Эрнст Теодор Амадей Гофман
Крошка Цахес, по прозванью Циннобер

I. 
Маленький уродец. – Ужасная опасность, грозившая носу деревенского пастора. – Как князь Пафнуциус вводил просвещение и как фея Розабельверде попала в странноприимный дом для благородных девиц

Недалеко от премиленькой деревеньки, близь самой дороги, лежала на земле, раскаленной солнцем, бедная крестьянка в рубище. Измученная голодом, истомленная жаждою, совсем подавленная тяжестию плетенки, верхом набитой хворостом, который с трудом набрала в лесу, она упала совсем обессиленная и так как едва переводила дыхание, то и думала, что приближается уже час смертный. Вскоре, однако ж, она собрала столько сил, что отвязала плетенку от спины, кое‑как перетащилась на лужок, случившийся неподалеку, и тут громко начала жаловаться на судьбу свою.
– Отчего ж, – сказала она, – только я и бедный муж мой должны терпеть горе и нужду? Не одни ли мы во всей деревне, сколько ни работаем, а все бедны; сколько ни стараемся, а едва‑едва добываем насущный хлеб? За три года, когда муж мой, перекапывая сад, нашел груду золота, мы думали: вот счастье наконец посетило нас, вот теперь‑то заживем мы! Что ж случилось? Воры покрали золото, дом и сараи сгорели, хлеб побило градом и, в довершение всего, наказал нас еще Господь этим уродом, которого я родила на посмешище целой деревни. В день святого Лаврентия ему минуло три года, а он все еще не может ни стоять, ни ходить на своих паутинных ножках, и вместо того, чтоб говорить, мурчит и пищит себе, как кошка. А ест‑то словно самый сильный восьмилетний ребенок, и ничего ему от этого не делается. Господи, умилосердись Ты над ним и над нами – взрастим мы его себе же на беду и на мученье: есть и пить будет он все больше, а работать никогда! Нет, уж это не по силам человека! Ах, если б я только могла умереть – только умереть!
Тут бедная начала плакать и рыдать, и рыдала и плакала до тех пор, пока совсем обессиленная горем не заснула.
И в самом деле, она могла плакаться на гадкого уродца, которого родила за три года. То, что можно было принять с первого взгляда за исковерканный кусок дерева, лежавший поперек плетенки, был именно уродливый, величиною в пол‑аршина ребенок. Вот он сполз вниз и мурча колышется в траве. Голова чуть‑чуть показывалась из плеч; спину заменял нарост в виде тыквы и тотчас из‑под груди висели вместо ног два тоненькие прутика – короче, вся эта фигура очень походила на раздвоенную редьку. Близорукий не нашел бы лица; но, вглядевшись хорошенько, можно было заметить длинный вострый нос, торчавший из‑под черных щетинистых волос, и пару черных блестящих глаз, составлявших разительную противоположность с морщиноватыми, старческими чертами лица.
Когда, как мы сказали, женщина заснула, а сынок ее подполз близехонько к ней, случилось, что девица фон‑Розеншён, жившая в находившемся поблизости странноприимном заведении для благородных девиц, возвращалась с прогулки именно мимо этого места. Эта картина нищеты поразила ее, потому что она от природы была добра и сострадательна.
– О Боже правосудный! – воскликнула она, остановившись. – Сколько горя и нужд в твоем подлунном мире! Бедная, несчастная женщина, и жизнь тебе не в жизнь! Трудишься, работаешь и вот теперь упала изнуренная голодом и горем. О, теперь только чувствую я вполне свою нищету и бессилие! Если б я только могла помочь так, как хочется! Впрочем и то, что у меня осталось, и те немногие дары, которых враждебная судьба не могла лишить меня, я употреблю на улучшение твоей участи. Деньги, если б они у меня и были, не помогли бы тебе, бедная; может быть, даже и повредили бы. Тебе и твоему мужу не суждено богатство; а кому оно не суждено, у того золото вылетает из кармана и, сам не знаешь как, навлекает только неприятности и делает еще беднее. Но я знаю – более чем бедность, чем нужда удручает тебя это маленькое чудовище. Ему уж не бывать же ни большим, ни красивым, ни сильным, ни умным; но, может быть, удастся помочь ему другим образом.
Тут девица Розеншён села на траву и взяла малютку на колени. Злой ребенок противился, кобенился, пищал и даже было укусил палец доброй девушки; но она тихо и нежно поглаживала его голову, приговаривая: «Тише, тише, жучок!»
И вот, щетинистые волосы постепенно смягчаются и прилегают и вот рассыпались шелковыми локонами по плечам и по спинному наросту. Малютка становился все спокойнее и наконец заснул. Девица Розеншён положила его бережно на траву подле матери, вспрыснула ее жидкостью из сткляночки, которую вынула из кармана и удалилась быстро.
Когда женщина вскоре после этого проснулась, то почувствовала себя чудным образом освеженною и укрепленною. Ей казалось, как будто она поела вплотную и запила порядочным глотком вина.
– Смотри, пожалуй, – воскликнула она, – сколько утешения принес мне какой‑нибудь часок сна! Однако, солнце уж скоро закатится за горы; скорей домой!
Она хотела поднять плетенку на спину, но остановилась, не видя своего уродца, который в это самое мгновение с писком поднялся из травы. Взглянув на него, она всплеснула руками от удивления.
– Цахес! – восклицала она. – Крошка Цахес, кто это причесал тебя так славно? Цахес, крошка Цахес, как украсили бы тебя эти локоны, если б ты не был такой гадкий, отвратительный. Ну, скорей в плетенку.
Она хотела взять и положить его на хворост; но он задрягал ножонками и промяукал довольно ясно: «Не хочу!»
– Цахес, крошка Цахес, – кричала женщина почти вне себя. – Кто же это тебя так скоро выучил говорить? Ну, если у тебя так чудно причесаны волосы, если ты можешь так хорошо говорить, так верно можешь и бегать.
Тут она подняла на спину плетушку с хворостом, а крошка Цахес ухватился за ее передник, и оба поплелись в деревню.
Им надобно было идти мимо пасторского дома. Пастор стоял в дверях с меньшим сыном, прекрасным златовласым мальчиком лет трех.
– Доброго вечера, фрау Лизе, – сказал он, когда бедная женщина с тяжелой плетушкой, полной хвороста, и с крошкой Цахесом, ковылявшим за нею, поравнялась с его домом. – Как поживаете? Ну, зачем же носить такие тяжелые ноши – вы едва идете. Присядьте‑ка вот на эту скамейку да отдохните. Я велю вам вынести чего‑нибудь выпить.
Фрау Лизе не заставила просить себя в другой раз, опустила плетушку наземь и уж открыла было рот, чтоб рассказать свое горе, как при быстром ее повороте крошка Цахес потерял равновесие и полетел в ноги пастора.
– Э, э! Фрау Лизе, что это у вас за прелестный мальчик? Да подобные дети истинно Божие благословение, – воскликнул пастор, взяв Цахеса на руки и начал его целовать, по‑видимому, совсем не замечая, что неуч пищал и мяукал прегадко и даже хотел схватить его за нос зубами.
Фрау Лизе вытаращила глаза на доброго пастора и не знала, что подумать.
– Ах, любезный господин пастор, – начала она наконец плаксивым голосом, – хорошо ли служителю Божию насмехаться над бедной, несчастной женщиной, которую не знаю за что Господь наказал этим гадким уродцем!
– Что это за вздор несете вы, любезная фрау Лизе, – возразил пастор. – «Насмехаться – уродец – наказал Господь» – я решительно не понимаю вас. Вы верно ослепли, если не любите своего прелестного сына. Ну, поцелуй же меня, бедный крошка!
Пастор начал опять ласкать малютку; но Цахес ворчал: «Не хочу!» – и опять схватил было его за нос.
– Ну, посмотрите, какое злое зелье! – воскликнула испуганная фрау Лизе.
– Ах, милый папенька! – заговорил в это самое мгновение сын пастора. – Ты так ласкаешь детей; верно они все любят тебя очень, очень!
– Ну, слышите ли, – воскликнул пастор с блестящими от радости глазами. – Ну, слышите ли, фрау Лизе, как хорошо говорит ваш умный Цахес, на которого вы так нападаете. Я уж давно замечал, что вы из него не сделаете ничего путного, хотя бы он был еще в десять раз и умнее, и пригожее. Послушайте, Фрау Лизе, отдайте мне этого мальчика на воспитание. Он подает так много надежд! При вашей бедности, он только обременит вас; а мне будет очень приятно воспитывать его как собственного сына.
Фрау Лизе никак не могла прийти к себя от изумления.
– Но, любезный господин пастор, – восклицала она несколько раз сряду, – любезный господин пастор, неужели вы не шутите, в самом деле берете к себе этого уродца – хотите воспитать его, избавляете меня от этого наказания Божия?
Но чем более представляла она пастору ужасную уродливость своего сына, тем сильнее он заступался, говорил, что она в безумном ослеплении, что не стоит необыкновенного милосердия неба, которое послало ей такого дивного ребенка, и наконец, рассердившись, унес Цахеса в комнату и запер за собою двери.
Фрау Лизе стояла как окаменелая и не знала, наяву ли или во сне все это деется.
