор как я себя помню, она никогда этого не делала.
Большую часть времени она проводит в своих комнатах в восточном крыле, только выходит к обеду, гуляет со мной или посещает всякие мероприятия, куда им с отцом приходится ходить вместе. Няня говорит, что их очень много.
Похоже, они не хотели, чтобы люди знали об их разводе, и старались вести себя как обычно. Но няня Сара говорит, что давно знала о предстоящем разводе. Впервые я услышала об этом, когда няня говорила с Норой, девушкой, которая тогда работала у нас на кухне. Как только у меня появилась возможность, я спросила няню, что такое развод.
Я хорошо помню, что она испугалась и зажала мне рот рукой. Она не сказала мне ни слова. И это был первый раз, когда я увидела, как она бросает быстрый взгляд через плечо. С тех пор она делает это постоянно.
Как я уже сказала, она ничего не объяснила, и мне пришлось искать ответ у кого‑то другого. Я не могла оставить это просто так и ничего не узнать – слишком испуганной выглядела няня Сара, а это вообще‑то касалось моих родителей.
Мне не хотелось спрашивать маму. По поведению няни Сары я почувствовала, что маме этот развод не нравится. И я подумала, что если она еще не знает о нем, то я уж точно не хочу говорить ей об этом первой. Поэтому не стала спрашивать маму.
Конечно, мне и в голову не пришло спросить отца. Я никогда не задаю ему вопросов. Няня говорит, что однажды я спросила его, почему он не любит меня так, как другие папы любят своих дочек. Но я тогда была совсем маленькой и не помню этого. Няня сказала, что отцу это не очень понравилось. Может быть, сама того не осознавая, я все‑таки это запомнила, поэтому даже подумать не могла о том, чтобы задать ему вопрос.
Сначала я спросила доктора. Я подумала, что, может быть, это какая‑то болезнь и если он узнает, что она скоро начнется, то сможет дать им какое‑нибудь лекарство, которое убережет их. Ну, знаете, как делают прививку от оспы. Я так ему и сказала.
Он издал странный смешок, который вообще не был похож на смех, потом стал серьезным и ответил:
– Прости, девочка, но, боюсь, у меня нет лекарства, которое предотвратит развод. Если бы оно у меня было, я бы не успевал ни есть, ни пить, ни спать, только бегал бы по пациентам.
– Выходит, это болезнь?! – воскликнула я.
Я очень сильно испугалась: неужели ни один врач не сможет ее лечить?
Он покачал головой и снова издал этот странный смешок.
– Боюсь, что нет. А что до того, болезнь ли это… некоторые называют его болезнью, другие – лекарством, а третьи говорят, что это лекарство хуже болезни. Господи, детка! Что я вообще говорю? Просто забудь об этом, милая. Тебе еще рано о таком беспокоиться, подожди, пока подрастешь.
Подрастешь, подумать только! Ненавижу, когда со мной так разговаривают! А это постоянно случается! Как будто я еще ребенок, а ведь я уже почти шагнула туда, «где ручей встречается с рекой».
Что‑то в этом роде я слышала каждый раз, когда спрашивала, что такое развод. Кто‑то смеялся, кто‑то вздыхал, кто‑то начинал тревожиться. А один человек очень разозлился. (Это была портниха. Я потом узнала, что она сама развелась. Так что, наверное, она подумала, что я специально задала этот вопрос, чтобы ей досадить.) Но никто не ответил мне так, чтобы я поняла, что это значит. Почти все говорили: «Пойди лучше поиграй», или «Не стоит говорить о таких вещах», или «Поговорим, когда немного подрастешь» и все в таком духе.
Как я ненавижу такие ответы, когда у меня действительно важный вопрос! Как взрослые собираются давать нам образование, если не отвечают на наши вопросы?
Не знаю, что меня больше всего разозлило. (Или правильно: сильнее разозлило? Я ненавижу грамматику!) То, что мне все отвечали, ничего не объясняя, или то, как поступил мистер Джонс, хозяин магазина, и покупатели, которые были там.
Как‑то я покупала белые нитки для няни Сары. Это было через некоторое время после того, как я спросила доктора, является ли развод болезнью. Кто‑то сказал что‑то, что навело меня на мысль, что развод можно купить, и я вдруг решилась спросить мистера Джонса, нет ли у него в продаже разводов. (Конечно, сейчас все это кажется мне очень глупым, ведь я знаю, что развод – это очень простая и частая штука. Это то же самое, что свидетельство о браке, только ты не выходишь за  мужа, а выходишь из‑за  мужа, но тогда я этого не знала. Но если уж я собираюсь рассказать эту историю, то должна это делать по порядку.)
Так вот, я спросила мистера Джонса, нет ли у него в продаже разводов. Вы бы слышали, как смеялись люди! Шесть человек, сидевшие у печки!
– Да уж, малышка! (Ненавижу, когда меня так называют!) – воскликнул один из них. – Если у тебя полно денег, развод купить несложно, но не думаю, чтобы они нашлись у нашего друга Джонса.
Все снова расхохотались и принялись подмигивать друг другу. (Это вообще‑то тоже отвратительно! Подмигивать в ответ на вполне вежливый вопрос! Но что я могла сделать? Только терпеть. Нам, женщинам, приходится многое терпеть!) Потом они затихли и стали очень серьезными – но все равно было понятно, что за моей спиной они будут хохотать, – и рассказали мне, что такое развод на самом деле. Я не могу вспомнить все, что они говорили, но кое‑что припоминаю. Конечно, сейчас я понимаю, что эти люди пытались умничать и больше красовались друг перед другом, чем отвечали на мой вопрос. Я и тогда это понимала, хоть и не до конца. Мы иногда понимаем гораздо больше, чем кажется окружающим. Насколько я помню, говорили они так:
– Развод – это нож, разрезающий узел, который не следовало завязывать, – сказал один из них.
– Развод – это прыжок в темноту, – сказал другой.
– Нет, это не так. Это прыжок со сковородки в пекло, – возразил мистер Джонс.
– Развод – это комедия для богатых и трагедия для бедных, – сказал маленький человек в очках.
– Развод – это припарка, которая может помочь, но не вылечит, – вклинился новый голос.
– Развод – это указатель с надписью «Из ада – в рай», но многие сбиваются с дороги, – усмехнулся кто‑то.
– Развод – это трусливое дезертирство с поля боя за жизнь, – весомо сообщил капитан Харрис.
Он был старым, богатым и холостым. Капитан Харрис считался лучшим постояльцем отеля, и почти всегда все делают то, что он говорит. Но не в этот раз. В разговор немедленно вступил старый мистер Карлтон.
– Судя по вашему собственному опыту, Том Харрис, вы не особо годитесь в судьи. Вот что я вам скажу. Три четверти мужей и жен во всем мире хотели бы развода этим же вечером, но его не будет.
Он, конечно, вспомнил о своей жене. Она страшная, и у нее две бородавки на носу.
Было сказано еще много, очень много. Но остальное я уже забыла. К тому же тогда они говорили не со мной. Так что я схватила свои нитки и выскользнула из магазина, радуясь, что мне удалось сбежать. Но, как я уже говорила, таких, как они, было немного.
Конечно, теперь я знаю, что такое развод. И все уже улажено. Нам выдали какую‑то справку или постановление, и в следующий понедельник мы едем в Бостон.
Но весь последний год был ужасен. Сначала нам пришлось поехать в это жуткое место на Западе и пробыть там целую вечность. Я там все ненавидела. Я знаю, что мама тоже. Я ходила в школу, и там было довольно много девочек моего возраста и несколько мальчиков; но они меня не очень интересовали. Я даже не могла развлечься рассказами о том, что у нас скоро будет развод. Оказалось, что у них он тоже будет, у всех до единого. А когда что‑то есть у всех, уже нет никакого удовольствия этим обладать.
Кроме того, они были очень нелюбезны и неприятны и много хвастались своими разводами. Они говорили, что мой развод скромный и совсем не интересный, потому что у мамы не было любовника в соседнем городе, а отец не сбежал со своей стенографисткой, никто никого не застрелил и все такое.
Это выводило меня из себя, и я дала им это понять. Я сообщила им, что наш развод – правильный, благородный и респектабельный, так сказала няня Сара. Наш развод вызван несовместимостью характеров. (Это означает, что вы действуете друг другу на нервы и перестаете заботиться друг о друге.) Но они только смеялись и говорили всякие неприятные вещи. Мне больше не хотелось ходить в школу, и я сказала об этом маме, и о причине, конечно, тоже сказала.
Боже мой, я сразу же об этом пожалела. Я‑то думала, что мама будет суровой, надменной и презрительной и скажет что‑нибудь, что поставит этих девчонок на место. Откуда мне было знать, что она разразится бурными рыданиями, прижмет меня к груди, намочит меня всю слезами и воскликнет: «Девочка моя, маленькая, как я могла так поступить с тобой!»
И я ничего не могла сказать, чтобы успокоить ее или заставить замолчать. Я несколько раз повторила ей, что не маленькая девочка, а почти юная леди и что со мной не происходит ничего плохого. Все было хорошо, мне только не нравилось, что девчонки хвастаются, что их развод лучше нашего.
Но она только все сильнее плакала и все крепче прижимала меня к себе, раскачиваясь взад и вперед. Она забрала меня из школы и пригласила домашнюю учительницу, так что мне больше не приходилось общаться с девочками. Так было лучше. Но сама она не стала счастливее, и я это видела.
Там было много других дам – красивых, – но, похоже, они нравились ей не больше, чем мне их дочери. Я подумала, может, они тоже хвастаются, и спросила ее; но она снова начала плакать и стонать: «Что я наделала, что я наделала?» – и мне пришлось опять пытаться утешить ее. Я не смогла.
Она постоянно сидела у себя в комнате. Я пыталась заставить ее нарядиться и вести себя так же, как другие дамы: выходить на улицу, гулять, сидеть на просторных террасах, танцевать и обедать за маленькими красивыми столиками. Она так и делала, когда мы только приехали, брала меня с собой, и мне это очень нравилось. Дамы были такими красивыми, румяными, с яркими глазами; все веселились, одевались в шелка и атлас, в платья с блестками, носили бриллианты, рубины, изумруды, шелковые чулки и серебряные туфельки.
Однажды я увидела, как две дамы курят. У них были такие хорошенькие тоненькие сигареты в золотых мундштуках, и я поняла, что это и есть жизнь, а не та скукота, что происходит в маленьких городках вроде Андерсонвилля. Я сказала об этом маме и собиралась спросить, таков ли Бостон, но не успела. Она вскочила так быстро, я подумала, что кто‑то сделал ей больно, и воскликнула: «Господи, детка!» (Как я ненавижу, когда меня называют деткой!) Затем она бросила на стол деньги на оплату счета, и мы спешно ушли.
После этого она стала часто оставаться в своей комнате и не брала меня никуда, кроме прогулок на другой конец города, где было тихо: ни музыки, ни огней, ничего. И хотя я уговаривала ее вернуться в эти милые и веселые места, она больше не брала меня с собой, ни разу.
Однажды мы встретили маленькую черноволосую женщину с очень бледным лицом и очень большими грустными глазами. У нее, уж конечно, не было ни шикарных платьев, ни золотых туфелек! Она плакала на скамейке в парке, и мама велела мне полюбоваться лебедями, пока она не поговорит с ней. (Почему взрослые всегда заставляют нас смотреть на лебедей, или читать книги, или разглядывать витрины магазинов, или бегать и играть? Разве они не полагают, что мы прекрасно понимаем, что это значит – они собираются сказать что‑то, не предназначенное для наших ушей?) Мама и та женщина на скамейке долго говорили, а потом мама позвала меня, женщина немного поплакала надо мной и сказала: «Была бы у меня такая девочка…» Потом она еще немного поплакала.
После этого мы часто виделись с той женщиной. Мне она нравилась, она была милой, красивой и приятной, но всегда ужасно грустной; я не думаю, что маме хотя бы вполовину было с ней так хорошо, как если бы она проводила время с теми веселыми и смеющимися дамами.
Но я никак не могла заставить маму взглянуть на это с другой стороны. Бывают моменты, когда кажется, что мама просто не может смотреть на вещи так, как смотрю я. Честно говоря, иногда кажется, что это она сущее противоречие и всегда идет против течения, а вовсе не я.
В общем, как я уже говорила, мне там не очень понравилось, и, думаю, маме тоже. Но теперь все закончилось, и мы вернулись домой собирать вещи для поездки в Бостон.
Все здесь кажется ужасно странным. Может быть, это оттого, что нет отца. Он написал очень вежливое письмо, попросив приехать за вещами и сказав, что уезжает в Нью‑Йорк по делам на несколько дней, так что маме не нужно бояться, что он будет досаждать ей своим присутствием. Но мама тоже кажется ужасно странной. Сегодня утром она пела во весь голос и бегала по всему дому, собирая вещи, и казалась такой счастливой, а днем я застала ее на полу в библиотеке. Она плакала, как будто у нее сейчас разорвется сердце, стоя на коленях перед отцовским креслом. Она вскочила, как только я вошла, и сказала, что все в порядке, что она просто устала, вот и все. А когда я спросила, не жалеет ли она, что едет жить в Бостон, то ответила: «Нет, нет, нет, конечно, нет». Она невероятно рада, что уезжает, и хочет, чтобы понедельник поскорее наступил, тогда нас тут уже не будет.
Вот и все. Сегодня суббота, и мы уезжаем послезавтра. Наши чемоданы уже упакованы, и мама говорит, что хотела бы уехать уже сегодня.
Я попрощалась со всеми девочками и обещала много писать о Бостоне и обо всем остальном. Они почти так же волнуются. Я дала страшную клятву, что не стану любить бостонских девочек больше, чем их. Особенно это касается Кэрри Хейвуд, моей самой дорогой подруги.
Няня Сара все время предлагает помощь и делает вид, что ей жаль, что мы уезжаем. Но ей не жаль. Она рада. Я знаю, она рада. Она никогда не любила маму и думает, что теперь все будет, как она хочет. Но это не так. Я могла бы сказать ей кое‑что, если бы захотела. Но я не хочу.
Сестра отца, тетя Джейн Андерсон из Сент‑Пола, приедет к нему жить. Отчасти из‑за отца, а отчасти из‑за меня.
«Если ребенок будет жить с отцом шесть месяцев, то в доме нужна приличная женщина, а не старая нянька и носатая служанка!»
Они не знали, что я это слышала. Но я‑то слышала. Тетя Джейн едет. Боже! Как бы рассердилась няня Сара, если бы узнала, но она не знает.
Думаю, я закончу эту главу здесь и начну новую в Бостоне.
Так интересно, каким все окажется: Бостон, мамин дом, дедушка Десмонд и остальное. Дождаться не могу! Понимаете, мама никогда не брала меня с собой. Только один раз, когда я была совсем маленькой. Не знаю почему. Наверное, отец не хотел, чтобы я уезжала. Я почти уверена, что он не хотел. Он никогда не хочет, чтобы я что‑то делала. Вот почему я подозреваю, что он не хотел, чтобы я ездила к дедушке Десмонду. И мама взяла меня с собой только однажды, вечность назад.
А теперь конец. Новую главу я начну уже в Бостоне.
Только подумайте – в настоящем Бостоне!

Глава IV, в которой я Мари

Бостон

Да, я здесь. Уже неделю. И только сейчас появилась минутка, чтобы написать хотя бы словечко. Я была невероятно занята. И мама тоже. С тех пор как мы приехали, произошло столько событий. Но я постараюсь начать с самого начала и рассказать обо всем.
Мы приехали в Бостон в четыре часа дня в понедельник, и нас встретил дедушка Десмонд. Он чудесный: высокий, держится с достоинством, у него седеющие волосы и веселые глаза, почти как у мамы, только он носит очки.
На вокзале дедушка поцеловал меня и маму, сказал, что рад нас видеть, и повел туда, где ожидал нас Питер с автомобилем. (Питер водит дедушкин автомобиль, и он тоже очень милый.)
Мама много смеялась, они с дедушкой очень быстро и оживленно разговаривали всю дорогу. Но в прихожей она расплакалась, дедушка похлопал ее по плечу и сказал: «Ну что ты», – а потом добавил, что очень рад, что его девочка вернулась и что теперь они будут жить счастливо и позабудут прошлое. Мама сказала: «Да, да, конечно», что она все это знает и очень рада приехать и все будет как раньше. А потом она вдруг посмотрела на меня и снова начала плакать, потому что, конечно, как раньше уже не будет. Она обхватила меня обеими руками и заплакала еще сильнее.
Дедушка обнял нас обеих, похлопал ее по плечу и сказал: «Ну что ты», – снял очки и принялся протирать стекла. Но не прошло и минуты, как мама снова начала смеяться и говорить «Чепуха!» и «Отличная идея!» и что она нашла прекрасный способ познакомить маленькую Мари с новым домом! Потом мама отвела меня в самую миленькую и маленькую комнатку, которую я видела в своей жизни, – она находится рядом с ее спальней – и оставила там мои вещи.
Потом мы обошли весь дом. Он просто прелесть – совсем не такой, как отцовский в Андерсонвилле.
Конечно, у отца замечательный дом, он большой и красивый и все такое, но он другой. Для отца дом – просто место, где можно поесть и поспать или переждать дождь.
А в этом доме хочется жить все время. Здесь сквозь занавески пробиваются солнечные лучи, повсюду цветы в горшках и журналы, на уютных диванчиках с подушками лежат раскрытые книги, словно их только что читали и просто отложили в сторону. (В доме отца книга может либо стоять в книжном шкафу, либо находиться прямо у вас в руках.)
Вторая дедушкина дочь, мамина сестра Хэтти, живет здесь же и занимается хозяйством. У нее есть маленький сын по имени Лестер, ему шесть лет; а ее муж умер. Когда мы приехали, они были в отъезде, на так называемом уик‑энде, и вернулись в понедельник вечером, почти сразу после нас. Они тоже очень милые.
У дома есть фасад и задняя стенка, а вместо боковых стен справа и слева к нему плотно примыкают другие дома. И двора нет, кроме маленького, замощенного кирпичом пространства сзади, где сушат одежду и хранят бочки с золой, и еще есть маленькая лужайка рядом с крыльцом, но там даже кошка вытянуться не смогла бы. Но внутри очень мило. А то, что внутри дома, так же важно, как то, что внутри человека. Я имею в виду сердце – оно может быть хорошим и добрым, а может быть гадким.
Здесь очень поздно ужинают, и я уже дважды была в театре. Мама говорит, что на следующей неделе мне придется пойти в школу, а пока я просто хорошо провожу время. И мама тоже. Честно говоря, в последнее время у мамы все дни заняты, и она ни минуты не сидит на месте.
Если к ней не приезжают старые друзья, то она велит Питеру катать нас по Бостону. Мы увидели монумент на холме Банкер‑Хилл, посещали музеи, кино и даже ходили на пьесу.
Но на спектакле мы не задержались. Все начиналось хорошо, но очень скоро мужчина и женщина на сцене начали ссориться. Они были женаты (не на самом деле, а по сюжету пьесы), и мне кажется, они тоже не сошлись характерами. Так или иначе, когда они начали очень много спорить, маме стало неуютно, и скоро она засобиралась. Как только занавес опустился после первого акта, она сказала, что замерзла и нам пора домой.
Как будто я не поняла, почему мы на самом деле ушли! Интересно, взрослые правда думают, что могут нас обмануть? Но даже если бы я не поняла этого тогда, то узнала бы попозже, потому что вечером я слышала разговор мамы и тети Хэтти в библиотеке.
Нет, я не подслушивала. Я слышала . А это совсем другое дело. Подслушиваешь ты специально, и это подло. А слышишь ты случайно, и в этом тебя нельзя винить. Иногда тебе везет, иногда нет – в зависимости от того, что ты слышишь!
Так вот, я сидела на подоконнике в библиотеке и читала, когда вошли мама и тетя Хэтти; и мама сказала:
– Конечно, я ушла! Неужели ты думаешь, что я позволила бы ребенку продолжить смотреть эту пьесу, когда поняла, о чем она? Как будто за свою короткую жизнь дитя не насмотрелась на эти жуткие вещи! Хэтти, я так хочу, чтобы она смеялась, пела и ощущала радость жизни каждую минуту, что проводит со мной. Я так хорошо знаю, что у нее в прошлом и что ее ждет в той темнице, ты ведь знаешь, что через шесть месяцев она вернется…
Я знаю, что в этот момент мама заметила меня, поэтому сразу же замолчала, а через мгновение начала очень быстро говорить о чем‑то другом. Почти сразу они снова вышли в коридор.
Милая мама! Благослови ее Господь! Разве она не прелесть? Она хочет, чтобы я как можно лучше проводила время сейчас, потому что следующие шесть месяцев мне придется прожить с отцом. Понимаете, она знает, что такое жить с отцом, даже лучше, чем я.
Ну, думаю, ее это пугает не больше, чем меня саму. Тем не менее там живут мои девочки, а я до смерти хочу увидеть их снова. Мне не придется часто проводить время дома, только по вечерам и во время еды, конечно. Отец всегда очень занят своими звездами и кометами. Кроме того, это всего на шесть месяцев, а потом я смогу вернуться в Бостон. Я могу думать все время о нем.
Но теперь я знаю, почему на этой неделе я так прекрасно провожу время и почему мама каждую мою минуту наполняет весельем и приятными моментами. Почему, даже когда мы дома, она всегда разыскивает маленького Лестера и зовет его поиграть с нами.
Но, конечно, на следующей неделе мне придется идти в школу, и тогда уже не будет так весело. Что ж, думаю, на сегодня это все.

* * *

Около месяца спустя 
Я не стала делать главу из этого текста, тогда она вышла бы слишком короткой. Честно говоря, не знаю, что можно еще добавить. Ничего особенного не произошло.
Теперь я хожу в школу, и у меня не так много времени на развлечения. Школа довольно хорошая, и там есть две или три девочки, такие же милые, как в Андерсонвилле. Но не совсем. Мама все такая же веселая, и мы прекрасно проводим время. И со своими друзьями она тоже веселится. Кажется, когда я прихожу домой, здесь всегда кто‑нибудь есть, часто устраиваются чаепития, вечеринки и ужины.
Есть и джентльмены. Я полагаю, что один из них станет маминым возлюбленным, но я еще не знаю кто. Мне с ними ужасно интересно. И конечно, это совершенно естественно.
Разве вам не был бы интересен человек, который станет вашим новым отцом? Уверена, что был бы! Любой бы заинтересовался. У большинства людей бывает только один отец, и им приходится принимать его таким, какой он есть. Все зависит от случая. Достанется вам ворчливый или приятный отец, невзрачный или красивый и величественный, домашний, которого можно обнимать и целовать, или такой, как у меня, которого ни в коем случае нельзя трогать. Я про того отца, который был у меня. Но так говорить неправильно, потому что, конечно, он по‑прежнему мой отец, только… Ну, он больше не мамин муж, так что, полагаю, он мой отец только по решению суда, как и я – его дочь.
Как бы то ни было, он отец, с которым я выросла, и, конечно, я привыкла к нему. И совсем другое дело – думать о том, что на тебя свалится новый отец, совсем другой, и, конечно, мне это интересно. От отца зависит очень многое. Только подумайте, как бы все изменилось дома, если бы мой отец был другим! Из‑за отца мне приходилось очень внимательно следить за тем, что я делаю и чего не делаю.
И вот теперь, когда я вижу, как все эти милые молодые джентльмены (хотя они не все молодые; некоторые из них довольно старые) приходят в дом и разговаривают с мамой, перевешиваются через спинку ее кресла, подают ей чай и маленькие пирожные, я не могу не задаваться вопросом, кто из них станет ее возлюбленным и моим новым отцом?.. Если вообще станет. И еще интересно, что мне придется делать с новым отцом, когда – если – он появится.
Их довольно много, и все они разные. Из них получились бы очень разные отцы, и, кажется, некоторые из них мне не понравились бы. Но, в конце концов, это маме решать. Именно она должна быть довольна. Было бы очень неприятно снова менять мужа. Хотя, конечно, она смогла бы так сделать.
Как я уже сказала, они все разные. Только двое немного похожи друг на друга, но и они неодинаковые, потому что один – адвокат, а другой работает в банке. Но они оба ходят с тростью, носят шелковые цилиндры, расчесывают волосы на пробор и смотрят на людей через большие круглые очки в темной оправе; мужчины выглядели бы невзрачно, если бы не были такими модными. Но мне не кажется, что маме нравится адвокат или банковский служащий, и я этому рада. Я бы не хотела видеть такие очки каждый день, пусть они и модные. Мне больше нравятся такие, как у отца.
Еще есть человек, который пишет картины. Он высокий и стройный, носит странные галстуки и длинные волосы. Он всегда стоит в стороне, наклоняет голову набок и то и дело с придыханием восклицает «О!» и «Ах!». Он говорит, что у мамы прекрасный цвет лица. Я сама слышала. Мне это тоже не очень понравилось. Как будто она румянится, как некоторые другие дамы! Тем не менее он не так уж плох. Хотя, наверное, его краски и картины так же утомительны в семейной жизни, как отцовские звезды, ведь мы говорим сейчас о муже, который каждый божий день находится рядом с тобой и разговаривает.
Вы же знаете, о таких вещах важно думать, когда речь идет о выборе нового отца, то есть нового мужа. (Я все время забываю, что выбираю не я, а мама.)
Что ж, давайте дальше. Еще имеется скрипач. Нельзя про него забывать. Но его и невозможно забыть. Он невероятно красив, у него темные глаза и безупречные белые зубы. И он так играет… Я без ума от его игры. Жаль только, что Кэрри Хейвуд не может его услышать: она считает, что ее брат умеет играть. Он гастролирующий скрипач; и однажды он приехал домой в Андерсонвилль. И я слышала его игру. Но он совсем не похож на скрипача, скорее на бакалейщика или мясника, только со скрипкой. Глазки у него маленькие и голубые, а волосы рыжие и очень короткие. Вот бы ей послушать, как играет наш скрипач.
И есть еще один мужчина, который приходит на вечеринки и чаепития. Конечно, есть и другие, их много, женатых мужчин с супругами и неженатых с сестрами и без. Но я имею в виду конкретного человека. Его зовут Харлоу. Это невысокий мужчина с каштановой остроконечной бородкой и большими добрыми карими глазами. Он ужасно красив. Не знаю, чем он занимается, но он женат. Это я точно знаю. Но он никогда не берет с собой жену; мама всегда спрашивает о ней, четко и ясно, она при этом улыбается, а ее голос звенит, как маленькие серебряные колокольчики. Но он все равно никогда не приводит жену.
Он никогда никуда ее не водит. Я слышала, как тетя Хэтти говорила об этом маме, когда он приехал в первый раз. Она сказала, что они очень несчастны вместе и что, скорее всего, скоро разведутся. Но мама и в следующий раз спросила его про жену. И делает так каждый раз.
Думаю, теперь я знаю, почему она так поступает. Я узнала об этом и была просто в восторге. Это так интересно! Понимаете, когда‑то они были влюблены друг в друга. Мама и этот мистер Харлоу. Потом что‑то случилось, и они поссорились. Это было незадолго до приезда отца.
Конечно, мама мне об этом не рассказывала, как и тетя Хэтти. Виноваты две дамы. Однажды за чаем я услышала их разговор. Я стояла прямо за ними и не могла уйти, поэтому вынуждена была слушать. Они смотрели на маму через всю комнату. Мистер Харлоу говорил с ней, наклонившись вперед, и вид у него был такой, словно в комнате не было больше ни души, кроме них двоих. Но мама… мама просто слушала, из вежливости. Это было видно любому. И при первой же возможности она отвернулась и заговорила с дамой, которая стояла неподалеку. И больше она ни разу не взглянула в сторону мистера Харлоу.
Дамы, сидевшие передо мной, рассмеялись, а одна из них сказала, слегка кивнув:
– Думаю, Мэдж Десмонд Андерсон и сама может о себе позаботиться.
Затем они встали и ушли, не заметив меня. И вдруг мне стало из‑за этого обидно, я хотела, чтобы они увидели, что мне известно, что мама может о себе позаботиться, и я горжусь этим. Если бы они обернулись, я бы так и сказала. Но они не сделали этого.
Я не хотела бы, чтобы мистер Харлоу стал моим отцом. Я знаю, что плохо так думать. Но, конечно, это совершенно невозможно, даже если они с мамой когда‑то были влюблены друг в друга. Теперь у него есть жена, и, даже если он разведется, мама вряд ли его выберет.
Но, конечно, неизвестно, кто ей понравится. Как я уже писала, я не знаю этого. В любом случае еще слишком рано говорить об этом. Подозреваю, что торопиться со вступлением в новый брак, если ты осталась без мужа после развода, ничуть не правильнее, чем если муж умер. Однажды я спросила Питера, как скоро люди женятся после развода, но он, похоже, не знал. В общем, все, что он сказал, это: «Э… да, мисс… нет, мисс, то есть я не знаю, мисс».
Питер ужасно смешной и милый. Он мне нравится, хотя я плохо его знаю. Он очень симпатичный, хотя и старый. Ему почти тридцать. Он мне сам сказал, когда я спросила. Он отвозит меня в школу и обратно каждый день, так что я вижу его довольно часто. И вообще он единственный, кому я могу задавать вопросы. Здесь нет никого, похожего на няню Сару.
Ольга, кухарка, говорит так смешно, что я не могу понять ни слова. Кроме того, только два раза я спускалась на кухню, когда тетя Хэтти посылала, и в последний раз она сказала, чтобы я больше не ходила туда. Она не сказала почему. Тетя Хэтти никогда не говорит, почему нельзя делать то‑то и то‑то. Она просто говорит: «Не надо».
Иногда мне кажется, что вся моя жизнь состоит из одних «не надо».
Если бы взрослые хоть иногда говорили нам, что делать надо , вряд ли у нас было бы столько времени на то, чего делать не надо . (Звучит смешно, но, думаю, вы понимаете.)
Так, о чем я говорила? Ах да, точно. О том, что нужно задавать вопросы. Как я уже сказала, здесь нет никого похожего на няню Сару. Я не могу понять Ольгу и почти не могу понять горничную Терезу.
Тетя Хэтти очень милая, но я не могу задавать ей вопросы. Она не из тех, кто ответит. Кроме того, рядом с ней всегда крутится Лестер, а при детях нельзя обсуждать семейные дела.
Конечно, есть еще мама и дедушка Десмонд. Но такие вопросы, как, например, «Когда маме можно будет завести возлюбленного?», я им, конечно, задать не могу. Так что мне некого спросить, кроме Питера. Он, конечно, очень хороший и милый, но, похоже, не знает ничего из того, что я хочу знать. Так что от него не слишком много толка.
В любом случае, я не уверена, что мама захочет снова выйти замуж. Судя по ее словам, она не очень высокого мнения о браке. Однажды я слышала, как она сказала тете Хэтти, что это только красивая легенда о том, что браки заключаются на небесах, но на самом деле они заключаются на земле. А на другой день она сказала, что проблема брака в том, что мужья и жены не умеют шутить и вместе отдыхать. И много раз она говорила тете Хэтти всякие мелочи, которые показывали, как она была несчастна в браке.
Но вчера вечером произошло кое‑что забавное. Мы все сидели в библиотеке и читали после ужина, дедушка поднял взгляд от своей газеты и сказал что‑то о женщине, которую приговорили к повешению, что множество мужчин писали протестные письма о том, что женщин вешать нельзя, а от дам пришло всего одно или два письма. И дедушка сказал, что это только доказывает, насколько женщинам чужд нормальный порядок вещей, в отличие от мужчин. Он собирался сказать что‑то еще, но тетя Хэтти обиделась и, вскинув подбородок, возмущенно сказала:
– «Нормальный порядок вещей», подумать только. Очень красиво звучит. Несомненно, найдется немало мужчин, которые будут потрясены до глубины души от идеи, что женщину могут повесить. Но те же самые мужчины потом пойдут домой и сделают жизнь какой‑нибудь другой женщины настолько невыносимой, что петля покажется ей спасением!
– Гарриет! – воскликнул дедушка.
– Я серьезно! – решительно заявила тетя Хэтти, – посмотри на бедную Мэдж и ее мерзавца‑мужа!
И вот тут‑то и произошло самое интересное. Мама взвилась похуже тети Хэтти. Она покраснела, потом побелела, глаза у нее пылали.
– Хэтти, пожалуйста, не говори так о нем в моем присутствии, – сказала она ледяным тоном, – доктор Андерсон вовсе не мерзавец. Он благородный ученый и джентльмен. Несомненно, он хотел быть добрым и внимательным. Он просто не понимал меня. Мы не подходили друг другу. Вот и все.
Она встала и вышла из комнаты.
Ну разве это не смешно? Но мне все равно понравилось. Я люблю, когда мама держится надменно и презрительно. Когда она ушла, тетя Хэтти посмотрела на дедушку, а дедушка – на тетю Хэтти. Дедушка пожал плечами и смешно взмахнул руками, а тетя Хэтти подняла брови и сказала:
– Ну, тебе‑то откуда об этом знать.
(Тетя Хэтти явно забыла, что я тоже тут.)
– И это после всех ее рассказов о том, как ей было плохо!
Дедушка ничего не сказал, а только снова смешно пожал плечами. Если подумать, это было довольно странно. Мамино поведение, в смысле.

* * *

Месяц спустя 
Я здесь уже месяц, и с каждым днем становится только лучше. Мне здесь очень нравится. Я люблю, когда повсюду солнце, ведь шторы всегда подняты, чтобы свет проникал внутрь. Мне нравятся цветы в каждой комнате, маленькое блюдо с узором папоротника на обеденном столе, книги и журналы, лежащие повсюду, словно ждущие, что ты их прочитаешь, малыш Лестер, который постоянно смеется и поет, милые дамы и господа, которые сидят в гостиной, пьют чай с пирожными и музицируют, когда я прихожу домой из школы. Мне нравится, что не приходится оглядываться и прислушиваться, боясь, что я помешаю отцу. А больше всего мне нравится мама с искорками в глазах, которая смеется и чувствует себя счастливой, не плачет и не смотрит неподвижно в пространство, не вздыхает, спрашивая у меня: «Как ты, маленькая?» От этого так и хочется заплакать, потому что ей было больно и у нее было разбито сердце.
Я очень счастлива! И мама счастлива. Я в этом уверена. Кажется, что кто‑то постоянно что‑то делает для нее. Дамы и господа так рады, что она вернулась. Я знаю, что они рады. Однажды я слышала разговор двух дам, и они так и сказали.
Они называли ее «бедная Мэдж» и «дорогая Мэдж» и говорили, что это ужасно, что ей пришлось пережить такое несчастье и что они должны постараться сделать все возможное, чтобы она об этом забыла.
И похоже, именно это они все и пытаются сделать – заставить ее забыть. Не проходит и дня, чтобы кто‑нибудь не прислал цветы, книгу или конфеты, не пригласил ее куда‑нибудь, не сводил на прогулку или в театр или просто не нанес визит, так что мама с утра до вечера делает что‑нибудь приятное. Она просто обязана все забыть. У нее нет времени на воспоминания. Мне кажется, она уже забывает.
Конечно, она устает и иногда в дождливые дни или в сумерках сидит на диване, не читает и ничего не делает, а лицо у нее почти такое, как в самые неприятные времена. Но это случается редко и длится недолго. Так что она, кажется, правда забывает.
И о воздыхателях. Я нашла это слово в статье где‑то неделю назад, оно мне очень нравится и означает потенциального жениха, который хочет жениться. Я постоянно использую это слово (мысленно), когда думаю о тех джентльменах (неженатых), которые приходят сюда. Однажды я забылась и произнесла его вслух при тете Хэтти, но больше не буду. Она воскликнула: «Боже милостивый!» – вскинула руки и посмотрела на дедушку так, как она всегда смотрит, когда я говорю что‑то, по ее мнению, совершенно ужасное.
Я держалась твердо и с достоинством и очень вежливо сказала, что не понимаю, почему тетя так себя ведет. Разумеется, все женихи потенциальные, во всяком случае те, что не женаты, и даже некоторые из женатых, например мистер Харлоу, ведь существуют разводы, и…
– Мари! – перебила тетя Хэтти, прежде чем я успела сказать еще хоть слово или объяснила, что нельзя считать, что мама навсегда останется разведенной. Я совершенно уверена, что она не выйдет снова замуж, пока не пройдет достаточно времени, когда будет считаться правильным и благородным взять себе нового мужа.
Но тетя Хэтти даже слушать не стала. Она воздела руки и снова произнесла «Мари!» с ударением на последний слог, что я просто ненавижу. Она сказала, чтобы больше никогда‑никогда не слышала от меня таких речей. Я обещала постараться. И вы можете быть уверены, что так и будет. Я не хочу снова переживать подобную сцену!
Но, судя по всему, она рассказала об этом маме. Как бы то ни было, в тот вечер они очень оживленно разговаривали, когда пришли в библиотеку после ужина. Мама сильно покраснела и сказала:
– Кажется, ребенок читает слишком много романов, Хэтти.
А тетя Хэтти ответила:
– Да уж конечно!
Потом она сказала что‑то еще, чего я не уловила, только слова «бредни», «романтичный» и «дитевный». (Я не знаю, что означает последнее слово, но я записала его так, как услышала, и собираюсь поискать его в словаре.)
Потом они увидели меня и замолчали. Но на следующее утро я нигде не смогла найти совершенно чудесную книжку «Страшная тайна», которую мне дала Тереза. Когда я спросила маму, не видела ли она ее, та сказала, что вернула книжку Терезе и мне нельзя брать ее снова, что я еще недостаточно взрослая, чтобы читать такие вещи.
Вот опять! Я недостаточно взрослая. Когда же мне позволят занять достойное место в жизни? Только эхо мне ответит.
Что ж, продолжим.
О чем я говорила? Ах да, о воздыхателях. (Тетя Хэтти ведь не слышит меня, когда я пишу.) Так вот, они приходят, как и раньше, только их стало больше: двое толстых, один стройный и один с бахромой волос вокруг лысины. Нет, они, конечно, пока не просят руки и сердца. Они просто приходят с визитами выпить чаю и присылают ей цветы и конфеты. И мама ни одного из них не выделяет. Это понятно любому. Она очень наглядно показывает, что пока не собирается никого выбирать. Но, конечно, мне все равно очень интересно.
В любом случае это будет не мистер Харлоу. Я в этом уверена, даже если он получит развод. (А он уже начал. Я слышала, как тетя Хэтти говорила об этом маме на прошлой неделе.) Но маме он не нравится. Я уверена, что не нравится. Она из‑за него ужасно нервничает. Нет, она смеется и разговаривает с ним, и, кажется, смеется с ним даже больше, чем с другими. Она всегда оглядывается по сторонам в поисках другого собеседника, я видела, как она уходила как раз в тот момент, когда он шел к ней через комнату. Я уверена, что она его заметила. Есть и еще одна причина, по которой я думаю, что мама не выберет его в качестве возлюбленного. Я слышала, что она сказала ему однажды.
Она сидела перед камином в библиотеке, и тут вошел он. В библиотеке было довольно много народу, но у камина мама сидела одна и мечтательно смотрела в огонь. Я сидела в кресле, скрытая от них трубой дымохода, и читала. Маму я прекрасно видела в зеркале. Она тоже могла бы увидеть меня, если бы подняла глаза, но она этого не сделала.
Я вообще не собиралась слушать что‑то, не предназначенное для моих ушей, и собиралась выйти и поговорить с мамой, когда мистер Харлоу подошел к ней и сел рядом.
– Мечтаете, Мэдж? – тихо и мягко спросил он, жадно всматриваясь проникновенным взглядом в ее прелестное лицо. (Эту фразочку я вычитала на прошлой неделе. Правда, красиво?)
Мама вздрогнула и покраснела.
– Мистер Харлоу! – воскликнула она. (Мама всегда обращается к нему «мистер». Это тоже важно. А он называет ее «Мэдж».) – Как у вас дела?
Затем она быстро оглянулась в поисках того, с кем она могла бы поговорить. Но никого рядом не оказалось.
– Вы ведь иногда вспоминаете о старых временах, Мэдж? – Он наклонился чуть ближе.
– О временах, когда я была ребенком и играла в куклы перед этим самым камином? Ну да, пожалуй, да, – рассмеялась мама. И я заметила, что она слегка отстранилась. – Была у меня кукла с разбитой головой, которая…
– Я имел в виду разбитые сердца, – многозначительным тоном прервал ее мистер Харлоу.
– Разбитые сердца! Какая глупость! Да их и не бывает! – Мама слегка вскинула голову и снова поискала взглядом другого собеседника.
Но по‑прежнему никого не было. Все перешли на другую сторону комнаты и разговаривали, не обращая внимания на маму и мистера Харлоу. Все, кроме скрипача. Он смотрел на них и перебирал пальцами цепочку от часов, но не подходил.
Я чувствовала, что мне следует уйти и не слушать, но тогда все бы поняли, что я была там. Поэтому я решила, что лучше оставаться на месте. Они все равно могли бы меня увидеть, если бы просто посмотрели в зеркало. Так что можно считать, что я не подслушивала, поэтому и решила остаться.
Мистер Харлоу заговорил снова, еще проникновеннее. Я видела его взгляд в зеркале.
– Мэдж, так странно, что нам обоим пришлось пережить трагедию, разбитые сердца и жизни, прежде чем мы обрели настоящее счастье. Мы будем счастливы, Мэдж. Я тоже скоро стану свободным, дорогая, и тогда мы…
Но он не закончил. Мама подняла руку и остановила его. Лицо ее стало очень бледным.
– Карл, – начала она тихо и спокойно. (Ого! Я знала, что‑то должно было произойти, раз она назвала его по имени.) – Прошу прощения, – продолжила она, – я пыталась показать… Я очень старалась показать все без слов. Но раз уж вы меня вынуждаете, мне придется сказать это вслух. Свободны вы или нет, для меня не имеет значения. Это ничего не изменит в наших отношениях. А теперь пройдемте к остальным – или мне поступить грубо и оставить вас одного?
Она встала, и он тоже поднялся, что‑то сказал – я не расслышала, что именно, но что‑то грустное и укоризненное, судя по выражению его глаз. Потом они пошли к остальным.
Мне было его жаль. Я не хочу, чтобы он стал моим отцом, но я не могла его не пожалеть. Он выглядел таким печальным и красивым; и у него такие чудесные глаза. (Надеюсь, когда я встречу своего мужа, у него тоже будут красивые глаза!)
Как я уже говорила, я не верю, что мама выберет мистера Харлоу, даже когда придет время. Что касается остальных – не знаю. Насколько я могу судить, она относится к ним одинаково – вежливо и обходительно, но без всякой влюбленности. Однажды я спросила мнение Питера по этому поводу. Но он, похоже, тоже не знает, кого из них она выберет, если вообще выберет.
Питер – единственный, с кем я могу поговорить. Конечно, я не могу спросить маму или тетю Хэтти, которая рассказала ей, что я называю господ воздыхателями. А дедушка… ну, мне бы и в голову не пришло задавать ему такие вопросы. Но Питер меня очень поддерживает. Если бы не он, мне бы совсем не с кем было поговорить о том, что меня волнует.
Как я уже, кажется, говорила, он каждый день отвозит меня в школу и обратно, так что я вижу его довольно часто.
Что касается школы, то там все в порядке, и мне нравится, хотя и не так, как в прошлой. Некоторые девочки… ну, они странные. Я не знаю, что с ними происходит. Некоторые из них замолкают, когда я подхожу, и из‑за них я иногда чувствую себя не в своей тарелке.
Может быть, это потому, что я приехала из маленького провинциального Андерсонвилля? Но они знали об этом с самого начала и вели себя совсем не так. Может быть, здесь просто так принято. Если вспомню, спрошу Питера завтра.
Ну, пожалуй, это все, что я могу придумать на этот раз.

* * *

Почти четыре месяца спустя 
Я ничего не писала целую вечность, знаю. Но ничего особенного не происходит. Все идет примерно так же, как и раньше.
Разве что одно отличие: Питер уехал два месяца назад. Теперь у нас ужасно старый шофер. Седой, в очках и вообще какой‑то неприглядный. Его зовут Чарльз. Как только он появился, тетя Хэтти сказала мне, чтобы я никогда не разговаривала с Чарльзом и не приставала к нему с вопросами; что он должен полностью сосредоточиться на вождении.
Она зря беспокоилась. Мне и в голову не придет спрашивать его о том, о чем я говорила с Питером. Он слишком глуп. Мы с Питером стали настоящими друзьями, а потом дедушка вдруг сказал ему, что он уволен. Не знаю почему.
Не думаю, что я стала ближе к разгадке того, кто станет возлюбленным мамы, чем четыре месяца назад. Наверное, еще слишком рано. Однажды Питер сказал, что, по его мнению, вдовы должны ждать по крайней мере год и он полагает, что соломенных вдов это тоже касается. Как я на него разозлилась за эти слова! Я знала, что он имел в виду. Я слышала их в школе (теперь я знаю, почему девочки вели себя так гадко). Одна мне никогда не нравилась, и я подозреваю, что я ей тоже. Так вот, она узнала, что мама развелась. (Знаете, я не стала рассказывать об этом здесь, хотя помнила, как хвастались этим девчонки на Западе.) А она рассказала всем, но тут вышло совсем не как на Западе. В этой школе ни у одной девочки не было в семье развода. И некоторые из них вели себя так, как будто это позор, даже когда я сказала им, что наш развод был вполне респектабельным и благопристойным. Мои слова ничего не изменили, и именно тогда я впервые услышала эти ужасные слова «соломенная вдова». Так что я поняла, что имел в виду Питер, и страшно разозлилась. И я дала ему это понять.
Конечно, я сменила школу. Я знала, что мама захочет этого, когда узнает, поэтому сразу же все ей рассказала. Я думала, она опять будет надменна и великолепна. Но вышло не так. Сначала она так побелела – я испугалась, что она сейчас упадет в обморок, – потом начала плакать, целовать и обнимать меня. А вечером я слышала, как она разговаривала с тетей Хэтти и говорила: «Почему должно страдать невинное дитя?» И еще что‑то, чего я не расслышала, потому что у нее дрожал голос.
Мама снова много плачет. Понимаете, ее шесть месяцев подходят к концу, и я должна вернуться к отцу. И я боюсь, что мама расстроена из‑за этого. На прошлой неделе она получила письмо от тети Джейн, сестры отца. Я слышала, как она читала его вслух тете Хэтти и дедушке. Это было очень жесткое, холодное и помпезное письмо, в котором говорилось примерно следующее:

Мадам! Доктор Андерсон просит передать, что он надеется, что вы помните о том, что по решению суда его дочь Мэри должна приехать к нему в первый день мая. Если вы соблаговолите сообщить ему час ожидаемого прибытия, он проследит, чтобы ее должным образом встретили на вокзале .

Затем шло ее имя – Эбигейл Джейн Андерсон. (Ее назвали в честь матери, бабушки Андерсон, так же, как отец хотел, чтобы назвали меня. Господи! Я рада, что они этого не сделали. Мэри – это уже плохо, но Эбигейл Джейн…)
Мама прочитала письмо вслух, а потом начала обсуждать его. Говорила о своих чувствах, как ужасно даже думать о том, чтобы отказаться от меня на целых шесть месяцев и отправить свою маленькую звездочку Мари в это место, похожее на темницу, где из живых существ только Эбигейл Джейн. Мама сказала, что ей хочется, чтобы няня Сара вернулась – она хотя бы похожа на живого человека.
– «Проследит, чтобы ее встретили как следует»! – возмущалась мама. – Уж конечно! Если бы он ждал звезду или комету, он бы часами за ней наблюдал. Но речь всего лишь о его дочери, поэтому он пошлет за ней Джона на коляске или свою драгоценную Эбигейл Джейн. Хотя, пожалуй, это будет слишком роскошно. Хэтти, я не могу ее отпустить – не могу, не могу!
Я сидела на диванчике у окна и читала. Не уверена, знала ли она, что я там. Но я все слышала и еще много чего узнала за эту неделю.
Я должна уехать в следующий понедельник, и по мере приближения этого дня маме становится все хуже и хуже. Она так несчастна из‑за этого. И конечно, я тоже грущу. Но я стараюсь не показывать этого. Только вчера, когда она плакала, обнимала меня и говорила, как это ужасно, что ее маленькая девочка должна страдать, я сказала ей, чтобы она не беспокоилась обо мне; что я вовсе не страдаю. Мне все нравится. Гораздо интереснее иметь два дома, а не один. Но она только еще больше плакала и всхлипывала: «Бедная моя малышка!» – и все мои слова утешения ничуточки не помогали.
Но я говорила правду. Мне интересно. Я не знаю, как мне будет житься у отца. Конечно, я уверена, что там будет не так весело и мне придется быть Мэри и все такое, но это будет что‑то новое, а разнообразие всегда хорошо. А еще ведь есть личная жизнь отца. Может быть, он нашел кого‑то. Может быть, он не должен ждать целый год. В любом случае, если бы он нашел возлюбленную, я уверена, что он бы не стал ждать, как мама. Няня Сара говорила, что отец очень нетерпеливый. Вот почему он так быстро женился на маме. И если у него кто‑то есть, я узнаю, когда приеду.
Это будет интересно. А еще там будут мои девочки.
На этом я заканчиваю главу. В следующий раз напишу из Андерсонвилля.

Глава V, в которой я Мэри

Андерсонвилль

Ну вот и я. Уже два дня я нахожусь здесь, и, пока не забыла, мне лучше записать то, что произошло со мной за это время.
Сначала о моем отъезде из Бостона. Бедная милая мама ужасно переживала, и я думала, что она просто не отпустит меня. Она доехала со мной до станции, посадила меня в поезд, идущий до Андерсонвилля, и попросила проводника присмотреть за мной. (Как будто это нужно юной леди. Мне, между прочим, уже четырнадцать. На прошлой неделе у меня был день рождения.)
В последний момент мне показалось, что мама меня не отпустит. Она так цеплялась за меня и умоляла простить ее за все, что мне приходится переживать. Она говорила еще много чего, что я не понимала: про позор, детей и людей, которые должны не рубить сплеча, а думать и быть готовыми вытерпеть все. А потом она сразу же начала умолять меня не забывать ее, не любить отца больше, чем ее (вот уж чего не стоит опасаться!), и писать ей каждые несколько минут.
Потом проводник крикнул: «По вагонам!» – прозвенел звонок, и ей пришлось уйти. Когда я видела ее в последний раз, она махала платком и улыбалась такой улыбкой, которая хуже громких рыданий. Мама всегда была такой. Как бы ей плохо ни было, в последнюю минуту она собирается, становится бодрой и невероятно храброй.
Я прекрасно доехала до Андерсонвилля. Все были очень добры ко мне, а из окна открывались прекрасные виды. Проводник несколько раз заходил проведать меня и говорил со мной не как с ребенком, а как джентльмен говорит с леди. Он мне очень понравился.
Передо мной сидел очень милый молодой джентльмен, который дал мне почитать журнал и купил конфет, но больше я его не видела, потому что проводник пришел во второй раз и сказал, что нашел для меня хорошее место в тени. Он решил, что там, где я сижу, слишком ярко светит солнце (лично я ничего такого не заметила), забрал мою сумку и журнал, но, видимо, забыл коробку конфет, которую милый молодой джентльмен положил рядом со мной, но возвращаться за ними я не стала. Проводник держался очень мило и любезно, еще дважды заходил проверить, нравится ли мне мое новое место, и я, конечно, сказала, что да. Тут было красиво, не жарко, а на соседнем месте сидела женщина с ребенком, с которым я поиграла.
Быть взрослой и путешествовать в одиночку весело! Я сидела и гадала, какими будут следующие шесть месяцев моей жизни. Вдруг я забыла, как быть Мэри? Как все время помнить, что нельзя бегать, прыгать, громко смеяться, петь, задавать вопросы и делать все, что хочется Мари?
Мне было интересно, встретит ли меня тетя Джейн и какой она окажется. Я ее не помню, но мама говорила, что, когда я была маленькой девочкой, она приезжала.
Наконец мы добрались до Андерсонвилля. Меня встретили Джон с лошадьми и тетя Джейн (я поняла, что это она, потому что ее сопровождал Джон). Проводник был ужасно мил и вежлив и не расстался со мной, пока не убедился, что я в безопасности в компании тети Джейн и Джона, затем он пошел обратно к своему поезду, который сразу же уехал. Я осталась одна, а впереди были новые шесть месяцев.
Джон коснулся шляпы, приветливо улыбнулся и произнес:
– Рад видеть вас дома, мисс.
– Как доехала, Мэри? – спросила тетя Джейн.
Я сразу поняла – по тому, как она произнесла мое имя, и по тому, как она оглядела меня с ног до головы, – что тетя Джейн мне не понравится.
Тетя Джейн была высокой, худой и носила черное платье – не красивое и стильное черное, а тусклое, мне‑все‑равно‑как‑я‑выгляжу черное – и строгий белый воротничок. В ее глазах читалось: «Ты меня удивляешь», – а когда она улыбалась (что было крайне редко), никогда не показывала зубы. У нее были густые, седые и прямые волосы, которые она не укладывала.
Как только тетя посмотрела на меня, я поняла, что мои волосы ей не нравятся, наверное, потому что они вьются. Я почти уверена, что ей не понравилась и моя одежда. Позже я узнаю наверняка и расскажу вам об этом в скором времени. (Правда, чудесное выражение?) Я сразу поняла, что она не одобряет мою шляпку.
Но обо всем этом тетя Джейн ни слова мне не сказала.
Разобравшись с моим багажом, мы сели в коляску. Боже мой! Я и не думала, что лошади едут так медленно. Прошла целая вечность, а мы проехали всего квартал. Я совсем забыла, что теперь Мэри, и сказала:
– Лошади такие медленные! У дедушки есть автомобиль, и…
– Мэри! – перебила меня тетя Джейн. (Забавно, что взрослые делают то, что они запрещают делать вам. Попробовала бы я кого‑то перебить!) – Тебе следует сразу понять, что нас не интересует ни автомобиль твоего дедушки, ни его дом, ни что‑либо, принадлежащее ему. (Я почувствовала себя так, как будто слушаю проповедь в церкви.) И чем меньше ты будешь говорить о своей жизни в Бостоне, тем лучше будет для всех. Как я уже говорила, это никого не интересует. К тому же мне кажется, что в отцовском доме дурно вспоминать о том, что ты делала в другом. Ситуация и без того достаточно плачевна, и не стоит делать ее совершенно невыносимой. Ты поняла, Мэри?
– Да, тетя Джейн, – очень вежливо ответила Мэри, но будьте уверены, что Мари просто кипела от злости.
Невыносимой, подумать только!
Во время оставшегося пути до дома мы не проронили ни слова. Тетя Джейн молчала, а я после такой отповеди не собиралась заводить разговор. В тишине мы доехали до дома. Все выглядело привычно, только на кухне появилась новая служанка, а няни Сары не было. Отца тоже. Как я и предполагала, виной тому была звезда, точнее луна, а именно лунное затмение. Он уехал куда‑то на запад, где его было лучше видно.
Отец вернется только на следующей неделе, он требовал, чтобы я приехала в первый же день тех шести месяцев, что были отведены ему, а сам не удосужился этого сделать. Когда я думаю об этом, то просто схожу с ума – от праведного гнева, само собой, – потому что не могу не думать, как бедная мама обрадовалась бы этим дополнительным дням.
Тетя Джейн сказала, что мне отвели мою старую комнату, поэтому как только мы зашли в дом и я сняла шляпку и пальто, то сразу же туда поднялась. Когда принесли чемодан, я не торопясь разложила вещи. Мне ни капельки не хотелось снова спускаться к тете Джейн. Если честно, то я даже немного поплакала. Мамина комната была напротив и выглядела такой пустой. Эта встреча с родными разительно отличалась от той, что случилась в Бостоне полгода назад.
Наконец мне пришлось спуститься к обеду – то есть к ужину, – и, кстати, тут я опять сделала промах. Я вслух назвала его обедом и даже не думала, что не права, пока не увидела лицо тети Джейн.
– Ужин  подадут прямо сейчас, – сказала она ледяным тоном, – и запомни, Мэри, что в Андерсонвилле обедают в полдень, а не в шесть часов вечера.
– Да, тетя Джейн, – вежливо ответила Мэри (я не буду говорить, что сказала Мари).
Вечером, кроме чтения, мы ничем не занимались, поэтому легли спать в девять часов. Я хотела забежать к Кэрри Хейвуд, но тетя Джейн сказала, что могу это сделать утром. (Интересно, почему молодые люди никогда не могут сделать что‑то, когда им этого хочется, а всегда должны ждать до утра, или ночи, или полудня, или какого‑то другого времени?!)
Утром я пошла в школу, подгадала, чтобы попасть туда на перемене, и увидела всех девочек, кроме той, что болела, и другой, что была в отъезде. Мы прекрасно провели время, только все говорили одновременно, поэтому я не поняла, о чем шла речь. Кажется, они были рады меня видеть. Я это знаю. Может быть, я продолжу учебу на следующей неделе. Тетя Джейн сказала, что, по ее мнению, это обязательно, ведь сейчас только первое мая. Она собирается поговорить об этом с отцом, когда он приедет на следующей неделе.
Еще она хотела поговорить с ним о моей одежде, но потом решила заняться этим сама и не беспокоить его. Как я и предполагала, ей не нравятся мои платья. Сегодня утром я убедилась в этом. Она зашла ко мне в комнату и попросила показать мои вещи. Боже мой! Как же мне не хотелось этого делать! Мари сказала, что не будет их показывать, но Мэри послушно подошла к шкафу и принялась доставать одно платье за другим.
Тетя Джейн перебирала их кончиками пальцев, вздыхала и качала головой. Закончив осмотр, она снова покачала головой и сказала, что в Андерсонвилле такое не носят, что платья слишком экстравагантны и замысловаты для молодой девушки и она немедленно закажет портнихе несколько приличных нарядов из синей и коричневой саржи!
Синяя и коричневая саржа, подумать только! Но, впрочем, что толку возмущаться? Я же теперь Мэри. Я все время забываю об этом; хотя не понимаю, как это возможно, когда рядом тетя Джейн.
Кстати, сегодня утром произошло кое‑что забавное. Речь зашла о Бостоне, и тетя Джейн задала мне вопрос, потом другой, затем еще один и все время заставляла меня говорить, пока я не поняла, что уже полчаса рассказываю о дедушке Десмонде, тете Хэтти, маме, доме, о том, что мы делали, и о многом другом. Всего два дня назад она говорила, что ее не интересуют ни дедушка Десмонд, ни его дом, ни его дочь!
Смешная она, тетя Джейн.

* * *

Неделю спустя 
Приехал отец. Это случилось вчера. Я не знала об этом, поэтому бегом спустилась по лестнице, слегка подпрыгнув на последней ступеньке, и увидела его прямо перед собой. Думаю, он был удивлен не меньше меня. Во всяком случае, он так себя вел: застыл на месте и, то краснея, то бледнея, смотрел на меня.
– Ты?! – воскликнул он, а потом, кажется, все вспомнил. – Ах да, конечно. Ты же должна быть здесь. Как дела, Мэри?
Он подошел и протянул руку, и я подумала, что на этом все и закончится, но, немного поколебавшись – это было довольно забавно, – он наклонился и поцеловал меня в лоб. Затем отец повернулся и быстрыми шагами направился в библиотеку; больше я его не видела до самого обеда, когда он снова спросил: «Как у тебя дела, Мэри?»
А затем, кажется, снова забыл обо мне. По крайней мере, он больше ничего не говорил. Три или четыре раза, поднимая глаза, я обнаруживала, что он смотрит на меня, но он тут же отводил глаза, прочищал горло и начинал есть или разговаривать с тетей Джейн.
После обеда – то есть ужина  – отец отправился в обсерваторию, как и всегда. Тетя Джейн сказала, что у нее болит голова и она собирается спать. Я сказала, что, пожалуй, загляну к Кэрри Хейвуд, но тетя Джейн возразила, что я еще слишком мала, чтобы бегать по ночам в темноте. По ночам! А ведь было всего семь часов вечера, и даже не стемнело. Но, конечно, я не смогла пойти.
Тетя Джейн ушла наверх, и я осталась одна. Мне ни капельки не хотелось читать; к тому же в доме нет ни одной книги или журнала, которые хочется открыть. Они, стоя за стеклянными дверцами в библиотеке, словно кричат: «Не прикасайся ко мне!» Я ненавижу шить, то есть Мари ненавидит, а тетя Джейн говорит, что Мэри должна учиться.
Некоторое время я просто бродила по разным комнатам, разглядывая стулья, столы и ковры – все стояли ровненько, словно их поровняли по линейке. Мари подергала абажур, отодвинула стул и загнула уголок ковра, но Мэри вернула все на место, так что долго веселиться не пришлось.
Через некоторое время я открыла дверь в гостиную и заглянула внутрь. Когда мама жила здесь, дверь всегда была открыта; но тетя Джейн этой комнатой не пользуется. Однако я знаю, где находится кнопка электрического выключателя, поэтому включила свет.
Раньше это была ужасная комната, а теперь она стала еще хуже из‑за заброшенного вида. Пока я не включила свет, кресла и диваны в льняных чехлах казались призраками. А когда свет зажегся, я увидела, что все жуткое старое барахло было на месте: табличка с гроба прадеда Андерсона лежала на черном бархате, восковой крест и искусственные цветы, которые использовались уже на трех похоронах Андерсонов, венок, сплетенный из волос семнадцати умерших Андерсонов и пяти живых. Няня Сара рассказывала мне об этом.
Как я уже говорила, все лежало на прежних местах; поежившись, я подошла к старому маминому пианино, открыла крышку и коснулась клавиш. Я люблю играть. Нот здесь не было, но они мне и не нужны: я знаю пьесы наизусть; только они все веселые и живые, под них хорошо танцевать. Это музыка Мари. Я не знаю ни одной пьески, которую могла бы сыграть Мэри.
Но мне захотелось поиграть, я вспомнила, что отец в обсерватории, а тетя Джейн наверху, в другой части дома, и ничего не услышит. Я начала потихоньку, сыграла самую медленную пьесу, которую знаю, вскоре, быстро забывшись, уже веселилась от души и играла как хотела.
Вдруг у меня возникло странное чувство, будто кто‑то наблюдает за мной, но я не могла обернуться, чтобы проверить.
Закончив пьесу, я посмотрела назад, но никого не увидела. Восковой крест был на месте, как и табличка с гроба и этот ужасный венок из волос; вдруг мне показалось, что комната полна людей, которые внимательно за мной наблюдают. Я затряслась от страха, кое‑как мне удалось закрыть пианино и добраться до двери.
Уже через минуту я вышла в тихий коридор и на цыпочках подкралась к лестнице. Тогда я поняла, почему мне показалось, что кто‑то подслушивает. Так и было! В библиотеке в большом кресле перед камином сидел отец! Почти полчаса я играла марши и танцевальную музыку! Боже! Затаив дыхание я замерла, но отец не двинулся с места и не повернулся, и через минуту я уже миновала дверь и поднялась по лестнице.
Остаток вечера я провела в своей комнате; и уже второй раз за эту неделю плакала, пока не уснула.

* * *

Еще неделю спустя 
Что ж, теперь у меня есть они – платья из синей и коричневой саржи и ботинки из телячьей кожи, ужасно некрасивые и жесткие. И жаркие! Тетя Джейн сегодня сказала, что допустила ошибку, не купив еще платьев из бумазеи, но она обязательно сделает это позже – тогда у меня будет и то и другое.
Так или иначе, платья из бумазеи не могут быть хуже платьев из саржи. Это точно. Я ненавижу саржу. Новые платья ужасно некрасивые! Не знаю, может, это и к лучшему. Гораздо легче быть Мэри в коричневой сарже и нелепых башмаках, чем в мягких, изящных вещах Мари.
Честно говоря, я уже чувствую себя настоящей Мэри.
Интересно, не поэтому ли девочки в школе кажутся такими странными? Или они такие и есть. Я трижды подходила к компании одноклассниц, но они сразу же прекращали разговор, краснели и начинали расходиться по одной, пока я не оставалась одна, как обычно со мной бывало в Бостоне. Но здесь для этого должна быть какая‑то другая причина, ведь они уже знали о разводе, и это их ничуть не смущало.
Сегодня утром я узнала, что Стелла Мэйхью вчера устроила вечеринку, но меня не пригласила. Конечно, не всегда получается пригласить всех, но это был по‑настоящему большой праздник, и я не знаю ни одной девочки в школе, которую бы не пригласили. Кроме меня. Думаю, ничего страшного в этом нет.
Стелла новенькая и переехала сюда уже после моего отъезда. Она из богатой семьи и очень популярна, поэтому, конечно, у нее полно друзей, которых нужно было пригласить, а меня она не очень хорошо знает. Думаю, что так и было. Возможно, про других девочек я просто выдумываю. Или дело в моем коричневом саржевом платье, хотя я впервые надела его недавно. Но, как уже говорила, я чувствую себя Мэри.
Неделю я не осмеливалась прикоснуться к пианино, сделала это только раз, когда тетя Джейн была на миссионерском собрании, а отец уехал в колледж. Я отлично провела время!
Тетя Джейн не любит музыку. Кроме того, она говорит, что от нее много шума, который может потревожить отца, поэтому мне не стоит продолжать занятия музыкой. Вместо этого она собирается научить меня шить, говорит, что шитье гораздо разумнее и полезнее.
«Разумно» и «полезно»! Интересно, сколько раз я слышала эти слова за время моего пребывания здесь? И еще «прочный». И «питательный». Честно говоря, Мари ужасно устала от того, что Мэри разумно  шьет и вытирает пыль, и от ее прочных  тяжелых башмаков и душных платьев, от питательной  овсянки и хлеба из цельнозерновой муки. Но что поделаешь? Я пытаюсь думать об этом как о переменах, сама же говорила, что люблю их.
Я мало вижу отца. Если подумать, то это тоже странно. Он заговаривает со мной всего два раза в день: «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи». По его поведению вообще нельзя предположить, что он догадывается о моем присутствии в доме, но иногда за едой – или когда даже не подозреваю о его присутствии – я обнаруживаю, что отец наблюдает за мной, и взгляд у него странный и даже забавный.
Обычно он сразу же отводит глаза, но вчера вечером этого не сделал. Именно об этом я хочу написать сегодня. Вот как это произошло.
После ужина я пошла в библиотеку. Отец, как обычно, ушел в обсерваторию, тетя Джейн, как обычно, поднялась к себе в комнату, а я, как обычно, бродила по дому в поисках какого‑нибудь занятия. Мне хотелось поиграть на пианино, но я не решалась: не хватало еще, чтобы за мной наблюдали мертвецы с венками из волос в окружении восковых цветов, да еще и отец мог зайти.
Я стояла у окна и смотрела в пустоту – еще не стемнело, – когда у меня снова возникло странное ощущение, что кто‑то смотрит на меня.
Я повернулась и увидела отца. Он вошел и сел в большое кресло у стола. Но на этот раз он не отвернулся и не дал мне возможности незаметно выскользнуть из комнаты. Вместо этого отец спросил:
– Что ты там делаешь, Мэри?
– Н‑ничего, – запнулась я; мне всегда страшно разговаривать с отцом.
– Ерунда! – отец нахмурился и заерзал в кресле (он всегда так делает, когда раздражен и нервничает). – Невозможно ничего не делать, если ты не мертвец. Да и в этом мы не уверены. Что ты делаешь, Мэри?
– Просто смотрю в окно.
– Спасибо. Так‑то лучше. Иди сюда, я хочу поговорить с тобой.
– Да, отец.
Я, конечно, сразу же подошла и села в кресло рядом с ним. Он снова заерзал.
– Почему ты ничего не делаешь – не читаешь, не шьешь, не вяжешь? – спросил он. – Почему ты постоянно хандришь?
Прямо так он и сказал, и тогда…
– Почему?! – воскликнула я (знаю, что моя реакция вызвала у него удивление). – Ты сам только что сказал, что невозможно ничего не делать!
– Что? Вот еще! – сначала отец казался очень сердитым, потом неожиданно посмотрел мне в глаза, а затем, не поверите, рассмеялся – странным тихим смешком, который я слышала от него два или три раза. Отец хмыкнул и бросил на меня еще один пристальный взгляд. – Вряд ли ты пыталась мне надерзить, Мэри, хотя у тебя получилось, так что пока не будем об этом. Я задам вопрос по‑другому: ты когда‑нибудь вяжешь, читаешь или шьешь?
– Я шью каждый день в комнате тети Джейн: десять минут подрубаю края, десять минут делаю строчку и десять минут сшиваю лоскутки, а вязать я не умею.
– А как насчет чтения? Разве ты не любишь читать?
– Люблю! Просто обожаю и много читаю дома! – воскликнула я.
– Дома?
Тогда я, конечно, поняла, что совершила еще один ужасный промах. Теперь в глазах отца не было улыбки. Губы сжались в тонкую линию.
– В… моем доме. В другом моем доме.
Отец хмыкнул и добавил спустя минуту:
– Но что, скажи на милость, мешает тебе читать здесь? Я уверен, что в этом доме достаточно книг. – И он махнул рукой в сторону книжных шкафов.
– Я читаю, но немного, так как очень боюсь, что забуду их убрать, когда закончу.
– И что из этого? Даже если забудешь?
– Ты серьезно? – Я попыталась интонацией показать, что он и сам знает ответ – отец, конечно, все понял. Но он заставил меня прямо сказать, что это не понравится тете Джейн и ему, что книги всегда должны храниться там, где им положено.
– А почему, собственно, нет? Почему нет? – начиная злиться, спросил он и снова заерзал в кресле. – Разве там, в Бостоне, книги не стоят, где положено, скажи на милость?
Впервые со дня моего приезда он упомянул Бостон. Я чуть со стула не вскочила от неожиданности, но очень быстро поняла, что это не в последний раз, потому что отец похлеще тети Джейн продолжил расспрашивать меня.
Он хотел знать все‑все: о доме, где на уютных диванчиках лежат подушки, занавески всегда подняты, а книги и журналы валяются где попало, о малыше Лестере, о наших веселых играх и вообще обо всем. Только я ни разу не упомянула о маме. Тетя Джейн велела мне никогда не говорить о ней, особенно с отцом. Но что делать, если он сам тебя спросит, прямо в лоб? И вот он так и поступил.
Он мерил шагами комнату все время, пока я говорила, а потом вдруг остановился и посмотрел на меня:
– А как поживает… твоя мама, Мэри? – спросил он. В этот момент словно открылась дверь в другую комнату, откуда градом посыпались вопросы! Когда отец с ними покончил, то знал все: во сколько мы встаем и ложимся спать, чем мы занимаемся днем, про вечеринки, ужины, прогулки на авто и про гостей, которые так часто приезжали повидать маму.
Вдруг отец так же внезапно, как начал, остановился и перестал задавать вопросы. Я как раз рассказывала о благотворительном концерте, который мы устроили перед моим отъездом, и о том, как мама много дней репетировала с молодым скрипачом. Внезапно отец достал из кармана часы и сказал:
– Так‑так, Мэри, уже поздно. Ты много болтаешь. Иди спать. Спокойной ночи.
Это я‑то много болтаю? А кто заставил меня болтать, хотелось бы знать? Но, конечно, я не могла этого сказать. Это несправедливо. Взрослые могут говорить тебе все что угодно, но ты ничего не можешь сказать им в ответ.
И я ушла спать. А на следующий день отец снова сказал мне только «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи», как делал каждый день с моего приезда. Это единственные слова, сказанные им и вчера, и сегодня.
Но он продолжал на меня смотреть и делал это часто. Я знаю, потому что во время приема пищи и в другие моменты, когда мы находились в одной комнате, я ловила устремленный на меня взгляд. Правда смешно?

* * *

Две недели спустя 
Как‑то мне и рассказать особо нечего, но, кажется, я должна что‑то написать, поэтому поведаю то немногое, что произошло.
Конечно, здесь происходит не так много событий, как дома, то есть в Бостоне. (Я должна перестать называть Бостон домом. Это очень‑очень злит тетю Джейн, и, наверное, отцу тоже не нравится.) В общем, здесь мало что происходит, совсем не как в Бостоне, а то, что происходит, не так интересно. Думаю, я и не должна этого ожидать. Я ведь теперь Мэри, а не Мари.
Здесь не бывает чаепитий, ужинов и музыки, красивых дам и воздыхателей с печальными глазами. Боже! Тетю Джейн удар бы хватил, да и отца тоже. Но я бы хотела устроить в гостиной тети Джейн чаепитие, как у мамы, с маленькими пирожными, цветами, с разговорами и со звонким смехом, а потом посмотреть, что из этого выйдет. Конечно, веселье долго бы не продлилось, ведь по соседству венки из волос мертвецов и табличка с гроба. Думаю, гости смогли бы продержаться достаточно долго, пока отец не прогремел бы из библиотеки: «Джейн, ради всего святого, что все это значит?» Тете Джейн хватило бы одного взгляда на одежду, которую носят настоящие люди, чтобы сбежать, зажав уши руками и возведя глаза к потолку. Правда весело?
Хотя что толку представлять себе безумные и невозможные вещи? С тех пор как я приехала, в этой гостиной почти не было сборищ, кроме миссионерского собрания и благотворительного швейного кружка. После заседания дам тетя Джейн целый день собирала нитки с ковра и разглаживала помятые льняные чехлы. Я слышала, как она сказала служанке, что еще долго не соберет швейный кружок, а когда сделает это, они будут шить в столовой, застелив пол простыней, на которую падали бы обрезки ниток. Боже! Как бы я хотела услышать, что бы сказала тетя Джейн, увидев настоящее чаепитие.
Отец не изменился за последние две недели. Он по‑прежнему не обращает на меня особого внимания, хотя я и продолжаю ловить его внимательные взгляды, словно он пытается решить какую‑то задачку. Мы почти не разговариваем, только пару раз он задал вопросы о Бостоне и маме.
В последний раз я рассказала ему о мистере Харлоу, он так заинтересовался! Я случайно упомянула его имя, и отец сразу же захотел узнать, был ли это мистер Карл Харлоу и знаю ли я, что он давний мамин знакомый. Конечно же, я сразу сказала, что это он и есть и что они с мамой были помолвлены до того, как она обручилась с ним.
На отца было забавно смотреть. Он хмыкнул и сказал, что знает об этом, а потом добавил: «На этом все, Мэри» – и снова начал читать книгу, но не перевернул ни одной страницы. Поэтому не прошло и пяти минут, как он встал и зашагал по комнате, принялся доставать книги из шкафов, а затем ставить их обратно, переставлять всякие безделушки на каминной полке. Затем он повернулся ко мне и спросил, всем своим видом показывая, что ему совершенно все равно:
– Ты же нечасто видишь этого Харлоу?
Ему точно было не все равно. Я‑то знаю. Я видела, как он заинтересовался. И я рассказала ему, что мистер Харлоу приходил на чаепития, посылал цветы и конфеты, даже собрался разводиться, что он сказал маме на диване в тот день и как ответила она.
Я рассказала отцу все, но, конечно, была осторожна и не называла мистера Харлоу воздыхателем. Я очень хорошо помнила, что тогда сказала тетя Хэтти. Отец ничего мне не ответил, просто вышел из комнаты. В окно я увидела, что он идет по лужайке к своей обсерватории.
Думаю, здесь нет никаких воздыхателей, я имею в виду, что отец к ним не относится – во всяком случае, пока. (Это ведь мужчина должен ухаживать за женщиной, вы же понимаете.) Он никуда не ходит, только в колледж и в обсерваторию. Я наблюдала за ним. Это важно, потому что если он станет воздыхателем, то какая‑то женщина может стать моей новой мамой. А появление в доме новой мамы – дело очень серьезное.
Сами знаете, что от матерей зависит гораздо больше, чем от отцов. И если вам собираются навязать уже готовую маму, то вы, очевидно, захотите узнать, какая она. Вообще мне кажется, что новая мама понравится мне даже меньше нового папы, а он, скорее всего, не слишком‑то мне понравится.
Конечно, здесь есть немало дам, которых отец мог бы заполучить. Есть несколько хорошеньких учительниц в школе и милые незамужние леди в церкви. А еще есть мисс Пармелия Сноу, сестра профессора Сноу. Она носит очки и ужасно эрудированная. Может быть, она ему понравится? А вот мне точно нет!
Еще есть мисс Грейс Энн Сэнборн. Она толстая и веселая. В последнее время она часто приезжает к тете Джейн, даже не знаю почему, ведь они не ходят в одну церковь, ничего такого. Так вот, мисс Грейс Энн Сэнборн «забегает» (так она это называет) почти каждый день перед обедом, то есть ужином.
Когда я только приехала, миссис Дарлинг тоже часто приходила, но теперь делает это по вечерам. Может быть, потому что ей не нравится мисс Грейс Энн? Я так думаю, потому что при встрече она каждый раз говорила: «Ах, и вы здесь?» – а потом принималась разговаривать с тетей Джейн, не обращая внимания на мисс Грейс Энн, и вообще довольно быстро уходила. А теперь миссис Дарлинг приходит вечером. У нее ремонт, поэтому она спрашивает у тети Джейн совета по любому поводу, и у отца тоже, при каждом удобном случае, когда встречает его в прихожей или на лестнице. Я слышала, как она сказала тете Джейн, что считает профессора Андерсона человеком с отменным вкусом и разумными суждениями.
Думаю, миссис Дарлинг может стать моей новой мамой. Она вдова, ее муж умер в прошлом году. Я слышала, как тетя Джейн однажды сказала, что после смерти мужа ей кое‑что досталось. Если что, то она имела в виду деньги. Сначала я подумала, что миссис Дарлинг больше не придется жить с мужем, потому что он умер. Я так и сказала тете Джейн. (Он был очень нетерпимым и суровым человеком, это все знали.) Боже! Тетя Джейн была ужасно потрясена и сказала, что я все не так поняла, она имела в виду, что мистер Дарлинг оставил жене много денег.
Потом она говорила со мной очень строгим и торжественным тоном. Тетя Джейн сказала, что если супружеская жизнь моего бедного дорогого отца закончилась такой трагедией, то я не должна думать, будто в каждом доме имеется подобный скелет в шкафу. Я тоже стала суровой и величественной. Конечно, я понимала, что она имеет в виду, ведь я не ребенок. Она говорила о маме. Тетя Джейн хотела сказать, что мама, моя дорогая чудесная мама, была скелетом в их шкафу! Конечно же, я не собиралась стоять и слушать подобное, не сказав ни слова.
Я сказала не просто слово, а очень  много слов. Не буду пытаться передать их все, но я говорила тихо и уверенно, без малейшего раздражения, что отец – такой же скелет в шкафу матери, как и она в его, что если бы тетя Джейн могла увидеть, как счастлива моя мама сейчас, то поняла бы, как скелет моего отца вел себя с ней все те годы, что ей приходилось жить с ним.
Я сказала бы гораздо больше, но не успела высказать и половины, потому что расплакалась и мне пришлось выбежать из комнаты.
В тот вечер я услышала, как тетя Джейн сказала миссис Дарлинг, что хуже всего эта плачевная ситуация отразилась на сознании ребенка, дав ему – то есть мне – крайне искаженное представление о святости брачных уз, ну или что‑то в этом роде. Миссис Дарлинг, вздохнув, сказала: «Ах, как жаль, что так вышло».
Мне не нравится миссис Дарлинг. Как я уже говорила, она может стать моей новой мамой, ведь она вдова. Надеюсь, этого никогда не случится. В таком случае я бы предпочла мисс Грейс Энн, да и не сказать, что она мне очень нравится.
Писать больше не о чем. В школе все по‑прежнему, хотя нет, стало еще хуже. Девочки ведут себя почти так же, как в моей школе в Бостоне. Может быть, как и в первом случае, дело в разводе? Но я не понимаю, как это возможно! Они же все знали с самого начала!
Боже мой, как мне хочется увидеть маму прямо сейчас. Чтобы она взяла меня на руки и поцеловала. Я так устала быть Мэри, здесь никому нет до меня дела, я никому не нужна!
Даже отец не любит меня, не любит по‑настоящему. Я знаю. Я не понимаю, почему он держит меня у себя, наверное, ему просто стыдно не взять меня на свои шесть месяцев, раз уж суд распорядился, что в это время я должна жить с ним.