– Что же это, Боже мой, сделалось с нашим почтенным пастором? – рассуждала она сама с собою. – Как же это он влюбился в моего крошку Цахеса и глупого уродца принимает за прекрасного, умного мальчика? Ну, да поможет ему Бог – добрый человек! Он снял бремя с плеч моих и наложил на свои. Как же стала легка плетушка без крошки Цахеса.
И подняв плетушку на спину, весело побрела она домой.
Если б мне вздумалось до времени помолчать, то ты, любезнейший читатель, и тут догадался бы, что девица фон‑Розеншён или, как она прежде называлась, Розенгрюншён, была не просто девица. И в самом деле, таинственное влияние ее поглаживания головки Цахеса было причиною, что пастор принял его за прекрасное и умное дитя и тотчас взял к себе на воспитание. Но несмотря на свою чудную догадливость, ты мог бы, любезнейший читатель, сделать ложное предположение, или ко вреду самой повести перевернуть много страниц, чтоб поскорее узнать поболее об этой мистической девице, а потому гораздо лучше я расскажу тебе тотчас все, что об ней знаю.
Девица фон‑Розеншён была большего, величественного роста; в движениях ее замечалась какая‑то гордая повелительность. Лицо ее, впрочем, совершенно прекрасное, возбуждало, особливо когда она смотрела неподвижно вперед, какое‑то странное, почти трепетное чувство, что должно было приписать преимущественно черте между бровей, которую могли ль иметь институтки, решительно не знаю. Но зато часто, при хорошей погоде, особенно в то время, когда цветут розы, в ее взорах бывало столько прелести, что каждым овладевало какое‑то сладостное, непреодолимое очарование. Когда я ее видел в первый и в последний раз, она была уже в полном цвете, в поре, тесно граничащей с порой переворота, и я радовался от души, что увидал ее хоть в это время, потому что вскоре, вероятно, не мог бы судить об ее дивной красоте. Но я ошибался. Все старожилы деревеньки уверяли, что с тех пор, как они начали помнить себя, она всегда была такова, ни старше, ни моложе, ни дурнее, ни прекраснее. Время, казалось, не имело над ней никакой власти. Уж и это могло показаться очень чудным; но кроме того, много было еще удивительного. Во‑первых, обнаружилось у ней какое‑то родство с цветами, имя которых она носила, потому что не только выращивала такие столиственные розы, каких ни один человек в мире не вырастит, но они появлялись и на каждой тычинке, которую воткнет в землю. Потом, заметили, что во время уединенных прогулок по лесу она громко разговаривала с какими‑то дивными голосами, раздававшимися из кустов, дерев, ручьев. Один молодой стрелок подсмотрел однажды, что она стояла в самой чаще и около ней порхали странные, нездешние птицы, с блестящими разноцветными перьями и веселым пением и щебетаньем, казалось, рассказывали ей разные забавные вещи, и она радовалась и смеялась. Все это обратило на нее общее внимание тотчас, как она приехала в странноприимный дом, в который была принята по особенному повелению князя. Попечитель дома, барон Претекстатус фон‑Мондшейн, живший неподалеку в своем поместья, не мог отказать ей, хотя и мучился ужаснейшими сомнениями. Долго и напрасно отыскивал он в книге Рикснера о турнирах и в других летописях фамилию Розенгрюншён. И мог ли он после этого не сомневаться в праве на житье между благородными девицами особы, которая не может показать родословной с тридцатью двумя предками? Наконец, не вытерпев, он пристал к ней с сокрушенным сердцем и со слезами на глазах, чтоб она, ради самого Создателя, называлась не Розенгрюншён, а Розеншён, потому что в последней фамилии есть, по крайней мере, смысл и можно отыскать хоть одного предка. Она согласилась из угождения ему. Может быть, что досада оскорбленного Претекстатуса на девицу без предков обнаружилась тем или другим образом и подала первый повод к злым толкам, которые распространялись в деревеньке все более и более. К чародейственным разговорам в лесу, в сущности еще ничего не доказывавшим, начали прибавлять разные обстоятельства, которые, переходя из уст в уста, придавали девице Розеншён очень двусмысленное значение. Мать Анна, жена шульца, утверждала, что всякий раз, когда девица, стоя у окна, чихнет сильно, молоко во всей деревне скисает. Только что разнесся слух этот, как случилось ужаснейшее. Михель деревенского учителя лакомился потихоньку на институтской кухне картофелем и был пойман на деле самой девицей, которая, улыбаясь, погрозила ему пальцем. И вот бедный малой остался навсегда с открытым ртом, как будто в нем засела горячая картофелина, и с той поры должен был носить шляпу с широкими полями, потому что без этого дождь шел бы ему прямо в рот. Вскоре казалось уж несомненным, что девица Розеншён умела заговаривать огонь и воду, вызывать бурю и град, плести колтун и г. д., и все с трепетом и с верою слушали рассказ пастуха, как он в полночь, дрожа всем телом, видел, что она промчалась по воздуху на метле, а перед ней огромный жук с синеватым огоньком между рожков. И вот, все пришло в волнение, восстало против колдуньи. Деревенский суд решил даже взять ее из странноприимного дома и бросить в воду: обыкновенное испытание женщин, водящихся с нечистыми. Барон Претекстатус не восставал против этого ни словом, ни делом, а только улыбаясь проговаривал про себя: «Вот так‑то бывает с простыми людьми без предков, с людьми не такого древнего, благородного происхождения, как Мондшейны». Девица Розеншён, узнав о грозящей ей опасности, ускакала в столицу, и вскоре барон Претекстатус получил из княжеского кабинета извещение, что ведьм нет и никогда не бывало, и при этом повеление: судей, обнаруживших дерзкое желание посмотреть, как плавают институтки, посадить в башню, а прочим поселянам и поселянкам запретить думать дурно о девице Розеншён, под опасением строжайшего телесного наказания. Они образумились, устрашились обещанного наказания и перестали думать об ней дурно, что имело прекраснейшие последствия, как для деревеньки, так и для девицы Розеншён.
В кабинете же князя знали очень хорошо, что девица Розеншён была в самом деле некогда столь славная фея Розабельверде. А попала она в институт вот каким образом:
Едва ли во всей подсолнечной сыщется страна краше маленького княжества, в котором находилось поместье барона Претекстатуса фон‑Мондшейн, в котором жила девица Розеншён и в котором случилось все, что я хочу рассказать тебе, любезнейший читатель.
Окруженная со всех сторон высокими горами, страна эта, с своими зелеными благоухающими рощицами, с цветущими полями, речками и ручейками, с веселыми деревеньками (городов не было ни одного) и там и сям разбросанными палатами, уподоблялась дивно прекрасному саду, в котором жители, как бы свободные от всех забот жизни, прогуливались беспечно, радостно. Все знали, что страна эта управляется князем Деметриусом; но никто и не замечал, что она управляется, и все были довольны. Охотники до свободы во всех своих действиях и до теплого климата не могли бы избрать на житье лучшего уголка земли; и вот почему, между прочими, поселилось в этом княжестве и много добрых, прекрасных фей, которым, как известно, свобода и теплота дороже всего. Им‑то можно приписать, что не было деревеньки, в которой не совершилось бы какого дива, и что каждый, обаянный их чарами, вполне верил чудесному и именно потому, сам не зная как, делался веселым и вместе хорошим гражданином. Добрые феи, расположившиеся на полной свободе, совершенно по‑джинистански, охотно уготовили бы прекрасному Деметриусу жизнь вечную; но это было не в их власти. Деметриус умер и ему наследовал молодой Пафнуциус. Еще при жизни светлейшего родителя Пафнуциус скорбел сильно, что народом, как ему казалось, совсем не занимались. Вступив на престол, он решился управлять им как следует, и вот он сделал своим любимцем своего камердинера Андрея, который однажды вывел его из довольно затруднительного положения, снабдив шестью дукатами, когда он забыл свой кошелек в трактире за горами.

II.