* * *

Еще две недели спустя 
Я очень зла, едва могу писать, и в то же время я так зла, что мне просто необходимо все записать. Я не могу с кем‑то поговорить, просто не с кем, но мне нужно поделиться с кем‑нибудь, поэтому собираюсь написать все здесь.
Я выяснила, что случилось с девочками. Помните, я писала, что с ними что‑то не так? Они ведут себя странно, замолкают, когда я подхожу, а потом стремительно исчезают. И еще та вечеринка Стеллы Мэйхью, на которую меня не пригласили.
В общем, ситуация становилась только хуже. Другие девочки тоже устраивали вечеринки, на которые меня не звали, все чаще и чаще замолкали при моем появлении и странно смотрели на меня. Мы организовали тайное общество под названием «Десять Дональдов», и я стала его президентом, а потом в один прекрасный день обнаружилось, что никаких «Десяти Дональдов» не существует – только Кэрри Хейвуд и я. Остальные восемь человек образовали другое общество, президентом которого стала Стелла Мэйхью.
Я сказала Кэрри, что нам все равно, что мы просто изменим название на «Два Дональда» и что общество из двух человек в любом случае будет более тайным и закрытым. Но на самом деле мне было не все равно, и Кэрри тоже. Я и сама это понимала. А вчера вечером она мне все рассказала. Понимаете, в последние несколько дней все стало просто невыносимым, и казалось, что у меня не останется даже дружбы Кэрри. Она начала вести себя странно, я ей прямо об этом и сказала, а еще что если она хочет выйти из «Двух Дональдов», то пожалуйста. Я заявила, что мне все равно, что я сама себе тайное общество, а потом заплакала. Я не смогла сдержать слез, и Кэрри поняла, как меня это задело, и тоже заплакала. Сегодня после школы мы пошли гулять на холм к большому камню, и она рассказала мне все. Оказывается, дело в разводе.
Но еще дело в новенькой Стелле Мэйхью. Ее мать узнала, что у меня развод (то есть мои родители развелись), и запретила Стелле играть, разговаривать и вообще иметь со мной дело. Я сказала Кэрри, что мне все равно. Вообще кому какое до нее дело? Мне никогда не нравилась эта Мэйхью. Но Кэрри сказала, что это еще не все. Стелла стала очень популярной еще до моего возвращения, ее семья очень богата, у нее всегда есть конфеты, она угощает всех мороженым и катает на автомобиле, и одноклассникам очень нравится проводить с ней время. Стелла часто устраивает вечеринки, которые нравятся и девочкам, и мальчикам.
Когда я приехала, все было хорошо, пока мать Стеллы не узнала о разводе, и тогда… Тогда все изменилось. Сначала Стелла просто смеялась надо мной, над моими саржевыми платьями и несуразными башмаками, а потом взялась за мое имя. Она сказала, что отец называет меня Мэри, а мама – Мари и что я как доктор Джекил и мистер Хайд. (Кэрри говорит, что это персонаж из романа, который я обязательно прочту, надеюсь, что он есть в библиотеке отца. Если в этом мире когда‑либо еще существовали Мэри и Мари в одном человеке, мне хотелось бы знать, что с ними случилось.) Кэрри говорит, что девочкам не было дела до шуток надо мной, поэтому Стелла придумала кое‑что еще. Она не только не разговаривала со мной, не приглашала меня на вечеринки и все такое, но и сказала всем девочкам, что нельзя водиться и с ней, и со мной, что надо выбрать сторону. Кэрри сказала, что некоторые решили выбрать меня, за что тут же лишились веселья, мороженого, вечеринок и поездок на авто. Одна за другой они бросали меня и возвращались к Стелле, а теперь осталась только Кэрри. И тут она заплакала.
Когда Кэрри замолчала, я наконец‑то все поняла, увидев ее слезы, подумала про свою любимую маму и так разозлилась, что даже говорить не могла от переполнявших меня чувств. Меня просто трясло от праведного гнева. В своей самой надменной и презрительной манере я сказала Кэрри Хейвуд, чтобы она вытерла слезы, что ей не нужно бояться за себя или страдать от потери мороженого или вечеринок. Что настоящим я объявляю нашу дружбу недействительной и готова подкрепить это заявление собственноручной подписью и печатью, что, если она так хочет, я могу никогда больше с ней не разговаривать, раз она считает это необходимым для сохранения знакомства с драгоценной Стеллой.
Кэрри заплакала еще сильнее и обняла меня, конечно, я тоже заплакала – нельзя оставаться высокомерной, надменной и презрительной, когда никак не можешь найти платок и вытереть слезы, которые стекают по твоим бледным щекам. И я тоже не смогла. Мы очень хорошо поплакали вместе и поклялись, что теперь любим друг друга еще больше, чем прежде, и никто не сможет встать между нами, даже тот, кто угощает шоколадным мороженым с зефиром, которое мы обе обожаем. Я сказала, что с ней все будет в порядке, потому что я никогда больше не вернусь в эту школу. Из уважения к маме я просто не могу это сделать. Я расскажу об этом тете Джейн завтра утром. Здесь нет другой школы, куда они могли бы меня отправить, но осталось всего две недели до каникул, поэтому уже можно заканчивать с учебой. Я не думаю, что это имеет какое‑то значение для тети Джейн. Для меня это уже дело принципа, а для нее очень важны принципы. Она очень рассердится, может быть, отправит меня домой, то есть в Бостон. Очень надеюсь, что так и будет!
Так или иначе, я расскажу ей обо всем завтра. А дальше – посмотрим.

* * *

На следующий день 
Господи, ну и денек выдался!
Сегодня утром я все поведала тете Джейн. Она очень разозлилась и сказала:
– Какая ерунда, Мэри, не будь такой дерзкой. Конечно, ты пойдешь в школу!
Ну и все в таком духе.
Я сдержалась и не рассердилась, была очень решительна и держалась с достоинством. И когда она увидела, что я действительно имела в виду то, что сказала, что ноги моей больше не будет в этом классе, что я не думаю, что это правильно с моей стороны, но что это вопрос моей совести, она просто уставилась на меня, как будто не могла поверить своим глазам и ушам.
– Мэри, как ты можешь так со мной разговаривать? Ты думаешь, я позволю подобному продолжаться?
Я подумала, что сейчас она отправит меня домой. Я так на это надеялась! Но она этого не сделала, а отправила меня в мою комнату.
– Сиди там, пока отец не вернется, пусть он решает.
Отец! Я даже не подумала, что она пойдет к нему с этим, ведь тетя всегда говорила не беспокоить отца ни по каким вопросам, она сама у него ничего не спрашивала и делала, как считает нужным. А тут… И именно тогда, когда я не хотела, чтобы она к нему обращалась! Но что я могла поделать? Вся беда в том, что юность так беспомощна в тисках старости!
Итак, я отправилась в свою комнату. Тетя Джейн велела мне поразмышлять о своих прегрешениях, но я не стала этого делать. Я размышляла о прегрешениях других людей. У меня никаких прегрешений нет. То, что я заступилась за маму и отказалась видеться с людьми, которые не хотели общаться со мной из‑за нее, разве является грехом? Как по мне, нет!
Я размышляла о Стелле Мэйхью и ее матери, о глупых неверных девчонках, которые больше думали о лимонаде, чем о справедливости, о тете Джейн и о том, что она ни разу не поцеловала меня. О том, что отец больше любит звезды и кометы, чем собственную дочь, о том, насколько жесток и бессердечен этот мир, и о том, как жаль, что я, такая нежная и юная, вынуждена была узнать об этом так скоро – прямо на берегу. (Или где там ручей встречается с рекой?)
Я думала о том, будет ли кто‑нибудь сожалеть, если я умру, и о том, как трогательно и прекрасно я буду выглядеть в гробу, со сложенными на груди лилейно‑белыми руками. И я надеялась, что похороны пройдут днем, потому что, если они будут вечером, отец обязательно найдет какую‑нибудь новую звезду, лишь бы не приходить. А я хотела, чтобы он пришел. Хотела, чтобы ему стало плохо, я мечтала о том, как ему будет плохо – но уже станет слишком поздно.
Даже за всеми этими размышлениями день тянулся ужасно долго. Мне не разрешили спуститься к обеду: тетя Джейн прислала два куска хлеба без масла и стакан воды. Как это похоже на нее – даже мой прием пищи превратила в напоминание о грехе, над котором нужно было поразмыслить. Если вы ее спросите, то она скажет, что это мой грех, а меня – то я скажу, что ее.
После обеда отец послал за мной. Так я поняла, что тетя Джейн ему все рассказала. Я думала, она подождет до вечера. Обычно после обеда отец около часа читает в библиотеке, и его нельзя беспокоить. Но, очевидно, на этот раз тетя Джейн сочла, что я важнее его чтения. Во всяком случае, он послал за мной.
Боже, как мне не хотелось идти! Отец и тетя Джейн – это совсем разные вещи. У отцов куда больше прав и привилегий. Это все знают.
Я отправилась в библиотеку. Отец стоял спиной к камину, держа руки в карманах. Было ясно, что он сердился из‑за того, что его потревожили. Я это понимала.
Как только я вошла, он сразу заговорил ледяным и сухим тоном:
– Мэри, твоя тетя сказала, что ты не слушалась и вела себя неуважительно. Ты хочешь что‑нибудь сказать в свое оправдание?
– Нет, сэр. – Я покачала головой.
Что я могла сказать? Взрослые иногда задают совершенно бессмысленные вопросы. Естественно, я не собиралась оправдываться за то, что не слушалась и вела себя неуважительно, потому что этого не делала, но и опровергнуть не могла, потому что это было бы то же самое, что сказать: «Тетя Джейн лжет». Так что, конечно, мне нечего было сказать, поэтому я так и ответила.
– Она утверждает, что ты отказалась идти в школу.
– Да, сэр.
– И ты отказалась?
– Да, сэр.
– Тогда пойди и скажи ей, что ты извиняешься и пойдешь в школу сегодня днем. Иди.
Он взял со стола книгу. Я никуда не пошла, а просто стояла, сжимая пальцами платок. Отец заметил это и сел в кресло.
– Мэри, ты меня не расслышала?
– Расслышала, сэр, но… Я не могу вернуться в школу. – И я заплакала.
– Но ты должна.
– Я не могу.
– Ты даже не скрываешь, что не слушаешься меня, как и тетю Джейн, и отказываешься идти в школу?
– Да, сэр.
Около минуты он смотрел на меня, его взгляд очень напоминал тетю Джейн, потом отец вскинул голову и расправил плечи, словно сбрасывая тяжелый груз.
– Мэри, я не слишком терпелив и уже на грани, – строго сказал он. – Сейчас ты свободна, а завтра пойдешь в школу. Я серьезно, Мэри.
– Я не могу, – всхлипнула я. Полагаю, на этот раз даже он разглядел что‑то в моем лице и, посмотрев на меня еще целую минуту, спросил:
– Мэри, что это значит? Почему ты не можешь пойти в школу? Тебя… исключили?
– О, нет!
– Значит, ты просто не хочешь?
– Я не могу… из‑за мамы.
Если бы не пришлось, я бы не сказала этого, потому что не хотела, но с самого начала знала, что мне придется. Сверкнув глазами, он вскочил и практически прокричал: «Опять твоя мать!» – тогда я затараторила:
– Ради мамы… Я не вернусь в эту школу ни из‑за тебя, ни из‑за тети Джейн, ни из‑за кого‑то другого. Я не собираюсь видеться с людьми, которые не общаются со мной из‑за матери.
А затем я рассказала все: о девочках, Стелле Мэйхью, Кэрри, об их поведении, о том, как они называли меня доктором Джекилом и мистером Хайдом, потому что я была Мэри и Мари одновременно, о мороженом и вечеринках, от которых им пришлось бы отказаться, если бы они выбрали меня.
От слез я едва могла говорить. Отец мерил шагами комнату и бормотал что‑то себе под нос. Выглядел он… не могу описать… но это было ужасно.
– Вот почему я хочу, чтобы поскорее прошел год и мама могла выйти замуж, – всхлипывая, закончила я.
– Замуж?! – Он резко повернулся и уставился на меня.
– Да, конечно, ведь если она выйдет замуж, то перестанет быть разведенной, – объяснила я.
Но отец не ответил, из его горла вырвалось какое‑то странное бульканье, и снова стал ходить по комнате, поэтому я решила, что он забыл обо мне. Но это было не так, потому что через некоторое время он снова остановился передо мной.
– Значит, твоя мать думает выйти замуж? – спросил он странным голосом, словно доносящимся откуда‑то издалека.
Я покачала головой и сказала, что пока нет, ведь уверена, что она этого не сделает, пока не истечет год, но даже после этого срока я все равно не знаю, кого она выберет, и ничего не могу сказать наверняка. Но я надеюсь, что она выйдет замуж, чтобы больше не быть разведенной.
– Но ты не знаешь, кого… – буркнул отец и, снова сунув руки в карманы, принялся ходить по комнате.
Я не знала, уйти мне или остаться, и, наверное, стояла бы там до сих пор, если бы тетя Джейн внезапно не появилась в дверях библиотеки.
– Чарльз, если Мэри собирается в школу сегодня, то ей пора, – сказала она.
Казалось, отец не услышал.
– Чарльз! – Тетя Джейн повысила голос. – Я сказала, что, если Мэри собирается в школу сегодня, ей пора выходить.
– А? Что?
Он выглядел таким ошеломленным, словно впервые услышал, что я хожу в школу. Потом его лицо изменилось.
– Ах да, конечно. Мэри сегодня э‑э‑э… не пойдет в школу, – сказал он, затем посмотрел на часы и, не проронив ни слова, направился в прихожую, взял шляпу и ушел из дома, оставив нас с тетей Джейн наедине.
Я оставалась в библиотеке не дольше отца. Вместе с тетей Джейн мы вышли в прихожую, я поднялась к себе и теперь записываю все, что произошло.
Не знаю, что будет дальше. Но видели бы вы лицо тети Джейн, когда отец сказал, что я не пойду в школу! Она наверняка думает, что неправильно его расслышала – хотя и не пыталась остановить меня или заговорить со мной. Но я‑то знаю, что она продолжает об этом думать.
Впрочем, как и я. Что будет дальше? Мне нужно идти завтра в школу? Но я все равно не пойду. Кроме того, я не думаю, что отец меня туда отправит после моих слов о маме. Поведение девочек ему не понравилось куда больше, чем мне. Я в этом уверена. Он выглядел просто разъяренным, но здесь нет другой школы, и…
Но какой в этом смысл? Я могу раздумывать и гадать весь день, но так и не приблизиться к истине. Я должна подождать и тогда узнаю, что принесет нам ночь. Обычно так говорят в настоящих романах.

* * *

Четыре дня спустя 
И что же принесла эта ночь? Ох, что она принесла! Поистине, принесла такое, о чем я и подумать не могла!
А все было так.
Тем вечером за ужином тетя Джейн с решительным видом откашлялась, как всегда делает, когда готовится к разговору с отцом. (Тетя Джейн разговаривает с отцом немногим больше, чем мама.)
– Чарльз… – начала она.
Рядом с тарелкой отца лежала статья по астрономии, и он был так занят чтением, что не расслышал, поэтому тете Джейн пришлось заговорить снова – на этот раз немного громче.
– Чарльз, мне нужно тебе кое‑что сказать.
– Э? Что? Э‑э‑э… да. Да, Джейн, слушаю.
Взгляд отца говорил что‑то вроде «Я вытерплю, даже если это убьет меня». Он поставил указательный палец рядом со строчкой, на которой остановился.
Как можно серьезно разговаривать с человеком, который готов лишь минуту потерпеть, чтобы потом вернуться к тому, что действительно для него важно? Представляете, мне стало всерьез жалко тетю Джейн!
Она снова прочистила горло.
– Мэри пойдет в школу завтра утром, – сказала она.
– Конечно‑конечно… – нетерпеливо начал отец, косясь на статью, – конечно, пойдет…
Внезапно он осекся, покраснел, потом побелел и сверкнул глазами.
– В школу? – жестче спросил он. – Нет, Мэри не пойдет в школу завтра утром.
И снова начал читать. Очевидно, для него тема была закрыта, а вот для тети Джейн – нет.
– Чарльз, ты хочешь сказать, что она больше не будет ходить в школу?
– Именно так. – Отец не поднимал взгляда от статьи.
– Чарльз, но нельзя же так!
– Почему бы и нет? Школа все равно закончится через неделю‑другую.
Тетя Джейн поджала губы.
– Вопрос не в этом, – ледяным тоном сказала она. – Чарльз, ты меня удивляешь. Ты потакаешь детским капризам. Она просто не хочет ходить в школу. Это дело принципа. Ты понимаешь, к чему это приведет…
– Джейн! – резко сказал отец. – Я многое понимаю, чего, возможно, не понимаешь ты. Вопрос закрыт. Я не хочу, чтобы Мэри продолжала ходить в школу этой весной. Вот и все.
– Разумеется. – Тетя Джейн снова поджала губы. – Не будешь ли ты так любезен сказать, как она должна коротать дни?
– Что она должна делать? Ну… эээ… То, что и всегда: читать, шить, учиться…
– Учиться? – спросила тетя Джейн с гадкой улыбочкой, которую только слепой не заметил бы.
Но отец был на высоте. Я чуть со стула не упала, услышав его слова.
– Именно. Учиться. Я сам буду слушать ее выученные уроки… в библиотеке, днем. И давай покончим с этим.
С этими словами он отодвинул тарелку, сунул в карман статью и вышел из‑за стола, не дожидаясь десерта. Мы с тетей Джейн остались одни.
Я ничего не сказала. Победители не должны хвастаться – а я победила в том, что касалось школы. Но, подумав о словах отца – о том, что я должна буду каждый день отвечать ему урок, – засомневалась, победила я или проиграла. Отвечать уроки отцу? Я и представить себе этого не могла.
Тетя Джейн тоже ничего не сказала. Думаю, она не знала, что сказать.
Честно говоря, это была странная ситуация. Мы обе знали, что я больше не вернусь в школу, только я знала причину, а вот тетя Джейн нет. (Конечно, я не стала ей рассказывать о маме и миссис Мэйхью.) Наверное, мир был бы забавным местом, если бы мы могли читать мысли друг друга. Нам обеим оставалось только размышлять, потому что никто из нас не заговорил бы друг с другом. Но, думаю, мои мысли ее здорово бы разозлили.
В общем, ужин завершился в мрачном молчании. Затем тетя Джейн поднялась в свою комнату, а я – в свою. (Видите, какой безумной и захватывающей жизнью живет Мэри! А ведь мама хотела, чтобы каждая минута жизни Мари была чудесной.)
На следующее утро после завтрака тетя Джейн сказала:
– Ты проведешь утро за учебой, Мэри. Выучи уроки как следует, чтобы не раздражать отца.
– Да, тетя Джейн, – вежливо сказала Мэри и послушно ушла наверх, но даже она не знала, как надо учить уроки.
Я попросила Кэрри принести все мои книги из школы, когда узнала, что не вернусь туда. Конечно, нам задали уроки, и я подумала, что отец захочет, чтобы я их выучила самостоятельно, и даже представить не могла, что он мог бы учить меня.
Как задать ему вопрос, если я что‑то не пойму? Я не могла себе даже представить, каково это – отвечать уроки отцу… Отцу!
Если бы я знала заранее, то мне не стоило бы волноваться. Думала ли я… но так нельзя писать. Я читала в книге «Как написать роман», что нельзя «предвосхищать события». (Я думала, люди всегда хотят знать, что будет дальше…)
Но продолжим.
Отец вернулся домой в четыре часа. Я увидела, как он идет по дорожке, подождала, пока он уйдет в библиотеку, и спустилась. Но его там не было…
Через минуту я увидел, как он идет по лужайке к обсерватории. Я не знала, что делать. Мэри сказала, что надо идти за ним, но Мари возразила. И хотя сейчас я Мэри, я позволила Мари высказать свое мнение.
Броситься за ним и сказать, что он забыл послушать мои уроки? Сказать такое отцу? Ну уж нет! Кроме того, я не виновата. Я‑то была готова. Это он не стал меня слушать, хотя мог вспомнить и вернуться. Ну а если он появится, я буду на месте. Я достала из стеклянного шкафа сурового вида книгу и читала, пока не прозвенел звонок к ужину.
Отец опоздал к ужину на пять минут. Не знаю, смотрел ли он на меня или нет. Я не осмеливалась поднять глаза, пока тетя Джейн не сказала холодно:
– Надеюсь, Чарльз, твоя дочь как следует выучила уроки.
Тогда я вынуждена была взглянуть на него, просто не могла смотреть куда‑то еще, и встретила его смешной и испуганный взгляд. Его глаза всего на одно мгновение весело блеснули, и я поняла, что отец вместе со мной смеется над нашим маленьким секретом. Но это продлилось всего секунду. В следующее мгновение он перевел очень серьезный взгляд на тетю Джейн.
– У меня нет причин жаловаться на то, как моя дочь выучила сегодня уроки, – сказал он очень тихо и снова взглянул на меня. Мне пришлось быстро отвести взгляд, иначе я бы рассмеялась.
Поднявшись из‑за стола, он сказал мне:
– Я буду ждать тебя завтра в библиотеке в четыре, Мэри.
И Мэри ответила: «Да, отец» – вежливо и корректно, как и положено; а Мари в это время громко хихикала.
На следующий день в четыре я снова увидела, как отец идет по дорожке к дому, и спустилась в библиотеку.
Он сидел в своем любимом кресле перед камином. (Отец всегда сидит там, независимо от того, горит огонь в камине или нет. Иногда очень смешно наблюдать, как он смотрит на серый пепел.) Мне пришлось дважды с ним заговорить, прежде чем он поднял взгляд и рассеянно глянул на меня.
– А, конечно, ты пришла с учебниками. Помню‑помню.
Но в его глазах не было ни искорки, ни малейшего намека на вчерашнюю улыбку. Я расстроилась, потому что так этого ждала. Внезапно почувствовав боль в сердце, я поняла, что весь день мечтала увидеть ту понимающую улыбку. Представляете, каково это – обрести отца и сразу же его потерять? А я его потеряла. Я поняла это в тот момент, когда он, вздохнув, нахмурился, поднялся с кресла и сказал:
– Да, разумеется.
Передо мной снова был доктор Андерсон – человек, знающий все о звездах, который развелся с мамой и называл меня Мэри.
Он взял учебники, выслушал мои ответы и сказал, что выучить на завтра. И так происходит уже два дня.
Как же я устала быть Мэри! А у меня впереди еще целых четыре месяца. Я не получила сегодня письмо от мамы. Может быть, поэтому мне сегодня особенно тоскливо.

* * *

Первое июля 
Уроки в школе закончились, и моя учеба тоже. Не то чтобы я буду скучать по ней. Вообще нет. Дня три или четыре отец спрашивал уроки как обычный учитель, а потом начал говорить сам: иногда по теме уроков, а иногда о звездах и луне. Ему эта тема была так интересна, что порой я ожидала снова увидеть в его глазах тот блеск. Но этого не случалось.
Иногда он говорил не о звездах и луне, а о маме и Бостоне. Да‑да. Он много говорил о маме. Сейчас, оглядываясь назад, я это понимаю. Он снова и снова спрашивал меня о том, чем она занималась, о вечеринках и гостях, которые приходили к ней. Он снова спрашивал о мистере Харлоу, концерте, молодом скрипаче: как его зовут, сколько ему лет и нравится ли он мне.
А потом, прямо посреди вопроса, вернее посреди моего ответа, он вдруг вспоминал, что я отвечаю ему уроки, и говорил:
– Мэри, ну какое отношение это имеет к учебе?
Как будто я в этом виновата! (Я уже заметила, что мы, женщины, всегда виноваты.) Потом он строго спрашивал меня по учебнику, наверное минут пять, прежде чем задать еще один вопрос о вечеринке или скрипаче.
Естественно, такие уроки не привели ни к чему хорошему, но в любом случае семестр почти закончился, а моя настоящая школа все равно в Бостоне.
Сейчас у меня каникулы. Надеюсь, они пройдут не так плохо.

* * *

Первое августа 
До сих пор ничего хорошего не случилось. Я про каникулы. Что за ужасный мир! Не представляю, как мне быть Мэри еще три месяца, но куда деваться. Я провела здесь май, июнь и июль, а впереди еще август, сентябрь и октябрь. Когда я думаю о маме, Бостоне, о том, как быть Мари и как хорошо там, где тебя действительно ждут, просто схожу с ума.
Если бы отец любил меня, по‑настоящему любил, то я бы не расстраивалась и была бы Мэри целых шесть месяцев. Да я была бы даже рада! Но я ему не нужна. Я здесь только из‑за решения суда. А как быть, если ты из‑за решения суда вынуждена быть чьим‑то ребенком?
С тех пор как уроки прекратились, отец вернулся к привычным «Доброе утро, Мэри» и «Спокойной ночи» и больше со мной не разговаривал. В последнее время он постоянно слоняется по дому, поэтому я не могу заниматься даже тем немногим, что делала в начале месяца. После окончания занятий мне удалось несколько раз поиграть на пианино, потому что тетя Джейн много времени проводила в саду, а отец – в обсерватории. Я развлекалась, пока не обнаружила, что, стоило мне начать играть, отец сразу же возвращался из обсерватории и садился в библиотеке с открытой дверью. Так что теперь я не осмеливаюсь это делать.
Мне совершенно нечем заняться. Конечно, у меня есть обязанности: я должна по часу в день шить, теперь к этому прибавился еще час прополки грядок; тетя Джейн пыталась привлечь меня к готовке, но Сьюзи (кухонная прислуга) категорически отказалась, чтобы я «лезла под руку», так что тетя Джейн вынуждена была отказаться от этой затеи. Понимаете, Сьюзи – единственный человек, которого тетя Джейн боится. Сьюзи постоянно грозится уйти, если что‑то идет вразрез с ее желаниями, поэтому тете Джейн приходится быть осторожной. Я слышала, как она сказала миссис Смолл, живущей по соседству, что что в Андерсонвилле очень плохо с прислугой.
Очень хочется, чтобы здесь я была хоть кому‑нибудь нужна. Но нет. Разумеется, отцу я не нужна. Разумеется, тете Джейн тоже. Я не могу пригласить Кэрри Хейвуд в гости, потому что она уехала на все лето; конечно, я не общалась бы с другими девочками, даже если бы они этого захотели, но они не хотят.
Остаются только мамины письма. Они милые и очень мне нравятся. Не знаю, что бы я без них делала. Но иногда мне кажется, что из‑за них только хуже. Письма наводят на меня жуткую тоску, я всегда плачу, когда получаю их. Но я не смогла бы и минуты прожить тут, если бы не они.
Кроме того, что мне одиноко, меня тревожит кое‑что еще. Это. То, что я пишу. Мой роман. Он становится ужасно глупым. Ничего не происходит. Ничего! Конечно, если бы это была вымышленная история, я могла бы придумать кучу всего интересного. Например, мама сбежала бы со скрипачом, а отец застрелил бы его и влюбился в маму заново или влюбился бы в какую‑нибудь другую женщину и застрелил бы ее возлюбленного. А может, кто‑то попытался бы застрелить отца, а я бы успела его спасти?! Представляете, как здорово?!
Но это реальная история, поэтому я могу писать только то, что происходит на самом деле, а ничего не происходит.
И это меня беспокоит. Боюсь, никакого любовного сюжета не будет. Во всяком случае, пока нет ни малейшего намека на него, хотя, может, у мамы есть. Но я не видела ее три месяца, так что не могу сказать ничего определенного.
У отца нет романа. Я в этом уверена. Он не очень‑то жалует леди. Я точно знаю. Он постоянно убегает от них, а вот они от него нет! Послушайте только.
Как я уже говорила, обычно по вечерам некоторые дамы заходят к тете Джейн, и теперь я знаю, почему они это делают – хотят увидеть отца.
Я никогда не задумывалась об этом, пока на днях не услышала, как наша служанка Сьюзи болтает через забор с Бриджет, служанкой Смоллов. В это время я пропалывала сад и наконец‑то все поняла.
Дело было так. Накануне вечером миссис Дарлинг, как обычно, зашла к нам и невероятно долго беседовала с тетей Джейн на террасе. Когда отец шел в дом, она окликнула его. Я сидела рядом и слышала ее слова:
– Мистер Андерсон, так рада вас видеть! Я хотела спросить у вас совета по поводу продажи юридической литературы бедного мистера Дарлинга.
Миссис Дарлинг рассказала отцу, что ей предложили за книги определенную сумму, но она не уверена, стоит ли соглашаться. Она высоко ценит его мнение, считает его разумным человеком, а ей так одиноко без поддержки сильного мужского плеча, она была бы очень благодарна, если он просто скажет, считает ли это предложение достойным или нет.
Во время ее речи отец, вжав голову в плечи, осторожно пытался продвинуться ближе к двери. Он сделал вид, что не услышал предложения миссис Дарлинг присесть и поговорить с ней, ведь она так одинока с тех пор, как бедного мистера Дарлинга не стало. (Она теперь всегда называет его «бедный мистер Дарлинг», но Сьюзи говорит, что при жизни она называла его совсем по‑другому. Интересно как?)
Отец мычал, нервничал и, наконец, сказал, что не знает, как поступить, но он уверен, что ей лучше спросить совета у знающего человека, что ему очень жаль и он просит его извинить. С этими словами он так стремительно направился в дом, что миссис Дарлинг не успела сказать ни слова, чтобы его задержать.
Миссис Дарлинг просидела на террасе еще целых два часа, но отец больше не выходил.
На следующее утро Сьюзи сказала Бриджет:
– Поразительно, как популярен этот дом среди дам – когда занятия в колледже кончаются.
Бриджет хихикнула и ответила:
– Да уж! Когда бедный мистер Дарлинг помер, его вдова прямо зачастила к мисс Джейн.
И она захихикала, и Сьюзи тоже. И я вдруг поняла. Все эти леди приезжали к отцу. Миссис Дарлинг был нужен отец. Они приходили, чтобы увидеть его, хотели выйти за него замуж. Они были… Воздыхательницами! Как будто я не поняла, что имели в виду Сьюзи и Бриджет! Я же не ребенок!
Но это ни капельки не привлекает отца. Кажется, это, наоборот, его отталкивает. Он не хочет их видеть и иметь с ними ничего общего, всегда убегает в обсерваторию или еще куда‑нибудь. Я слышала, что он говорил об этих леди тете Джейн – словами, которые звучат вполне прилично, но означают совсем другое, и все знают, что они значат на самом деле. Так что я не вижу здесь никаких шансов на любовную историю, которая оживит мою книгу. Во всяком случае, пока.
Что касается моей собственной истории любви, то она тоже не спешит начинаться. Хотя, казалось бы, пора: мне ведь уже пятнадцать лет. Точнее, несколько раз она пыталась начинаться, но тетя Джейн не позволила ей продолжиться, хотя я много раз говорила ей, что все в порядке и идет своим чередом, напоминала ей о водах ручья, встречающихся с рекой, и все такое.
Но мне никак не удавалось ее убедить. Она твердила, что это все глупости и чепуха, а если тетя Джейн говорит сразу два этих слова, то тушите свет. (Боже, это сленг! Тетя Джейн говорит, что ей хотелось бы, чтобы я исключила его из своего вокабуляра. Ну а я хотела бы, чтобы она исключила некоторые длинные слова из своего. Это говорит Мари – не Мэри.)
Так вот, тетя Джейн считает, что это все глупости и чепуха, а я слишком юна, чтобы дружить с глупыми мальчишками. Понимаете, Чарли Смит дважды провожал меня домой из школы, но пришлось это пресечь. Фред Смолл приходил с визитами, пока тетя Джейн его не выгнала. Пол Мэйхью… (Да‑да, Пол Мэйхью, брат Стеллы!) тоже приходил к нам в дом и приглашал меня покататься на авто. Как же я хотела поехать! Конечно, я желала прокатиться, но мне хотелось поехать еще и потому, что он сын миссис Мэйхью. Я хотела рассердить миссис Мэйхью! Но тетя Джейн не разрешила и сказала, что мне еще рано дружить с глупыми мальчишками. Пол не глупый мальчишка! Он уже достаточно взрослый, чтобы водить собственный автомобиль.
Но тетя Джейн отказала ему не только потому, что он молод. Я узнала об этом уже потом. Она это сделала еще потому, что он был мужчиной, обратившим на меня внимание. Я выяснила это благодаря мистеру Клоду Ливингстону, который привозит нам продукты. Он выглядит как настоящий молодой джентльмен – высокий, с черными усами и прекрасными темными глазами. Он ходит в нашу церковь и пригласил меня пойти с ним на пикник, который устраивала воскресная школа. Я так обрадовалась! Конечно, я подумала, что тетя Джейн отпустит меня, ведь он же не глупый мальчик! Кроме того, я хорошо его знала, и он мне нравился. Мы часто болтали, когда он привозил продукты.
Вы хотите знать, отпустила ли меня тетя Джейн? Нет! Это предложение потрясло ее даже больше, чем приглашения Чарли Смита, Фреда Смолла и прочих.
– Помилуй, дитя! – воскликнула она. – Где ты только находишь таких людей ?
Слова «таких людей» она произнесла с отвращением, словно мистер Ливингстон был японцем или кем‑то в этом роде!
Тогда я сказала ей спокойно и с достоинством, что мистер Ливингстон не японец, а очень милый джентльмен и я нигде его не находила, ведь почти каждый день он сам приходит к нашей двери.
– К нашей двери! – испугалась тетя Джейн. – Ты хочешь сказать, что этот субъект  приходит к тебе, а я ничего об этом не знаю?
Я сказала ей спокойно и с достоинством, что он приходит не для того, чтобы повидать меня, а чтобы исполнить свои профессиональные обязанности и принести нам продукты. И я сказала, что он вовсе не «субъект», а достойный молодой человек, который ходит с нами в одну церковь и посещает воскресную школу. Кроме того, я могу поручиться за него, поскольку хорошо его знаю и разговариваю с ним каждый день уже довольно давно.
Но все мои доводы не произвели на нее никакого эффекта, а только сильнее разозлили. Мне кажется, что для христианки она повела себя слишком вспыльчиво по отношению к собрату‑христианину, с которым они посещают одну церковь.
Тетя Джейн не позволила мне пойти на пикник, и даже больше. Кажется, она сменила бакалейщика, потому что мистер Ливингстон уже давно не появлялся, и, когда я спросила Сьюзи, где он, она весело на меня посмотрела и сказала, что мы больше не покупаем продукты там, где работает мистер Ливингстон.
На этом все и закончилось, а с тех пор больше никого и не было. Вот почему я говорю, что моя собственная история любви тоже не очень‑то ладится.
Это вполне естественно: по городу ползут слухи о том, что тетя не разрешает мне водиться с молодыми людьми, не пускает их в дом и даже не позволяет им меня провожать… Поэтому молодые люди не спешат делать что‑либо, что превратит мою жизнь в роман.