О неизвестном народе, который ученый Птоломей Филадельф открыл во время своего путешествия. – Университет Керепес. – Как вокруг головы студента Фабиана летала пара ботфорт, а профессор Моис Терпин приглашал студента Бальтазара на чай

В дружеских письмах славного ученого Птоломея Филадельфа к Руфину находится следующее замечательное место:
«Ты знаешь, любезный Руфин, что я ничего так не боюсь, как палящих лучей солнца, которые совершенно истощают мое тело и до того ослабляют дух, что все мысли спутываются, и я тщетно стараюсь схватить в душе хоть одно ясное представление. Вот причина, почему в это жаркое время я обыкновенно сплю днем, а ночью путешествую. Прошедшую ночь возница мой сбился в темноте с настоящей покойной дороги и нечаянно попал на шоссе. Сильные толчки бросали меня из стороны в сторону, так, что вскоре голова моя от шишек стала похожа на мешок с грецкими орехами; однако ж, несмотря на то, я пробудился из глубокого усыпления, только вылетев из коляски на землю; Солнце светило мне прямо в лицо, и за шлагбаумом, стоявшим близехонько, высились башни какого‑то большого города. Возница вопиял громко, потому что не только ось, но и заднее колесо разбилось об большой камень, лежавший на самой средине шоссе, а, как кажется, совсем не заботился обо мне. Я подавил, как следует мудрому, гнев мой и закричал довольно кротко, что он проклятый негодяй, что он должен вспомнить, что Птоломей Филадельф, знаменитейший ученый своего времени, сидит на С*** дороге и чтоб он оставил ось осью, а колесо колесом. Ты знаешь, любезный Руфин, какую мощь имею я над человеческим сердцем, и возница в то же мгновение бросился ко мне и поднял меня с помощию шоссейного сборщика, перед домом которого случилось это несчастие. По счастию, я ушибся не сильно и пошел тихохонько к городу, а возница потащился за мной с экипажем. Недалеко от ворот города, замеченного мною в синеющей дали, встретил я много людей, таких странных, в таких чудных одеяниях, что начал протирать глаза, дабы удостовериться, действительно ли я бодрствую, или коварный сон перенес меня в чуждую, баснословную страну. На этих людях, которых я имел полное право принять за жителей города, из ворот которого они выходили, были длинные, широкие шальвары на манер японских, из разных драгоценных материй: шелка, бархата, тонкого сукна и даже из пестрого холста, с бахромой, снурками или прекрасными лентами, и к этому маленькие, детские кафтанчики, едва прикрывавшие живот, большею частию светлых цветов; очень немногие попадались в черном. Волосы рассыпались у них по плечам и по спине нерасчесанные, в естественном беспорядке, а на голове сидела маленькая очень странная шапочка. У некоторых на шее не было ничего, как у турков и у новых греков; другие же носили кусок белого полотна, очень похожий на воротник рубашки, отвороченный на плечи и спустившийся на самую грудь, как ты, я думаю, видал на изображениях наших предков. Хотя вообще все эти люди казались очень молодыми, голоса их однако ж были смелы, а движения неловки; только у некоторых замечал я небольшой оттенок на верхней губе, как будто усы. У иных из задней части кафтанчика торчала палочка с длинными шелковыми кистями; другие же держали эти палочки в руках, но уже с большими престранными головками на каждом конце; и они пускали из них довольно искусно дымные облака, подувая в тоненькую трубочку, находившуюся наверху. Некоторые держали в руках широкие, блестящие мечи, как будто шли на войну, а у иных на плечах или на спине болтались маленькие мешочки из кожи и из других материй. Можешь себе представить, любезный Руфин, что, имея привычку обогащать мои знания тщательным рассмотрением каждого нового явления, я тотчас остановился и устремил глаза на этих странных людей. Они собрались тотчас вокруг меня, и помирая со смеху, начали кричать: «Филистер, филистер!» Это огорчило меня. Посуди сам, любезный Руфин, может ли быть что‑нибудь оскорбительнее, для человека ученого, как причисление к народу, который за несколько лет был избит ослиной челюстью? Я собрался, однако ж, с духом и сказал им с врожденным величием, что, вероятно, нахожусь в цивилизованном государстве и потому обращусь к полиции и к судам с жалобою на нанесенное оскорбление. Они заворчали, и даже те, которые до сих пор не дымили, вынули предназначенные для этого машины и начали пускать мне прямо в лицо густые облака дыма, который, как только теперь заметил, вонял ужаснейшим образом и оглушал все чувства. Затем они произнесли мне нечто вроде проклятия, и такого гадкого, что не могу и передать его тебе, любезный Руфин. Наконец они оставили меня, осыпая насмешками, и мне показалось, как будто повторяли слово «арапник». Возница мой, все видевший и все слышавший, сказал мне, ломая руки: «Ах, любезнейший господин, что случилось, того уже не поправишь, не ходите лучше в этот город; там, как говорится, ни одна собака не возьмет от вас и куска хлеба, а кроме того на каждом шагу можете подвергнуться побо…». Я не дал договорить этому честному человеку, повернул назад, и сижу теперь в единственном трактире ближайшей деревеньки и пишу к тебе, любезнейший Руфин. Я соберу сколько возможно более сведений о варварском народе, живущем в этом городе. Я уже узнал много чудного о их нравах, обычаях, языке и т. д. и сообщу тебе с достодолжною верностию».
Любезнейший читатель! ты, я думаю, давно уж заметил, что можно быть великим ученым и не знать самых обыкновенных явлений жизни, перетолковывать Бог знает как то, что известно всему миру. Птоломей Филадельф штудировал много и не узнал даже студентов, не ведал, что сидит в деревеньке Хох‑Якобсхейм, которая, как известно, находится близь знаменитого университета Керепес. Добрый Птоломей испугался студентов, которые весело шли гулять за город. Но что сталось бы с ним, чего бы он еще не выдумал, если б прибыл в Керепес за час до этого и ему привелось проходить мимо дома Моис Терпина, профессора естественных наук, в то самое время, как сотни студентов выходили с его лекции с ужаснейшим шумом и гамом.
Лекции Моис Терпина посещались преимущественно. Он читал, как мы сказали, естественные науки, объяснял, как идет дождь, гремит гром, блестит молния, почему днем светит солнце, а ночью месяц, как и почему растет трава и т. д., и все это так просто и так понятно, что не задумался бы и ребенок. Он совключил всю природу в маленький компендиум, по которому распоряжался ею с необыкновенною легкостию, вынимая из него, как из комода с разными ящичками, ответы на все возможные вопросы. Слава его началась с того самого мгновения, когда, после многих физических опытов, дошел он наконец до чрезвычайно счастливого заключения, что мрак зависит преимущественно от недостатка света. Это и ловкость, с которою он обращал вышеупомянутые физические опыты в очень занимательные фокусы, привлекало к нему чрезвычайное множество слушателей.
Теперь позволь же, любезнейший читатель, перенести тебя, так как ты знаешь студентов гораздо лучше Филадельфа и, верно, не испугаешься их, как он, в самый Керепес, к дому профессора Моис Терпина, только что окончившего лекцию. Один из выходящих студентов тотчас обращает на себя твое внимание. Ты видишь прекрасного, стройного юношу, лет двадцати трех или четырех. В черных глазах его блестит живая, поэтическая душа. Взгляд его можно бы даже назвать резким, если б какая‑то мечтательная грусть, разлитая по бледному лицу, не умеряла жгучего огня взоров как бы покрывалом. Казакин его, из тонкого черного сукна, обложенный разрезным бархатом, скроен на древнегерманский манер; на плечах лежал воротник, белый как снег; бархатная беретка прикрывала темно‑каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам локонами. Очень шел к нему этот наряд, а более оттого, что по всему существу, по величественной походке, по серьёзному выражению лица он, казалось, в самом деле принадлежал прекрасному прошедшему времени. Тут не было заметно глупых претензий, мелочного обезьянства непонятым образцам, вследствие непонятых требований настоящего времени. Это был студент Бальтазар, сын зажиточных родителей, смирный, разумный, прилежный юноша.
Мрачен, углублен в думу, как обыкновенно, шел он с лекции Моис Терпина к городским воротам, чтоб подышать свежим воздухом в лесу, находившемся в какой‑нибудь сотне шагов от города. Друг его Фабиан, живой, веселый малой, бежал за ним и нагнал у самых ворот.
– Бальтазар, – кричал он ему, – опять в лес, бродить подобно меланхолическому филистеру, тогда как лихие бурши упражняются в благородном искусстве биться на рапирах! Прошу тебя, оставь свою глупую мечтательность, будь по‑прежнему жив и весел. Пойдем, подеремся немного, и если тебе и после этого захочется в лес, я пойду с тобою.
– Фабиан, – возразил Бальтазар, – я знаю, что ты желаешь мне добра, и потому не сержусь, что бегаешь за мной, как сумасшедший и часто лишаешь наслаждений, о которых не имеешь никакого понятия. Ты принадлежишь к тем странным людям, которые всякого, кто бродит одиноко, называют меланхолическим глупцом и воображают излечить его от этой глупости по‑своему, как известная придворная чучела принца Гамлета. Я тебе не дам, как принц Гамлет, жестокого урока флейтою; но просто попрошу поискать другого товарища для упражнения в благородном искусстве биться на рапирах и эспадронах, а меня оставить в покое.
– Нет, нет! – воскликнул Фабиан, смеясь, – ты этим от меня не отделаешься! Если ты не хочешь идти в фехтовальную залу, так я пойду с тобой в лес. Как друг, я обязан разгонять твою грусть. Ну, идем же в лес, если уж тебе так хочется.
Сказав это, он схватил друга под руку. Бальтазар стиснул зубы от досады и не говорил ни слова; зато Фабиан не умолкал ни на минуту, рассказывая всякий смешной вздор.
Когда они вступили в прохладную сень благоухающего леса; когда кусты зашелестели как бы страстными вздохами; когда коснулись их слуха дивные мелодии журчащего ручья и отдаленные песни пернатых, повторяемые отголоском гор, Бальтазар остановился, распростер руки, как будто хотел обнять с любовью и кусты и деревья, и воскликнул:
– О, мне теперь опять хорошо! Невыразимо хорошо!
Фабиан смотрел на друга разинув рот, как человек, не понимающий речи другого, не знающий, что начать.
– Брат! – воскликнул Бальтазар снова, схватив Фабиана за руку. – Не правда ли, теперь и ты понимаешь чудную тайну уединенной прогулки в лесу?