* * *

Две недели спустя 
Вчера вечером произошла странная вещь. Дело было так. Кажется, я уже говорила, что Мэри ужасно глупо проводит время, я не могу сейчас играть или шуметь, потому что отец постоянно бродит по дому. Так вот, послушайте, что произошло.
Вчера тетя Джейн на весь день уехала к своей лучшей подруге. Она сказала мне не выходить из дому, потому что там всегда должен быть кто‑то из членов семьи, велела час шить, час полоть, вытереть пыль внизу и наверху и час почитать какую‑нибудь книгу, которая сделает меня лучше. Все остальное время я могла развлекаться.
Развлекаться! Как, интересно, я должна была веселиться в одиночестве? Отец не придет к обеду, лишив меня и этого развлечения. Он уехал за город и собирался быть не раньше шести.
День выдался ужасно жаркий. Солнце палило, дышать было совершенно нечем. К полудню я просто задыхалась в душном синем платье с длинными рукавами, высоким воротом и в неуклюжих туфлях. Казалось, что я ни единой минуты больше не могу быть Мэри. Тогда я решила, что совсем ненадолго снова стану Мари. Почему нет? Ведь дома целый день никого не будет.
Я побежала наверх, к шкафу в гостевой комнате, куда тетя Джейн заставила меня сложить все наряды Мари, когда приехали вещи Мэри. Я достала самое мягкое и красивое белое платье, изящные белые туфельки, шелковые чулки, которые я так любила, голубой шелковый поясок и маленький золотой медальон на цепочке – подарок от мамы, который тетя Джейн не разрешала носить. Я нарядилась. Ах, как я нарядилась! Я бросила гадкие тяжелые башмаки и черные хлопчатобумажные чулки в угол, а за ними – и синее платье из бумазеи (правда Мэри сразу же повесила его в шкаф); но мне так понравилось это.
Как приятно было натянуть вещи Мари на разгоряченное и усталое тело Мэри! Я пела и танцевала по комнате в легких туфельках! Потом Сьюзи позвонила в обеденный колокольчик, и я спустилась в столовую.
Я почувствовала себя настоящей юной леди. Сьюзи уставилась на меня и сказала: «Боже, ну и нарядились мы сегодня!» Но я не обращала внимания на нее.
После обеда я вышла в коридор, пела, бегала по лестнице вверх и вниз, перепрыгивая через ступеньки, хотя и было жарко.
Потом я отправилась в гостиную и сыграла на пианино все веселые песни, которые знала, все те глупые детские песенки, которые Мари пела Лестеру. Я пыталась вообразить, что я в Бостоне, пою Лестеру, а мама сидит в соседней комнате.
А потом я остановилась и развернулась на табуретке, увидела табличку с гроба, и восковой крест, и венок из волос.
В комнате было тихо, как в склепе. Я поняла, что вовсе не в Бостоне, а в Андерсонвилле, где нет ни маленького Лестера, ни мамы. И никакие мягкие белые платья и шелковые чулки всего мира не сделали бы меня Мари. Я была просто Мэри и должна была оставаться ею еще целых три месяца.
И тогда я заплакала и делала это с такой же страстью, как недавно пела. Я лежала на полу, положив голову на руки, когда вдруг услышала отца:
– Мэри, Мэри, что такое?
Я вскочила и выпрямилась, как и положено, когда с тобой разговаривает отец. Я не могла скрыть слез, ведь он их уже видел, но очень постаралась успокоиться. Когда прошел первый испуг, я попыталась понять, сколько он здесь находится, слышал ли он мое пение или только плач.
– Да, сэр. – Я очень старалась, но голос все равно дрожал.
– Что это значит, Мэри? Почему ты плачешь?
Я покачала головой, потому что не хотела говорить, поэтому просто промямлила какое‑то извинение за то, что его побеспокоила, и направилась к двери, показывая, что если он пропустит меня, то я сразу же уйду и перестану мешать. Но он не отошел ни на шаг, а задавал новые вопросы, один за другим.
– Ты больна?
Я покачала головой.
– Ты поранилась?
Я снова покачала головой.
– Дело не… в твоей матери? Ты не получала от нее плохих новостей?
И тут я выпалила не подумав:
– Нет! Но я бы только обрадовалась, потому что тогда смогла бы уехать к ней!
Произнеся последнее слово, я поняла, как ужасно это прозвучало, и зажала рот рукой. Когда слова сказаны, то уже поздно. Так что я просто ждала, пока он разразится праведным негодованием – а что еще он мог сделать?
Но вместо этого он очень тихо и мягко сказал:
– Тебе здесь так плохо, Мэри?
Я посмотрела на него. Он вовсе не сердился, глаза у него были не злые, ему явно было грустно. И я, не успев опомниться, снова расплакалась, а отец, обняв меня… (Он меня обнял! Представляете?) повел к дивану.
Я плакала, положив голову на диван, а на льняном чехле осталось большое пятно от слез. Я гадала, высохнет ли оно, прежде чем тетя Джейн увидит его, или оно изменит цвет, или промочит красный плюш под чехлом, или случится еще что‑то ужасное. А потом я вдруг поняла, что рассказываю все отцу про Мэри и Мари, как если бы он был мамой или кем‑то, кого я любила – вернее, кого любила и не боялась, ведь я люблю отца. Конечно, люблю!
Я рассказала ему все (начав, я не могла остановиться) – о том, как трудно быть Мэри, как сегодня я пыталась хоть ненадолго побыть Мари, чтобы отдохнуть.
Тут он прервал меня и спросил, не поэтому ли я выгляжу сегодня совсем по‑другому, как в самом начале. Я ответила, что да, это вещи Мари, которые Мэри нельзя носить. А когда он строго спросил «Почему?», я ответила, что тетя Джейн не разрешает, что Мэри должна носить коричневое саржевое платье и прочные и добротные ботинки из телячьей кожи.
Я извинилась за то, что играла на пианино и шумела; он спросил, не виновата ли и в этом Мари, и я ответила, что да, конечно, ведь тетя Джейн не любит, когда Мэри играет, если только это не гимны или похоронные марши, а Мэри их не знает. Он странно хмыкнул и сказал: «Боже мой, боже мой» – и велел продолжать, что я и сделала.
Я рассказала ему, как боюсь, что все получится, как у доктора Джекила и мистера Хайда. (Я забыла вам рассказать, что прочитала эту книгу – она нашлась в отцовской библиотеке.) Что одна моя часть будет плохой, а вторая – хорошей, если я не стану следить за собой.
Я рассказала ему, как Мари хочется сминать ковры, сдвигать стулья из их лунок в ковре, раскидывать где попало книги и всякое такое. И вот сегодня я решила, что мне необходимо отдохнуть от душных платьев и тяжелых башмаков Мэри.
И я рассказала ему, как мне тоскливо без родственной души рядом, о Чарли Смите, Поле Мэйхью и мистере Клоде Ливингстоне, о том, что тетя Джейн не разрешила мне дружить с ними, хотя я уже стою там, где «ручей встречается с рекой».
Отец еще раз хмыкнул, резко встал и подошел к окну. Я сначала решила, что он сердится, но это было не так. Вернувшись, он повел себя еще любезнее. Кажется, ему было очень интересно все, что я рассказывала. Я вовремя остановилась, не сказав, что очень хочу вернуться в Бостон, но, возможно, он и так это понял.
Отец был очень мил и добр и сказал, что музыка ему совершенно не мешает. Он несколько раз приходил слушать ее. Мне даже показалось, что он имел в виду, что приходил для этого специально , но, конечно, это было не так. Наверное, он так сказал, чтобы я не боялась его беспокоить.
Может быть, он собирался сказать что‑то еще, но мне пришлось сбежать, потому что я услышала голос тети Джейн. Она как раз прощалась с леди, которая подвезла ее домой. Мне срочно нужно было повесить Мари в шкаф и вытащить Мэри из угла.
К ужину я снова надела бумазейное платье и громоздкие башмаки, умылась холодной водой, чтобы убрать следы слез. Я не хотела, чтобы тетя Джейн что‑то заметила и начала задавать вопросы. Она и не заметила или, во всяком случае, ничего не спросила.
Отец тоже ничего не сказал, но вел себя странно. Тетя Джейн пыталась рассказать ему что‑то о миссионерском собрании, язычниках, свирепствовавшем где‑то голоде. Сначала он ничего не ответил; потом сказал, что это очень интересно и он очень этому рад. Тетя Джейн возмутилась и обвинила его в том, что он еще более рассеян, чем обычно, хотя куда уж больше.
Но даже это не задело отца. Он просто сказал: «Да‑да, вполне вероятно», – хмурясь, продолжал помешивать кофе даже после того, как допил его.
Я не знала, заговорит ли он со мной после ужина, позовет ли в библиотеку. Я очень на это надеялась, ведь еще так много хотела сказать ему. Но он этого не сделал и не сказал ни слова. Продолжая хмуриться, он встал из‑за стола и ушел, но не в обсерваторию, как обычно, а просто закрыл за собой дверь библиотеки.
Он сидел там, когда в восемь часов раздался телефонный звонок. И что вы думаете? Он забыл, что собирается выступать перед Астрономическим клубом колледжа! Забыл про свои древние звезды. Не представляю почему. На минуту я вообразила, что это из‑за меня и моего рассказа. Конечно, я сразу поняла, что это невозможно. Он никогда не забудет про звезды из‑за меня! Возможно, он просто читал о каких‑то других звездах, или перепутал время, или что‑то в этом роде. (Отец вечно что‑то забывает.)
Но, так или иначе, когда тетя Джейн позвала его, он схватил шляпу и убежал, не сказав ни слова ни мне, хотя я стояла рядом, ни тете Джейн, которая шла за ним по пятам и выговаривала, каким невозможно рассеянным он становится.

* * *

Неделю спустя 
Отец был ужасно странным эту неделю. Я его вообще не понимаю. Иногда мне кажется, что он был рад моему рассказу в тот день, когда я нарядилась в вещи Мари, а иногда – что он жалеет о нем.
На следующее утро он спустился к завтраку со странным выражением лица, трижды поздоровался со мной, хмурился, но не сердился, а был озадачен, что ли.
После завтрака он не пошел в обсерваторию или, на худой конец, в библиотеку, а бродил по столовой. Когда тетя Джейн вышла в кухню, чтобы отдать распоряжения Сьюзи, отец внезапно выпалил:
– Мэри, чем займемся сегодня? – И сказал это таким тоном, как будто мы каждый день что‑нибудь делаем вместе.
– З‑займемся? – Думаю, мое заикание показало, насколько я удивлена.
– Да‑да, чем займемся? – Он нетерпеливо нахмурился. – Что будем делать?
– Ну… папа, я не знаю.
– Конечно знаешь! Ты же знаешь, чего хочешь?
Я покачала головой, потому что была так поражена, что даже думать не могла. А когда ты не можешь думать, тебе, конечно, нечего сказать.
– Чушь, Мэри, – снова нахмурился отец. – Конечно, ты знаешь, чем хочешь заняться. Чем ты обычно занимаешься со своими друзьями – с Кэрри, Чарли и остальными?
Я просто молча стояла и смотрела на него; через минуту он воскликнул:
– Ну? Я жду!
– Ну… мы… мы гуляем… и разговариваем… и играем, – начала я, но он тут же прервал меня.
– Хорошо! Очень хорошо, тогда мы пойдем гулять. Я, конечно, не Кэрри или Чарли, но верю, что могу ходить и разговаривать. Возможно, даже играть. Кто знает? Пойдем, надевай шляпку.
Я взяла шляпку, и мы пошли гулять.
Какая это была странная прогулка! Я знаю, он старался и хотел сделать ее приятной. Очень старался. Но отец шел так быстро, что я едва за ним поспевала; замечая это, он замедлялся и выглядел ужасно обеспокоенным – пока не забывался и снова не убегал вперед.
Мы поднялись на холм, там было ужасно красиво. Сначала он ничего не говорил, а затем внезапно начал рассказывать обо всем подряд. Кажется, ему просто пришла в голову мысль, что нам нужно вести диалог.
Он спросил, тепло ли я одета (это в августе!), хорошо ли позавтракала, сколько мне лет, нравится ли мне учеба – видите, он на самом деле мало задумывался о том, что говорит. Отцу ведь известно, что школа давным‑давно закончилась, ведь он сам меня учил.
Нас окружали цветы и птицы, и было так красиво. Но про это он ни слова не сказал. Он говорил – потому что ему нужно было что‑то говорить. Я это понимала, мне было одновременно очень смешно и хотелось плакать. Странно, да?
Через некоторое время он перестал разговаривать и просто шел дальше, затем мы вернулись домой.
Конечно, это была не очень веселая прогулка. Думаю, отцу она тоже не очень понравилась. После возвращения он выглядел усталым и обескураженным и на этой неделе больше не звал меня на прогулку.
Но он попросил меня о другом. На следующий день он попросил меня сыграть ему. Да, сам попросил! Отец пришел в гостиную, сел на один из стульев и слушал, как я играю три пьесы. Конечно, я играла негромко, не очень быстро и была очень напугана.
Боюсь, что я не очень хорошо сыграла. Но он был вежлив и сказал: «Спасибо, Мэри», – а затем добавил: «Это было очень мило». После он встал, снова поблагодарил и ушел в библиотеку, все его действия были очень вежливые, но как будто формальные, словно он находился в малознакомой компании.
На следующий вечер он повел меня в обсерваторию смотреть на звезды. Это было чудесно! Честно говоря, я прекрасно провела время, кажется, отец тоже. Он не был чопорным или излишне вежливым. О, я не говорю, что он вдруг стал невежливым или грубым – просто не вел себя так, словно я была гостем. И он был так счастлив возиться со своими звездами и телескопом, так рад показать их мне – я получила удовольствие и сказала ему об этом; а он выглядел по‑настоящему довольным. Но тетя Джейн пришла за мной раньше, чем мне этого хотелось, и пришлось идти спать.
На следующее утро я думала, что он изменится, раз уж мы так чудесно провели время накануне, но этого не случилось. Он просто сказал: «Доброе утро, Мэри», – уткнулся в газету и читал ее на протяжении всего завтрака, не сказав мне больше ни слова. Затем отец ушел в библиотеку, и я не видела его весь день, за исключением обеда и ужина, но и тогда он не разговаривал со мной.
После ужина он снова повел меня смотреть на звезды, стал милым и дружелюбным. Он совсем не был похож на человека, который стал отцом лишь только по решению суда. Но следующий день!..
Так продолжалось всю неделю, и это казалось очень странным. То он был таким славным и общительным, каким только можно пожелать, то вдруг отрешенно смотрел на меня, словно и не замечал вовсе, заставляя гадать, в чем дело, чем я ему не угодила или рассердила его. Порой он кажется радостным и счастливым, а потом таким печальным и грустным!
Я совсем не могу понять своего отца.

* * *

Еще неделю спустя 
Я так взволнована, что не знаю, что делать. Произошло чудо! Я сама еще не могу в него поверить. Но это так. Мой чемодан упакован, и завтра я отправлюсь домой. Завтра!
Вот как это произошло.
Мама написала тете Джейн и спросила, можно ли мне вернуться домой к началу учебного года в сентябре. Она отметила, что осознает, что не имеет права на такую просьбу, и, разумеется, они вправе отказать в возвращении меня до оговоренного срока. Однако она просит ради меня, из‑за пользы, которую я получу, если начну учебный год одновременно со всеми.
Конечно, я не знала, что мама собиралась такое написать. Но ей было известно о том, что случилось в школе, что я перестала ее посещать, и вообще обо всем. Я всегда рассказывала маме обо всех событиях. Конечно, я не писала «каждые несколько минут», как она меня просила. (Впрочем, это была шутка.) Но я писала каждые несколько дней.
Когда пришло письмо, я сама отнесла его тете Джейн, мне ужасно хотелось узнать, что в нем написано, потому что узнала почерк. Но тетя Джейн ничего мне не сказала. Она вскрыла конверт, прочитала письмо, слегка покраснела и пробормотала: «Хм! Вот это идея!» – и положила его в карман.
Мари хотела устроить сцену и потребовать сообщить, что было в мамином письме; но Мэри ограничилась тем, что приняла надменный и презрительный вид и вышла из комнаты, не удостоив тетю Джейн расспросами.
Позже тетя Джейн вслух прочитала письмо отцу. Вот так я и узнала о его содержании. Сначала она хотела просто передать письмо, чтобы он прочел его сам, но, протянувшись за ним, он различил почерк, покраснел и резко отдернул руку.
– Миссис Андерсон написала тебе? – спросил он. И когда тетя Джейн кивнула, отец откинулся на спинку кресла и сказал, слегка махнув рукой:
– Я никогда не читаю чужих писем.
– Что за чушь, Чарльз, не глупи. – И тетя все равно прочитала его вслух, бросив на меня беспокойный взгляд.
Пока она читала, отец не отрывал глаз от печеных бобов на своей тарелке. Я наблюдала за ним. По поведению тети Джейн я понимала, что отец должен принять какое‑то решение. Когда я узнала в чем дело, то чуть с ума не сошла. Мне так хотелось поехать! Поэтому я следила за отцовским выражением лица, гадая, отпустит ли он меня. Слушая письмо, он изменился в лице, и я не знала, о чем он думает.
Тетя Джейн дочитала и сложила письмо. Я видела, что она ждет реакции отца, но он молча ел бобы.
Тогда тетя Джейн прочистила горло и заговорила:
– Чарльз, конечно, ты не отпустишь ее, но я должна была прочитать письмо. Я отвечу миссис Андерсон сегодня вечером.
Отец поднял глаза.
– Да, – тихо сказал он, – напиши ей, пожалуйста, что Мэри приедет.
– Чарльз! – воскликнула тетя Джейн.
А я вскочила и чуть не обняла отца (как бы я хотела, чтобы он был из тех отцов, которых можно обнимать).
– Чарльз! – снова сказала тетя Джейн. – Разумеется, ты не собираешься потакать ребенку и ее матери!
– Я никому не потакаю, Джейн, – снова очень тихо сказал отец, – я руководствуюсь собственными желаниями в этом вопросе. Я хотел бы, чтобы она уехала.
Я чуть не зарыдала. Почему‑то мне было больно слышать, как он открыто говорит, что не хочет меня видеть. Понимаете, мне начало казаться, что он не против моего нахождения здесь. Последние две недели отец стал совсем другим. Но об этом позже. Пока я рассказываю о том, что произошло за столом. Мне были неприятны его слова. Ком подступил к горлу.
Тетя Джейн заговорила чопорно и с достоинством:
– Хорошо, если ты так считаешь нужным. Я вполне понимаю, почему ты хочешь, чтобы она уехала, – ради собственного покоя. Но я полагаю, что с учетом обстоятельств ты мог бы смириться с шумом и…
– Джейн! – вдруг загремел он так, что тетя Джейн чуть не подпрыгнула. И я, кажется, тоже. Отец вскочил на ноги. – Джейн, давай закроем этот вопрос раз и навсегда. Я отпускаю ребенка не ради своего покоя, а только ради нее самой. Что касается меня… Если бы речь шла только о моих собственных желаниях, я бы… оставил ее здесь навсегда.
С этими словами он вылетел из комнаты, оставив нас с тетей Джейн смотреть ему вслед.
Где‑то через минуту я осознала его слова: отец хотел бы оставить меня здесь навсегда. Я точно слышала это, хотя он произнес последнее слово очень тихо и неразборчиво. Я была уверена, что он сказал именно это, и внезапно поняла, что это значит. Я побежала за ним, и если бы нашла его, то обняла бы. Но этого не случилось. Кажется, он ушел из дома: его не было даже в обсерватории, я проверила.
Его не было весь день, хотя я ждала. А когда он вернулся, то я просто не осмелилась его обнять. Отец принял очень суровый вид, словно говорящий «я‑совсем‑о‑тебе‑не‑думаю», вышел к ужину, а после ушел в библиотеку, ничего не сказав. При виде выражения его лица я расплакалась. Не знаю почему.
На следующий день он больше походил на того отца, который был до нашего разговора в гостиной. Он ведь изменился за эти недели, правда изменился, много разговаривал со мной и пытался понять, что мне интересно. Честно говоря, я думаю, что он хотел компенсировать отсутствие Кэрри Хейвуд, Стеллы Мэйхью, Чарли Смита и мистера Ливингстона в моей жизни. Думаю, именно поэтому он взял меня с собой тогда на прогулку в лес, поэтому водил в обсерваторию смотреть на звезды. Дважды он просил меня поиграть ему, а однажды спросил, не готова ли Мэри снова нарядиться в одежду Мари. Но, конечно, он пошутил, потому что тетя Джейн была дома. Кроме того, я замечала веселую искорку в его глазах, которую уже видела пару раз. Она мне так нравится!
Но ее не стало с тех пор, как тете Джейн пришло письмо от мамы. Честно говоря, если бы это не казалось совершенно абсурдным, я бы предположила, что он жалеет о моем отъезде. Но, конечно, это невозможно. Да, он сказал, что хотел бы оставить меня навсегда. Но я не думаю, что он правда думал так, потому что с тех пор ничего подобного не говорил и не показывал. Думаю, он сказал это, только чтобы заставить тетю Джейн замолчать и прекратить с ним спорить.
В любом случае я уезжаю завтра. Я так взволнована, что не могу дышать.

Глава VI, в которой я и та и другая

Снова Бостон

Я приехала вчера вечером. Мама, дедушка, тетя Хэтти и малыш Лестер – все встретили меня на вокзале. Была ли я рада их видеть? Еще бы!
Особенно потому, что утро с отцом прошло очень плохо: мне было невероятно одиноко, очень хотелось домой и я чувствовала себя совсем чужой.
Дело было так. Я надеялась, что перед отъездом снова увижу понимающую улыбку отца и искорки в его глазах или он как‑то покажет, что я ему небезразлична и ему жаль, что я уезжаю. Господи, он никогда не был таким суровым и строгим, как в то утро.
Отец не произнес ни слова за завтраком; честно говоря, он пробыл на нем так мало, что не успел бы ничего сказать, да и к еде не притронулся, только выпил кофе. Затем он отодвинул стул и стремительно вышел.
Отец проводил меня на вокзал и в это время почти ничего не говорил, только спросил, уверена ли я, что ничего не забыла, и тепло ли одета. Тепло ли я одета? На дворе август, и жара стоит неимоверная! Это только доказывает, насколько он рассеян и как мало думает обо мне.
Он получил мой билет, сдал багаж, сделал остальные важные и нужные вещи, а потом мы сели ждать поезд. И что вы думаете он сделал? Поговорил со мной, сказал, как был рад, что я жила с ним, и как ему жаль, что я уезжаю, сказал и другие милые слова, которые положено говорить, когда гость уезжает? Нет, он этого не сделал.
Отец снова спросил, уверена ли я, что ничего не забыла, и тепло ли одета, достал газету и начал читать. Наверное, он притворился, что читает, потому что ни разу не перевернул страницу. Дважды, когда я смотрела на него, он задумчиво разглядывал меня. Поэтому‑то я и считаю, что он просто притворялся, лишь бы не разговаривать со мной.
Но и это продлилось недолго: затем отец принялся рассматривать карту на стене напротив, потом – большое расписание в другом углу. Затем он снова посмотрел на часы с видом «неужели этот поезд никогда не придет?» и снова вернулся ко мне.
Как вы думаете я себя чувствовала, когда он на глазах у всех демонстрировал, как мечтает, чтобы я наконец уехала? Думаю, отец ждал поезда не меньше меня. Поезд еще и опоздал на десять минут; мне казалось, что он уже никогда не придет!
Я так надеялась, что отец не пойдет провожать меня до вагона. Так тяжело, когда о тебе заботятся только из чувства долга! Но он пошел, хотя я говорила ему, что прекрасно справлюсь сама и уже взрослая. Отец лишь поджал губы и сказал ледяным голосом:
– Ты так спешишь поскорее от меня избавиться?
Как будто это я хотела от кого‑то избавиться! В поезде он вел себя ничуть не лучше, чем на вокзале: нервничал и суетился, как пожилая дама, и всячески демонстрировал, как хочет, чтобы все поскорее закончилось. Но потом произошла забавная вещь. Как и мама, он разговаривал с проводником. (Как это было ужасно! А ведь я на целых шесть месяцев старше, чем была!) Потом он усадил меня на место (я про отца, а не про проводника), наклонился и вдруг поцеловал… Отец! Но прежде, чем я успела что‑то сказать или хотя бы взглянуть на него, он исчез, хотя до отправления поезда оставалось еще минут пять!
Я нормально доехала до Бостона, ничего особенного не произошло. Этот проводник оказался не таким милым и вежливым, как тот, с которым я ехала сюда. В вагоне не было ни дамы с ребенком, с которым можно было бы поиграть, ни симпатичного молодого джентльмена, который одолжил бы мне журналы или купил конфеты. Но ехать было недолго, поэтому я не скучала. Кроме того, я знала, что меня ждет мама.
Была ли я рада наконец ее увидеть? Еще бы! И мама, и дедушка, и тетя Хэтти, и даже малыш Лестер вели себя так, словно были рады меня видеть. Лестер, который так сильно вырос, помнил меня. Они сказали, что я тоже выросла и выгляжу очень хорошо (забыла рассказать, что, конечно же, я надела одежду Мари, хотя тетя Джейн наверняка хотела отправить меня домой в синей бумазее и башмаках из телячьей кожи. Как будто я могла появиться в Бостоне в таком виде!).
Но как же хорошо было снова сесть в автомобиль! И как прекрасно, когда люди вокруг одеты не в черную шерсть и строгие воротнички. Я так и сказала, чем мама была очень довольна.
– Ты ведь рада вернуться, дорогая? – воскликнула она, обняв меня.
Мама выглядела такой счастливой, когда я снова и снова рассказывала ей о том, как хорошо снова быть Мари, как я люблю ее, Бостон, автомобили, красивые платья, людей и шум.
Тогда она не упоминала об отце, но позже, когда мы остались в моей красивой комнате одни, чтобы я могла переодеться, мама заставила меня сказать, что отец не отвоевал у нее мою любовь, что я не люблю его больше, чем ее, и что мне больше нравится жить с ней.
Потом она задала еще много вопросов: что я делала, о тете Джейн, как она выглядит, об отце, любит ли он звезды, как и прежде. (Она расспрашивала, хотя знала почти все, потому что я уже писала об этом в письмах.) Маме было очень интересно все, что я ей рассказываю.
Мама спросила, не одиноко ли отцу, я ответила, что нет, что он легко мог бы обзавестись дамским обществом, если бы не убегал от визитерок. А когда она спросила, что я имею в виду, то рассказала ей про миссис Дарлинг и остальных – как они приходят по вечерам и воскресеньям и как отец прячется от них в обсерватории. Она рассмеялась, но тут же стала очень серьезной – такое выражение лица у нее бывает в церкви, когда она произносит Символ веры. Она сказала, что это очень печально и, что она надеется, что мой отец найдет какую‑нибудь достойную женщину, которая станет для него хорошей парой.
Потом позвонили к ужину, и мама замолчала. На ужине был гость. Скрипач. Он принес скрипку, и они с мамой целый час играли вместе. Он такой красивый! И мне очень нравится. Я так надеюсь, что он тот самый ! В любом случае я верю, что у мамы кто‑то появился. Я не хочу, чтобы ее роман закончился, так и не начавшись. Как уже говорила, я очень хочу, чтобы мама нашла кого‑нибудь, кто женился бы на ней, тогда она перестала бы быть разведенной.

* * *

Месяц спустя 
Да, знаю, что уже целую вечность не притрагивалась к своей книге, но у меня не было ни одной свободной минуты.
Во‑первых, начались занятия, и мне нужно было ходить в школу. И конечно же, я должна была рассказать девочкам об Андерсонвилле – за исключением Стеллы Мэйхью и моего ухода из школы. Об этом я рассказывать не стала.
Вы не представляете, как я была рада вернуться в эту школу – настоящую школу, непохожую на ту, что была в Андерсонвилле! Да и вообще, все здесь другое. Мне гораздо больше нравится быть Мари, чем Мэри. Я знаю, что здесь я никогда не стану доктором Джекилом и мистером Хайдом. Я всегда буду хорошей.
Забавно, насколько легче быть такой в шелковых чулках и мягком белом платье, чем в синей бумазее и телячьих башмаках. Я признаю, что Мари иногда забывается и говорит словами Мэри, например, называет Ольгу наемной прислугой, а не горничной, как хочет тетя Хэтти, и обед – ужином.
Я слышала, как тетя Хэтти сказала маме, что понадобится целых шесть месяцев, чтобы отучить Мэри Мари от этих диковинных деревенских привычек. (Так что, как видите, даже жизнь Мари не сахар. Пытаться быть сначала Мэри, а потом Мари, даже с разницей в полгода, – не самое простое занятие.) Думаю, маме не очень понравилось то, что тетя Хэтти сказала о моих манерах. Я не знаю всего, что говорила мама, но по тому немногому, что я услышала, и по тому, как она выглядела и вела себя, поняла, что ей не нравится слово «диковинный» применительно к ее маленькой девочке.
Мама чудесная. И она так счастлива! И кстати, я думаю, что тот самый  – это скрипач. Он часто бывает здесь, и мама ходит с ним на концерты, спектакли, катается на его автомобиле. Она всегда надевает свои самые красивые платья, тщательно подбирает туфли и шляпки. Я волнуюсь! Мне так нравится за ними наблюдать! Я, конечно, не слежу – просто наблюдаю так, чтобы они не видели, – и не подслушиваю, ведь я не из тех, кто делает это тайком. Но все же мне нужна информация для книги, поэтому если я случайно окажусь в кресле в углу библиотеки и услышу что‑нибудь, то ничего страшного.
И я кое‑что слышу.
Скрипач говорит, что у мамы прекрасные глаза, ему так нравится их голубой оттенок. Он очень одинок и никогда не встречал женщину, которая бы по‑настоящему его понимала. Он считает, что их души звучат в унисон. (Господи, сейчас это звучит смешно и нелепо, совсем не так, как в тот момент, когда он это сказал. Тогда его слова казались очень красивыми.)
Мама ответила ему, что ей тоже одиноко и она очень рада, что у нее есть такой друг, как он. Скрипач сказал, что ценит ее дружбу превыше всего на свете, что он не может отвести от нее взгляда, а мама часто краснеет, становясь такой хорошенькой, когда он входит в комнату.
Если это не любовь, то я не знаю что.
Я уверена, что скрипач собирается сделать маме предложение. Это так интересно! Я понимаю, что если она согласится, то он станет моим новым отцом. Конечно, я не могу не задаться вопросом, понравится ли мне это. Иногда мне кажется, что нет, и я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы у меня так и не появились новые отец или мама. Мне никогда не понадобились бы новая мама и новый отец, если бы мой‑отец‑по‑решению‑суда всегда был бы таким же милым, каким бывал два или три раза в обсерватории.
Но не я же выбираю, а мама. И если ей нравится скрипач, то я не могу возражать. Кроме того, он мне очень нравится. Он лучший из всех. Я в этом уверена. А это уже кое‑что. А еще я рада, что у меня появился шанс превратить эту историю любви в любовную сагу, но главным счастьем было бы, если бы мама наконец перестала быть разведенной.
Кажется, мистер Харлоу больше сюда не приезжает. Во всяком случае, я не видела его здесь ни разу с тех пор, как вернулась, и никто не упоминал его имени. Гостей довольно много, есть и новые, но чаще всего у нас бывает скрипач, и мама часто ходит с ним в разные места.
Поэтому мне и кажется, что он и есть тот самый .
Отец мне не пишет.
Я жду писем от него, хотя у него нет ни одной причины мне писать, ведь раньше он никогда этого не делал, а я его дочь только по решению суда. Я почему‑то думала, что папа напишет мне хоть маленькую записочку в ответ на мое письмо с благодарностью за гостеприимство. Это мама велела написать ему.
Но он так и не ответил.
Интересно, как у него дела и скучает ли он по мне? Хотя конечно же нет. Ведь я же не звезда!

* * *

Через два дня после Дня благодарения 
Кажется, у скрипача появился соперник. Я точно знаю. Его зовут мистер Истербрук. Он старый, ему около сорока, лысый и толстый, и у него много денег. И он очень уважаемый человек. (Я слышала, как это сказала тетя Хэтти.) Мистер Истербрук ужасно веселый, и он мне нравится, потому что приносит мне самые красивые коробки конфет. Правда, он называет меня Кошечкой. (Что мне не очень нравится, я бы предпочла, чтобы он называл меня мисс Андерсон.) Он не так хорош собой, как скрипач, но я не удивлюсь, если окажется, что с мистером Истербруком куда комфортнее жить.
В присутствии такого мужчины, как скрипач, хочется выглядеть безупречно: привести в порядок прическу, ногти, обувь, а с мистером Истербруком можно с удовольствием посидеть в огромном кресле перед камином и вытянуть уставшие ноги в старых тапочках.
Мистер Истербрук – брокер и не интересуется музыкой, поэтому во время игры скрипача он со скучающим видом вертит в руках цепочку часов и, прежде чем что‑то сказать, громко прочищает горло. Автомобиль мистера Истербрука куда больше и красивее, чем у скрипача. Тетя Хэтти говорит, что скрипач взял автомобиль напрокат. Букеты, которые мистер Истербрук посылает маме, тоже красивее и больше. Тетя Хэтти тоже это заметила. Кажется, она замечает малейшие подробности, касающиеся мистера Истербрука.
Тете Хэтти он нравится гораздо больше скрипача. Я однажды слышала ее разговор с мамой. Она сказала, что невозможно всерьез заинтересоваться ленивым и нерадивым скрипачом, у которого наверняка нет ни доллара на черный день, в то время как можно выбрать джентльмена с состоянием и положением в обществе, вроде мистера Истербрука… В общем, у нее есть мнение на этот счет. Разумеется, она имела в виду маму. Я это знаю, ведь я уже не ребенок.
Мама тоже это поняла, и ей это не понравилось. Она покраснела, прикусила губу и ответила ледяным тоном:
– Я понимаю, о чем ты, Хэтти, но, даже если признать, что этот уважаемый безупречный джентльмен ждет, что его выберут (чего не происходит), я вынуждена напомнить тебе, что у меня уже был роман с достойным безупречным джентльменом с состоянием и положением в обществе и мне не нужен еще один.
– Но, моя дорогая Мэдж, – снова начала тетя Хэтти, – выйти замуж за человека без денег…
– Я пока что не выхожу замуж, – ледяным тоном сказала мама, – но вот что я тебе скажу, Хэтти. Я бы предпочла жить на хлебе и воде в бревенчатой хижине с мужчиной, которого люблю, чем во дворце с уважаемым безупречным джентльменом, от которого меня бросает в дрожь каждый раз, когда он входит в комнату.
Как только она произнесла эти слова, я, читавшая на самом видном месте у окна, перебила ее. Похоже, они забыли о моем присутствии, потому что удивились, когда я заговорила. Предоставляю вам судить, было ли сказанное мной правильным в этой ситуации.
– Конечно, мама! – воскликнула я. – И вообще, если бы ты вышла замуж за скрипача, а потом выяснила, что он тебе не нравится, то это неважно, потому что ты можешь в любой момент развестись с ним, как поступила с отцом, и…
Но они не дали мне закончить и вообще что‑то еще сказать. Мама в ужасе воскликнула: «Мари!» – а тетя Хэтти закричала: «Детка!» Они выглядели потрясенными, всплеснули руками и переглянулись с таким выражением, какое всегда делают взрослые, недовольные молодежью, и вышли из комнаты, переговариваясь об извращенной морали и о ее пагубном влиянии на детскую психику. Мама упрекала тетю Хэтти за то, что она говорит о таких вещах при ребенке, то есть передо мной, конечно. Потом они ушли слишком далеко, и я перестала их слышать. Но я не понимаю, зачем было поднимать такой шум.
Ни для кого не секрет, что мама получила развод, и если сделала это однажды, то, конечно, может получить снова. (Именно так я и собираюсь поступить, когда выйду замуж, и он, то есть муж, мне надоест.) Да, я знаю, что миссис Мэйхью и ее окружение считают, что разводы – это не очень хорошо; но никто не смеет говорить мне, что какой‑то поступок моей мамы плох. А она развелась. На этом все!

* * *

Неделю спустя 
Мало что произошло за это время, так, одно‑два события. Но, возможно, мне стоит рассказать о них, пока я не забыла, тем более что они касаются любовной линии, а я всегда рада, когда случается что‑нибудь подобное. Я очень переживала, что любви в романе так и не случится, но теперь думаю, что она все‑таки появится. И это будет мамина история, потому что ситуация с мистером Истербруком и скрипачом становится все интереснее.
Им обоим нравится мама. Это очевидно любому, и, конечно же, маме тоже. Но кого она выберет, я не знаю. Никто не знает. Зато совершенно ясно, какого выбора ждут дедушка и тетя Хэтти! Конечно, мистера Истербрука.
Он ужасно милый, на днях принес мне очень красивый браслет, но мама не разрешила его взять, и мистеру Истербруку пришлось забрать его обратно. Кажется, ему это не очень понравилось, да и мне тоже. Я очень хотела принять этот браслет, но мама говорит, что я еще слишком молода, чтобы носить такие украшения. Ох, настанет ли когда‑нибудь то время, когда я стану достаточно взрослой, чтобы занять достойное место в обществе? Иногда мне кажется, что это никогда не произойдет!
Как я уже сказала, всем понятно, кому отдают предпочтение дедушка и тетя Хэтти, а вот насчет мамы я не уверена. Она ведет себя странно: то ни с кем из них не хочет проводить время, то общается сразу с обоими. Мама выглядит так, словно ей все равно, с кем именно быть, лишь бы куда‑нибудь пойти. Я думаю, что на самом деле ей нравится скрипач; кажется, дедушка и тетя Хэтти тоже так считают.
Вчера вечером за ужином кое‑что произошло. Видимо, дедушка услышал о скрипаче что‑то неприятное и хотел рассказать маме. Но она и тетя Хэтти не дали ему это сделать: сначала укоризненно посмотрели на него, потом на меня, а потом снова на него, словно говоря «не перед ребенком же». Тогда дедушка пожал плечами и замолчал.
Но я думаю, что потом он рассказал им все в библиотеке, потому что я слышала взволнованные и громкие голоса оттуда. Наверное, маме не понравилось то, что они рассказали, и она рассердилась. Я слышала, как, уходя, она сказала, что не верит ни единому слову и считает, что жестоко и стыдно рассказывать такие вещи только потому, что им не нравится человек.
У нее была договоренность с мистером Истербруком, что утром они покатаются на автомобиле, но вместо этого мама отправилась со скрипачом на утреннее представление мюзикла. Когда она ушла, тетя Хэтти вздохнула, пожала плечами, посмотрела на дедушку и сказала, что, кажется, они подтолкнули ее прямо в его объятия и что Мэдж никогда не везло в жизни.
Наверное, они думали, что я не пойму, но я все прекрасно поняла. Они думали, что, пересказывая слухи о скрипаче, заставят маму отказаться от него, но вместо этого она еще больше к нему привязалась, потому что пожалела.
Забавно, правда?

* * *

Неделю спустя 
Теперь точно кое‑что произошло! Позвольте сразу предупредить, что теперь скрипач мне нравится не больше, чем дедушке и тете Хэтти. И это не только из‑за того, что случилось вчера вечером. Все началось давно, неделю назад, когда я впервые увидела, как он разговаривал с Терезой, которая впустила его в дом.
Тереза очень красивая, и я думаю, что он тоже так считает. Во всяком случае, я слышала, как скрипач говорил ей об этом в прихожей, а Тереза смеялась, краснела и отводила глаза. Потом они увидели меня, он напрягся и очень вежливо и с достоинством сказал:
– Передайте мою карточку миссис Андерсон.
И Тереза тоже очень вежливо и с достоинством ответила:
– Да, сэр.
Что ж, с этого все и началось. Теперь я понимаю, в чем дело, хотя тогда решила, что он просто считает Терезу красивой, как и все мы.
Но четыре дня назад я снова их увидела. В тот раз он попытался обнять ее, а на следующий день – поцеловать, и через минуту она ему это позволила. И даже не один раз. А вчера вечером я слышала, как скрипач сказал Терезе, что она лучшая девушка на свете и он был бы совершенно счастлив, если бы мог на ней жениться.
Вы можете себе представить, что я почувствовала? Все это время я думала, что он приезжает к маме! А теперь узнаю, что скрипачу нужна была другая и он приезжал к маме только для того, чтобы увидеться с Терезой!
Терезой!
Сначала я разозлилась. Страшно разозлилась. Еще я испугалась, потому что начала волноваться за маму: ей наверняка не понравится, что скрипач любит Терезу. Я вспомнила, как много времени мама проводила с ним, какие красивые платья и шляпки она надевала для него, и все остальное. Как она нарушила договоренность с мистером Истербруком из‑за скрипача, и я разозлилась еще сильнее. Как подло было с его стороны использовать бедную маму в качестве прикрытия, чтобы скрыть свои ухаживания за Терезой! Да еще и испортить мой романтический сюжет, который так хорошо складывался!
Но мне уже лучше. Я все обдумала и не считаю, что маме есть до этого дело. Ей не нужен мужчина, который притворялся, что ухаживает за ней, а на самом деле приударяет за наемной прислугой, то есть горничной. Кроме того, остался мистер Истербрук (и еще пара человек, о которых я ничего не писала, так как не думала, что у них есть шанс). А что касается сюжета, то вовсе он не испорчен, потому что будет гораздо интереснее, если скрипач влюбился в Терезу, а не в маму, потому что Тереза занимает другое положение в обществе и это делает все мезальянсом.  (Я не помню точно, что это за слово, но знаю, что оно означает союз, в котором все идет наперекосяк, потому что влюбленные не равны друг другу.) Конечно, это не так уж приятно для тех, кому придется жить в таких условиях, но сюжет выйдет очень романтичный и захватывающий.
Так что все в порядке.
Пока я никому не рассказывала об этом, так что я единственная, кто знает об этом и хоть что‑то видел. Конечно, я предупрежу маму, если сочту нужным. Когда мама немного разберется в ситуации, то не будет против. И как смешно будет, когда тетя Хэтти и дедушка узнают, что их все это время дурачили и мама тут вовсе ни при чем?
Не знаю. Это же история любви, в конце концов!

* * *

Два дня спустя 
Ох, что произошло! Что вы думаете? А произошло следующее! Этот гадкий скрипач – просто отъявленный негодяй! Представляете, что он натворил? Он сделал маме предложение, – настоящее! – и это после его слов Терезе, что будет совершенно счастлив, если сможет на ней жениться. А мама все это время ничего не знала! Как я рада, что смогла спасти ее! Само предложение я, конечно, не слышала, но знаю, что было после.
Дело было так.
Они – мама и скрипач – катались на автомобиле. Он заехал за ней в три часа и сказал, что сегодня прекрасный, теплый день, который, возможно, будет последним в этом году, поэтому она просто обязана поехать. И мама согласилась.
Когда они вернулись домой, то вошли в библиотеку. (Я сидела на своем любимом диванчике у окна и читала.) Они даже не посмотрели в мою сторону, а сразу пошли к камину, где скрипач взял мамины руки и сказал:
– Почему ты хочешь подождать, дорогая? Почему ты не можешь дать ответ сейчас и сделать меня самым счастливым человеком на свете?
– Да‑да, я понимаю, – ответила мама (по ее голосу было понятно, что она дрожит), – но если бы я была уверена… в себе.
– Но, дорогая, ты же уверена во мне! – вскричал скрипач. – Ты знаешь, как я люблю тебя, что ты единственная женщина, которую я когда‑либо любил и полюблю.
Да, вот так он и сказал – солгал  – моей маме! Боже мой!
Думаете, я стала ждать продолжения? Ну уж нет!
Я вскочила с диванчика, а моя книга с грохотом упала на пол. Господи, они даже подпрыгнули от удивления! Я не подумала, как они воспримут мое внезапное появление, и не стала ждать ни минуты. Я не извинилась, не сказала ничего вежливого, хотя, возможно, должна была, а приступила к делу – говорила много и быстро.
Я даже не помню, что именно, но точно знаю, что спросила его, почему он так нагло лжет маме, если он только что говорил все то же самое Терезе, обнимал ее, целовал и все такое. Я сама видела. И…
Я хотела сказать, что думаю о нем, но у меня не получилось выложить и половины, потому что мама закричала:
– Мари! Мари! Замолчи!
И тогда мне пришлось остановиться. Потом она сказала, что мне лучше пойти в свою комнату. Я ушла и больше ничего не знаю. Через какое‑то время мама вошла ко мне и сказала, чтобы я ни с ней, ни с кем‑либо еще не говорила об этом, что я должна постараться забыть эту ситуацию.
Я попыталась объяснить ей, что все видела и слышала собственными глазами и ушами, но мама не позволила мне этого сделать, а только покачала головой и сказала:
– Не надо, дорогая.
И добавила, что ничего хорошего из этих разговоров не выйдет и лучше мне об этом забыть. Мама была очень милой и нежной и даже пыталась улыбаться, хотя ее губы были плотно сжаты.
Думаю, она объяснила этому негодяю, что к чему. Как бы то ни было, я знаю, что они долго говорили, прежде чем она пришла ко мне. В окно я увидела, как он, с красным лицом и помятым видом, решительно удаляется.
Я, конечно, не знаю, что будет дальше и вернется ли он когда‑нибудь за Терезой, но думаю, если она узнает правду, то не захочет его видеть.
Интересно, где же мне теперь брать сюжет для любовной истории?

* * *

Через два дня после Рождества 
Случилось еще одно замечательное событие: я получила письмо от отца. От отца! Письмо! Настоящее!
Оно пришло сегодня утром. Мама, которая принесла его, казалась немного странной: на щеках выступили красные пятна, а глаза ярко блестели.
– Кажется, тебе написал отец, – сказала она, протягивая письмо.
Перед словом «отец» она, как всегда, замялась. Мама почти никогда не упоминает его, но если это происходит, то всегда делает забавную маленькую паузу.
Наверное, лучше сказать прямо сейчас, пока я не забыла, что мама сильно изменилась с тех пор, как скрипач сделал ей предложение. Не думаю, что она всерьез переживает из‑за него, но та ситуация ее явно расстроила. Однажды я слышала, как она говорила об этом с тетей Хэтти:
– Подумать только, такое могло случиться только со мной! Я ведь действительно сомневалась… Думала согласиться. Боже, Хэтти!
Тетя Хэтти поджала губы и с видом «я‑же‑тебе‑говорила» сказала:
– Тебя спасло Провидение, Мэдж. Ты должна научиться ценить настоящих мужчин. Вот мистер Истербрук…
Но мама даже слушать не стала, засмеялась, зажав уши руками, и воскликнула:
– Ах, этот мистер Истербрук! – и выбежала из комнаты.
С мистером Истербруком она видится уже не так часто, как раньше, порой они ходят куда‑то, но эти прогулки не представляют ни малейшего интереса – для этого романа, я имею в виду.
Да и других мужчин она не особенно привечает. Боюсь, теперь мало шансов, что мамина любовная история превратит эту книгу в настоящий роман. Буквально на днях я слышала, как она сказала дедушке и тете Хэтти, что любовь – это иллюзия и капкан. Хотя она и смеялась, но мне показалось, что говорила это серьезно. Похоже, ей не нравится ни один мужчина, который посещает наш дом. Кажется, она предпочитает все свое время (когда я не в школе) проводить со мной. Мы разговариваем о разных вещах. (Мне нравятся наши разговоры. Есть большая разница между диалогом и монологом. У отца всегда бывает монолог.)
Однажды мама заговорила со мной о браке; я сказала, что если мне не понравится брак или я устану от мужа, то всегда могу отказаться от них, вернуться домой и жить прежней жизнью.
Но маме мои слова не понравились. Она сказала, что нельзя так говорить и что зажить прежней жизнью уже не получится, уж она‑то об этом знает. Раньше ей тоже казалось, что так можно. Мама где‑то читала, что нельзя стать прежним, как нельзя вернуть платье обратно в магазин и ожидать, что оно снова превратится в отрез ткани. Конечно, это невозможно, когда платье уже раскроили!
Мама говорила много, а после отцовского письма – стала еще больше. Ой, а я ведь еще не рассказала о письме! Сейчас…
Как я уже упоминала, мама принесла его и сказала, что, скорее всего, оно от отца. Я видела, что ей интересно его содержание. Думаю, письмо удивило меня не меньше ее, хотя и обрадовало гораздо больше.
Когда она увидела, что я в восторге бросилась за конвертом, она вздрогнула и посмотрела на меня с обидой:
– Мари, я не знала, что письма отца так много для тебя значат.
Не помню, что я на это ответила, наверное ничего. Ведь я уже начала читать – так мне было интересно узнать, что он пишет.
Я перепишу текст письма целиком, тем более что оно короткое.

ДОРОГАЯ МЭРИ! 
Рождество почему‑то заставило меня задуматься о тебе. Я жалею, что не послал тебе подарка, но у меня не было ни малейшего представления о том, что могло бы порадовать тебя. По правде говоря, я пытался что‑то выбрать, но вынужден был отказаться от этой затеи. 
Мне интересно, хорошо ли ты проводишь время и чем теперь занимаешься. Вообще‑то я уверен, что все в порядке – ведь ты теперь Мари. 
Видишь, я не забыл, как ты устала быть Мэри. Честно говоря, не могу тебя винить. 
И раз уж я спросил, как ты провела Рождество, честно будет рассказать, как провел его я. Наверное, очень хорошо. По крайней мере, так говорит твоя тетя Джейн. Я слышал, как она вчера беседовала с соседкой. Она сказала, что приложила все усилия, чтобы развлечь меня. Так что, конечно, я должен быть рад. 
Подавали очень вкусный ужин, и она пригласила миссис Дарлинг, мисс Сноу и мисс Сэнборн. Джейн сказала, что не хочет, чтобы мне было одиноко. Но даже в толпе иногда бывает очень одиноко. Ты знала об этом, Мэри? 
После ужина я оставил их болтать и отправился в обсерваторию. Наверное, я заснул там на кушетке, потому что, когда я проснулся, было уже совсем темно. Но меня это не смутило, поскольку я хотел провести несколько наблюдений. Была прекрасная ясная ночь, и я оставался в обсерватории почти до самого утра. 
Что думаешь? Я полагаю, Мари теперь каждый день играет на пианино? К инструменту здесь никто не прикасался с тех пор, как ты уехала. Хотя нет, твоя тетя играла на нем гимны на собрании миссионеров. 
А как ты провела Рождество? Может быть, ты напишешь мне об этом? 
ТВОЙ ОТЕЦ 

Мама мерила шагами комнату, пока я зачитывала письмо вслух. Минуту она молчала, а потом резко повернулась и с трудом выдавила:
– В этом письме совсем нет упоминаний о твоей маме, Мари. Полагаю, твой отец совсем забыл о моем существовании.
Я ответила, что так не думаю и уверена, что он помнит о ней, потому что часто задавал мне вопросы о том, чем она занимается, о скрипаче и все такое.
– Скрипаче?! – вскричала мама, снова поворачиваясь ко мне (она по‑прежнему ходила по комнате). – Ты хочешь сказать, что рассказывала отцу о нем?
– Ну не все. – Я старалась быть спокойной, чтобы она тоже успокоилась (но это не сработало). – Я не могла рассказать ему то, что тогда еще не произошло. Но он знает о его существовании, и про остальных, и про то, что я не знаю, кого ты выберешь, и…
– Ты сказала ему, что не знаешь, кого я выберу?! – задохнулась мама.
Вид у нее был потрясенный. Хотя я подробно описала, что именно рассказывала, снова и снова уверяла ее, что отец очень этим заинтересовался, но лучше не стало. Она лишь буркнула:
– Очень заинтересовался, подумать только!
И еще долго ходила по комнате, а потом вдруг бросилась на диван и зарыдала, словно у нее вот‑вот разорвется сердце. Я попыталась ее утешить, но только усугубила ситуацию. Она обнимала меня и плакала.
– Милая, разве ты не видишь, как это ужасно?
И тогда она снова заговорила о том, что такое брак и развод, снова прижала меня к себе и продолжила плакать.
– Неужели ты не понимаешь, как дико и неестественно жить таким образом? А для тебя, бедная моя, что может быть хуже? И вот я ревную дочь к ее собственному отцу, боюсь, что она будет любить его больше, чем меня! Я знаю, что не должна говорить тебе всего этого, знаю! Но я не могу. Ты мне нужна! Нужна каждую минуту, но я должна отдавать тебя на шесть месяцев в году! Он твой отец, Мари. И он хороший человек. Я знаю это, потому что видела других мужчин. И ты должна любить его. Но я так боюсь, что ты полюбишь его больше и захочешь бросить меня. А я не могу тебя отдать! Не могу!
Тогда я, конечно, попыталась сказать, что ей не придется меня отдавать и что я люблю ее гораздо больше, чем отца. Но даже это не утешило маму: она сказала, что я должна любить отца, что он одинок и нуждается во мне. Я нужна ему так же, как и ей, а может даже больше.
А потом она снова заговорила о том, как неестественно и ужасно жить так, как мы живем, назвала себя гадкой женщиной, потому что позволила всему этому случиться, сказала, что если бы только могла прожить жизнь заново, то поступила бы иначе… совсем иначе.
Потом мама снова начала плакать, и я ничего не могла поделать; конечно же, я распереживалась и тоже зарыдала. Тогда она успокоилась, замолчала и яростно вытерла глаза мокрым носовым платком. И спросила, о чем она вообще думала, когда разговаривала на такие темы с ребенком. И позвала меня кататься на машине.
И мы поехали.
И весь остаток дня мама была такой веселой и жизнерадостной, что можно было подумать, будто она вовсе никогда не плакала.
Ну разве это не смешно?
Конечно, я сразу же отвечу на письмо отца, но у меня нет ни малейшего представления о том, что ему написать.

* * *

Неделю спустя 
Вчера я ответила на письмо отца, и оно уже отправилось по адресу. Мне было ужасно тяжело, потому что я не знала, что написать. Все началось хорошо, и я думала, что так и будет дальше, но потом меня осенило, что я делаю – пишу письмо своему отцу! Я представляла, как он будет выглядеть, когда получит его. Отец, строгий и величественный, сидя в своем кресле в библиотеке, разрежет конверт ножом для бумаги и опустит взгляд на мои строчки. Когда я думала об этом, мое перо замирало.
Как я вообще могла подумать, что смогу написать то, что мой отец захочет прочитать?
Поэтому я старалась обдумывать то, о чем пишу, и говорить о важных вещах, которые могут заинтересовать серьезного человека – о президенте, нашей великой стране, погоде и планах на урожай.
Я начала: «Дорогой отец! Я беру в руки перо, чтобы сообщить тебе, что…»
Потом я остановилась, поразмышляла, погрызла перо и снова что‑то записала. Но это было ужасно, и я знала это, поэтому рвала листок и начинала сначала. И так повторялось три раза, а потом я просто расплакалась. Казалось, что я никогда не смогу закончить письмо. Я даже хотела попросить маму о помощи, но потом вспомнила, как она плакала, когда пришло письмо, и говорила о том, как дико и неестественно все это и как она боялась, что я буду любить отца больше, чем ее. Я испугалась, что это повторится, поэтому не стала этого делать.
А через некоторое время я просто перечитала письмо отца, и мне стало так тепло и радостно, как в самый первый раз. Как будто я снова оказалась с ним в обсерватории и он рассказывает мне о звездах. Я забыла о том, что боюсь его, об урожае, о президенте и стране. Я просто вспомнила, что он попросил меня рассказать, как прошло Рождество; тогда я поняла, что это будет просто. Проще всего на свете! Я взяла новый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и начала заново.
И на этот раз у меня не возникло ни малейшего затруднения. Я рассказала ему про елку, подарки, маленькие разноцветные лампочки, про то, как весело мы пели и играли. Как в рождественское утро выпал чудесный снег и мистер Истербрук приехал на прекрасных санях, запряженных двумя лошадьми, и повез нас с мамой кататься, как мы чудно провели время, как хороша была мама – румяная, со светящимися глазами, а когда мы вернулись домой, мистер Истербрук сказал, что мы больше похожи на сестер, чем на мать и дочь. Разве это не мило с его стороны? Конечно, я рассказала еще немного о мистере Истербруке, чтобы отец знал, кто он такой – новый мамин друг, с которым я познакомилась, только когда вернулась сюда, что он очень богатый и почтенный человек. Тетя Хэтти так и сказала.
Потом я написала, что после обеда пришел другой джентльмен и повел нас на прекрасный концерт. И в завершение я рассказала о рождественской вечеринке, которая состоялась вечером, и о том, как прекрасно выглядел дом и мама, а гости сделали комплимент моей красоте.
Вот и все. Когда я закончила, то увидела, что написала очень длинное письмо. Сначала я испугалась, что оно вышло таким длинным, но потом вспомнила, что отец сам просил меня об этом – рассказать, как прошло Рождество.
И я отправила письмо.

* * *

Март 
Да, я знаю, что прошло довольно много времени, но мне нечего было сказать… Ничего нового или захватывающего не происходило – школа и повседневные дела. Только мистер Истербрук больше не приходит. Да и скрипач не посещал нас с того самого дня, когда сделал предложение. Я не знаю, делал ли мистер Истербрук предложение – он просто вдруг перестал приходить, а причина мне неизвестна.
Я уже не так часто подслушиваю, как раньше. Я по‑прежнему люблю свое место на диванчике в библиотеке, но почти все, кто туда заходит, смотрят сразу туда. Конечно, когда они замечают меня, то почти сразу прерывают разговор. Поэтому я мало что узнаю теперь.
Впрочем, и слушать особо нечего. Просто ничего не происходит; теперь не так весело, как было раньше, когда здесь бывали мистер Истербрук и остальные. Они перестали приходить. Я уже и не мечтаю, что когда‑нибудь смогу написать мамину историю любви.
С моей историей дела обстоят не лучше. Мне пятнадцать, а скоро будет шестнадцать (дурацкая речка с ручьем давным‑давно слились!). Но мама ведет себя почти так же, как тетя Джейн, когда молодые люди оказывают мне знаки внимания. Она изредка разрешает мне гулять с мальчиками из школы, но я всегда должна быть под присмотром. И когда, спрашивается, им говорить что‑нибудь по‑настоящему интересное, если рядом мама или тетя Хэтти? Только эхо отзывается: никогда! Так что я уже почти перестала об этом думать.
Конечно, остается Андерсонвилль, в который я вернусь этим летом, может быть, там что‑нибудь и случится, но я сомневаюсь.
Я забыла сказать, что от отца больше не было вестей. Я ответила на его рождественское письмо, написала так, как сумела, и рассказала ему все, о чем он просил. Но отец так и не написал больше. Честно говоря, я расстроена, потому что ждала от него письма, думаю, мама тоже.
Она столько раз спрашивала меня, получила ли я от него ответ. Когда я говорю «нет», то она выглядит так забавно: вроде и рада, а вроде расстроена.
Мама теперь очень странная. Например, неделю назад она подарила мне чудесную коробку конфет – целых два фунта, а мне никогда не разрешали есть больше полуфунта за раз. Но как раз в тот момент, когда я подумала, что наконец‑то устрою себе настоящий праздник и съем столько, сколько хочу, – как вы думаете, что она сказала? Что я могу съесть три штучки в день, и ни одной больше. Тогда я спросила ее, зачем она подарила мне такую большую коробку, а мама ответила, что это научит меня самодисциплине. Что самодисциплина – одна из самых замечательных вещей в мире. Если бы ее научили этому в детстве, то мамина жизнь сложилась бы совсем по‑другому. Она подарила мне большую коробку конфет, чтобы научить меня отказывать себе и брать только три штучки каждый день.
Три штучки! Из этой огромной коробки, при взгляде на которую у меня слюнки текут! И все это только для того, чтобы научить меня этой гадкой самодисциплине!
Так могла бы поступить тетя Джейн, но не мама!

* * *

Неделю спустя 
Пришло письмо от отца, и произошло это вчера вечером. Оно было совсем короткое, в нем не говорилось ничего о том, что я писала в прошлый раз. Но я все равно ужасно гордилась! Да, в письме не было ничего особенного, кроме того, что я могу остаться в Бостоне до июня, когда закончатся занятия. Но он сам  написал мне.
Отец мог попросить тетю Джейн написать маме, как делал это раньше. Но он забыл о своих звездах достаточно надолго, чтобы немного подумать обо мне, вспомнить о школе, о том, что я не могу ходить в нее в Андерсонвилле, поэтому он и сказал, что мне лучше остаться здесь, пока занятия не закончатся.
Я так счастлива, что могу остаться! Письмо меня очень обрадовало. И маму тоже. Она сказала, что очень мило со стороны отца пожертвовать почти тремя месяцами из его шести, чтобы я могла ходить в школу здесь. Да, она так и сказала. А однажды я услышала, что мама говорила тете Хэтти, что ей хочется поблагодарить отца. Но тетя фыркнула и сказала, что он должен был так поступить и что она не стала бы писать человеку, который так старательно избегает переписок с ней. Наверное, поэтому мама не стала этого делать.
А вот я ответила. Правда, мне пришлось написать три письма, прежде чем вышло то, которое мама разрешила отправить. В первом я радовалась тому, что остаюсь, поэтому мама сказала, что этим я могу причинить боль отцу, а ведь он был так добр ко мне. Второе звучало так, как будто я очень жалею, что не поеду в Андерсонвилль первого апреля, и мама сказала, что нельзя, чтобы он подумал, что я не хочу оставаться в Бостоне. К моменту написания третьего письма я была достаточно рада тому, что остаюсь, и достаточно жалела, что не уезжаю. Мама сказала, что все хорошо, и я отправила письмо. Как видите, я попросила помощи у мамы, потому что знала, что в этот раз она не будет плакать и ревновать. Так и случилось. Она была очень рада.

* * *

Апрель 
Вчера я доела последнюю шоколадку. В двухфунтовой коробке оказалось всего семьдесят шесть кусочков. Я пересчитала их в первый же день. Шоколад был очень вкусный, и я обожала его, но беда в том, что последнюю неделю остались только маленькие кусочки. Понимаете, каждый день, не задумываясь, я выбирала самые большие шоколадки. Так что можете представить, что там оставалось в конце. В основном миндаль в шоколаде.
Что касается самодисциплины, то я не чувствую себя ни капельки более дисциплинированной, чем раньше. Я все так же сильно хочу шоколад, о чем и сообщила маме.
Но мама становится очень странной. Честное слово, я боюсь, как бы она не стала похожей на тетю Джейн.
Сами подумайте.
На прошлой неделе мы выбирали мне наряд для вечеринки и нашли прекрасное платье из розового шелка, вышитое золотым бисером, и золотые туфельки в тон. Я знала, что выглядела бы в нем просто божественно и раньше мама обязательно бы купила его. Но не в этот раз. Она выбрала ужасное белое муслиновое платье в горошек и голубой шелковый поясок – такой наряд больше подходил для ребенка, маленькой девочки.
Конечно, я расстроилась и не сумела это скрыть. Не смогла. Мама сначала никак не отреагировала, но по дороге домой в автомобиле она обняла меня и сказала:
– Мне жаль, что так получилось с розовым платьем, дорогая. Я знаю, что ты хотела его, но оно пока совсем не подходит тебе, давай подождем, когда ты подрастешь.
Еще минуту она молчала, а затем продолжила, снова приобняв меня:
– Матерям приходится следить, чтобы маленькие дочери не становились тщеславными и не слишком увлекались нарядами.
Тогда я, конечно, поняла, что это очередное проявление самодисциплины. Но мама никогда раньше не думала ни о какой самодисциплине. Неужели она становится похожей на тетю Джейн?

* * *

Неделю спустя 
Так и есть.
Теперь я точно это знаю.
Я учусь готовить. Готовить! И этого захотела моя мама. Я сама слышала, как она сказала тете Хэтти, что каждая девочка должна уметь готовить и вести хозяйство и если бы она научилась этому в юности, то ее жизнь сложилась бы совсем по‑другому.
Конечно, я не буду учиться этому в нашем доме, ведь тетя Хэтти наняла новую кухарку, которая еще хуже, чем Ольга, и никого не пускает на кухню. Поэтому тетя сразу сказала, что дома этим заниматься нельзя. Я учусь в школе домоводства, и мама ходит вместе со мной. Я не возражала, когда она сказала, что тоже пойдет. Это правда очень весело, хотя и странно, что мы вместе с мамой ходим в школу, учимся печь хлеб и пироги, варить картошку!
Конечно, тетя Хэтти посмеивается над нами. Но мне и маме все равно. Я уверена, что это бы понравилось тете Джейн, если бы она узнала!

* * *

Май 
С мамой что‑то не так. Она ведет себя еще страннее и становится как тетя Джейн. Буквально сегодня утром она велела мне не смеяться так громко и не бегать по лестнице с Лестером. Мама сказала, что для леди так шуметь неприлично, а ведь совсем недавно ей нравилось, когда я смеялась, играла и радовалась жизни. И когда я сказала ей об этом, то мама ответила, что да, конечно, она и сейчас хочет, чтобы я радовалась жизни, но напоминает, что очень скоро мне придется вернуться к отцу в Андерсонвилль; для этого я должна научиться вести себя спокойнее, чтобы не мешать ему.
Как вам это?
И еще. Как вы думаете, что я сейчас изучаю?
Ни за что не догадаетесь. Звезды. Да, звезды! И это тоже из‑за отца.
Однажды мама пришла ко мне в комнату с дедушкиной книгой под мышкой и сказала, что это замечательный труд по астрономии и она уверена, что мне будет интересно. Мама будет читать книгу вслух по часу в день, и, когда отец заговорит со мной в Андерсонвилле, я уже буду кое‑что знать. Это должно порадовать его.
Она напомнила, что мы в долгу перед отцом, поскольку он был так добр, что позволил мне остаться здесь еще почти на три месяца, чтобы я могла продолжать учебу. Мама уверена, что мои новые знания доставят ему удовольствие.
Почти неделю мама читает мне книгу по астрономии, потом мы обсуждаем прочитанное. Мне это интересно, и маме тоже. Она сказала, что если бы в моем возрасте изучала астрономию, то ее брак сложился бы лучше, ведь тогда она бы знала что‑то о том, чем интересовался ее муж. Мама сказала, что сейчас, конечно, это уже ничего не изменит, но она хочет, чтобы я разбиралась в таких вещах. Потом мама повторила, что, по ее мнению, мы в долгу перед отцом.
Забавно слышать, что она так много говорит об отце, хотя раньше вообще не упоминала о нем, кроме тех случаев, когда говорила, как боится, что я буду любить его больше, и заставляла меня снова и снова повторять, что этого не случится. Однажды я сказала ей, что мне кажется забавным, как она ведет себя сейчас.
Мама покраснела, закусила губу и издала странный смешок, а потом стала очень серьезной и сказала:
– Знаю, милая. Возможно, я говорю о нем больше, чем раньше. Понимаешь, я очень много думала и кое‑что поняла. Твой отец был добр и щедр, уделяя тебе так много своего времени, поэтому мне стало стыдно, и я пытаюсь заставить тебя забыть мои слова, что ты должна любить меня больше. Это было неправильно, дорогая. Мама была не права. Я не должна была настраивать тебя против отца. Он хороший человек, а хороших людей в мире не так уж много… Нет‑нет, я не должна так говорить… – осеклась она.
Но она уже сказала, и, конечно, я поняла, что она думает о скрипаче. Я же не ребенок.
После этого она говорила еще довольно долго. Мама снова сказала, что я должна любить отца и стараться угодить ему во всем. Она еще поплакала и много говорила о моем тяжелом положении, что из‑за своего эгоизма могла еще больше усугубить его, что я должна простить ее и постараться забыть об этом. И она уверена, что теперь будет вести себя лучше.
А еще она сказала, что смысл жизни не в том, чтобы быть счастливым самому, а в том, чтобы дарить счастье другим.
Как это было чудесно! Я заплакала, и мама тоже, а потом мы поцеловались, и я пообещала так и поступать.
А когда она ушла, я почувствовала возвышенный и священный трепет, словно побывала на прекрасной церковной службе с тихой музыкой и цветными витражами, где все стоят на коленях. Мне казалось, что теперь я никогда больше не буду непослушной или легкомысленной, не буду возражать против того, чтобы быть Мэри. Да что там… Я была бы рада быть Мэри половину своего времени, и даже больше – и все ради отца.
Но увы!
Послушайте. Вы можете в это поверить? В тот же вечер мама снова сделала мне замечание, что я слишком громко смеялась и шумела, играя с Лестером, и мне стало очень обидно. Я просто кипела от злости и сказала, что ненавижу Мэри и что мама становится вылитой тетей Джейн. И это в тот же самый день…
Если бы только это умиротворенное чувство тишины, витражей и музыки длилось вечно!

* * *

Июнь 
Ну вот и все, занятия закончены, чемодан упакован, и я готова отправиться в Андерсонвилль. Я уезжаю завтра утром, но не так, как в прошлом году. О нет. Все совсем‑совсем по‑другому. В этом году я уезжаю как Мэри.
Честное слово, мама перед отъездом превратила меня в нее. Что думаете об этом? Если я должна быть Мэри там и Мэри здесь, то когда же я смогу побыть Мари? Да, я говорила, что готова быть Мэри половину, а может и больше, времени. Но быть ею вне очереди – это совсем другое дело.
А я уже Мэри.
Сами подумайте!
Я научилась готовить. Это Мэри.
Я изучаю астрономию. Это Мэри.
Я научилась ходить тихо, говорить и смеяться не так звонко и всегда вести себя как леди. Это Мэри.
А теперь мама еще и велела одеваться как Мэри. И началось это две недели назад. Однажды утром она вошла ко мне в комнату со словами, что хочет посмотреть все мои платья, и по тому, как она хмурилась, прикусывала губу и постукивала ногой по полу, я поняла, что они ей не нравятся. Я люблю новые наряды, поэтому обрадовалась, когда мама сказала:
– Дорогая, я думаю, что в субботу мы поедем в город за покупками. Большинство из этих вещей тебе совсем не подходят.
Я была так счастлива! В моем воображении возникли новые платья, шляпки, туфли и даже промелькнул розовый шелк с бисером, хотя на него я не очень‑то надеялась.
В субботу мы отправились за покупками, но купили ли мы розовый шелк? Нет. Зато мы купили… Ни за что не догадаетесь! Мы купили два новых клетчатых простеньких платьица и пару ужасных громоздких ботинок на низком ходу. Я чуть не заплакала.
– Мама, это же вещи Мэри!
– Разумеется, это вещи Мэри, – весело ответила мама, словно на самом деле хотела сказать: «Я же веду себя хорошо, и тебе следует поступать так же». – Именно вещи Мэри, как ты их называешь, я и хотела купить. Разве ты не собираешься стать Мэри на следующей неделе? Конечно, собираешься! И разве не ты говорила, что в прошлом году, как только ты приехала, мисс Андерсон купила тебе новую одежду? Так вот, я стараюсь, чтобы ей не пришлось делать этого в этом году.
А потом она купила мне коричневый костюм из саржи и шляпку, такую скучную, что она понравится даже тете Джейн. И завтра я должна буду надеть их.
Неужели вы все еще удивляетесь, почему я уже считаю себя Мэри?

Глава VII, в которой я ни та ни другая

Андерсонвилль

Я приехала вчера вечером. На мне были коричневый костюм и практичная шляпка, а стук колес на каждом повороте отбивал мелодию: «Мэри, Мэри, теперь ты Мэри!» Да что там, даже мама назвала меня Мэри, когда прощалась. Она доехала со мной до пересадки, как и раньше, и проводила меня до другого поезда.
– Дорогая, запомни, что ты должна постараться стать радостью и утешением для своего отца – той маленькой Мэри, которой он хочет тебя видеть. Помни, он был очень добр, когда позволил тебе остаться со мной подольше.
Когда она поцеловала меня, то, как и раньше, заплакала, но не сказала, что я не должна любить отца больше, чем я ее. Я это заметила. Конечно, я ничего не сказала, хотя могла бы легко пообещать, что ни за что не полюблю его больше нее.
Раз уж я оделась как Мэри, то честно пыталась и чувствовать себя как она. Я решила, что постараюсь быть лучшей Мэри, чтобы даже тетя Джейн не смогла найти во мне изъяна. Я попробую угодить отцу и сделать так, чтобы он не возражал против моего присутствия, даже если у меня не получится заставить его полюбить меня.
Думая об этом, я обрадовалась, что одета в одежду Мэри и мне не придется ничего менять. Как только тетя Джейн встретит меня на станции, я смогу продемонстрировать ей, что уже являюсь Мэри. И отцу, если он будет дома. Я не переставала надеяться, что он не уйдет смотреть на старые звезды или затмения. Когда мы добрались до Андерсонвилля и поезд въехал на станцию, я на минуту забылась и побежала, чтобы побыстрее выйти. Я так волновалась! Но тут же подумала о тете Джейн, что она может увидеть меня; поэтому я замедлила шаг и пропустила вперед много других людей – именно так должна была поступить Мэри. Я была полна решимости быть хорошей маленькой Мэри с самого начала, чтобы даже тетя Джейн не смогла придраться ни к одному слову и ни к одному поступку. Одежда моя уже была идеальна.
Я вышла из вагона и посмотрела туда, где стояли кареты, в поисках Джона и тети Джейн. Но ни их, ни даже кареты там не было. Мое сердце заныло, когда я поняла, что даже тетя Джейн забыла про мой приезд и меня некому встретить.
Рядом стоял красивый большой зеленый автомобиль, и я подумала, как бы мне хотелось, чтобы он приехал за мной, но мои размышления о том, что же мне делать, прервались, потому что кто‑то произнес мое имя. И как вы думаете, кто это был? Вы ни за что не догадаетесь, даже если вам хоть целый месяц дать на раздумья. Это был отец.
Отец!
Я так обрадовалась, что даже хотела его обнять. Но, конечно, я этого не сделала, ведь на вокзале было очень много людей. Он был таким высоким, красивым и величественным, я так гордилась тем, что иду с ним по платформе и что все видят, кто меня встретил! Но я не смогла ничего сказать из того, что мне хотелось бы, а только с трудом промямлила:
– А где же тетя Джейн?
Этого я как раз не хотела говорить и поняла сразу же, как только сказала. Эти слова прозвучали так, словно я скучала по тете Джейн и хотела увидеть ее, а не отца, хотя на самом деле я так обрадовалась его появлению, что почти утратила дар речи.
Не знаю, понравилось это отцу или нет. Я ничего не могла понять по его лицу. Он только улыбнулся, посмотрел как‑то странно и сказал, что тетя Джейн… не смогла приехать… Тогда расстроилась я, поняв, что он приехал не потому, что хотел, а потому, что ему пришлось, так как тетя Джейн не смогла. Я сдерживала слезы все время, пока отец получал мой багаж.
Затем мы направились к каретам. И тут я увидела Джона, только совсем другого Джона, в шоферской фуражке и очень красивой форме. Как вы думаете, что случилось дальше? Он помог мне сесть в тот самый прекрасный большой зеленый автомобиль!
– Отец! – воскликнула я. – Ты же не хочешь сказать…
Я даже закончить фразу не смогла, но он сделал это за меня.
– Да, это наш автомобиль. Тебе нравится?
– Нравится!
Думаю, я могла бы не говорить больше ничего. Но я это делала! Я восторгалась автомобилем, пока вокруг отцовских глаз не появились маленькие веселые морщинки.
– Я рад и надеялся, что тебе понравится.
– Он восхитителен!
Я сказала, что это самый красивый автомобиль, который видела в жизни, и что он намного лучше, чем у мистера Истербрука.
– Боже, а кто такой мистер Истербрук? – спросил отец. – Это тот скрипач?
Разве не забавно, что он вспомнил о существовании скрипача? Но, конечно, я сказала ему, что это не скрипач, а другой джентльмен, который возил маму кататься и о котором я рассказывала в рождественском письме. Он очень богат, и у него два прекрасных автомобиля.
Я собиралась рассказать, что они с мамой больше не видятся, но не успела, потому что отец прервал меня:
– Ах да, конечно.
Стало видно, что ему это неинтересно, потому что веселые морщинки пропали и он снова стал суровым и строгим, совсем как раньше. Он сказал, что, раз уж мы почти добрались до дома, ему лучше сразу объяснить, что тетя Джейн больше там не живет, а домом занимается его кузина с Запада, миссис Уитни. Это очень милая женщина, и он надеется, что она мне понравится. Еще отец сказал, что я могу называть ее кузина Грейс.
Я не успела даже рот открыть, как мы уже были дома и очень красивая леди в светло‑голубом платье помогла мне выйти из автомобиля и поцеловала меня.
Вы только не удивляйтесь, но я потерла глаза, чтобы убедиться, что действительно нахожусь в Андерсонвилле. Даже сейчас я не уверена, что это не сон; вдруг я проснусь в вагоне, подъезжающем к станции, где меня встретят Джон с лошадьми и тетя Джейн в «мне‑все‑равно‑как‑я‑выгляжу» черном платье?