– Я не совсем тебя понимаю, любезный Бальтазар, – возразил Фабиан. – Но если ты хочешь сказать, что прогулка в этом лесу приятна, я согласен. Я и сам охотно гуляю, особенно с хорошими товарищами, с которыми можно повести разумный, поучительный разговор. Вот, например, я не знаю ничего приятнее прогулки с Моис Терпином. Он знает каждую травку, каждую былинку, назовет тебе ее по имени, скажет, к которому принадлежит классу…
– Перестань, замолчи, сделай одолжение! – воскликнул Бальтазар. – Ты касаешься предмета, который всякий раз приводит меня в бешенство. Рассуждения Терпина о природе терзают меня, ужасают, как будто я вижу перед собой сумасшедшего, который в безумии лобызает соломенную чучелу, им же сделанную, воображая, что обнимает свою царственную невесту. Так называемые опыты его представляются мне отвратительным кощунством над божественным существом, которым проникнута вся природа, которым она возбуждает в сокровеннейшей глубине души человека святейшие предчувствия. Часто приходит мне в голову разбросать все его стклянки и всю рухлядь, и всякий раз останавливает мысль, что обезьяна не перестанет играть огнём до тех пор, пока не обожжет лап. Вот, Фабиан, это‑то чувство сжимает мое сердце на лекциях Моис Терпина и, может, тогда в самом деле становлюсь я мрачнее. В эти мгновения, мне так и кажется, что домы готовы обрушиться на мою голову, и невыразимая тоска гонит меня из города. Но тут, тут душа моя наполняется каким‑то сладостным спокойствием. Лежа на траве, усеянной цветами, я смотрю на беспредельное голубое небо, и надо мной и над ликующим лесом несутся золотые облака, как чудные сны мира далекого, полного блаженства. О, друг! тогда возникает из моей собственной груди какой‑то дивный дух и я слышу, как он ведет таинственные речи с кустами, с деревьями, с струями ручья – и как передать тебе блаженство, которое разливается какою‑то сладостною, трепетною грустью по всему существу моему.
– Ну, – воскликнул Фабиан, – опять старая песня о грусти, о блаженстве, о говорящих деревьях и ручьях. Все твои стихи наполнены этими дивными вещами, которые звучат недурно и могут употребляться с пользою, если не вздумаешь искать под ними еще чего. Но скажи, мой дивный меланхолик, зачем же ты не пропускаешь ни одной лекции Моис Терпина, если они в самом деле так тебе противны?
– Не спрашивай, – возразил Бальтазар, потупив глаза. – Какая‑то неведомая сила влечет меня каждое утро в дом Моис Терпина. Я знаю наперед, что должен вытерпеть, и все‑таки не могу удержаться.
– Как тонко, как поэтически, как мистически! – восклицал Фабиан, помирая со смеха. – Полно, любезнейший; неведомая сила, влекущая тебя в дом Моис Терпина, просто в темно‑голубых глазах прекрасной Кандиды. Что ты влюблен по уши в миленькую дочку профессора, это мы знаем давно, и потому прощаем тебе твою глупую мечтательность. С влюбленными уж всегда так бывает. Ты теперь находишься в первом периоде любовной болезни и должен переделать все глупости, которые, благодаря Бога, я и многие другие отправили гораздо раньше, перед меньшим числом зрителей, еще в школе. Но поверь…
В это самое время они вышли из чащи на широкую дорогу, пролегавшую через лес. Вдали, в облаке пыли, неслась лошадь без седока.
– Э, э! – воскликнул Фабиан, прервав свое рассуждение, – посмотри‑ка, бестия верно ссадила седока. Надобно поймать ее; после поищем хозяина.
Он стал посреди дороги. Лошадь близилась, и они увидели, что по обеим сторонам ее болтались ботфорты, а на седле ворочалось что‑то черное. Вдруг перед самым Фабианом раздалось резкое и продолжительное «прр‑р‑р‑у‑у»; в то же время над головой промахнула пара ботфорт и какое‑то маленькое, странное черное существо покатилось к ногам его. Смирнехонько остановилась высокая лошадь и, протянув шею, обнюхивала своего чудного господина, барахтавшегося в песке и наконец с трудом поднявшегося на ноги. Голова крошки вросла глубоко в плечи. С двумя наростами на спине и на груди, с коротеньким туловищем на длинных тоненьких ножках, он был очень похож на яблоко с вырезанной на верху мордочкой и воткнутое на вилку. Увидав перед собою это крохотное чудище, Фабиан помер со смеху. Малютка надвинул на себя беретку, которую только что поднял с земли, посмотрел важно на Фабиана и спросил грубым сиплым голосом:
– Это ли дорога в Керепес?
– Эта, милостивый государь, – отвечал Бальтазар вежливо и подал малютке слетевшие ботфорты.
Напрасно старался крошка надеть их. Он спотыкался и падал беспрестанно. Бальтазар поставил их рядышком, приподнял малютку тихохонько и опустил ногами в слишком тяжелые и широкие футляры. Гордо уперши одну руку в бок, а другую приподняв к беретке, сказал карлик: «Gratias!», подошел к лошади и взял ее за уздечку. Но и тут все попытки его достать стремя или вскарабкаться на высокое животное не удавались. Бальтазар также вежливо подсадил его на стремя; но оттого ли, что впопыхах малютка прискакнул очень сильно, только, попав на седло, он в то же мгновение очутился по другую сторону лошади на земле.
– Вы слишком горячитесь, любезнейший, – воскликнул Фабиан, не переставая смеяться.
– Чёрт ваш любезнейший! – закричал взбешенный карлик, обчищая песок с платья. – Я студент, и если и вы также студент, то вы тушируете  меня, смеясь в глаза, как трусу. Завтра в Керепес вы должны со мною драться.
– Чудо, да это настоящий бурш!  – восклицал Фабиан, не переставая смеяться. – Какая храбрость, какое знание коммента .
Тут он схватил малютку, несмотря на его сопротивление, поднял и посадил на лошадь, которая тотчас весело поскакала к городу.
Фабиан задыхался от смеха.
– Послушай, – сказал ему Бальтазар, – хорошо ли смеяться над человеком, так жестоко обиженным природой. Если он в самом деле студент, ты должен с ним драться и против всех университетских обыкновений – на пистолетах, потому что он не может владеть ни рапирой, ни эспадроном.
– Нынче ты видишь все в черном цвете, – возразил Фабиан. – Никогда не приходило мне в голову смеяться над физической уродливостью. Но скажи, как же можно такому горбатому карлику садиться на такую большую лошадь, надевать такие огромные ботфорты, такую чудную бархатную беретку, такую узенькую куртку с ужасной путаницей шнурков, жгутов и кистей, принимать такой надменный, дерзкий вид, говорить таким варварским, сиплым басом? Ну, как после этого не осмеять его, как воплощенного пошляка? Но мне надобно поскорей в город, посмотреть на въезд этого дивного рыцаря. Ты нынче никуда не годишься, прощай!
Сказав это, Фабиан побежал назад в город.
Бальтазар своротил с дороге, углубился в чашу и сел на кочку, волнуемый самыми горькими чувствами. Может быть, он и в самом деле любил прелестную Кандиду; но он скрывал эту любовь, как святую тайну, в сокровеннейшей глубине души от всех людей, даже от самого себя. И когда Фабиан заговорил об ней так беспощадно, так легкомысленно, ему казалось, будто грубые руки с дерзким высокомерием срывают с святого лика покрывало, к которому он сам не смел прикоснуться. Слова Фабиана казались ему ужаснейшим кощунством над всеми святыми убеждениями и мечтами его.
– Так ты принимаешь меня за влюбленного селадона! – воскликнул он, преодолеваемый досадой и негодованием. – За глупца, который бегает на лекции Моис Терпина, чтоб хоть час пробыть под одной крышей с прекрасной Кандидой, который таскается по лесу для того, чтоб выдумывать пошлые элегии и послания к любезной, который портит деревья, вырезывая на гладкой коре их глупые вензеля; который при ней не скажет порядочного слова, а только вздыхает, охает и корчит плаксивые рожи, как будто мучится спазмами; который носит на голой груди увядшие цветы, которые она носила, или перчатку, которую она потеряла! И потому‑то ты дразнишь меня, Фабиан! И потому‑то вместе с внутренним, дивным миром, возникшим в груди моей, я сделался, может быть, предметом насмешек моих товарищей! И милая, дивная, прелестная Кандида…
Тут сердце его сжалось сильно. Ах! внутренний голос шептал ему очень явственно, что он ходит в дом Моис Терпина именно только для Кандиды, что он пишет стихи к милой, что он вырезывает имя ее на деревьях, что он при ней немеет и вздыхает, что он носит на груди завядшие цветы, которые она потеряла; что он делает все глупости, о которых намекнул ему Фабиан. Только теперь почувствовал он, как сильно, как невыразимо сильно любит он прелестную Кандиду, и в то же время заметил, что самая чистая, самая истинная любовь проявляется во внешней жизни как‑то смешновато, может быть, от глубокой иронии, которую природа примешала ко всем человеческим действиям. Может быть, это замечание и справедливо, но несправедливо, что оно начало сердить его. Светлые сны, прежде его лелеявшие, отлетели, говор листьев и струй отдавался как бы насмешкой, и он пустился назад в Керепес.
– Господин Бальтазар, mon her Бальтазар, – кричал кто‑то впереди.
Он поднял глаза и остановился как бы прикованный. На встречу ему шел профессор Моис Терпин, под ручку с Кандидой. Кандида приветствовала окаменевшего Бальтазара с свойственной ей веселой, дружеской непринужденностью.