* * *

Неделю спустя 
Это не сон. Все правда, абсолютно все: отец, приехавший встречать меня, прекрасный автомобиль и милая дама в светло‑голубом платье, которая поцеловала меня. Когда я спустилась на следующее утро, то обнаружила, что все это происходит на самом деле – даже хорошенькая леди, которая снова поцеловала меня и сказала, что очень надеется, что я буду счастлива здесь. Она ни слова не сказала о том, что мне предстоит час вытирать пыль, час учиться и час пропалывать сад. (Конечно, она ничего не сказала и о моей одежде, потому что я уже была в голубом платье Мэри.) Она просто сообщила, что я могу развлекаться как угодно и что если я захочу, то могу забежать в гости к кому‑нибудь из девочек, но не надо строить планов на вторую половину дня, потому что она хочет взять меня покататься.
Как вам это? Утром навестить девочек, а после обеда прокатиться на автомобиле! В Андерсонвилле! Конечно, я не могла поверить своим ушам и с ума сошла от восторга. Все это было так необычно. Мне стало казаться, что я Мари, а не Мэри.
И так прошла вся неделя. Я прекрасно провела время. Я так рада! И мама тоже в восторге! Конечно, я сразу же написала ей и рассказала обо всем. Мама ответила моментально и захотела знать все, до последней мелочи. Она так заинтересовалась кузиной Грейс! Сказала, что никогда не слышала о ней раньше, спросила, родня ли она отцу, сколько ей лет, красивая ли она, стал ли отец чаще бывать дома и часто ли я его вижу?
Я только что закончила письмо для нее и теперь могу рассказать больше, чем в первый раз. Я здесь уже целую неделю и уже много знаю и много сделала.
Я написала, что кузина Грейс на самом деле вовсе не кузина, так что неудивительно, что мама никогда о ней не слышала. Она была женой троюродного брата отца, который шесть лет назад поехал в Южную Америку, подхватил лихорадку и умер. Так что миссис Уитни ему не родственница, но они были знакомы еще до того, как она вышла замуж, а когда ее муж умер, то ей стало негде жить, и отец пригласил ее к себе.
Я не знаю, почему тетя Джейн уехала; говорят, ее нет уже почти четыре месяца. Мне так сказала Нелли. Нелли – горничная, то есть наемная прислуга. (Я все время забываю, что я теперь Мэри и должна выражаться ее словами.)
Я сообщила маме, что она (я про кузину Грейс) довольно старая, но не такая старая, как тетя Джейн. (Я спросила Нелли, и та сказала, что, по ее мнению, ей около тридцати пяти, хотя на вид не дашь больше двадцати пяти.) Она хорошенькая, все ее любят. Думаю, кузина Грейс даже отцу нравится больше родной сестры, потому что теперь он довольно часто бывает дома – после обеда и вечерами. Я так и сказала маме. Конечно, он по‑прежнему любит свои звезды больше всего на свете, но уже не так сильно, как раньше. По крайней мере, теперь он уделяет им не все свое свободное время.
Мне нечего больше написать. Я просто развлекаюсь. Конечно, я скучаю по маме, но знаю, что мы снова будем вместе в сентябре… Я забыла сказать, что отец разрешил мне вернуться в этом году, как и в прошлом, пораньше, чтобы я смогла пойти в школу в Бостоне.
Сами понимаете, я здесь совсем ненадолго, поэтому неудивительно, что я все время забываю о том, что я Мэри.
У меня не появилось никаких идей для любовной линии моей книги. Очень жаль. Но ничего не происходит, и, кажется, эта книга просто никогда не станет романом.
Да, я сейчас не с мамой, поэтому не знаю, есть ли в ее жизни что‑то подходящее для любовной линии, но мне кажется, что нет. А что касается отца… Ну, тут я почти сдалась. Ни единого проблеска надежды. Что до меня самой… Тут я тоже почти сдалась. Думаю, что они не позволят мне влюбиться в кого‑нибудь до глубокой старости – возможно, до двадцати одного или двадцати двух лет. А я не могу ждать столько времени, чтобы закончить эту книгу.

* * *

Неделю спустя 
В этом году здесь ужасно забавно, наверное, это из‑за кузины Грейс. Она полная противоположность тети Джейн. Все теперь по‑другому.
Половину времени я забываю, что должна быть Мэри. Честное слово, забываю. Я стараюсь быть Мэри: двигаться и говорить тихо, смеяться не так звонко, как и велела мне мама, но не успевала я и глазом моргнуть, как снова начинала вести себя естественно – совсем как Мари.
И я думаю, что это из‑за кузины Грейс. Она никогда не смотрит на меня строго, как тетя Джейн. Она сама много смеется, поет и играет разные красивые мелодии, а не гимны. Дом стал другим: на окне в столовой стоят четыре горшка с геранью, а дверь в гостиную всегда открыта. Восковые цветы на месте, но венка из волос и таблички с гроба больше нет. Одевается кузина Грейс тоже не так, как тетя Джейн. Она носит красивые белые и голубые платья, а волосы у нее пышные и кудрявые.
Думаю, именно поэтому я забываю, что должна быть Мэри. Конечно, я понимаю, что отец хочет видеть во мне Мэри, поэтому я стараюсь… но не могу. Я даже не могу показать ему, как много выучила про звезды. Я пыталась сделать это прошлой ночью, пошла к нему в обсерваторию и задавала ему вопросы о звездах. Я старалась казаться заинтересованной и собиралась рассказать ему, как я изучала астрономию, но он только рассмеялся и сказал, чтобы я не забивала себе голову такими вещами, а лучше сыграла бы ему на пианино.
Так я и сделала. А он сидел и слушал целых три пьесы.
Ну разве это не смешно?

* * *

Две недели спустя 
Теперь я все понимаю, абсолютно все: почему дом другой, почему отец изменился и все остальное. Дело в кузине Грейс, и это история любви.
Отец влюблен в нее.
Теперь мне наконец‑то будет о чем писать!
Сейчас кажется забавным, что я сразу этого не поняла. Но я правда и не думала так, пока не услышала, как Нелли говорит своему кавалеру, что она не единственная в этом доме, кто собирается замуж. А когда он спросил ее, что она имеет в виду, то сказала, что речь о докторе Андерсоне и миссис Уитни. Это видно любому, кто не слеп, как летучая мышь.
Разволновалась ли я? Еще бы. И конечно, тут же поняла, что была слепа, как летучая мышь. И тогда я прозрела и начала наблюдать – без какой‑либо неприязни, а с радостью и интересом. Ну еще из‑за книги.
Что я увидела:
• Что отец проводит дома куда больше времени, чем раньше.
• Что он больше разговаривает.
• Что он никогда не говорит с кузиной Грейс так сурово и бескомпромиссно, как с тетей Джейн.
• Что он больше улыбается.
• Что он не ведет себя рассеянно и отрешенно, словно осознает, что мы здесь – кузина Грейс и я.
• Что он несколько раз просил нас с кузиной Грейс сыграть для него на пианино.
• Что он ходил с нами на пикник воскресной школы. (Я никогда не видела отца на пикнике и думаю, что он сам не мог представить себя на нем.)
• Что…
Ох, много всяких мелочей, которые я не могу припомнить, но они все подтверждают. Да, раньше я была слепа.
Конечно, я обрадовалась, что он собирается на ней жениться. Я была рада за всех: за отца и кузину Грейс, потому что они, конечно, будут счастливы и ему больше не будет одиноко; за маму, потому что знала, что она будет рада, что отец наконец‑то нашел хорошую, добрую женщину; и конечно, я радовалась за себя, потому что предпочитала кузину Грейс другой женщине вроде тети Джейн и знала, что она будет лучшей новой матерью из возможных. Я рада за свою книгу, потому что теперь в ней точно будет история любви. Я почти уверена.
Конечно, я могу и ошибаться, но вряд ли.
Когда я писала маме, то рассказала ей обо всем – обо всех признаках и о том, как изменился и оттаял отец. Я спросила, согласна ли она со мной. Но она не ответила на этот вопрос и не написала ничего конкретного. Это было странное, обрывочное письмо; она написала, что у нее болит голова и что она чувствует себя неважно. Вероятно, именно поэтому она ничего не написала о романе отца. Мама только сказала, что рада, что отец нашел достойную женщину, и надеется, что они будут счастливы. Потом она сменила тему и больше не написала ничего особенного.

* * *

Август 
Что ж, из всех безумных миров этот самый безумный, теперь я это точно знаю. Чего они хотят от меня? Как бы мне хотелось быть обычной Сьюзи или Бесси, а не сущим противоречием. Отец хочет, чтобы я была одним человеком, а мама хочет, чтобы я была другим! Конечно, это доставляло неудобства, когда отец хотел, чтобы я была Мэри, а мама хотела, чтобы я была Мари. Но теперь…
Что ж, начнем сначала.
Все закончилось – я имею в виду историю любви, – теперь я понимаю, почему мне было так трудно вспоминать, что я теперь Мэри, и почему все изменилось.
Они не хотят, чтобы я была Мэри.
Они хотят, чтобы я была Мари.
Теперь я не знаю, что и думать. Если мама хочет, чтобы я была Мэри, а отец хочет, чтобы я была Мари, то как вообще можно понимать людей?
У отца и кузины Грейс была такая красивая история любви, а теперь…
Но позвольте мне рассказать вам, что произошло.
Это случилось вчера вечером. Мы – отец, кузина Грейс и я – сидели на террасе. Я размышляла, как прекрасно, что отец проводит время с нами, что он стал таким милым и домашним. Я надеялась, что это продолжится даже после их женитьбы и они будут совместимы. Тут она – я имею в виду кузину Грейс – встала и зачем‑то ушла в дом, поэтому я решила сказать отцу, как рада, что у них все хорошо, и надеюсь, что это продлится долго, что он и дальше будет проводить время с нами и много чего другого.
Не помню, что именно я сказала, но знаю, что торопилась и говорила быстро, чтобы успеть сказать как можно больше, пока он не перебьет меня. Отец еще в начале моих слов воскликнул; я знала, что он захочет что‑то сказать, как только ему представится такая возможность, поэтому не хотела ее давать, пока не выскажу все. Но я не успела договорить, потому что он буквально подскочил на стуле.
– Мэри! – Он чуть не задохнулся. – О чем это ты?
– Ну я же объясняю, отец, – ответила я, стараясь быть как можно спокойнее, чтобы и он тоже успокоился (но это ни капли не помогло), – ты собираешься жениться…
– Жениться! – снова перебил он (на минуточку, мне они перебивать себя не разрешают).
– Ну да, на кузине Грейс. Отец, ты же женишься на ней? – Я почти сорвалась на крик, потому что по его лицу сразу поняла, что нет.
– В настоящий момент это не входит в мои планы, – сказал он и сжал губы в тонкую линию. И еще оглянулся, чтобы посмотреть, не возвращается ли кузина Грейс.
– Но потом собираешься?! – воскликнула я.
– Маловероятно. – Он снова оглянулся, чтобы посмотреть, не идет ли она. Я тоже проверила, и мы увидели в окно, что она зашла в библиотеку, зажгла свет и села за стол с книгой.
Я откинулась на спинку кресла, зная, что выгляжу опечаленной, обиженной и разочарованной. Еще чуть‑чуть, и я расплачусь.
– Я так надеялась!
– Ну и ну, дитя, – сказал он почти сердито, – эта нелепая, вздорная фантазия зашла слишком далеко. Давай больше не будем об этом.
– Вовсе она не нелепая и не вздорная! – Мне даже говорить было трудно. – Все считают, что вы поженитесь, и я написала об этом маме, и…
– Ты написала об этом своей матери? – На этот раз он вскочил на ноги.
– Да, она очень обрадовалась.
– Неужели? – Он рухнул в кресло, словно у него подкосились ноги.
– Да, она рада тому, что ты нашел достойную женщину.
– Неужели… – повторил он странным тихим голосом.
– Да, – ответила я решительно и твердо.
Мне вдруг начало казаться, что он не ценит маму так же сильно, как она его, и я решила постараться изменить это. Я вспомнила, как хорошо она о нем отзывалась…
– Отец, – начала я, еще более решительно и твердо, – по‑моему, ты не ценишь маму по достоинству…
– Что?! – Он резко развернулся и вскрикнул, и на этот раз я почти подпрыгнула, но продолжила так же твердо и решительно.
– Так вот, мне кажется, что ты не ценишь мою маму по достоинству. Ты словно не веришь, что она могла обрадоваться тому, что ты нашел достойную женщину. Но она действительно рада. Я знаю, потому что однажды, в прошлом году, она уже говорила, что надеется, что ты найдешь такую.
– Что ж. – Он как‑то неуклюже откинулся на спинку кресла. По его лицу было непонятно, убедила я его или нет, поэтому я продолжила.
– И это еще не все. Я точно знаю, что мама всегда заботилась о твоих интересах. Она… она пыталась сделать из меня Мэри до того, как я приехала сюда, чтобы угодить тебе.
– Что‑что она сделала? – Он снова дернулся и практически кричал.
Я решительно продолжала и рассказала ему все: про уроки кулинарии, про книгу по астрономии, которую мы читаем по часу каждый день, про розовое шелковое платье, которое мне не купили, и даже про коробку конфет и самодисциплину. Как мама сказала, что, если бы ее научили самодисциплине, когда она была девочкой, ее жизнь сложилась бы совсем по‑другому. О том, как она запрещала мне громко смеяться или шуметь, потому что скоро мне предстояло стать Мэри и мама хотела, чтобы я постепенно привыкала к этому, тогда я бы не беспокоила отца, когда приеду.
Я говорила очень быстро и торопливо, потому что боялась, что он прервет меня, а мне хотелось сказать как можно больше, но отец молчал. Я не могла понять, как он относится к моим словам, потому что после первой же фразы он закрыл глаза руками и так и сидел все время, пока я говорила. Он не шевелился, пока я не дошла до того, как мама купила мне грубые туфли и простой темный костюм, чтобы я была одета как Мэри, когда тетя Джейн увидит меня на перроне.
Когда я это сказала, он опустил одну руку, повернулся и уставился на меня. Взгляд у него был странный и немного смешной.
– А я еще думал, почему ты выглядишь иначе! Не такая белая, воздушная и… не могу объяснить… другая. Мне казалось, что ты должна выглядеть так же, как в прошлом году, потому что больше никто не попросил бы тебя надеть вещи Мэри.
Он криво улыбнулся и принялся мерить шагами террасу, бормоча:
– Значит, ко мне приехала Мэри…
Через минуту он расхохотался и сел.
Пришла миссис Смолл повидать кузину Грейс, и отец отправил ее в библиотеку. Через минуту мы снова остались одни.
На террасе было совсем темно, но благодаря свету, льющемуся из окна, я могла разглядеть лицо отца, а оно было… Я никогда не видела его таким раньше. Словно с него слетела маска, которую он носил много лет, и лицо, раньше казавшееся туманным и неопределенным, стало ясным. Нет, совсем не то, я не могу подобрать слов, но продолжу и передам, что он сказал.
Когда мы увидели, что миссис Смолл ушла в дом, к кузине Грейс в библиотеку, он повернулся ко мне и сказал:
– Значит, ты приехала как Мэри.
Я ответила, что да.
– А я готовился к встрече с Мари.
Но я не совсем его поняла, хотя заметила в его глазах прежнюю понимающую искорку.
– Ты думал, что я приеду как Мари?
– Да.
– А я приехала как Мэри.
– Теперь я это понимаю. – У него как‑то странно перехватило дыхание, он встал и снова принялся мерить шагами террасу. (Почему взрослые всегда ходят туда‑сюда, когда думают о чем‑нибудь? Отец так делает, и мама тоже.) Но на этот раз прошло не больше минуты, как отец вернулся ко мне и сел.
– Ну, Мэри, – начал он, и его голос немного дрожал, – ты рассказала мне свою историю, полагаю, что я могу рассказать тебе свою… Понимаешь, я не просто готовился к встрече с Мари, а планировал оставить ее навсегда и больше никогда не позволять ей быть Мэри.
Отец начал свою историю. Он рассказал мне, что никогда не забудет тот день в гостиной, когда я плакала (и оставила мокрое пятно на подлокотнике дивана – я тоже никогда этого не забуду!). Отец понял, как тяжело мне было жить здесь: он был поглощен работой, а тетя Джейн держала меня в ежовых рукавицах. Я очень ярко описала ситуацию, когда сказала, что в Бостоне я Мари, а тут Мэри, поэтому он понял, как на самом деле обстоят дела.
Отец всю зиму думал, что же делать, пока через некоторое время ему не пришло в голову, что нужно позволить мне и здесь быть Мари, то есть постараться создать все условия, чтобы я могла оставаться собой.
Отец все размышлял, как ему уговорить на это тетю Джейн, поэтому, когда заболевшая подруга попросила навестить ее, он велел ей ехать во что бы то ни стало. Потом отец уговорил кузину Грейс перебраться сюда. Он ее знал и был уверен, что она поможет ему сохранить индивидуальность Мари. Они обсудили, что позволят мне смеяться, петь и играть на пианино, сколько я захочу, носить одежду, которую я привезла с собой, и быть такой же, как в Бостоне.
– И подумать только, что после всех моих приготовлений к встрече с Мари ко мне приехала Мэри.
– Правда смешно? Все время, пока ты готовился встретить Мари, мама готовила меня к тому, чтобы я стала Мэри.
Это правда казалось мне забавным.
Но отец не смеялся, а снова прикрыл глаза рукой, словно был поглощен своими мыслями. Казалось, что ему сложно принять то, что он пытался сделать из меня Мари, пока мама в то же самое время пыталась сделать из меня Мэри. Вообще‑то, если здраво размышлять, то мне тоже кажется это странным. Это совсем не смешно.
– Значит, твоя мать тоже решила так поступить… – пробормотал отец, и у него снова перехватило дыхание.
Он больше ничего не сказал, ни единого слова, через минуту встал и пошел в дом, но не в библиотеку, где разговаривали миссис Смолл и кузина Грейс, а сразу поднялся в свою комнату и закрыл дверь. Когда я ложилась спать, то он все еще оставался там.
Не думаю, что ему хуже, чем мне. Сначала я решила, что это смешная шутка: он пытался сделать из меня Мари, пока мама делает из меня Мэри. Но теперь я вижу, что это не так. Это ужасно. Откуда мне теперь знать, кем быть? Раньше я знала, когда быть Мэри, а когда Мари: Мэри – с отцом, Мари – с мамой.
А теперь я совсем не понимаю. Они даже об этом не могут договориться! Полагаю, это просто еще одно проявление несовместимости, которая возникает, даже когда они врозь, а страдаю из‑за этого я.
Я начинаю понимать, что всегда в подобных ситуациях страдает ребенок непохожих людей. Посмотрите на меня сейчас. Взять хотя бы мою одежду (конечно, вы можете считать, что одежда – это мелочь, но я не могу считать мелочью то, что всегда с тобой!). Так вот, все лето и до своего отъезда я носила колючие платья и тяжелые туфли, чтобы угодить отцу, а он вовсе этому не радовался. Он хотел, чтобы я носила вещи Мари.
Ну и что теперь делать?
А что почувствует мама, когда я скажу ей, что все ее мучения были напрасны и отцу это совсем не понравилось. Он хотел, чтобы я была Мари. Это какой‑то позор. Но я не буду ей писать об этом. Если она сама не спросит, то, может быть, мне и не придется говорить ей.
Но мне‑то все известно. И что же теперь делать? Конечно, я могу вести себя как Мари, если этого от меня хотят (думаю, я так и поступала большую часть времени, потому что все время забывала, что я Мэри). Но я не могу одеваться как Мари, потому что здесь совсем нет ее вещей. Я привезла только вещи Мэри.
Господи, почему я не могла родиться у нормальных людей, которые живут вместе долго и счастливо, или у тех, кто хотя бы до свадьбы сумел понять, что не любит друг друга?

* * *

Сентябрь 
Что ж, каникулы закончились, и завтра я возвращаюсь в Бостон. Здесь было очень приятно, и я хорошо провела время, несмотря на то что совсем запуталась, кто я – Мэри или Мари.
Все оказалось не так плохо, как я думала. Сразу после нашего с отцом разговора кузина Грейс отвела меня в магазин и купила мне два новых белых платья и самые милые туфельки, которые я когда‑либо видела. Она сказала, что так захотел отец.
Вот и все. Больше никаких упоминаний о Мэри и Мари. Ни кузина Грейс, ни отец больше не сказали ни слова.
Но отец вел себя странно. Ужасно странно. Иногда он был таким же, как в начале моего приезда, милым и разговорчивым, словно ему действительно нравилось проводить с нами время. А потом он становился строгим и рассеянным, как раньше, помешивал кофе, которого не было, и полночи проводил в обсерватории.
Бывало, он много разговаривал со мной, расспрашивал о жизни в Бостоне, о маме, о людях, которые приезжали к ней, и обо всем остальном. Отец снова заговорил о скрипаче, и, конечно же, на этот раз я рассказала ему, что он больше у нас не бывает, как и мистер Истербрук. Отец так заинтересовался! Казалось, он наслушаться не может. А порой он вставал прямо посреди моей фразы, дожидался, когда я закончу, уходил и не разговаривал со мной целый день.
Теперь вы понимаете, почему я говорю, что он стал ужасно странным после того вечера на террасе? Но большую часть времени он был очень мил, как и кузина Грейс. Я прекрасно провела время.
Я все еще хочу, чтобы они поженились – отец и кузина Грейс. И это не только ради книги. Это ради них самих… Особенно ради отца. Я вспомнила, что мама говорила о нем, когда учила меня быть Мэри, – что он очень одинок и ему нужна хорошая, добрая женщина. Я наблюдала за ним и тоже думаю, что ему нужна такая женщина.
Я знаю, что у него есть кузина Грейс, но, возможно, она будет с ним не всегда. Может быть, с ней случится то же самое, что и с тетей Джейн. И что тогда он будет делать, хотелось бы мне знать?

Глава VIII, в которой происходит настоящая любовная история

Бостон

Четыре дня спустя 
Ну вот я снова в Бостоне. Мама и остальные встретили меня на вокзале и были рады меня видеть, как и раньше. Я тоже была рада встрече, но не сходила с ума от счастья, как в прошлом году. Я хотела бы, но не могла. Не знаю почему. Может быть, потому что я и так все лето была Мари? А может, потому что мне совсем не хотелось уезжать от отца?
Мне действительно не хотелось, особенно когда я обнаружила, что он этого не желает, о чем и сказал мне во время пересадки. Поезд опаздывал, и нам пришлось ждать его.
Отец провожал меня, как и в прошлый раз, но вел себя совсем по‑другому. Он не ерзал, не изучал карты и расписание, не смотрел на часы каждую минуту с таким скучающим видом, что все понимали, что он провожает меня только из чувства долга, не интересовался, тепло ли я одета и не забыла ли чего‑нибудь. Отец просто сидел и разговаривал со мной, выразил надежду, что в этом году я была с ним хоть немного счастливее, чем в прошлом.
И я ответила, что да, лето прошло прекрасно, даже несмотря на маленькую путаницу с Мэри и Мари. А он засмеялся, хотя выглядел странновато – то ли радостно, то ли печально. Потом мы сели в поезд, и отец сказал, что ему грустно оттого, что я уезжаю.
Сказал, что мне даже представить сложно, как он скучал по мне, когда я уехала в прошлом году. Отец сказал, что пока человек или вещь не исчезает из твоей жизни, то не понимаешь, насколько они тебе дороги. Кажется, он думал больше о маме, чем обо мне, и выглядел таким грустным, печальным, благородным и красивым, что мне вдруг захотелось заплакать. Я сказала, что люблю его, люблю очень сильно, и мне очень понравилось жить с ним этим летом, и если он захочет, то в следующем году я останусь с ним на все шесть месяцев.
Отец только покачал головой, хотя выглядел при этом очень довольным, сказал, что невероятно рад это слышать и что высоко ценит любовь своей маленькой дочери. Он сказал, что человек не ценит любовь, пока не потеряет ее, поэтому хорошо усвоил урок. Конечно, тогда я поняла, что он думает о маме и прошлом. И мне стало так жаль его.
– Я останусь на все шесть месяцев в следующем году! – я еле сдерживала слезы.
Но он снова покачал головой.
– Нет‑нет, моя дорогая. Я благодарен тебе и буду рад, если ты приедешь, но для тебя гораздо лучше будет, если ты останешься в Бостоне до конца учебного года, поэтому я хочу, чтобы ты так и поступила. Те три месяца, что ты проведешь со мной, станут еще более ценными, – продолжил он очень бодро, – и не надо делать такую унылую мордашку, ты никак не виновата в этой… неудобной ситуации.
Подошел поезд, и отец посадил меня в вагон и снова поцеловал, но на этот раз я, конечно, ждала этого. Потом я уехала, а он остался стоять один на платформе. Мне было так жаль его, что всю дорогу до Бостона я думала об отце: о том, что он сказал, как он выглядел, каким красивым он был и что любая женщина гордилась бы тем, как он махал ей на прощание.
Наверное, когда я приехала в Бостон, то продолжала думать о нем и жалеть его. Мне кажется, именно поэтому возвращение меня не радовало: неожиданно я поняла, что мне хочется, чтобы он тоже был здесь.
Конечно, я понимала, что это нехорошо и гадко – так думать – по отношению к маме, что она будет очень огорчена тем, что мне мало только ее одной. Я ни за что на свете не рассказала бы ей об этом, поэтому изо всех сил старалась забыть папу ради нее. И когда мы добрались до дома, я почти забыла. Но воспоминания вернулись чуть позже, когда мы распаковывали мой чемодан.
Мама увидела два новых белых платья и милые маленькие туфельки. Тогда я поняла, что сейчас все станет известно, что она не смогла угодить отцу, хотя изо всех сил пыталась сделать из меня Мэри.
– Мари, что это такое? – спросила она, протягивая мне одно из новых платьев.
Мне хотелось расплакаться. Наверное, по моему лицу мама поняла, как ужасно я себя чувствую из‑за ее находки. Конечно, она догадалась, что что‑то случилось. Мама подумала, что… Она посмотрела на меня строго и печально и сказала:
– Мари, как ты могла? Мне стыдно за тебя! Разве ты не могла поносить платья Мэри каких‑то три месяца, чтобы порадовать своего отца?
Тогда я заплакала. После всего, через что я прошла, она обвинила меня в том, что я купила эти платья! Это было невыносимо! Я рассказала ей все, хотя из‑за плача мало что было понятно. Я поведала, как тяжело по очереди быть то Мэри, то Мари, даже когда я понимала, кем они хотят меня видеть. Но когда она пыталась сделать из меня Мэри, а папа хотел, чтобы я была Мари, то вообще перестала понимать, чего они хотят от меня. Раз уж мне не суждено быть простой Сьюзи, Бесси или Аннабель, то тогда лучше бы я вообще никогда не рождалась, чем быть Мэри Мари, которых все путали. А теперь даже я перестала понимать, кто я.
И я заплакала еще сильнее.
Тогда мама бросила платье, проводила меня к дивану и сказала, что я просто устала и перенервничала, поэтому могу плакать, сколько захочу, а потом, когда успокоюсь, могу рассказать обо всем ей.
И я рассказала.
Как я старалась быть Мэри всю дорогу до Андерсонвилля и то время, что была там; как совершенно случайно узнала, что отец готовился к встрече с Мари и совсем не хочет, чтобы я была Мэри, именно поэтому у него появились кузина Грейс, автомобиль, герани на подоконнике и все остальное, что делало дом таким уютным. А потом они купили мне новые белые платья и изящные белые туфельки.
Я сказала маме, что, конечно, прекрасно быть Мари, мне это нравится, но я знала, что ей будет неприятно, что ее старания сделать из меня Мэри напрасны, ведь она отцу не нужна.
– Думаю, тебе не стоило об этом тревожиться, – прошептала мама, ее лицо раскраснелось, а выражение казалось каким‑то странным, но она ничуть не злилась. Мама продолжила тем же странным, немного дрожащим голосом: – Почему… почему… твой отец хотел, чтобы ты была Мари, а не Мэри?
И тогда я рассказала его историю, что он всегда помнил о ситуации в гостиной в тот день, когда я устала быть Мэри и надела вещи Мари, чтобы немного отдохнуть. И когда настало время моего приезда, он решил устроить так, чтобы мне не пришлось быть Мэри. Вот так. Я сказала маме, что все в порядке, мне все понравилось. Только ужасно неудобно не понимать, кто что хочет, когда мне быть Мэри, а когда Мари, ведь они оба говорят мне совсем не то, что раньше. И это трудно, хотя я и так стараюсь изо всех сил.
И я снова расплакалась.
Мама попыталась меня успокоить, погладила по плечу и сказала, чтобы я больше не волновалась. Она все поняла, в отличие от меня. На самом деле мама начала понимать многое из того, чего не понимала раньше. Со стороны отца было очень‑очень мило поступить так, и мне не стоило беспокоиться о том, что я ее расстрою. Она всем довольна и верит, что отец хотел, чтобы так и было. Мама сказала, что мне больше не нужно думать, кем быть – Мэри или Мари, а нужно просто быть хорошей и любящей девочкой для них обоих. Это все, о чем она просит, и она уверена, что отец тоже хочет только этого.
Я поделилась своими мыслями, что отец рад тому времени, которое мы проводим с ним, что он будет скучать по мне. Я рассказала ей о его словах, сказанных сегодня утром на вокзале, – о том, что нужно ценить любовь, что человек не понимает, как люди ему дороги, пока он не потеряет их, что он усвоил свой урок и все такое.
Мама снова раскраснелась, но выглядела довольной. Я знала это. Она произнесла много красивых слов, которые уже говорила однажды, перед моим отъездом, что смысл жизни не в том, чтобы быть счастливым самому, а в том, чтобы дарить счастье другим. И я как будто снова оказалась во время церковной службы, среди тихой музыки, цветных витражей и коленопреклоненных людей. Я была так счастлива! И это чувство длилось весь вечер, пока я не уснула.
Впервые мне пришла в голову прекрасная мысль: если мама старалась угодить отцу, а он – ей, разве не прекрасно и не чудесно было бы, если бы они влюбились друг в друга заново и поженились? Представляете, какая бы из этого получилась история любви?

* * *

Октябрь 
Как же я хочу, чтобы то блаженное ощущение, которое я испытывала, продолжалось долго, но, к сожалению, так не бывает. На следующее утро, когда я проснулась, шел дождь, который меня ничуть не обрадовал. Но, когда я вспомнила вчерашний вечер, меня охватил настоящий восторг от прекрасной мысли, с которой я заснула.
Я решила спросить у мамы, может ли такое случиться и готова ли она, если отец согласится. Поэтому, не одеваясь, я побежала к ней и рассказала о своей идее и обо всем остальном. Когда я спросила, могли бы они с отцом заново полюбить друг друга и пожениться, то она ответила: «Какая глупость!» – и сказала, чтобы я не забивала себе голову ерундой. Она ничуть не покраснела, не расплакалась, как накануне, и говорила совсем иначе.
Началась обычная рутина, и мама больше никогда не вела себя так, как в день моего приезда.
Однако вчера кое‑что произошло. В этом месяце в Бостоне состоится большая астрономическая конференция, такая же, как много лет назад, когда мой отец познакомился с мамой. Дедушка рассказал, что отец будет одним из главных докладчиков, и сказал маме, что ей стоило бы пойти послушать.
Я не могла понять, шутит он или нет (я никогда не могу понять, когда дедушка шутит). Но тетя Хэтти приняла его слова всерьез и, фыркнув, добавила, что так себе и представляет картину, как Мэдж слушает доклад доктора Андерсона!
И тут произошла забавная вещь. Я посмотрела на маму и увидела, как она резко вздернула подбородок.
– Да, я подумываю пойти, – сказала она самым спокойным и холодным голосом. – Когда он выступает, папа?
Тетя Хэтти ворчала, что не понимает, как она может так поступать, но мама ответила:
– Хэтти, Чарльз Андерсон – отец моей маленькой девочки, и я думаю, что она должна послушать его доклад, поэтому я намерена взять ее с собой.
А потом она снова переспросила дедушку.
Я так волнуюсь! Все время представляю, как мой отец будет стоять на большой сцене рядом с умными, важными людьми, а я буду слушать его! Он будет самым умным и самым красивым среди всех. Вот увидите!