– Бальтазар, mon her Бальтазар, – продолжал профессор, – вы, ей‑Богу, прилежнейший и приятнейший для меня из всех студентов. Вижу, вижу, любезнейший, вы любите природу со всеми ее чудесами точь‑в‑точь как я; а я на ней помешан! Верно, опять ботанизировали в вашем лесочке? Ну, что ж нашли хорошего? Да познакомимся покороче; навестите меня, я рад вас видеть во всякое время. Мы можем делать вместе опыты. Видели ль вы мой воздушный насос? Да за чем же откладывать далеко, mon her, завтра повечеру соберется у меня дружеский кружок, консумировать чай с хлебом и маслом, провести время в приятных разговорах; увеличьте его своей драгоценной особой. Вы познакомитесь у меня с прелюбезным молодым человеком, которого мне в особенности рекомендовали. Bon soir, mon her, доброго вечера, любезнейший! А refoir, до свидания! Вы ведь завтра придете на мою лекцию? Ну, adieu, mon her!
И не дождавшись ответа Бальтазара, профессор Моис Терпин удалился вместе с дочерью.
Бальтазар в смущении не смел поднять глаз все время, как она перед ним стояла; но он чувствовал, что взоры ее прожигали грудь его, чувствовал ее дыхание и сладостный трепет потрясал все его существо.
Прошла досада – в восторге смотрел он на удаляющуюся, до тех пор пока она не исчезла в густоте деревьев. Медленно возвращался он опять в лес, чтоб мечтать, и мечтать сладостнее, чем когда‑нибудь!

III.
Как Фабиан не знал, что и говорить. – Кандида и девицы, которые не должны есть рыбы. – Литературный чай Моис Терпина. – Молодой принц

Фабиан побежал поперек леса, думая обогнать чудного всадника, но ошибся. Вышел на опушку, он увидал, что к крошке присоединился другой красивый ездок и они оба въезжали уже в городские ворота.
– Гм, пусть я не обогнал его, – бормотал он про себя, удвоивая шаги. – Все‑таки поспею. Если этот наперсток в самом деле студент, то его пошлют к «Крылатому Коню», а если он повторит там свое резкое «прр‑р‑у‑у», сбросит вперед ботфорты, а там слетит и сам и еще вздумает расхорохориться, когда бурши начнут хохотать, так и пойдет потеха.
Взошед в город, Фабиан воображал встречать на всех улицах смеющиеся лица; но не тут‑то было. Все проходили спокойно, серьёзно. На площадке перед «Крылатым Конем» прогуливалось несколько студентов, преважно рассуждая о своих делах. Верно, крошка тут еще не показывался, подумал Фабиан, как, взглянув в ворота гостиницы, увидал, что его лошадь вели в конюшню. Но кого ни спрашивал он, не проезжал ли сюда верхом на пребольшой лошади премаленький уродец, все говорили, что нет. Много смеялись его рассказу, но уверяли, что ничего подобного не видали, что минут за десять проехали, правда, два ездока в гостиницу, но очень красивые и на хороших лошадях.
– И один сидел на той, что сейчас провели в конюшню?
– Да. Этот, конечно, нельзя сказать, чтоб был велик ростом, но зато прекрасно сложен, с чрезвычайно приятным лицом и чудными локонами. К тому ж показал себя лихим наездником; соскочил с лошади так проворно и ловко, как первый шталмейстер вашего князя.
– И не потерял ботфорт? И не покатился кубарем к вам в ноги?
– С чего это ты взял? – возразили все единогласно. – Слететь такому искусному ездоку, как маленький?
Фабиан не знал, что и говорить.
Вдали показался Бальтазар. Фабиан бросился к нему и рассказал, как здесь все принимают маленького уродца за прекраснейшего мужчину и искуснейшего наездника.
– Видишь ли, любезный Фабиан, – сказал ему Бальтазар, – не все, как ты, любят насмехаться над несчастными, искаженными природой.
– Да, Боже мой! – перебил его Фабиан. – Тут дело совсем не о насмешках, а о том, может ли уродец в три фута, чрезвычайно похожий на редьку, быть красивым мужчиной?
Бальтазар подтвердил уверения Фабиана, что маленький студентик ужасно уродлив. Напрасно – видевшие его на площади оставались при своем, что он прекраснейший мужчина.
Начало смеркаться; друзья отправились домой. Тут Бальтазар, сам не зная как, проговорился, что он встретился с профессором Моис Терпином и что он пригласил его завтрашний день на чай.
– Счастливец! – воскликнул Фабиан. – Ты увидишь свою милую, свою прелестную Кандиду, будешь говорить с ней, слушать ее!
Снова глубоко оскорбленный Бальтазар вырвал свою руку из руки Фабиана и хотел уйти, но, опомнившись, подавил досаду, остановился и сказал:
– Послушай, Фабиан, может быть, ты и вправе почитать меня глупым, влюбленным вздыхателем; может быть, я влюблен и в самом деле; но эта глупость – глубокая, жестокоболящая рана души. Тронутая неосторожно, она может довести меня до безумия. Прошу тебя, не произноси при мне имени Кандиды!
– Любезный Бальтазар, ты принимаешь все ужасно трагически; конечно, оно так и должно в твоем положении. Чтоб избежать, впрочем, всякой неприятной для меня размолвки с тобою, я обещаю не говорить о Кандиде, пока ты сам не подашь мне к этому повода. Позволь теперь только заметить, что в этой любви я предвижу много для тебя неприятностей. Кандида прехорошенькая и премиленькая девушка, но никак не идет к твоему мечтательному, меланхолическому характеру. Когда ты узнаешь ее покороче, ее светлый, ничем не возмущаемый нрав покажется тебе чуждым всякой поэзии, ты захандришь, и все это кончится ужасным вообразительным страданием и достаточным отчаянием. Впрочем, и я приглашен на завтрашний чай к нашему профессору, который обещал, кроме того, занять нас очень любопытными физическими опытами. Ну, доброй ночи, чудный мечтатель, спи спокойно, если можешь спать перед таким великим днем!
Сказав это, Фабиан оставил своего друга, погруженного в глубокую думу. Может быть, и не без основания предвидел Фабиан много разных патетических мгновений разлада между Кандидой и Бальтазаром, которые так разнились характерами.
Всякий должен был согласиться, что Кандада с своими сердце‑проникающими глазками, с губками несколько вздернутыми, была прелестна. Светлы или темны были ее прекрасные волосы, которые она умела причесывать так фантастически, право, не помню; памятно мне только их чудесное свойство казаться все темнее и темнее, чем более на них смотришь. Необыкновенная стройность и грациозность во всех движениях делали ее воплощенною прелестью, хотя ручка и пояска могли бы быть несколько поменее. Ко всему этому, Кандида читала «Вильгельма Мейстера» Гёте, стихотворения Шиллера. «Волшебное кольцо» Фуке и опять позабыла почти все, что в них было; играла довольно порядочно на фортепьяно, даже иногда подпевала, танцевала новейшие французские кадрили и галоп, и писала прачешные реестры красивым, четким почерком. Люди, которые не могут обойтись без того, чтоб не отыскать везде недостатки, говорили только, что у ней голос немного грубоват, что она затягивается слишком сильно, радуется новой шляпке слишком долго, да за чаем съедает слишком много разного печенья. Восторженным поэтам не понравилось бы в Кандиде и еще многое; но мало ли что им не нравится. Во‑первых, им хочется, чтоб девушка приходила в магнетический восторг от всего, что до них касается, вздыхала глубоко, подкатывала глаза под лоб, а при случае подвергалась бы и небольшим обморокам или даже лишалась зрения, что составляет высшую степень женственностей женственности. Потом, она должна петь романсы их сочинения, на голос, мгновенно поданный сердцем, и затем тотчас же немного прихворнуть или самой сочинять стихи и очень стыдиться, когда это обнаружится, даже и тогда, когда, переписав свое сочинение на тоненькую благовонную бумажку, сама довольно искусно передаст его своему поэту, который, в свою очередь, от чрезмерного восторга прихворывает также. Есть еще поэтические аскетики, которые идут гораздо далее и почитают противным всякой женской нежности, если девушка смеется, ест, пьет или одевается по моде. Эти очень похожи на Иеронима, который запрещал девушкам носить серьги и есть рыбу. Они должны питаться, говорит он, небольшим количеством изготовленной травы, беспрестанно голодать, но не чувствуя этого, облекаться в одежду грубую, дурно сшитую, скрывающую все формы и преимущественно выбирать в спутницы особу важную, бледную, мрачную и несколько грязную.
Кандида была воплощенная веселость, беззаботность и потому для нее не было ничего выше разговора, вращавшегося на легких воздушных крылушках самого невинного юмора. Она смеялась от души над всем смешным, никогда не вздыхала, разве когда дождь мешал предположенной прогулке или, несмотря на все предосторожности, на новой шали являлось пятнышко. И тут проглядывало, если бывал истинный повод, глубокое внутреннее чувство, никогда не переходившее в пошлую плаксивость. Нам с тобой, любезный читатель, нам, так далеким от восторженных, эта девушка пришлась бы непременно по сердцу; но Бальтазар… Впрочем, мы увидим, оправдались ли предсказания прозаического Фабиана.
Что Бальтазар во всю ночь не мог сомкнуть глаз от невыразимо‑сладостного, боязливого ожидания – это очень естественно. Полный мысли о своей милой, схватил он перо и написал много благозвучных стихов, выражавших в мистическом повествовании любви соловья к пышной розе его собственное состояние. Он хотел захватить их с собою к Моис Терпину и при случае нанести первый удар сердцу Кандиды.