* * *

Две недели и один день спустя 
О, на этот раз мне есть о чем написать, так много всего произошло. Не знаю, сколько времени займет рассказ, а еще я слишком волнуюсь, чтобы писать. Но я все равно собираюсь все‑все рассказать.
Отец здесь, в Бостоне. Я не знаю, когда он приехал. Позавчера был первый день конференции, и он уже был здесь. В газете написали, что приехал доктор Андерсон, и опубликовали его фотографию. Там было много других, но его фотография была самая лучшая и находилась в центре страницы (а я говорила, что так и будет).
Мама увидела ее первой. Ну, мне так кажется. Она держала газету в руках и смотрела на нее, когда я вошла в комнату; завидев меня, мама быстро положила ее на стол. Если бы она не отреагировала так быстро и не выглядела при этом так странно, я бы ничего и не заподозрила. После того как она ушла, я подошла к столу и увидела газету с фотографией отца прямо на первой странице – и это была самая большая фотография. Конечно, я поняла, на что она смотрела.
Я тоже посмотрела на фотографию и прочитала все, что было написано в газете. Это было чудесно. А я и не знала, что отец такой важный человек. Я гордилась им как никогда.
Там было написано о звездах и кометах, которые он открыл, о книгах по астрономии, которые он написал о том, что он был ректором колледжа в Андерсонвилле и что на следующий день он собирается выступить с докладом. Я прочитала эту статью полностью и сразу же решила, что вырежу ее и сохраню.
Вечером я пошла в библиотеку, чтобы забрать газету, но ничего не вышло. Она лежала на прежнем месте, но нужной страницы уже не было. Ее и след простыл. Кто‑то вырвал страницу. Тогда я даже не подумала о маме, но теперь верю, что это была она, потому что…
Но я не должна сейчас рассказывать вам про это. Сюжет – он как еда. Положено есть – то есть рассказывать – в правильном порядке и не подавать мороженое вместо супа. Поэтому я пока не буду рассказывать, почему подозреваю маму в том, что это она вырвала страницу с фотографией отца.
На следующее утро отец читал лекцию, и мы с мамой пошли ее послушать. Конечно, дедушка тоже был там, но он сидел с другими астрономами. А тетя Хэтти вовсе не пошла. Так что мы с мамой были вдвоем и сидели сзади, на галерке. Я хотела сесть впереди, как можно ближе, лучше всего – на самый первый ряд, о чем и сообщила маме, но она только вскликнула: «Боже, нет!» – отошла еще на два ряда назад и спряталась за колонной.
Наверное, она боялась, что отец увидит нас, но я‑то именно этого и хотела. Я хотела, чтобы он в самый важный момент своей лекции посмотрел вниз и увидел прямо перед собой свою маленькую Мэри и ту, которая была его любимой женой. Вот это было бы по‑настоящему интересным для моего сюжета, особенно если бы он вздрогнул, или покраснел, или побелел, или начал заикаться, или запнулся, или замолчал, или еще что‑нибудь сделал, чтобы показать, что увидел нас – и ему не все равно.
Здорово было бы…
Но мы сели там, где хотела мама, за колонной. И конечно, отец вообще нас не видел.
Это была прекрасная лекция. Я не собираюсь делать вид, что все поняла. На самом деле я ничего не поняла. Но голос отца был очень красивый, и выглядел он невероятно величественно, и свет красиво падал на его благородный лоб, и он выражался такими чудесными и умными словами. Слушатели хлопали, переглядывались, кивали, а пару раз даже рассмеялись. Когда отец закончил, то все снова захлопали, очень‑очень громко. Я так гордилась им, что мне захотелось встать и крикнуть: «Это мой отец! Отец!» – и погромче. Но, конечно, я этого не сделала. Я просто хлопала вместе со всеми и жалела, что у меня не такие большие руки, как у джентльмена рядом со мной, и что я хлопаю так тихо.
Потом выступил еще один человек, но уже не так хорошо, как отец, а потом все закончилось, люди встали, начали собираться. Толпа собиралась у прохода, а я увидела, что отец стоял перед сценой и пожимал руки посетителям.
Тогда я посмотрела на маму, которая страшно побледнела, но глаза у нее лихорадочно блестели. Кажется, ей показалось, что я что‑то сказала, потому что она покачала головой:
– Нет‑нет, я не могу, но ты‑то можешь, дорогая. Беги и поговори с ним, но не задерживайся. Помни, мама ждет тебя.
Тогда я поняла, что она все прочитала на моем лице, потому что мне очень хотелось поговорить с отцом. И я, конечно же, пошла.
Сначала он меня не заметил. Очередь была очень длинной, а какой‑то толстый господин так долго говорил с отцом, что какое‑то время она и вовсе не двигалась. А потом я оказалась всего в каких‑то трех шагах от него, и он заметил меня. Мне так понравилось выражение его лица в этот момент! Он так удивился и обрадовался! Мне даже захотелось заплакать. (Подумать только – заплакать! Из‑за того, что я увидела отца! Подумать только!)
Двум людям передо мной он уделил не очень много внимания, а потом сразу выдернул меня из очереди, и мы одновременно заговорили о том, как рады видеть друг друга. Я точно знаю, что взглядом он искал маму. Потому что, едва заметив меня, он посмотрел поверх моей головы на женщину, стоявшую позади. И все время, пока он говорил со мной, его взгляд перебегал с меня на толпу в зале. Но отец не увидел ее. Я поняла это по выражению его лица и сказала, что мне пора уходить. Тогда он спросил:
– А твоя мать… хотя, наверное, нет… она не здесь? – задавая этот вопрос, он краснел все сильнее.
Я сказал, что она здесь и ждет меня, поэтому мне пора.
Тогда он сказал:
– Да‑да, конечно, до свидания.
Но отец все еще держал меня за руку, а его глаза блуждали по всему залу, поэтому мне пришлось повторить, что мне правда пора, и с силой вытянуть свою руку, прежде чем я была на свободе. Наверное, я бы не смогла уйти, если бы в это мгновение к нему не подошли другие люди.
Я пошла к маме. Зал был почти пуст, но мамы нигде не было видно, пока я не нашла ее стоящей прямо за дверью. Тогда я поняла, что ее не было в зале, поэтому отец ее и не увидел. Наверное, она специально вышла.
Ее лицо все еще оставалось белым как мел, а глаза сияли. Она захотела во всех подробностях узнать, о чем мы говорили. Я рассказала, что отец спросил, здесь ли она. Но мама ничего не ответила. И за обедом она не проронила ни слова, пока дедушка рассказывал тете Хэтти про лекцию и пересказывал какие‑то ее отрывки.
Дедушка сказал, что доклад был восхитительным, научным и убедительным, или что‑то в этом роде. По его мнению, доктор Андерсон стал куда представительнее, и манеры у него улучшились; говоря это, он смотрел прямо на маму, но она продолжала молчать.
После обеда я погуляла с одной из подружек, а когда вернулась, то мамы нигде не было – ни внизу, ни в ее, ни в моей комнатах. Тетя Хэтти сказала, что мама никуда не уходила и должна быть где‑то в доме.
Тогда я поднялась на самый верх, думая, что мама где‑то здесь. Мне казалось, что я просто обязана ее найти, и мне этого очень хотелось.
Я нашла ее.
В маленьком чуланчике, где тетя Хэтти хранит чемоданы и сумки, напичканные шариками от моли. Мама сидела на полу в углу и плакала. Я вскрикнула и, подбежав к ней, увидела, что она сидит возле открытого старого чемодана. На ее коленях лежало прекрасное бледно‑голубое атласное платье, отделанное серебристым кружевом, которое уже успело почернеть. А мама плакала и плакала, словно у нее сейчас разорвется сердце.
Конечно, я пыталась успокоить ее и умоляла рассказать, в чем дело. Но ничего не помогало. У меня случайно вырвались слова о том, что платье очень красивое, только жаль кружева, они совсем почернели.
Она всхлипнула и начала говорить короткими фразами, захлебываясь рыданиями, поэтому я едва ее понимала. Но постепенно смысл становился понятен. Она сказала, что кружева совсем потемнели и что все, к чему она прикасается, так же запятнано: ее жизнь, брак, жизнь отца и моя – все стало грязным, как потускневшее кружево на платье. И все это из‑за ее бездумного эгоизма и отсутствия самодисциплины.
Я всячески пыталась убедить ее, что это не так, что я не чувствую себя запятнанной и что она не запятнана, и отец тоже, но мама еще сильнее начинала плакать и мотала головой.
Она сказала, что это платье было на ней на большом приеме, где она впервые встретила отца. Тогда оно было безупречного голубого цвета, а серебряное кружево сверкало в лучах солнца, как иней. Она была горда и счастлива, когда отец, красивый и величественный, сразу выделил ее и весь вечер не мог оторваться от нее ни на минуту. А через четыре дня он попросил ее выйти за него замуж, и это предложение сделало ее еще счастливее и заставило еще больше гордиться.
Мама сказала, что вначале их супружеская жизнь была похожа на это прекрасное платье, блестела, была безупречна и идеальна, но не прошло и двух месяцев, как на ней появилось маленькое пятнышко, а потом еще и еще.
Она была эгоистична, своенравна и требовательна, хотела, чтобы отец полностью посвятил себя ей, и совсем забыла, что у него есть важная работа и положение в обществе, что его жизнь не должна ограничиться женитьбой и исполнением ее прихотей. Теперь мама все это понимает, а тогда она была слишком молода и избалованна, ей никогда не отказывали ни в одной мелочи. Пока она говорила, перед моим взором появилась коробка с шоколадом, который я должна была есть по одному кусочку, но, конечно, ничего не сказала! Тем более мама продолжала говорить.
Все становилось хуже, и только по ее вине. Она была кислой, раздражительной и неприятной. Теперь мама это осознавала, но тогда не понимала, что делает. Она всегда думала только о себе: своих правах, ошибках, обидах, желаниях и мечтах. Но она ни разу не подумала, что у отца тоже есть права, ошибки и обиды.
И постепенно пятен становилось все больше и больше. Она сказала, что ничто так не портит прекрасную ткань супружества, как эгоизм. (Какая красивая фраза, правда? Я снова и снова повторяла ее про себя, чтобы точно запомнить и вставить в книгу. Мне кажется, это прекрасно.)
Она говорила еще много, очень много, но я не могу вспомнить всего. (Кое‑что я упустила, пока повторяла это предложение про себя.) Она говорила, что со временем пятна стали заполнять и мою жизнь и это было хуже всего – что страдал невинный ребенок, чья юная жизнь с самого начала была омрачена ужасным, карикатурным укладом жизни на два дома. Мама плакала и умоляла меня простить ее; я тоже плакала и пыталась сказать ей, что ничуть не возражаю против такой жизни. Конечно, я повзрослела и стала понимать, что мало приятного в том, когда ты изо всех сил стараешься не быть Мари, когда должна быть Мэри, или наоборот. Только в последнее время я все чаще путаюсь, о чем и сообщила ей; потом, наверное, еще немного поплакала.
Мама вскочила и заохала, мол, о чем она думала, когда так откровенно говорила со мной – от этого не будет ни капли пользы, если не станет только хуже. Потом она сказала, что мои слова только доказывают ее правоту в том, что она портит мою жизнь и заставляет меня плакать, хотя уж кто‑кто, а я совсем не виновата в этом ужасе.
Мама сложила платье обратно в чемодан и закрыла крышку, затем мы спустились вниз, где она заставила меня умыться холодной водой и сама сделала то же самое. Мама снова была разговорчивой и ужасно веселой, смеялась и рассказывала всякие истории. За ужином она вела себя так же, пока дедушка не упомянул завтрашний прием и не спросил, пойдет ли она.
Тогда мама покраснела, страшно покраснела! И ответила, что, конечно же, нет, но быстро добавила, смешно затаив дыхание, что должна отпустить Мари и пускай меня сопровождает тетя Хэтти.
Тогда поднялась страшная суматоха. Тетя Хэтти вскинула брови и всплеснула руками:
– Ребенка! На прием! Вечером! Мэдж, ты с ума сошла?
А мама сказала, что нет, не сошла, так как это будет единственный шанс для отца повидаться со мной и она не считает себя вправе лишить его этой привилегии, как не считает, что со мной что‑то случится, если я выйду из дома поздно вечером. Она отпустит меня.
Тетя Хэтти не одобрила ее решения и высказала еще много всего, но тут вмешался дедушка и принял мамину сторону, сказав, что, по его мнению, Мэдж абсолютно права, и что справедливо дать человеку возможность немного пообщаться с собственным ребенком, и что если тетя Хэтти не захочет взять на себя эти хлопоты, то он с удовольствием возьмет меня с собой.
Тетя Хэтти обиделась и сказала, что дело не в этом, что она будет очень рада присмотреть за мной и, если мама окончательно решила, что хочет отправить меня на прием, значит, все решено.
Мама подтвердила. Я еду! Надену новое белое платье с отделкой из бутонов роз. Не могу дождаться завтрашнего вечера. Но… Как же мне хочется, чтобы мама тоже пошла!

* * *

Два дня спустя 
Теперь я думаю, что все будет хорошо! У меня дрожат руки, и я с трудом могу писать, но так хочется поскорее все рассказать. Но я сдержусь и расскажу все по порядку, а не съем мороженое вместо супа.
Так вот, вчера вечером я ходила с дедушкой и тетей Хэтти на прием, и мама сказала, что я выгляжу чудесно и любой отец будет гордиться мной в таком платье. Дедушка погладил меня по плечу, надел очки и сказал:
– Господи боже мой, это что, наша маленькая Мэри Мари?
И даже тетя Хэтти сказала, что если я буду вести себя так же хорошо, как выгляжу, то у меня все получится. Мама поцеловала меня и быстро убежала наверх, но я поняла, почему она так торопилась, потому что заметила слезы в ее глазах.
На приеме я сразу же увидела отца, но он долго не замечал меня, а просто прятался в углу, хотя множество людей подходили к нему, заговаривали с ним и пожимали ему руку. Отец кланялся и улыбался в ответ, но в промежутках, когда никто на него не смотрел, он выглядел таким усталым и скучающим. Через некоторое время он нашел себе новое место; кажется, отец искал возможность улизнуть, как вдруг его глаза, блуждающие по комнате, остановились на мне.
Боже! Он прошел сквозь толпу прямо ко мне, не обращая ни малейшего внимания на тех, кто пытался остановить его. И когда он добрался, то был ужасно рад меня видеть, только при этом продолжал искать кого‑то взглядом, как и тогда на лекции. Я сразу поняла, что он ищет маму, поэтому сказала:
– Нет, она не пришла.
– Понятно, – ответил отец, и взгляд у него стал таким грустным и обиженным, но он тут же улыбнулся и сказал: – Но зато пришла ты!
Отец болтал со мной, словно я была юной леди, которую нужно было развлекать, повел меня туда, где подавали еду, завалил мою тарелку куриными пирожками, сэндвичами, оливками, пирожными с бело‑розовой глазурью и мороженым (не сразу всем, конечно, а по очереди). И я прекрасно провела время. Отцу, похоже, тоже все нравилось, но через некоторое время он снова стал серьезным и принялся разглядывать зал.
Потом он усадил меня на маленьком диванчике в углу, и мы болтали, хотя отец почти ничего не говорил, просто слушал меня, пока его глаза не стали еще мрачнее и печальнее, и уже через некоторое время он перестал разглядывать зал, а просто неподвижно уставился в никуда. Вдруг он глубоко вздохнул и сказал почти шепотом:
– Тогда был почти такой же вечер.
Я, конечно, спросила, что он имел в виду, но поняла прежде, чем он ответил.
– Когда я впервые увидел твою мать.
– А я знаю! – воскликнула я. Мне очень хотелось, чтобы он понял: я все знаю. – Она была такая красивая в этом голубом шелковом платье с серебряными кружевами.
Он уставился на меня.
– Откуда ты знаешь?
– Я его видела.
– Видела?
– Да, вчера.
– Но как? – Он нахмурился и казался очень удивленным. – Этому платью, должно быть, лет семнадцать, а то и больше.
Я снова кивнула; думаю, что вид у меня был довольный, ведь это так весело – иметь секрет и смотреть, как люди удивляются и пытаются его разгадать. И я заставляла отца удивляться и гадать довольно долго. Потом, конечно, я сказала, что платье лежит в чулане, но мама достала его.
– Но зачем твоя мама достала платье? – спросил он озадаченно.
Я поняла, что мама не хотела бы, чтобы отец узнал, что она плакала из‑за платья, которое было на ней во время их первой встречи давным‑давно! (Женщины ведь никогда не хотят, чтобы мужчины знали о таких вещах!)
Поэтому я не стала рассказывать, просто отмахнулась от него и сказала что‑то вроде того, что она перебирала вещи, но отец уже не слушал меня. Он снова заговорил, тихо, словно сам с собой:
– Наверное, сегодня, увидев тебя и этот прием, я вспомнил все. – Затем он повернулся и посмотрел на меня. – Сегодня ты очень похожа на свою мать, милая.
– Наверное, похожа, когда я Мари, – кивнула я.
Он улыбнулся одними губами, но улыбка не затронула его глаза.
– Какая причудливая у тебя фантазия, словно в тебе уживаются два человека.
– Но так и есть, поэтому я сущее противоречие и всегда иду против течения.
Я думала, он поймет, но этого не случилось. Я полагала, что отец знает, что такое противоречие, но он посмотрел на меня непонимающе.
– О чем ты?
– Дитя непохожих людей – сущее противоречие, всегда идущее против течения, – объяснила я еще раз. – Няня Сара говорила мне об этом давным‑давно. Разве ты никогда не слышал, что ребенок непохожих друг на друга людей всегда бывает противоречием и идет против течения?
– Нет, не слышал, – ответил отец странным придушенным голосом и приподнялся. Кажется, он собирался начать мерить комнату шагами, как обычно делал, но потом понял, что в обществе это невозможно. Он снова сел, долго хмурился и смотрел в пустоту, а потом снова заговорил, бормоча себе под нос:
– Полагаю, Мэри, мы с твоей матерью действительно были совсем непохожи друг на друга, хотя раньше я никогда не думал об этом в таком ключе.
Он помолчал немного, потом продолжил, все еще бормоча и не сводя глаз с танцующих:
– Она любила все это – музыку, смех, веселье, а я ненавидел. Помню, как мне было скучно в тот вечер здесь – пока я не увидел ее.
– И ты сразу же влюбился? – Я просто не могла не задать этот вопрос, ведь обожаю истории о любви!
На губах отца появилась странная улыбка.
– Ну да, я думаю, что влюбился, Мэри. Там были десятки молодых девушек. Они пролетали мимо в своих воздушных платьях, но я ни на одну не посмотрел второй раз. Я и на твою маму не посмотрел второй раз, если уж на то пошло.
В глазах отца появилась искорка, которая так мне нравилась!
– Я взглянул на нее раз, а потом не мог отвести взгляда, а через некоторое время она посмотрела на меня, и толпа исчезла, словно в зале не осталось ни души, кроме нас двоих. Потом она отвернулась, и люди появились вновь. Но я продолжал смотреть на нее.
– Она была такая красивая?
Я чувствовала, как маленькие мурашки побежали по всему телу. Это была настоящая история любви!
– Да, милая. Она была невероятно красива, но это не главное. Дело было в радости, которую я не могу описать. Она была словно птица, готовая к полету. Теперь я понимаю, что это был дух юности. А она была совсем молода, Мэри, немногим старше, чем ты сейчас.
Я кивнула и, кажется, вздохнула.
– «Где ручей встречается с рекой». Только мне не позволяют заводить возлюбленных…
– Что? – Отец повернулся и так забавно посмотрел на меня. – Ну… пожалуй, и правда не стоит, тебе еще нет шестнадцати. А твоя мать… Я подозреваю, что она была слишком молода. Если бы она не была так молода…
Он замолчал и снова уставился на танцующих, не замечая ни одного из них. Из его груди вырвался глубокий вздох.
– Это была моя вина, только моя, до последней капли, – пробормотал он, все еще глядя прямо перед собой. – Если бы я не был так безрассуден… Я хотел заключить яркий дух юности в скучную клетку условностей и не подумал, что он обломает крылья, ударившись о прутья!
Я подумала, что это очень красивая фраза, и повторила ее про себя два или три раза, чтобы не забыть и потом записать ее здесь. Поэтому я не совсем расслышала, что отец говорил дальше. Но когда я снова начала слушать, он все еще говорил о маме, о себе, об их свадьбе и о первых днях в старом доме. Я знала, что речь больше об этом, а не только о духе юности, рвущемся из клетки. Снова и снова он повторял, что это его вина и если бы он только мог начать жизнь заново, то поступил бы совсем иначе.
Тут я осознала, что мама говорила то же самое: что это ее вина, что сделала бы все по‑другому, будь у нее шанс! Как и отец. И вдруг я подумала: почему бы им не попробовать все заново? Если они оба этого хотят и каждый признает, что это его, ее, их вина. (Как правильно вообще? Ненавижу грамматику!) В общем, если она говорит, что это ее вина, а он говорит, что его… Вот так я подумала и решила прямо тогда дать им шанс начать все сначала, если разговоры тут помогут.
Я подняла глаза на отца, который все еще очень тихо говорил, глядя прямо перед собой. Он совсем забыл обо мне, я это сразу поняла. Если бы тут была пустая чашка, то он помешивал бы несуществующий кофе. Сколько раз я такое видела.
– Отец! – Мне пришлось повторить дважды, прежде чем он услышал. – Ты правда хочешь попробовать еще раз?
– А? Что? – Он посмотрел на меня, и я поняла, что отец мысленно находится за много миль и лет от меня.
– Попробовать еще раз, ты сам только что это сказал, – напомнила я.
– Ах, ты об этом. – На его лице появилось забавное выражение, то ли пристыженное, то ли раздосадованное. – Боюсь, я заговорился, моя милая.
– Но ты бы хотел? – упорствовала я.
Он покачал головой, а потом, грустно улыбнувшись, сказал:
– Конечно. Многие хотели бы вернуться назад и прожить все заново, по‑другому. Но это невозможно.
– Ну да, как ткань, которую раскроили на платье, – кивнула я.
– Ткань? Платье? – нахмурился отец.
– Да, мне так мама говорила, – объяснила я и рассказала, что нельзя вернуться домой и снова быть незамужней, как нельзя вернуть на полку в магазине отрез ткани, который уже раскроили и из которого сшили платье.
– Так говорит твоя мать? – хрипло спросил отец, смотря в сторону, но не на танцующих. Он очень ждал ответа; поняв это, я заговорила как можно быстрее, пока он не успел отвлечься.
– Да, но ведь ты можешь вернуться, и мама тоже, вы же оба этого хотите, – торопливо продолжила я, едва не задыхаясь от желания поскорее все рассказать. – Мама говорит, что это целиком ее вина, я сама слышала.
– Ее вина! – Я видела, что отец не до конца осознает сказанное.
– Да‑да, ты говоришь, что это ты виноват, что пытался «запереть дух юности в клетку».
Отец повернулся ко мне:
– Мэри, о чем ты?
Я бы испугалась его тона, если бы не огонек, вспыхнувший в его глазах; увидев его, я без страха рассказала ему все‑все: о том, как мама оплакивала голубое платье, как показала испорченное кружево и сказала, что она испортила жизнь ему, себе и мне и что это все ее вина, что она была легкомысленной, своевольной, требовательной и избалованной и если бы она только могла отмотать назад, то все бы изменила! Я рассказала все‑все, что могла вспомнить. Я была уверена, что мама была бы не против моей откровенности, особенно после того, что сказал отец. Я знала, что она не возражала бы, если бы увидела тот огонек в глазах отца.
Он очень долго не перебивал меня, только время от времени вставлял слово‑другое, а однажды вытер слезу, я сама видела! После этого он рукой прикрыл глаза и сидел так все время, пока я говорила, но убрал ее, когда я сказала:
– Я тебе это все рассказала, потому что мне показалось, что, если ты хочешь начать сначала и мама хочет начать сначала, почему бы вам не попробовать вместе? Представь, как было бы прекрасно, если бы у вас получилось! Мне не нужно было бы выбирать, кем быть: Мэри, или Мари, или кем‑то еще. И у меня были бы оба родителя!
В этот момент отец крепко обнял меня.
– Благослови тебя Господь! Но, Мэри, дорогая моя, как мы собираемся это сделать?
Он заикался и краснел, выглядя при этом таким юным, а глаза у него сияли. И тогда меня посетила уже вторая по счету гениальная идея.
– Ты мог бы снова начать ухаживать за ней – визиты, цветы, конфеты и все такое. Ты же можешь? Конечно, можешь.
Я добавила последнюю фразу самым убедительным тоном, на который была способна, потому что прочитала в его взгляде «нет» еще до того, как он заговорил.
– Боюсь, моя дорогая, чтобы вернуть твою маму, потребуется нечто большее, чем цветок или коробка конфет.
– Но ты можешь попытаться.
Он снова покачал головой.
– Она не примет меня, если я приду с визитом.
Он вздохнул, и я тоже. Около минуты я молчала. Конечно, мама даже не увидит отца…
И тут меня осенила другая мысль.
– Но если бы вы увиделись… то есть если бы у тебя был шанс, ты бы сказал ей то же самое, что и мне? Что это твоя вина, и про дух юности, и все такое. Так ведь?
Отец так долго молчал, и я подумала, что он меня не услышал. Потом он сказал странным голосом, словно слова давались ему с трудом:
– Я думаю, дочка, если бы мне когда‑нибудь представилась такая возможность, то сказал бы гораздо‑гораздо больше, чем тебе.
– Хорошо! – Забывшись, я захлопала в ладоши, но тут же выпрямилась и стала вести себя достойно, как истинная леди, потому что заметила, что тетя смотрит на меня с другого конца зала.
– Очень хорошо. У тебя будет такая возможность.
Он повернулся и, слегка улыбнувшись, покачал головой.
– Спасибо, но мне кажется, ты не совсем понимаешь, что пообещала.
– Я понимаю.
Я рассказала свою идею. Сначала отец решил, что это невозможно: он уверен, что мама не примет его, даже если он нанесет визит. Я сказала, что примет, если он сделает все так, как я сказала. Я поделилась с ним подробностями своего плана, и после долгих уговоров он согласился.
Сегодня утром мы все сделали, как договаривались.
Ровно в десять часов он поднялся по ступенькам дома, но не позвонил, потому что я попросила его этого не делать и была настороже, ожидая его. Я знала, что в десять часов дедушки уже не будет, тетя Хэтти, скорее всего, уедет в город за покупками, а Лестер будет на прогулке со своей гувернанткой.
Я не была уверена насчет мамы, но была суббота, и я верила, что смогу задержать ее дома, чтобы все получилось.
А все получилось, хотя было и нелегко. За это утро мама успела предложить мне все: пройтись по магазинам, прогуляться, навестить ее приболевшую знакомую. На все предложения я отвечала отказом и сказала, что хочу просто остаться дома и в тишине отдохнуть с ней. (Это была сущая правда – мне ничего так сильно не хотелось, как этого!)
Но мои слова еще больше усугубили ситуацию, потому что мама сказала, что это совсем на меня не похоже, что она боится, как бы я не заболела, поэтому мне пришлось убеждать ее не приглашать врача.
Но мне все удалось, и без пяти десять мама спокойно села шить в своей комнате. А я спустилась в ожидании отца. Он пришел точно в назначенное время, я впустила его и проводила в библиотеку, потом поднялась к маме и сказала, что к ней пришли.
Мама сказала, что это хорошая шутка, но ей хотелось бы знать, о ком идет речь и куда подевалась горничная. Но я сделала вид, что не услышала, и убежала в свою комнату, словно забыла там что‑то очень важное. (На самом деле это не так.) Я только проследила, чтобы мама спустилась в библиотеку.
С тех пор прошел уже целый час! Наверное, за это время отец что‑нибудь да сказал!
Убедившись, что мама спустилась, я достала дневник и начала писать. До сих пор пишу. Как же мне интересно, что происходит там, внизу. Я так волнуюсь…

* * *

Неделю спустя 
В эту минуту в комнату вошла мама. Видели бы вы ее! Она была так прелестна! Ее глаза сияли, а щеки были такие румяные. Она выглядела так молодо! Честно говоря, мне кажется, она выглядела даже моложе, чем я.
Мама обняла меня и поцеловала; я заметила, что в ее глазах были слезы, но она ничего не сказала, кроме того, что отец хочет увидеться и я немедленно должна спуститься.
Что я и сделала.
Почему‑то я думала, что мама пойдет со мной, но этого не случилось. Я пошла в библиотеку, где ждал меня отец.
Сначала он тоже молчал, потом, как и мама, обнял меня и поцеловал. А следом произнес такие нежные, прекрасные и священные слова, которые даже не получится записать здесь. Потом он снова поцеловал меня и ушел, но уже назавтра вернулся и с тех пор бывал здесь каждый день. Какая это была чудесная неделя!
Родители собираются пожениться. Это произойдет уже завтра. Они бы поженились сразу, но им пришлось подождать; мама сказала, что это связано с получением какой‑то лицензии и что необходимо уведомлять кого‑то за пять дней. Отец суетился и ворчал, потому что хотел получить особое разрешение или что‑то в этом роде. Мама смеялась и говорила, что так даже лучше, потому что ей необходимо кое‑что купить, – пусть он не воображает, что может вот так запросто явиться и ожидать, что она сразу же выскочит за него замуж. Конечно, она говорила это не всерьез. Я точно знаю, потому что, когда отец возмутился, она рассмеялась, обозвала его старым гусем и сказала, что вышла бы за него уже через две минуты и обошлась бы без нового платья, если бы не законы.
Так они вели себя постоянно. Когда родители находились вместе, то были такими забавными и милыми (тетя Хэтти говорит, что они просто глупые, но никто ее не слушает). Они все время пытаются друг другу угодить. На следующей неделе отец собирался поехать на другой конец света, чтобы посмотреть на лунное затмение, и уже хотел отменить поездку, но мама сказала, чтобы он обязательно ехал и что она поедет с ним, что для свадебного путешествия в мире не найдется лучше места, чем Луна! Отец так обрадовался и сказал, что постарается не все время посвящать звездам, а мама рассмеялась и сказала, что он опять говорит глупости; она сама тоже обожает звезды, а он должен на них смотреть, ведь это его работа. Сделав умный вид, мама начала рассказывать о том, что вычитала в книге по астрономии. Они оба рассмеялись, оглянулись, чтобы проверить, не подсматриваю ли я. А я подсматривала. И теперь смеялись все.
Все прекрасно. После свадьбы родители сразу же отправляются в путешествие, которое называют свадебным. Дедушка не смог сдержаться и пошутил, что это довольно опасное дело, ведь их путешествие может превратиться в самое настоящее затмение, потому что их чувства могут затмить разум. Но дедушку тоже никто не слушает.
Я останусь здесь и закончу учебный год. А потом, весной, когда отец и мама вернутся, мы поедем в Андерсонвилль и будем жить в старом доме.
Разве это не прекрасно? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне теперь все равно, кто я – Мэри или Мари. Впрочем, остальным тоже. На самом деле, родители теперь зовут меня полным именем Мэри Мари. Кажется, они не сговаривались, а просто начали так делать.
Все понимают почему: каждый называет меня тем именем, которое выбрал другой, и тем, которое нравится ему самому. То есть мама одновременно зовет меня и Мэри, и своим любимым именем Мари, и наоборот. Правда смешно?
Так или иначе, одно точно ясно. Вышла самая настоящая история любви.
Правда здорово?