Фабиан, зашед по уговору за своим другом, улыбнулся, увидав, что он разоделся против обыкновения. На нем был воротничок из тончайших брюссельских кружев, коротенькое полукафтанье из неразрезного бархата, французские сапожки с высокими каблуками и серебряной бахромой, английская пуховая шляпа и датские перчатки. Таким образом, он оделся совершенно по‑германски, и наряд этот шел к нему как нельзя лучше. Ко всему этому, он завил и расчесал еще волосы и расправил усики и эспаньолку.
Сильно забилось сердце Бальтазара от восторга, когда Кандида в полной одежде древнегерманских дев встретила его дружественной, очаровательной улыбкой.
– Прелестнейшая! – воскликнул Бальтазар, когда Кандида, сама сладчайшая Кандида подала ему чашку с дымящимся чаем.
– Вот ром и марасхино, ‑ говорила она, устремив на него свои светлые очи. – Вот сухари и крендельки. Пожалуйста, берите что вам угодно.
Но вместо того, чтоб взглянуть на ром или марасхино, на сухари или крендельки, Бальтазар не мог спустить упоенных взоров с чудной девы и напрасно искал слов, чтоб высказать, что чувствовал в это мгновение.
Но тут схватил его сзади за плечи профессор эстетики, сильный рослый мужчина, и повернул к себе так быстро, что выплеснул половину чашки на пол.
– Любезнейший Лука Кранах! – загремел он громовым голосом. – Ну, как можно пить воду – вы совершенно испортите свой германский желудок. Там через комнату наш храбрый Моис Терпин выставил батарею благороднейшего рейнвейна – скорей на приступ!
И он потащил за собой бедного юношу.
Но из соседней комнаты вышел им на встречу Моис Терпин, держа за руку престранного маленького человечка и восклицал громко:
– Вот, милостивые государи и государыни, рекомендую вам молодого человека, одаренного необыкновенными способностями. Он тотчас приобретет ваше расположение. Это г. Циннобер, прибывший вчера в университет и предполагающий заняться изучением прав.
Фабиан и Бальтазар узнали тотчас уродца, слетевшего в лесу с лошади.
– Ну, что ж, – шептал Фабиан Бальтазару, – вызывать мне эту мартышку на сапожный ремень или плеть? Другим оружием я не могу драться с таким ужасным противником.
– Как тебе не стыдно, – возразил Бальтазар, – насмехаться над несчастным, которого телесные недостатки, как ты сам слышал, вознаграждены сторицею нравственными достоинствами. Надеюсь, любезнейший г. Циннобер, – продолжал он, – обращаясь к карлику, что вчерашнее падение ваше с лошади не имело дурных последствий?
Циннобер поднялся на цыпочки, оперся сзади на маленькую тросточку, которую держал в руках, закинул назад голову и, устремив на Бальтазара дико сверкавшие глаза, произнес странным сиплым голосом:
– Я не понимаю, милостивый государь, о чем вы говорите? Упал с лошади – я упал с лошади! Вероятно, вы не знаете, что я отличнейший наездник, что никогда не падаю с лошади, что служил волонтером в кирасирах, что учил верховой езде и офицеров и солдат? Гм! – Упал – я упал с лошади!
Тут он хотел повернуться, но палочка, служившая ему опорой, выскользнула, и он полетел в ноги к Бальтазару. Бальтазар нагнулся, чтоб поскорей поднять его, и как‑то нечаянно коснулся до головы. Крошка завизжал так громко и резко, что гости в испуге повскакали с мест. Все окружили Бальтазара и осыпали вопросами, отчего закричал он так ужасно.
– Прошу не прогневаться, любезнейший г. Бальтазар, – говорил профессор Моис Терпин, – но это шутка довольно странная. Вы, верно, хотели заставить нас подумать, что кто‑нибудь наступил кошке на хвост.
– Кошка – кошка! – вон кошку! – завопила одна слабая нервами дама и упала в обморок.
– Кошка – кошка! – повторили два престарелые кавалера, страдавшие тою же идиосинкразией и бросились вон.
– Что это вы наделали своим гадким мяу? – сказала Бальтазару вполголоса Кандида, вылившая целую склянку духов на даму, упавшую в обморок.
Бальтазар не знал, что с ним делается. Лицо его пылало от стыда и досады, и он не мог даже проговорить, что мяукал не он, а проклятый Циннобер.
Профессор Моис Терпин заметил его смущение.
– Ну, успокойтесь, любезный г. Бальтазар, – сказал он ему, взяв дружески за руку. – Я ведь все видел. Прыгая на четвереньках, вы представили раздраженную кошку неподражаемо. Признаюсь, я и сам чрезвычайно люблю все шутки из натуральной истории; но на литературном чаю…
– Но, почтеннейший г. профессор, это не я! – сорвалось наконец с языка Бальтазара.
– Ну, хорошо, хорошо! – перебил его профессор.
– Утешь доброго г. Бальтазара, – прибавил он, обращаясь к подошедшей Кандиде. – Эта смута вывела его совершенно из себя.
Доброй Кандиде было очень жаль бедного Бальтазара, стоявшего перед ней с потупленными глазами, в ужаснейшем замешательстве.
– Какие, ей‑Богу, смешные эти люди! Ну как так бояться кошек! – прошептала она ему, подавая руку.
С жаром прижал Бальтазар ее руку к сильно бившемуся сердцу. Очаровательные взоры Кандиды покоились на нем. Он был весь восторг и забыл и о Циннобере и о мяуканье. Наконец, все успокоилось. Слабая нервами дама сидела уж за чайным столиком и кушала сухарики, помачивая их в ром и уверяя, что это самое лучшее лакомство против испуга и неприятностей.
И два престарелые кавалера, которым в самом деле на крыльце попалась кошка, возвратились успокоенные и сели за карточный стол.
Бальтазар, Фабиан, профессор эстетики и несколько других молодых людей подсели к дамам. Между тем г. Циннобер подтащил скамеечку и взобрался на софу, где сидел теперь между двумя дамами и прегордо посматривал вокруг.
Бальтазар рассчел, что время выступить на сцену с поэмой о любви соловья к пурпуровой розе. И вот он объявил с достодолжною молодым поэтам стыдливостью, что если б не боялся наскучить и мог надеяться на общее снисхождение, то решился бы прочесть последнее произведение своей музы.
Так как дамы переговорили уже о всех новостях, девушки обсудили последний бал у президента и согласились даже насчет нормальной формы новых шляпок, а мужчинам предстояли еда и питье разве часа через два, то все и начали просить Бальтазара не лишать общество этого приятного наслаждения.
Бальтазар вынул чисто перебеленную рукопись и начал читать.
Сочинение это, написанное в самом деле с чувством, одушевляло его более и более. В его чтении обнаруживался весь пыл любящего сердца. Тихие вздохи, не одно подавляемое «ах!» дам и девушек, громкие «прекрасно – божественно» мужчин приводили его в восторг, убеждая, что пьеса увлекает всех.
Наконец он кончил, и со всех сторон раздались восклицания:
– Что за прелесть – какия мысли – какая фантазия – какие стихи – какое благозвучие! – Благодарим за это божественное наслаждение! Благодарим, благодарим, г. Циннобер!
– Как? что? – воскликнул Бальтазар; но никто не обращал на него ни малейшего внимания; все бросились к Цинноберу, который, сидя на софе, величался, как индейский петух.
– Помилуйте, – сипел он своим гадким басом. – Слишком много чести – это так, безделка, которую я набросал наскоро нынче ночью.
– Дивный, божественный Циннобер! – восклицал профессор эстетики. – Друг, после меня ты первый из всех современных поэтов! Чудная душа, прииди в мои объятия!
Тут он схватил крошку с софы, приподнял вверх и начал целовать его. Циннобер дрягал ножонками, барабанил ими по огромному чреву эстетика и пищал: «Пусти, пусти! Мне больно – ох – я выцарапаю тебе глаза – я откушу тебе нос!»
– Нет, – воскликнул профессор, спуская крошку на пол. – Нет, любезный друг, это уж излишняя скромность.
– Прекрасно, молодой человек, – сказал Моис Терпин, встав из‑за карточного стола и взяв Циннобера за руку. – Ты вполне заслужил все похвалы, которыми тебя осыпают.
– Кто же из вас, девушки, – кричал восторженный эстетик, – кто же из вас вознаградит дивного Циннобера поцелуем за его чудное стихотворение, полное истинного, глубокого чувства любви?
Кандида встала и с пылающими щеками подошла к крошке, стала перед ним на колени и поцеловала его.
– Да! – воскликнул тут Бальтазар в каком‑то иступлении. – Циннобер! божественный Циннобер, ты сочинитель глубокомысленного стихотворения о любви соловья, к пурпуровой розе, тебе и дивная награда, тобой полученная!
С этими словами, он схватил Фабиана за руку и увлек за собою в соседнюю комнату.
– Сделай одолжение, – говорил он ему вне себя, – посмотри на меня хорошенько и скажи по совести, действительно ли я студент Бальтазар; в самом ли дели ты Фабиан, в доме ли мы Моис Терпина, не сон ли это, в уме ли мы? Ущипни меня за нос или покачай хорошенько, чтоб пробудить из этого дьявольского сна!
– Ну, скажи пожалуй, – возразил Фабиан, – можно ли так бесноваться из вздорной ревности, оттого, что Кандида поцеловала крошку. Ты должен, однако ж, сознаться, что стихотворение, прочтенное малюткой, в самом деле прекрасно.
– Фабиан! – воскликнул Бальтазар с выражением глубочайшего изумления. – Что ты говоришь?
– Что сочинение Циннобера превосходно и что Кандида поцеловала его. Вообще, мне кажется, в нем много такого, что дороже красоты телесной. Да и наружность его не так отвратительна, как мне показалось прежде. Во время чтения черты его так одушевлялись, что он становился даже прекрасным молодым человеком, хотя головка его чуть‑чуть высовывалась из‑за стола. Послушай, оставь свою вздорную ревность и подружись с ним как с собратом‑поэтом.
– Как! – воскликнул Бальтазар яростно. – Мне еще дружиться с этим уродом? Да скорей я задушу его!
– Ну вот, ты решительно сошел с ума. Но возвратимся в залу. Верно, там случилось что‑нибудь новое: слышишь громкие похвалы?
Механически пошел Бальтазар в залу за своим другом.
Моис Терпин стоял по середине комнаты с инструментами в руках, которыми верно делал какой‑нибудь опыт. На лице его выражалось величайшее изумление. Все общество собралось вокруг маленького Циннобера, который стоял на цыпочках, опершись на тросточку и с гордым самодовольствием принимал похвалы, сыпавшиеся со всех сторон. Наконец снова обратились к профессору, который показал еще очень замысловатый фокус и снова восклицания: «Прекрасно! Чудесно, любезный г. Циннобер!»
Вот подскочил к малютке и сам Моис Терпин, восклицая громче всех: «Прекрасно, чудесно, любезный г. Циннобер!»
В обществе находился молодой принц Грегор, слушавший лекции в университете. Этот принц Грегор был красивый мужчина; в обращении, во всех его движениях была заметна привычка находиться в высшем кругу, и он‑то не отходил от Циннобера ни на одно мгновение и теперь превозносил его прелестнейшим поэтом и искуснейшим физиком.
Странна была группа, составившаяся из этих двух противоположностей. Высоко подняв свой длинный нос, уродливый Циннобер топорщился перед стройным принцем, беспрестанно то опускаясь, то поднимаясь на цыпочки. Но взоры всех дам были устремлены на него, а не на прекрасного принца.
– Ну, что вы скажете о моем любезном г. Циннобере? – спросил Моис Терпин, подошед к Бальтазару. – Много кроется в этом человеке и, обсудив хорошенько, я предугадываю его настоящее звание. Пастор, который воспитал и рекомендовал его мне, недаром выразился об его происхождении чрезвычайно таинственно. Ну, посмотрите только на его благородное, непринужденное обращение! Он непременно княжеской крови, а может быть даже и королевской.
В это самое время, доложили, что готов ужин. Циннобер подошел ужасно неловко к Кандине, схватил ее грубо за руку и повел в залу.
В бешенстве, не смотря на темноту ночи, на дождь и ветер, бросился Бальтазар домой.

IV.
Как итальянский скрипач Сбиокка грозил г. Цинноберу посадить его в контрабас, а референдариус Пульхер не мог попасть в министерство иностранных дел. – О сборщиках податей и удержанных чудесах для домашнего обихода. – Очарование Бальтазара набалдашником

На мшистых камнях сидел Бальтазар в самой дикой части леса и, полный думы, смотрел в глубь расщелины, на дне которой шумел ручей между обломками скал и кустами. Тучи неслись по небу и скрывались за дальними горами. Шум деревьев и ручья раздавался как глухое стенание, по временам сливавшееся с пронзительным криком хищных птиц, которые, вылетая из мрачных ущелий, поднимались высоко к небу и как будто гнались за летящими облаками.
Бальтазару казалось, будто слышит в чудных голосах леса безутешную жалобу природы, будто сам должен уничтожиться в этой жалобе, будто все его бытие – чувство глубочайшего, непреодолимого страдания. Грусть сдавливала его сердце, и между тем как слезы одна за другою капали из глаз, ему чудилось, что духи потока выглядывают из волн и протягивают к нему свежие белые руки, чтоб стянуть его в прохладную глубь.
Вдруг вдали раздались веселые звуки охотничьих рогов, коснулись сладостным утешением его слуха и снова пробудилось в груди его страстное стремление, а с ним и надежда. Он огляделся вокруг; звуки не умолкали, и ему показалось, что зелень леса не так уже мрачна, шум ветра, говор листьев не так печален.
– Нет! – воскликнул он, вскочив с своего места и устремив пылающие взоры вдаль. – Нет, есть еще надежда! Что‑то враждебное, чародейственное восстало против моей любви – это верно; но я уничтожу все чары, хоть и с собственной гибелью. Когда, увлеченный чувством, грозившим разорвать грудь, я открыл мою любовь прелестной, дивной Кандине, разве я не видал в ее взорах, не чувствовал в тихом пожатии руки, что я счастлив, бесконечно счастлив! И вот, только что появится это крошечное чудовище, вся любовь ее обращается к нему; она не спускает с него глаз, и страстные вздохи вырываются из груди, когда урод к ней подойдет или даже схватит за руку. Нет, нет, тут что‑нибудь да не так. Если верить бабьим сказкам, можно подумать, что он чародей и всех морочит. Что же это значит? Все смеются над гадким карликом и потом вдруг, только что покажется, превозносят как умнейшего, ученейшего и даже красивейшего из всех студентов. Да что я говорю, мне самому не кажется ли часто, будто он и умен и хорош собой? Только в присутствии Кандиды чары теряют силу, и я вижу в г. Циннобере глупую, отвратительную мартышку. Но как бы то ни было, я пойду против всех чар! Не знаю, какое‑то темное предчувствие говорит мне, что я найду наконец оружие против этого демона!
Бальтазар пошел назад в Керепес. Вышед на дорогу, он увидал маленькую повозку, из которой кто‑то махал ему белым платком. Он подошел поближе и узнал Винченцо Сбиокка, знаменитого скрипача, которого очень уважал за его прекрасную выразительную игру и у которого два года брал уроки.
– Я очень рад, – воскликнул Сбиокка, выскочив из повозки, – что встретился с вами, любезнейший г. Бальтазар, дорогой друг и ученик мой; а то пришлось бы уехать, не простившись с вами.
– Как, г. Сбиокка, – спросил изумленный Бальтазар, – вы оставляете Керепес, где вас все так любят и уважают?
– И где все перебесились, – возразил Сбиокка, вспыхнув от внутренней досады. – Да, г. Бальтазар, я оставляю Керепес, очень похожий на большой дом сумасшедших. Вчера вы были за городом и потому не могли быть в моем концерте, а то, верно, защитили бы меня от беснующейся толпы.
– Да скажите, ради Бога, что такое случилось?
– Я играю труднейший концерт Виотти, концерт, который составляет мою радость, мою славу! Вы слыхали его и всегда приходили в восторг. Могу сказать, что вчера я был в необыкновенном духе, то есть anima, в необыкновенном расположении, то есть spirito alato. Ни один скрипач в мире, даже сам Виотти, не сыграл бы так, как я в этот раз. Когда я кончил, зала застонала от рукоплесканий и кликов восторга. Взяв скрипку под мышку, выступал я вперед, чтоб отблагодарить – но что же увидал, услышал! Не обращая на меня ни малейшего внимания, всё теснится к одному углу залы и ревет: «Bravo, bravissimo, божественный Циннобер – что за игра – какое выражение, какое искусство!» Я врываюсь в толпу, в средине стоит уродливый карлик и сипит отвратительным голосом: «Благодарю, благодарю – я играл как мог – я, конечно, первый скрипач во всей Европе, во всем мире». – «Чёрт возьми! – воскликнул я. – Да кто ж после этого играл: я или этот червяк?» Карлик продолжал благодарить слушателей – я вышел из себя, бросился на него и хотел взять полную аппликатуру, но меня удержали, занесли какую‑то чушь о зависти, недоброжелательстве. Между тем кто‑то закричал: «И какое сочинение – божественный Циннобер – дивный компонист!» – «Да, Боже мой! – восклицал я еще громче. – Неужели все сошли с ума? Концерт – Виотти, а играл его я – я, известный скрипач Винченцо Сбиокка!» Но тут заговорили об итальянском бешенстве, то есть rabbia, об ужасных случаях, схватили меня, вывели в другую комнату и начали обращаться, как с больным, с беснующимся. Не прошло и четверги часа, как вбегает синьора Брагацци и падает в обморок, с ней случилось то же, что и со мною. Только что она кончила свою арию, как вся зала огласилась громогласными: «Bravo, bravissimo, Циннобер – нет в целом мире такой певицы, как Циннобер» – и он снова сипел свое проклятое: «Благодарю, благодарю». Синьора лежит теперь в горячке и едва ли встанет, а я спасаюсь бегством от безумного народа. Прощайте, любезнейший г. Бальтазар! Если увидите синьорино Циннобер, то скажите ему, пожалуйста, чтоб он не встречался со мной ни в одном концерте, а то я ухвачу его за паутинные ножки и пропущу сквозь F контрабаса – там он может хоть целую жизнь разыгрывать концерты и распевать арии. Прощайте, г. Бальтазар, да пожалуйста, не оставляйте скрипки.
Тут он обнял изумленного Бальтазара, вскочил в повозку и быстро поскакал по дороге.