Глава IX, в которой повторяется пройденное

Андерсонвилль

Двенадцать лет спустя 
Да‑да, прошло двенадцать лет. Мне уже двадцать восемь. По меркам маленькой Мэри Мари былых времен, я уже совсем старая. Впрочем, сегодня я таковой себя и чувствую.
Сегодня утром я поднялась на чердак, чтобы убрать кое‑какие вещи, которые мне больше не понадобятся, раз уж я собираюсь уйти от Джерри (Джерри – мой муж). И на дне небольшого чемодана я нашла эту рукопись. Я совсем про нее забыла, но, увидев исписанные страницы, все вспомнила и начала читать: здесь предложение, там абзац, тут целую страницу. Потом, то смеясь, то всхлипывая, я устроилась с книгой в старом кресле‑качалке у затянутого паутиной окна, чтобы прочитать все целиком.
И я прочитала.
Бедная маленькая Мэри Мари! Милая маленькая Мэри Мари! Я словно встретила тебя и разделила с тобой радости и горести, надежды и отчаяния тех давно минувших лет, словно сидела с другом детства рука об руку на диване и слушала нетерпеливое и восхищенное «А ты помнишь?», постоянно срывающееся с губ, которые не способны говорить достаточно быстро.
Ты многому меня научила, маленькая Мэри Мари. Я многое начала понимать гораздо лучше после прочтения этой истории, записанной округлым детским почерком. Видишь ли, я почти забыла, что была Мэри и Мари – Джерри называет меня Молли, – и я постоянно задавалась вопросом, что же это за силы борются во мне. Теперь я знаю. Это Мэри и Мари пытаются закончить свою старую ссору.
Когда я дочитала, уже почти стемнело. В дальних углах чердака поселились причудливые тени, а ленивые пауки на окне сыто покачивались среди гадких крыльев и ножек съеденных за день мух. Я медленно встала, с трудом, слегка дрожа. Я вдруг почувствовала себя старой, измученной и невыносимо усталой. Возвращаться в детство всегда непросто, пускай даже двадцативосьмилетнему человеку.
Я посмотрела на последнюю страницу рукописи. В толстом блокноте оставалось еще много чистых листов, у меня вдруг зачесались пальцы от желания продолжить и покрыть эти листы буквами. Рассказать, что случилось дальше, – рассказать не ради сюжета, а ради меня самой. Это могло бы помочь мне. Это могло бы прояснить ситуацию. Это поможет оправдать себя в своих собственных глазах. Не то чтобы у меня были какие‑то сомнения (насчет того, чтобы бросить Джерри, я имею в виду), но, когда я увижу все в черно‑белом свете, я смогу еще больше убедиться, что поступаю так, как будет лучше для него и для меня.
Поэтому я отнесла рукопись в свою комнату и начала писать. Конечно, я не смогу закончить ее за один вечер. Но у меня есть завтра, и еще одно завтра. (У меня теперь так много завтрашних дней! Что мне с ними делать?) Так что я буду писать, когда будет время, пока не доведу дело до конца.
Мне жаль, что все так грустно и печально закончилось. Но другого пути не было. Возможен только один конец. Мне правда жаль. Мама тоже будет жалеть. Она еще не знает. Мне не хочется ей говорить. Никто пока не знает – даже сам Джерри. Все думают, что я просто поехала в гости к маме, и так оно и есть, я еще не написала письмо Джерри. А потом… думаю, теперь я подожду, пока не закончу этот текст. Мне станет легче. Мой разум прояснится. Будет проще подобрать слова. Надо просто записать все, что произошло…
Конечно, если бы мы с Джерри не…
Нет, так начинать нельзя. Как и маленькая Мэри Мари в былые времена, я пытаюсь начать обед с мороженого вместо супа! И поэтому я должна начать с того, на чем остановилась, конечно же. То есть со свадьбы.
Я помню эту свадьбу, как будто это было вчера. Сейчас, глядя в рукопись Мэри Мари, я понимаю, почему она произвела на меня такое сильное впечатление. Конечно, это была очень тихая свадьба – только члены семьи. Но я никогда не забуду прекрасное мамино лицо и нежность отца. Как он заключил ее в объятия и поцеловал, когда все закончилось… Я отчетливо помню, что даже тетя Хэтти всхлипнула и вынуждена была отвернуться, чтобы вытереть глаза.
Они сразу же уехали, сначала в Нью‑Йорк на день или два, потом в Андерсонвилль, чтобы подготовиться к настоящему свадебному путешествию на другой конец света. Я осталась в Бостоне и ходила в школу. Ничего существенного не происходило – полагаю, именно поэтому рукопись оказалась на дне маленького чемоданчика.
Весной, когда родители приехали и мы все вернулись в Андерсонвилль, начался долгий период моего счастливого девичества, и я подозреваю, что была слишком довольна и счастлива, чтобы думать о писательстве. Ведь только тогда, когда мы грустим или чем‑то обеспокоены, у нас возникает желание замарать идеальную белую бумагу «исповедями» и «историями моей жизни». Свидетельство тому – то, чем я сейчас занимаюсь.
И поэтому, наверное, неудивительно, что рукопись Мэри Мари до сих пор лежала забытой в маленьком старом чемодане, который убрали на чердак. Мэри Мари была счастлива.
И я действительно была счастлива, когда мы вернулись в Андерсонвилль. Сейчас, вспоминая это, я понимаю, что отец и мама делали все возможное, чтобы вычеркнуть из моей памяти несчастливые годы моего детства. Если уж на то пошло, они также делали все возможное, чтобы вычеркнуть и из своей памяти эти несчастливые годы. Оглядываясь назад, я думаю, что у них это прекрасно получилось. Насколько я знаю, они были очень счастливы.
Не всегда это было легко, даже я это видела. Им пришлось много приспосабливаться и сглаживать углы, чтобы повседневная жизнь текла гладко. Но когда два человека твердо решили, что все должно быть хорошо, когда каждый упорно стремится к счастью другого, а не к своему собственному, тогда все обязано наладиться. Но для этого нужны усилия двоих. Один не справится. Если бы Джерри только…
Но сейчас еще не время говорить о Джерри.
Я вернусь к своему девичеству.
Это было непростое время для отца и мамы, несмотря на их огромную любовь ко мне и попытки сделать меня счастливой и вычеркнуть прошлое из моей памяти. Теперь я это понимаю. Ведь, в конце концов, я была всего лишь девчонкой, такой же, как и все молодые девушки, – взбалмошной, нервной, легкомысленной, полной капризов и причуд. Кроме того, я многое унаследовала от мамы и многое от отца, чтобы быть сущим противоречием и всегда идти против течения, как я написала в первых строках детской автобиографии.
Когда мы вернулись в Андерсонвилль, мне только исполнилось шестнадцать. Первые несколько месяцев мою голову занимали мысли о чуде и радости жизни в старом доме, где отец и мама были достаточно долго счастливы вместе. Затем, когда пришла осень и начались занятия в школе, я вернулась к обычной жизни и стала самой обычной юной девушкой.
Как терпелива была мама, да и отец тоже! Сейчас я понимаю, как мягко и тактично они помогали мне преодолевать преграды, которыми усеян путь каждой шестнадцатилетней девушки, которая думает, что раз уж она отпустила подол платья и убрала волосы, то стала совсем взрослой и может делать, думать и говорить все, что ей заблагорассудится.
Я хорошо помню, как меня задевало, огорчало и раздражало мамино требование носить галоши и теплое пальто, поменьше есть мороженого и шоколадных конфет и пить лимонада. Я ведь была уже достаточно взрослой, чтобы позаботиться о себе самой! Неужели мне никогда не позволят иметь собственное мнение и выражать собственные суждения? Мне казалось, что нет! Так рассуждала шестнадцатилетняя я.
Что касается одежды… Отчетливо помню тоскливый ноябрьский ливень, в который я кричала маме, что она хочет превратить меня обратно в глупую маленькую Мэри. Потому что она была категорически против цепочек, бисерных браслетов, ярких гребней и блестящих вечерних платьев, которые носили все девочки в школе. Представьте только! Неужели она хотела, чтобы я одевалась как маленькая деревенщина? Похоже, что да. Бедная мама! Дорогая мама! Удивляюсь, как она вообще сохранила терпение, но она это сделала. Это я тоже хорошо помню.
Именно в ту зиму у меня было самое сложное время. Как в детстве почти все болеют корью и коклюшем, так и большинство юных женщин переживают этот ужасающий период. Интересно почему? Конечно же, это случилось и со мной. Как и положено, я плакала часами из‑за выдуманного пренебрежения со стороны одноклассниц, днями напролет страдала из‑за того, что отец или мама «не понимают меня». Я подвергала сомнениям все существующее в мрачном отчаянии из‑за того, что самый близкий друг отвел от меня взгляд, размышляла, стоит ли вообще жизнь того, чтобы ее жить, – явно склоняясь к тому, что не стоит.
Погрузившись в устойчивое уныние, я стала остро переживать за спасение своей души и лихорадочно изучать все – измы и – ологии, которые привлекали мой блуждающий взгляд. За один‑единственный месяц последовательно я побывала начинающим агностиком, атеистом, пантеистом и монистом. Одновременно я читала Ибсена и мудро рассуждала о новых формах семейных отношений.
Мама – милая мама! – смотрела на это в ужасе. Думаю, она боялась даже за мою жизнь, что уж говорить про мой рассудок и нравственность. На помощь пришел отец. Он отмахнулся от маминых страхов, сказал, что, скорее всего, меня мучит несварение желудка или я слишком быстро расту, может быть, не высыпаюсь или нуждаюсь в хорошем тонизирующем средстве. Он забрал меня из школы и стал водить на долгие прогулки. У нас был диалог, а не монолог о птицах, деревьях и закатах, а потом и о более глубоких вещах, пока я, сама того не осознавая, снова стала здравомыслящей, безмятежной и счастливой, вернувшись к простой вере своего детства и позабыв – измы и – ологии как дурной сон.
Мне было семнадцать, если я правильно помню, когда я снова начала тревожиться, но уже не о небесном уделе, а о земном. Разумеется, я должна была сделать карьеру. Никакой рутинной жизни, состоящей из мытья посуды, вытирания пыли, стряпни и детей. Конечно, кому‑то это все прекрасно подходило. Такое тоже должно существовать. Но не для меня…
Возможно, я хотела писать, а может быть, мечтала о сцене. В то же время во мне зародилось страшное желание, требовавшее просвещать мир, особенно самые дальние уголки Африки или смертельно опасной Индии. Я должна была стать миссионером.
Однако еще до того, как мне исполнилось восемнадцать, я отказалась от всего этого. Отец наложил вето на миссионерство, а мама – на сцену. Но, как мне помнится, я не сильно возражала, поскольку при изучении вопроса я обнаружила, что жизнь актрисы не ограничивается цветами и аплодисментами и что Африка и Индия – не лучшие места для жизни одинокой молодой женщины. Кроме того, к тому времени я решила, что смогу просвещать мир не менее эффективно (и с куда большим комфортом), если буду писать романы, сидя дома, и печатать их.
Так что я писала, но ни один из моих текстов не был напечатан, несмотря на все мои искренние усилия. Со временем эту идею тоже пришлось оставить, а вместе с ней, к сожалению, и идею просвещать мир.
Кроме того, как раз тогда (опять же, если я правильно помню) я влюбилась. Не то чтобы это было в первый раз. Ведь уже с тринадцати лет я уверенно и счастливо начала искать любовь! Какой же я была сентиментальной! Как они все были терпеливы! Отец, мама, все.
Думаю, по‑настоящему первый приступ, который я осознанно назвала любовью, случился зимой, после того как мы все вернулись в Андерсонвилль. Мне было шестнадцать, и я училась в старших классах.
Это был Пол Мэйхью. Да, тот самый Пол Мэйхью, который бросил вызов своей матери и сестре и пошел провожать меня до дома, пригласил меня покататься на автомобиле, но был спроважен восвояси суровой и неумолимой тетей Джейн. Пол учился в выпускном классе и был самым красивым и самым восхитительным мальчиком в школе. Девочки его не интересовали. Точнее, так он говорил. Он относился к ним совершенно безразлично и, казалось, не замечал того, что каждая девочка в школе готова была стать его рабыней по первому мановению его руки.
Таково было положение вещей, когда я пришла в школу той осенью и, возможно, в течение недели после этого. Но однажды, совершенно неожиданно и без видимых причин, он осознал, что я существую. Каждое утро он приносил мне конфеты, цветы или книги. Весь день в школе он был моим преданным кавалером, проводя со мной каждую свободную от занятий минуту, а после обеда провожал меня домой, гордо неся мои книги. Я сказала «домой»? Это было не совсем так: он останавливался в одном квартале от дома. Очевидно, он не забыл тетю Джейн и не собирался так глупо рисковать! Поэтому он прощался со мной на безопасном расстоянии.
То, что это смахивало на обман или было несколько предосудительным, не приходило мне в голову. Но даже если бы и пришло, я очень сомневаюсь, что мое поведение изменилось бы. Ведь я была совершенно околдована, очарована и взволнована! Мне было шестнадцать, не забывайте, и этот удивительный Адонис и всем известный женоненавистник выбрал меня! Меня! И оставил всех остальных девушек вздыхать, глядя нам вслед тоскующими взорами. Конечно, я была в восторге!
Так продолжалось, наверное, неделю. Потом он пригласил меня покататься на санях и поужинать.
Я была счастлива и в то же время испытывала страшные опасения. Я внезапно осознала, что у меня есть отец и мама и что необходимо получить их разрешение. И у меня были сомнения – очень серьезные сомнения. И все же в тот момент мне казалось, что я просто обязана отправиться на эту прогулку. Что это единственная стоящая вещь на всем белом свете.
Я помню, как будто это было вчера, как прикидывала, у кого спросить разрешения – у отца, мамы или обоих. Стоит ли мне давать им понять, как сильно я хочу поехать и как много это для меня значит, или просто упомянуть об этом вскользь и принять их разрешение как должное.
Я предпочла последний вариант и выбрала время, когда они оба были вместе. За завтраком я невзначай упомянула, что в следующую пятницу в школе состоится прогулка на санях и ужин и что Пол Мэйхью пригласил меня поехать с ним. Я сказала, что надеюсь, что вечер будет теплым, но все равно надену свитер под пальто и рейтузы, если они сочтут это необходимым. (Свитер и рейтузы – две любимые мамины вещи! Какой хитрый ребенок!)
Но если я думала, что свитер и рейтузы заставят их позабыть о былом, то очень сильно ошибалась.
– Прокатиться на санях, поужинать и гулять до позднего вечера? – воскликнула мама. – И с кем, говоришь?
– С Полом Мэйхью, – ответила я, по‑прежнему стараясь говорить непринужденно, в то же время пытаясь голосом и интонацией дать ей понять, какой великой чести удостоилась их дочь.
Отец был впечатлен – очень впечатлен, но совсем не так, как я надеялась. Он бросил на меня быстрый, острый взгляд, а затем посмотрел прямо на маму.
– Пол Мэйхью! Да, я его знаю, – мрачно сказал он. – Я с ужасом жду того момента, когда он поступит в колледж в следующем году.
– Ты имеешь в виду… – Мама не договорила.
– Я имею в виду, что мне не нравится его компания – уже сейчас, – кивнул отец.
– Значит, ты не думаешь, что Мэри Мари… – мама посмотрела на меня.
– Конечно нет, – решительно сказал отец.
Я, конечно, сразу поняла, что отец имеет в виду, хотя он прямо этого и не сказал. Мне не удастся покататься на санях, поэтому я забыла о том, что нужно быть непринужденной и равнодушной. Я думала только о том, какие аргументы привести, чтобы родители отпустили меня на эту прогулку, ведь они же не хотят, чтобы моя жизнь была навсегда и безнадежно испорчена.
Я подробно объяснила, что он самый красивый и популярный мальчик в школе и что все девочки просто с ума сходят, когда он предлагает им пойти куда‑нибудь, а если отец видел его с мальчиками, которые ему не нравятся, это как раз подтверждает, что милые девочки вроде меня должны принимать его приглашения, чтобы оградить от дурной компании.
И я сказала им, что это первая, последняя и единственная школьная поездка на санях в этом году. И я сказала, что у меня навсегда разобьется сердце, если они не отпустят меня. Снова напомнила, что он самый красивый и популярный мальчик в школе и что среди моих знакомых нет ни одной девочки, которая бы не сошла с ума от счастья, оказавшись на моем месте.
Я замолчала, задыхаясь; могу представить, какой несчастной я выглядела.
Я думала, что отец опять откажет, но увидела взгляд, который бросила на него мама, говоривший: «Позволь мне заняться этим, дорогой». Я видела этот взгляд раньше несколько раз и знала, что он означает, поэтому не удивилась, когда отец пожал плечами и отвернулся, а мама сказала:
– Очень хорошо, дорогая. Я все обдумаю и скажу тебе вечером.
Я была очень удивлена, когда вечером мама разрешила мне поехать, ведь я уже почти потеряла надежду после этих разговоров за завтраком. И она сказала кое‑что еще, что меня тоже удивило. Что хотела бы познакомиться с Полом Мэйхью, ведь ей хочется знать друзей своей маленькой девочки. И попросила, чтобы я пригласила его в гости следующим вечером поиграть со мной в шашки или шахматы.
Была ли я счастлива? Да я едва сдерживалась, чтобы не закричать от радости. И когда на следующий вечер пришел Пол, а нарядная мама беседовала с ним, словно он был настоящим гостем, я была совершенно очарована. Правда, меня немного смущало, что Пол смеялся так много и так громко; казалось, он не мог найти ни одной темы для разговора и говорил только о себе, о том, что делал или собирался делать. В школе он никогда таким не был. Я боялась, что маме он не понравится.
Весь вечер я смотрела на него ее глазами и слушала ее ушами. Я так хотела, чтобы он понравился маме! Чтобы она увидела, какой он прекрасный, великолепный и благородный. Но в тот вечер… Почему он не мог перестать говорить о призах, которые он выиграл, и о большом гоночном автомобиле, который он заказал на следующее лето? В этом не было ничего прекрасного, великолепного и благородного. А ногти у него всегда были такие грязные?
Что же подумала мама…
Мама не сидела с нами все время, только заглядывала несколько раз, чтобы посмотреть на игру, а в половине девятого в качестве сюрприза принесла нам маленькие пирожные и лимонад. Я подумала, что это очень мило, но мне захотелось хорошенько встряхнуть Пола, когда он притворился, что боится есть пирожные, и спросил маму, нет ли в них шпажек.
У мамы! Шпажек!
Я знала, что маме это не понравится, но она ничем этого не показала, просто улыбнулась и сказала, что нет, никаких шпажек в пирожных нет.
Помню, когда он ушел, мне не хотелось встречаться с мамой взглядом; я не спросила ее, понравился ли ей Пол Мэйхью. Я продолжила быстро говорить о чем‑то другом. Мне почему‑то не хотелось, чтобы мама заговорила. Я боялась того, что она могла сказать.
И мама тогда ничего не сказала о Поле Мэйхью. Но несколько дней спустя она велела мне снова пригласить его в гости на ужин и еще позвать Кэрри Хейвуд и Фреда Смолла. Мы прекрасно провели время, только Пол Мэйхью снова выпендривался не в том смысле, в котором я хотела, хотя он очень много выпендривался так, как хотел он! Мне показалось, что он еще больше хвастался собой и своими делами. И мне совсем не нравилось, как он ест! Отец так не ел! Он шумел, чавкал и стучал приборами!
Так продолжалось и дальше. Как мудра была моя мама! Она не запрещала мне водиться с Полом Мэйхью, но показала мне, каков он, особенно в моем собственном доме. Она разрешала мне гулять с ним – с надлежащим сопровождением, конечно, – и ни разу ни словом, ни жестом не намекнула, что ей не нравится его тщеславие.
Все вышло именно так, как она и планировала с самого начала. Когда Пол Мэйхью пригласил меня на прием в июне, я вежливо отказалась и сразу после этого сказала Фреду Смоллу, что пойду с ним. Но даже после этого, когда я, невозмутимо, но тщательно пряча взгляд, сказала маме, что иду на прием с Фредом Смоллом, она только весело сказала: «Вот и славно!» Поспешно взглянув на нее, я не увидела даже приподнятой брови, которая означала бы: «Я знала, что рано или поздно ты образумишься!»
Мудрая моя мама!
В последующие дни и недели (хотя ничего не было сказано) я обнаружила некоторые изменения. Сейчас, оглядываясь назад, я уверена, что их начало было положено из‑за моего «романа» с Полом Мэйхью. Очевидно, мама не собиралась больше рисковать появлением новых ухаживаний в квартале от дома и явно хотела знать, с кем я вожу дружбу.
Старый особняк Андерсонов вскоре стал местом встречи всех моих знакомых юношей и девушек. И как хорошо мы проводили время! Мама всегда была рядом с нами и постоянно предлагала что‑то новое и интересное!
А поскольку мальчики – не один мальчик, а все – могли приходить в дом так же свободно, как и девочки, то вскоре они стали казаться мне чем‑то обычным, само собой разумеющимся, не вызывающим никакого сентиментального интереса.
Я же говорю, мама была мудра.
Но, конечно, это не помешало мне влюбиться в человека старше меня, не входящего в круг моих близких знакомых. Почти каждая девушка в подростковом возрасте в какой‑то момент неистово влюбляется в почти незнакомого человека, который по возрасту ей в отцы годится, в человека, которого она наделяет всеми достоинствами и совершенствами Адониса из своих мечтаний. Ведь, в конце концов, влюбляется она не в живого мужчину из плоти и крови, а в саму идею любви. Это совсем другое дело.
Приступ такого рода случился со мной, когда мне едва исполнилось восемнадцать – той весной я заканчивала андерсонвилльскую среднюю школу. Предметом моего обожания стал директор школы мистер Гарольд Хартшорн, красивый, чисто выбритый, хорошо сложенный мужчина лет (как мне теперь кажется) тридцати пяти, очень серьезный, даже суровый и держащийся с большим достоинством. Как я была в него влюблена! Я ловила каждое его слово и каждый взгляд! Что я только не выдумывала, чтобы заполучить у него несколько минут для разговора о латинских глаголах или французском переводе! Как я радовалась, если он одаривал меня одной из своих редких улыбок! Как меня огорчала его суровая отстраненность!
К концу месяца я зашла еще дальше и решила, что его суровая отстраненность означает, что он разочарован в любви, что его меланхолия была вызвана одиночеством из‑за разбитого сердца.
Как же мне хотелось помочь и исцелить! Как я трепетала при мысли о любви и дружбе, которые могла бы подарить ему где‑нибудь в утопающем в розах коттедже вдали от безумной толпы! (Он жил в одиночестве в отеле.) Какой удел мог быть благороднее, чем вычеркнуть из его измученного сердца память об этой неверной женщине, которая ранила и погубила его молодость? В самом деле, что? Если бы только он мог видеть это так, как вижу я. Если бы только какой‑то знак или знамение дали ему знать об этой горячей любви! Неужели он не видит, что больше не нужно тосковать в одиночестве в отеле? Ведь всего через несколько недель я должна была закончить школу.
А потом…
Вечером перед выпуском мистер Гарольд Хартшорн поднялся по ступеням нашего дома, позвонил в колокольчик и попросил позвать отца. Я знала это, потому что сидела в комнате, из которой хорошо было видно входную дверь и крыльцо, по которому он поднялся, сообщив, что пришел к отцу.
О радость! О счастье! Он знал, видел мою любовь. Он пришел, чтобы просить у отца моей руки!
Следующие десять божественных минут, прижимая руку к бешено бьющемуся сердцу, я выбирала свадебное платье, тщательно продумывала свое приданое, обставляла заросший розами коттедж вдали от безумной толпы и удивлялась, почему отец еще не прислал за мной.
Затем хлопнула дверь, я побежала к окну, и меня охватил тошнотворный ужас. Неужели он уезжает, так и не увидев меня, свою невесту? Невозможно!
Отец и мистер Гарольд Хартшорн стояли внизу и разговаривали. Еще через минуту мистер Гарольд Хартшорн ушел, а отец вернулся на террасу. Как только у меня перестали дрожать колени, я спустилась. Отец сидел в своем любимом кресле‑качалке. Я медленно подошла к нему, но не села.
– Это был мистер Хартшорн? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
– Да.
– Мистер Хартшорн, – тупо повторила я.
– Да. Он заходил поговорить про дом Даунера. Он хочет арендовать его на следующий год.
– Арендовать дом Даунера!
Это был совсем не увитый розами коттедж вдали от безумной толпы. Это был большой кирпичный дом прямо рядом с отелем! Я не хотела там жить!
– Да, там будут жить его жена и дети. Он собирается привезти их сюда в следующем году, – объяснил отец.
– Жена и дети! – представляю, как я задыхалась, произнося эти три слова.
– Да, у него, кажется, пятеро детей, и…
Но я уже убежала в свою комнату.
Мое выздоровление было быстрым. Я была влюблена в любовь, а вовсе не в мистера Гарольда Хартшорна. Кроме того, на следующий год я поступила в колледж. И именно в колледже я встретила Джерри.
Джерри был братом моей подруги Хелен Уэстон. Старшая сестра Хелен училась в том же колледже и закончила его в конце моего первого года обучения. Ее отец, мать и брат пришли на выпускной вечер. Там я и познакомилась с Джерри.
Если это можно назвать знакомством. Он приподнял шляпу, поклонился, произнес какую‑то вежливую ерунду, в то время как его глаза говорили: «А, еще одна подруга Хелен», – и повернулся к сияющей светловолосой старшекурснице, сидевшей рядом со мной.
Для него этим все ограничилось. Но для меня…
Весь день, при каждом удобном случае, я наблюдала за ним; подозреваю, что очень старалась, чтобы такие случаи стали чаще. Я была очарована. Никогда прежде я не встречала никого подобного. Высокий, красивый, блестящий, в совершенстве владеющий собой, он господствовал в любой компании.
На него были обращены все взгляды, но, казалось, он этого не замечал. (Несмотря на все свои недостатки, Джерри не тщеславен, в этом я отдаю ему должное!) Со мной он в тот день больше не разговаривал. Я не уверена, что он вообще замечал меня, а если и смотрел, то с мыслью: «Еще одна подруга Хелен».
Я не видела Джерри Уэстона почти год, но это не значит, что я ничего не слышала о нем. Интересно, замечала ли Хелен, как часто я заводила с ней разговор о ее доме и семье, как меня интересовала галерея портретов на камине – там были два прекрасных портрета ее брата.
Хелен очень его любила. Вскоре я обнаружила, что она обожает говорить о нем – если у нее есть хороший слушатель. Излишне говорить, что я стала идеальным слушателем.
Джерри, судя по всему, был художником. Ему было двадцать восемь лет, и он уже успел завоевать немало наград. Призы, медали, почетные грамоты и специальный курс за границей – обо всем этом мне рассказывала Хелен. Она рассказала мне, какой невероятный успех имел его портрет одной светской дамы из Нью‑Йорка, который сделал Джерри имя, и теперь он сможет получить все, что захочет. Потом она рассказала мне, какой популярностью он всегда пользовался. Хелен не только очень любила брата, но и очень гордилась им. Это было очевидно. По ее мнению, с ним никто не мог сравниться.
В своих мыслях я была с ней согласна – ему не было равных. Во всяком случае, все остальные юноши, которые приходили ко мне с визитами, приносили мне конфеты и посылали цветы, не могли сравниться с ним. Я хорошо это помню. Они были такими юными и неотесанными!
Я увиделась с Джерри во время пасхальных каникул на втором году обучения в колледже. Хелен пригласила меня к себе, и мама написала, что я могу поехать. Хелен навещала меня на рождественских каникулах и очень понравилась родителям, поэтому они без колебаний согласились, чтобы я поехала к Хелен на Пасху. И я это сделала.
Хелен жила в Нью‑Йорке, в огромном особняке на Пятой авеню с девятью слугами, четырьмя автомобилями и двумя шоферами. Естественно, такой размах был для меня в новинку и страшно меня увлек. От лакеев в затейливой форме, открывавших мне дверь, до потрясающей горничной‑француженки, которая делала мне прическу… Я жила как в сказке. Потом приехал Джерри, отлучавшийся на выходные, – и я забыла обо всем на свете.
С той минуты, как он посмотрел мне в глаза, я поняла, что, кем бы раньше ни была, теперь я точно не просто «подруга Хелен». Я была (так говорили его глаза) «чертовски красивой девушкой, за которой стоит приударить». И он сразу принялся за дело.
И тут, как ни странно, я стала к нему совершенно равнодушна. Или это было притворство – не осознанное, а бессознательное? Но, что бы это ни было, оно долго не продержалось. При таких обстоятельствах ничто не могло держаться долго. Никто не мог устоять против Джерри.
Менее чем за тридцать шесть часов я оказалась в вихре его ухаживаний и не смогла бы вырваться из него, даже если бы захотела. Когда я вернулась в колледж, он взял с меня обещание, что, если ему удастся заручиться согласием отца и мамы, он наденет на мой палец обручальное кольцо.
Вернувшись в колледж и оставшись одна в комнате, я сделала глубокий вдох и начала размышлять. Это был первый шанс, который мне представился, ведь даже Хелен в моих мыслях ассоциировалась с Джерри.
Чем больше я думала, тем сильнее боялась и отчаивалась. При спокойном здравом размышлении все это казалось абсурдным и невозможным. О чем я вообще думала?
Конечно же, о Джерри.
Я сама ответила на свой вопрос и почувствовала, как у меня горят щеки. От одной мысли о нем на меня снова словно наложили чары, и я как будто оказалась в вихре ужинов, танцев и поездок и видела рядом его милое лицо. Да, я думала о Джерри. Но я должна была забыть его.
Я представляла Джерри в своем доме в Андерсонвилле. Я пыталась вообразить, как он говорит с отцом или мамой. Абсурд! Какое отношение Джерри мог иметь к трактатам о звездах или рутинной повседневной суете глупого маленького городка? И уж тем более какое отношение имели отец и мама к миру танцев, мотогонок и портретов светских дам? Никакого.
Очевидно, даже если бы Джерри постарался полюбить моих родителей ради их дочери, то им бы точно не понравился Джерри. В этом сомневаться не приходилось.
Я плакала, пока не заснула. Этого следовало ожидать. Джерри был моим миром, и я утратила этот мир. У меня не осталось ничего, кроме пары осколков, которые едва ли следовало упоминать… и родители, конечно. Но родители не всегда остаются с человеком. Наступит время, когда…
Письмо Джерри пришло на следующий день особой почтой. Прямо с вокзала он поехал домой и написал мне. (Как это было похоже на Джерри – особенно штамп срочной доставки!) Большая часть его письма, не считая обычных для влюбленных рапсодий, была посвящена планам на лето, которое мы должны были провести в летнем коттедже Уэстонов в Ньюпорте. Он говорил, что должен приехать в Андерсонвилль как можно раньше, как только я вернусь из колледжа, чтобы поговорить с моими родителями и надеть кольцо на мой палец.
Читая письмо, я знала, что он это сделает. Я почти увидела, как сверкает кольцо на моем пальце. Но через пять минут после того, как письмо было сложено и убрано, я с такой же уверенностью поняла, что этого не произойдет. Так продолжалось весь весенний семестр. Находясь под влиянием писем, читая их, я видела себя обожаемой женой Джерри Уэстона, которая живет с ним счастливо до конца своих дней. Все остальное время я была прежней Мэри Мари Андерсон, одинокой и забытой.
Я пробыла дома ровно восемь часов, когда пришла телеграмма от Джерри – он просил разрешения приехать немедленно.
Как можно осторожнее я сообщила новость отцу и маме. Он брат Хелен. Они наверняка слышали, как я говорила о нем, и я хорошо его знала, очень хорошо. Собственно, цель этого визита была проста: он собирался просить руки их дочери.
Отец нахмурился, поморщился и сказал, что я еще ребенок. Мама улыбнулась и покачала головой, вздохнув, напомнила ему, что мне двадцать и я на целых два года старше, чем она была, когда вышла за него замуж. Одновременно она признала, что была слишком молода для замужества, и сказала, что надеется, что я немного подожду, прежде чем выходить замуж, даже если молодой человек окажется выше всяких похвал.
Отец явно возражал, но мама – да благословит ее Господь – вскоре убедила его, что они должны по крайней мере повидаться с этим Джеральдом Уэстоном. И я отправила телеграмму с приглашением приехать.
Мне никогда не было так страшно, как в момент ожидания встречи своего возлюбленного и моих родителей. Я вспоминала особняк Уэстонов и их блестящую жизнь и сравнивала со скромным укладом жизни Андерсонов. Я с трепетом ждала результатов этой встречи. Не то чтобы я верила, что Джерри окажется снобом и будет презирать нашу простую жизнь, но я думала, что между ними не найдется ничего общего.
Мне не стоило беспокоиться, но тогда я не знала Джерри так хорошо, как знаю сейчас.
Джерри приехал – и не прошло и пяти минут, как всем уже казалось, что он жил здесь всегда. Он прекрасно разбирался в звездах – по крайней мере, он говорил о них с отцом так, что тому было интересно. Он знал многое о бесчисленных вещах, которыми интересовалась мама. Джерри пробыл у нас четыре дня, и за все это время я ни разу не вспомнила о вечерних платьях, об ужинах, о лакеях в ливреях; ни разу мне не пришло в голову, что наша кухонная прислуга Нора и сын старого Джона за рулем нашего единственного автомобиля недостаточно хороши, настолько непритязательным был Джерри и так безошибочно он вписался в нашу семью (по‑другому это не выразить). Его обаяние было настолько ненавязчиво и совершенно, что я даже не удивилась быстрой капитуляции отца и мамы.
Джерри привез кольцо. (Все начинания Джерри всегда увенчиваются успехом.) И уехал в Нью‑Йорк, заручившись маминым обещанием, что я приеду в июле в их коттедж в Ньюпорте.
После его отъезда эти четыре дня начали казаться мне сном, и я бы засомневалась в происходящем, если бы не блеск кольца на моем пальце и частое упоминание Джерри в разговорах.
Отцу и маме очень понравился Джерри. Отец сказал, что он прекрасный и благородный молодой человек, а мама – что он ужасно милый мальчик. Ни один из них ни слова не сказал о его живописи. Кажется, сам Джерри почти не упоминал ее.
В июле я поехала в Ньюпорт. Коттедж, как я и предполагала, оказался вдвое больше и роскошнее нью‑йоркского дома, и в нем работало в два раза больше слуг. И снова я оказалась в водовороте ужинов, танцев и автомобильных прогулок, к которым добавились теннис и купание.
И всегда рядом со мной был Джерри, который исполнял все мои прихоти и фантазии. Он хотел написать мой портрет, но времени не хватало, тем более что мой визит, согласно неумолимому решению матери, продлился всего одну неделю.
Но что это была за чудесная неделя! Казалось, на меня было наложено какое‑то заклинание. Я словно попала в новый мир, в котором никто и никогда не бывал. Я, конечно, знала, что другим людям тоже доводилось любить, но не так, как нам. Я была уверена, что никто и никогда не любил друг друга так, как мы. И это было гораздо чудеснее, чем самые смелые мои мечты. Всю свою жизнь, начиная с самой ранней юности, я думала о любви и ждала ее. И вот она пришла – настоящая. Все остальное было выдумкой, притворством и подделкой. Подумать только, я когда‑то считала эти глупые эпизоды с Полом Мэйхью, Фредди Смоллом и мистером Гарольдом Хартшорном любовью! Абсурд! Но теперь…
Я двигалась и дышала, ощущая наложенные на меня чары, и думала – маленькая дурочка, – что мир еще не видел такой чудесной любви, как наша.
В Ньюпорте Джерри решил, что хочет пожениться немедленно. Он не хотел ждать еще два бесконечных года, пока я закончу колледж. Терять драгоценное время, которое мы могли бы провести вместе! Тем более для этого нет ни одной причины!
Я попыталась скрыть улыбку, хотя меня пугала его настойчивость. Я была совершенно уверена, что знаю две причины – очень веские, – из‑за которых не могу выйти замуж до окончания учебы. Одной причиной был отец, другой – мама. Я намекнула на это.
– Ха! И это все? – Он засмеялся и поцеловал меня. – Я съезжу к ним и все улажу.
Я снова улыбнулась, потому что была уверена, что все это лишь слова…
Но тогда я еще не знала Джерри.
Я не провела дома и недели, когда Джерри выполнил свое обещание и приехал. И двух дней не прошло, как отец и мама признали, что, в конце концов, было бы не так уж плохо, если бы я, не заканчивая колледж, вышла замуж.
И я сделала это.
(Я же говорила вам, что все начинания Джерри увенчиваются успехом?)
Так и случилось, и мы поженились.
Но что мы знали друг о друге – о настоящих? Мы танцевали вместе, плавали вместе, ужинали вместе, играли в теннис вместе. Но что мы на самом деле знали о прихотях и предрассудках, мнениях, привычках и вкусах друг друга? Я знала дословно, что Джерри скажет о закате; а он, как мне казалось, знал, что я думаю о романтичном вальсе. Но ни один из нас не знал, как другой отреагирует на отсутствие ужина, если повара не будет. Мы оставили все это на потом и не думали об этом. Долговечная любовь должна строиться на понимании того, что беды, испытания и горести обязательно придут и их нужно переносить вместе, чтобы не сломаться под тяжестью груза. Брак – это контракт не на неделю, а на всю жизнь, а за жизнь может случиться многое, и не всегда приятное. Мы выросли в разных слоях общества, но не задумывались об этом. Нам нравились одни и те же закаты, одна и та же марка автомобилей, одно и то же мороженое. Мы смотрели друг другу в глаза и думали, что знаем друг друга, а на самом деле видели лишь свое зеркальное отражение.
И вот мы поженились.
Поначалу, конечно же, все было блаженно и восхитительно. Мы ели мороженое и любовались закатами. Я и вовсе забыла, что в мире есть что‑то еще, кроме закатов и мороженого. Мне не исполнилось и двадцати одного года, и я умирала от желания танцевать. Весь мир был сценой. Музыка, огни, смех – как же я любила все это!
Мари, конечно же. Ну да, я подозреваю, что Мари взяла верх в то время. Но я никогда не думала об этом.
Потом появилась малышка Юнис, моя маленькая девочка; и от одного прикосновения ее крошечных цепких пальчиков весь этот мир притворства – огни, музыка и блеск – просто растворился в небытии, где ему и место. Как будто что‑то из этого имело вес, когда на другой чаше весов оказалась она.
Тогда я узнала… Ох, я много чего узнала. У Джерри все было совсем не так. Свет и музыка, блеск и притворство ничуть не померкли, когда появилась Юнис. Более того, иногда мне казалось, что они только усилились.
Ему не нравилось, что я больше не могу ходить с ним на танцы. Он говорил, что нянька позаботится о Юнис. Словно я ради танцев оставила бы свою малышку с какой‑то нянькой, пускай даже самой лучшей из когда‑либо живших на белом свете! Можете себе это представить? А Джерри уходил. Поначалу он оставался со мной, но ребенок плакал, а Джерри это не нравилось. Он стал раздражительным и нервным, и я уже радовалась, когда он уходил (а кто бы не радовался, перестав слышать постоянное «Молли, сделай что‑нибудь! Этот ребенок опять плачет!». Как будто это хоть сколько‑то зависело от меня!). Но Джерри так не считал. Джерри никогда не понимал, насколько замечательно быть отцом.
Думаю, примерно в это время Джерри снова взялся за живопись. Наверное, я забыла упомянуть, что на протяжении первых двух лет нашего брака, до появления ребенка, он занимался только мной. Он не написал ни одной картины. Но после того, как появилась Юнис…
Но, в конце концов, что толку перебирать в памяти последние несчастные годы? Сейчас Юнис пять лет. Ее отец – самый популярный портретист в стране, и я почти готова признать, что он еще и самый популярный мужчина. Он сохранил прежнее обаяние и магнетизм.
Иногда я смотрю на него (разумеется, порой мы куда‑то ходим вместе) и вспоминаю тот первый день, когда я увидела его в колледже. Блестящий, яркий, остроумный – он по‑прежнему завладевает вниманием любой компании. И мужчины, и женщины преклоняются перед его обаянием. (Я рада, что это не только женщины. Джерри не так уж много флиртует. Тут уж я уверена. Он ведет себя одинаково и со старой судьей Рэндлетт, и с самой юной и прекрасной из дебютанток – невозмутимо и беспристрастно одаривает каждую из них одними и теми же взглядами и шутками.) Похвала, внимание, аплодисменты, музыка, смех, свет – для него это и есть жизнь. Без них он бы… Но он никогда не бывает без них, так что я не знаю, что бы с ним сталось.
Я подозреваю, что Джерри по‑прежнему любит мороженое и закаты, а я – нет. Вот и все. У меня в жизни появилось нечто большее, более возвышенное, глубокое и важное. У нас нет общих вкусов, общих мыслей, общих стремлений. Я подозреваю, более того, я знаю, что действую ему на нервы так же, как и он мне. Поэтому я уверена, что он будет рад, когда получит мое письмо.
Но я как‑то не решаюсь сказать об этом маме.

* * *

Что ж, я закончила. Около четырех дней я дописывала биографию Мэри Мари. Пожалуй, мне даже понравилось, хотя, должна признать, это совершенно ничего не прояснило. Впрочем, все было ясно и раньше. Другого пути нет. Я должна написать это письмо. Как я уже говорила, мне очень жаль, что все так печально закончилось.
Полагаю, завтра мне придется сказать об этом маме. Я хочу ей все рассказать до того, как напишу письмо Джерри. Это огорчит маму. Я знаю, что огорчит. И мне очень жаль. Бедная мама! В ее жизни было так много несчастья. Но теперь она счастлива. Они с отцом прекрасно ладят. Отец по‑прежнему ректор колледжа. Два года назад он выпустил замечательную книгу о лунных затмениях, а в этом году собирается выпустить еще одну, о солнечных. Мама вычитывает для него гранки. Ей это нравится.
Она мне так и сказала.
Я должна рассказать ей все завтра.

* * *

Завтра, которое превратилось в сегодня 
Интересно, знала ли мама, что я собиралась ей сказать, когда зашла в ее маленькую гостиную сегодня утром. Мне кажется, что знала. Я все гадала, как мне начать, но не успела опомниться, как разговор был уже в самом разгаре. Вот почему я думаю, что, возможно, мама…
Но я становлюсь такой же несносной, как маленькая Мэри Мари. Сейчас я попытаюсь рассказать по порядку, что произошло.
Я облизала губы, сглотнула и думала, как же мне начать разговор о том, что я не собираюсь возвращаться к Джерри, как вдруг внезапно поняла, что говорю о маленькой Юнис. И тогда мама ответила:
– Да, моя дорогая, и именно это утешает меня больше всего – ты так предана Юнис. Видишь ли, я иногда боюсь, что вы с Джерри можете расстаться. Но я знаю, что из‑за Юнис вы никогда этого не сделаете.
– Но, мама, именно по этой причине… то есть это могло бы быть причиной. – Я осеклась. Язык меня не слушался, горло и губы пересохли.
Подумать только, мама подозревала – знала – о нас с Джерри и при этом говорила, что из‑за Юнис я не стану этого делать. А ведь именно из‑за нее я и собиралась уйти от мужа. Позволить ребенку вырасти, думая, что танцы и автомобили – главное в жизни, и…
Но мама снова заговорила:
– Юнис. Да. Ты хочешь сказать, что никогда не заставишь ее пройти через то, через что пришлось пройти тебе в ее возрасте.
– Мама, я… я… – Я снова замолчала.
Я была так зла на себя и недовольна собой, что мне пришлось замолчать, хотя я могла и хотела сказать так много – если бы только мои пересохшие губы меня слушались.
Мама с трудом перевела дыхание, она сильно побледнела.
– Интересно, помнишь ли ты… вспоминаешь ли ты когда‑нибудь свое детство, – сказала она.
– Да, конечно. Иногда.
Я думала о дневнике, который только что перечитала и дополнила.
Мать снова задержала дыхание, на этот раз почти со всхлипом, и начала говорить – сначала сбивчиво, обрывками фраз, потом торопливо; слова лились потоком, который, казалось, не успевал за мыслями.
Она рассказывала о своей молодости и замужестве, о моем появлении. Она говорила о своей жизни с отцом и об ошибках, которые она совершила. Разумеется, многое из того, что она рассказала, уже было в дневнике Мэри Мари, но она сказала много‑много больше. Наконец‑то передо мной открылась вся панорама происходящего.
Потом она заговорила обо мне, о моем детстве, и ее голос начал дрожать. Она рассказала о Мэри и Мари, о двойственности моей природы (как будто я не знала об этом!). Но она сказала многое, чего я не знала, и многое прояснила для меня…
На расстоянии все видится гораздо яснее, чем вблизи!
Она расклеилась и заплакала, когда заговорила о разводе, о том, какое влияние он оказал на меня, о ложном представлении о браке, которое у меня появилось. Она сказала, что для меня не было ничего хуже, чем жить так, как я жила. Она сказала, что я выросла изнеженной, пресыщенной и одновременно искушенной не по годам; я как губка впитывала слова и мысли слуг. Она даже рассказала о том вечере за столиком в маленьком кафе, когда я превозносила блестки и пайетки и сказала, что вот теперь мы живем настоящую жизнь. Мама была потрясена, увидев, как поступила со мной. Но было уже слишком поздно.
Она рассказала очень многое о последующих годах и о примирении, а потом, каким‑то образом, перевела разговор на нас с Джерри. Ее лицо раскраснелось; пока она говорила и подрубала подол, то смотрела на свое шитье, а не мне в глаза.
Мама сказала, что было время, когда она немного беспокоилась за нас с Джерри, боялась, что мы расстанемся. Она сказала, что это был бы самый черный момент в жизни, потому что она считает это своей, и только своей виной.
Я попыталась вмешаться и сказать, что дело не в этом, что она ни в чем не виновата, но она покачала головой, не желая слушать, и подняла руку, и мне пришлось слушать ее дальше. И тут она посмотрела мне прямо в глаза, и в них была такая глубокая и страшная боль, что я просто вынуждена была слушать.
Она снова сказала, что если бы я ушла от мужа, то это была бы ее вина, из‑за того, что она сама подала мне пример детского своеволия и эгоистичного стремления к личному счастью в ущерб всему. Это было бы последней каплей. Это разбило бы ей сердце.
Мама заявила, что теперь уверена, что ей не стоит беспокоиться. Такого никогда не случится.
Думаю, от ее слов у меня перехватило дыхание. Как бы то ни было, я пыталась перебить ее и сказать, что мы собираемся разъехаться, что я пришла к ней именно для того, чтобы сообщить об этом.
Но она снова продолжила говорить, и я замолчала, даже не успев начать.
Мама сказала, что этого не может случиться из‑за Юнис. Что я никогда не заставлю свою маленькую девочку жить той жалкой двойной жизнью, которую мне самой пришлось вести в детстве. (Пока она говорила, я вдруг снова оказалась на заросшем паутиной чердаке с дневником маленькой Мэри Мари и подумала: а что, если бы это написала Юнис?)
Мама сказала, что я самая преданная мать, которую она когда‑либо знала; что порой она даже переживала, что я слишком много времени посвящаю ребенку, что я поставила Юнис в центр своего мира, исключив из него Джерри и всех остальных. Но она уверена, что, поскольку я так люблю Юнис, я никогда не лишу ее отцовской любви и заботы.
Я слегка вздрогнула и быстро взглянула в лицо матери. Но она не смотрела на меня. Я вспомнила, как Джерри целовал Юнис месяц назад, когда мы уезжали, как будто ему сложно было ее отпустить. Джерри любит Юнис теперь, когда она уже достаточно взрослая, чтобы что‑то понимать, а Юнис обожает своего отца. Я знала, что это будет нелегко. А теперь, когда мама это сказала…
Тогда я заговорила о Джерри. Я просто почувствовала, что должна что‑то сказать. Что мама должна выслушать, потому что не понимает. Я рассказала ей, как Джерри любит свет, музыку, танцы, толпу и своих поклонников. И она сказала, что да, он был таким, когда я выходила за него замуж.
Она говорила таким странным тоном, поэтому я снова взглянула на нее, но она по‑прежнему смотрела только на свое рукоделие. Тогда я объяснила, что мне не нравится такая жизнь, что я верю, что есть вещи более глубокие, возвышенные и достойные внимания. Мама сказала, что она этому рада и это будет моим спасением, ведь я понимаю, что нет ничего более глубокого, возвышенного и достойного внимания, чем сохранить свой дом и мириться с раздражением ради высшего блага своей семьи, особенно Юнис.
Она быстро продолжила, прежде чем я успела что‑либо сказать. Что я остаюсь Мэри и Мари, даже если Джерри называет меня Молли, и что, если Мари вышла замуж за человека, который не всегда сходится с Мэри, она была уверена, что у Мэри хватит выдержки и здравого смысла, чтобы все исправить, и что Мэри стоит приложить немножко усилий, чтобы хоть иногда быть той Мари, на которой он женился, и тогда для Мэри все станет куда проще.
Конечно, я рассмеялась ее словам. И мама тоже. Я никогда не думала об этом раньше, но когда я вышла замуж за Джерри, то была Мари. Я любила огни, музыку, танцы и веселые толпы так же, как и он. И не его вина, что я превратилась в Мэри, когда родился ребенок, и хотела, чтобы он оставался дома и каждый вечер сидел перед камином в халате и тапочках.
Конечно, он был удивлен. Он не женился на Мэри – он вообще никогда не знал о ней. Понимаете, в чем дело? Я никогда не думала об этом раньше, пока мама не сказала. Наверное, Джерри был так же разочарован тем, что его Мари превратилась в Мэри, как и я…
Но мама снова заговорила.
Она сказала, что считает Джерри во многом замечательным, что она никогда не встречала человека, обладающего таким обаянием и магнетизмом, или того, кто мог бы так легко приспосабливаться к разным людям и обстоятельствам. И она сказала, что если Мэри будет проявлять чуть больше интереса к картинам (особенно портретам), научится обсуждать свет, тени и перспективы, то ничего не потеряет, а кое‑что даже приобретет. В любом случае ничто так не сближает двух людей, как общность интересов, и куда безопаснее, если интересы мужа разделяет жена, а не какая‑нибудь другая женщина, хотя, конечно, мы обе знаем, что Джерри никогда…
Она не закончила фразу, и это заставило меня задуматься. Возможно, она не закончила ее специально.
Через минуту она снова заговорила.
Мама говорила о Юнис, повторила, что благодаря моей дочери она знает, что не стоит опасаться серьезных проблем между мной и Джерри, потому что, в конце концов, именно ребенок всегда расплачивается за ошибки и недальновидность матери, так же как солдат – за промахи своего командира. Она знала, что мне пришлось расплачиваться за ее ошибки, поэтому я никогда бы не заставила свою маленькую девочку расплачиваться за мои собственные. Она говорила, что мать живет в сердце ребенка даже после того, как ее не станет, поэтому матери всегда должны быть осторожны.
Затем не успела я опомниться, как она оживленно и весело заговорила о чем‑то совершенно постороннем, и через две минуты я вышла из ее комнаты. И я ничего ей не сказала.
Но я даже не думала об этом. Я думала о Юнис и о круглых детских каракулях в дневнике и представляла, как моя дочь через несколько лет будет вести свой дневник и что ей придется…
Я поднялась наверх и снова перечитала дневник. Читая, я думала о Юнис. И, дойдя до конца, поняла, что никогда не скажу маме, никогда не напишу Джерри – по крайней мере, то письмо, которое собиралась написать. Я знала, что…

* * *

В этот момент мне принесли письмо от Джерри. Какие замечательные письма умеет писать этот человек, когда захочет!
Он пишет, что ему одиноко, что без нас с Юнис дом похож на могилу, и спрашивает, когда я наконец вернусь домой.

* * *

Вечером я написала ему, что приеду на следующий день.