– Ну, не говорил ли я, – рассуждал Бальтазар сам с собою, – что Циннобер чародей и отводит глаза?
В это самое мгновение мимо его быстро пробежал молодой человек, бледный, расстроенный, с отчаянием во взорах. Сердце Бальтазара сжалось. Он узнал в юноше одного из друзей своих и бросился за ним в глубину леса.
Пробежав шагов двадцать или тридцать, он увидал референдариуса Пульхера.
– Нет, – воскликнул он, остановившись под высоким деревом и подняв глаза к небу, – нет, я не перенесу этого срама! Все погибло! Осталась одна могила. Прощай, жизнь – мир – надежда, и ты, моя милая!
Тут он выхватил из кармана пистолет и приставил ко лбу.
С быстротою молнии бросился к нему Бальтазар и вырвал пистолет, восклицая: «Пульхер! Что с тобою? Что ты делаешь!» Референдариус опустился в полубеспамятстве на траву и долго не мог прийти в себя. Бальтазар сел подле него и утешал, как мог, не зная причины его отчаяния.
Несколько раз спрашивал он, что с ним случилось, как дошел он до ужасного намерения лишить себя жизни. Наконец глубокий вздох облегчил грудь Пульхера.
– Ты знаешь, любезный друг, – начал он, – как затруднительно было мое положение, как я полагал все мои надежды на вакантное место тайного экспедиента у министра иностранных дел; знаешь, с каким старанием, с каким рвением готовился я к этой должности. Работа моя заслужила совершенное одобрение министра. С какою уверенностию явился я к нему сегодня поутру для словесного испытания. В зале, я нашел известного тебе урода Циннобера. Легационс‑рат, которому препоручено было испытание, подошел ко мне и объявил очень ласково, что желаемого мною места ищет и г. Циннобер и потому он будет экзаменовать нас обоих. «Вам нечего опасаться этого соперника, – прибавил он мне на ухо, – сочинения, им поданные, никуда не годятся». Испытание началось; я отвечал на каждый вопрос. Циннобер не знал ничего, бормотал вместо ответа какую‑то чушь, которой никто не понимал и, дрягая немилосердо ногами, падал даже раза два со стула, и я должен был поднимать его. Сильно билось мое сердце от радости. Ласковые взгляды, которые бросал на него легационс‑рат, принимал я за самую горькую насмешку. Испытание кончилось. Представь же мой ужас, когда советник вдруг обнял малютку, воскликнув: «Чудесный человек – сколько знаний – какая сметливость!» – и потом, обратившись ко мне, прибавил: «Г. референдариус Пульхер, вы обманули меня ужаснейшим образом – вы ничего не знаете – и – извините, как осмелились вы явиться на испытание в таком виде; вы не могли даже усидеть на стуле, два раза падали, и г. Циннобер должен был поднимать вас; – трезвость и рассудительность – необходимые качества для дипломата. Прощайте, г. референдариус». Я все еще принимал это за глупую шутку и решился пойти к министру. Он велел мне сказать, что удивляется, как мог я явиться к нему после того, что случилось на испытании, что место отдано г. Цинноберу. Какое‑то дьявольское наваждение лишило меня всего, и я добровольно жертвую духам мрака жизнию! Оставь меня!
– Никогда! – воскликнул Бальтазар. – Прежде выслушай.
Он рассказал ему все, что знал о Циннобере, начиная с первой встречи за городом и до повествования Винченцо Сбиокка включительно.
– Видишь ли, – прибавил он в заключение, – после этого не остается никакого сомнения, что в основании всех действий гадкого уродца есть что‑то таинственное, и если в самом деле какое‑либо колдовство, то стоит только восстать твердо, решительно. С мужеством и решительностию победа несомненна. Зачем отчаиваться; пойдем лучше соединенными силами против гадкого чертенка.
– Именно гадкого чертенка! – воскликнул референдариус с жаром. – Но, любезный Бальтазар, все эти вздоры не поправят ничего. Колдовство, чародейство – все это старые сказки. Сколько уж лет прошло с тех пор, как великий Пафнуциус ввел просвещение и изгнал из своих владений все волшебное, все непостижимое. Неужели опять вкралась эта проклятая контрабанда? Чёрт возьми, так объявить об этом полиции, таможенным приставам. Да, нет, что за вздор! Одно безумие людей; я даже думаю, просто подкуп причина всех ваших несчастий. Проклятый Циннобер богат ужасно. Как‑то недавно он стоял перед монетным двором, а рабочие, показывая на него пальцами, шептали друг другу: «Посмотрите, посмотрите, ведь все золото, что мы чеканим, принадлежит этому чудному малютке».
– Полно, друг, – возразил Бальтазар, – золотом не сделаешь всего этого. Знаю, что князь Пафнуциус заботится много о просвещении, но несмотря на то, осталось еще много дивного и непостижимого. Я думаю, что не одно чудо припрягали для домашнего обихода. Так, еще и теперь вырастают из ничтожных, крохотных семян высочайшие, прекраснейшие деревья, разнообразнейшие плоды и хлеба, которыми мы набиваем наши животы. И теперь еще позволяют цветам и насекомым блестеть самыми яркими колерами, письменами, которых не разберет, не только что напишет и самый лучший каллиграф. Послушай, референдариус, даже в груди моей совершаются престранные вещи! Я кладу на стол трубку, хожу взад и вперед по комнате, и какой‑то дивный голос шепчет мне, что я сам чудо, что во мне живет чародей микрокосм и подстрекает на разные бешеные проделки. В эти мгновения я убегаю далеко от людей, погружаюсь в созерцание природы и понимаю все, что говорят мне цветы, воды, и все существо наполняется невыразимым небесным блаженством!
– Ты в горячке! – воскликнул Пульхер.
– Слышишь ли? – продолжал Бальтазар, протянув руки вперед и не обращая внимания на слова рефендариуса. – Слышишь ли, какая дивная музыка в ропоте вечернего ветерка, пробегающего по лесу. Слышишь ли, как чудно впадают в его пение и ручей, и цветы, и деревья?
– В самом деле, – сказал референдариус, послушав с минуту, – чудные, дивные звуки несутся по лесу; но это не вечерний ветерок, не ручей, не цветы, а отдаленные звуки гармоники.
Пульхер не ошибся. Полные, все более и более приближающиеся аккорды совершенно походили на звуки гармоники, но огромной. Друзья встали и пошли навстречу звукам. Вдруг им представилось зрелище такое дивное, такое чародейственное, что они остановились как вкопанные. Невдалеке ехал тихохонько по лесу человек, одетый почти по‑китайски, с тою только разницей, что на голове его был огромный берет с страусовыми перьями. Колесница уподоблялась раковине из блестящего хрусталя; два большие колеса из того же вещества, обращаясь, издавали чудные гармонические звуки, которые друзья слышали еще издали. Два белые как снег единорога в золотой упряжи везли колесницу; на передке, вместо кучера, сидел серебристый фазан, держа золотые вожжи в клюве. На запятках стоял большой брильянтовый жук и, помахивая блестящими крылушками, навевал прохладу на чудного человека, сидевшего в раковине. Поравнявшись с друзьями, незнакомец кивнул им головою дружески, и в то же мгновение из набалдашника большой трости, которую он держал в руке, сверкнул луч и коснулся Бальтазара. Бальтазар почувствовал глубоко в груди жгучую боль, глухое «ах!» сорвалось с уст его, и он содрогнулся всем существом своим.
Неведомый улыбнулся и еще ласковее кивнул ему головою.
– Референдариус, мы спасены – он уничтожит чары Циннобера! – воскликнул Бальтазар, упав в восторге на грудь друга, когда колесница исчезла в глубине леса и только гармонические звуки ее раздавались еще вдали, все тише и тише.
– Не знаю, – сказал Пульхер, – что со мною делается. Во сне или наяву, но какое‑то неведомое блаженство наполняет все существо мое; спокойствие и надежда возвращаются снова!

V.
Как князь Варсануфиус завтракал лейпцигских жаворонков и кушал данцигскую золотую водку. – Как масляное пятно появилось на казимировых штанах его, и как он сделал тайного секретаря Циннобера тайным специаль‑ратом. – Картинные книги доктора Проспера Альбануса. – Как придверник укусил студента Фабиана за палец, а студент Фабиан надел платье с шлейфом и был за то осмеян. – Бегство Бальтазара

Нечего долее скрывать, что министр иностранных дел, принявший г. Циннобера в тайные экспедиенты, был потомок известного уж нам барона Претекстатуса фон‑Мондшейн, тщетно искавшего родословной феи Розабельверде в книг о турнирах и в других летописях. Он прозывался, как и предок, Претекстатусом фон‑Мондшейн, отличался самою утонченною светскостию, прекраснейшими манерами; никогда не смешивал ты  с вы, меня  с мне , подписывал свою фамилию французскими буквами и вообще писал довольно чётко; иногда даже сам занимался делами, особенно в дурную погоду. Князь Варсануфиус, преемник великого Пафнуциуса, любил его страстно, потому что у него на каждый вопрос всегда бывал готов ответ, в свободные от занятий часы игрывал с ним в кегли, был знаток в денежных оборотах, а в зевоте не находил себе подобного.
Случилось однажды, что барон Претекстатус пригласил князя позавтракать лейпцигских жаворонков и выкушать рюмочку данцигской золотой водки. В зале, между многими очень образованными дипломатическими чиновниками, князь нашел и крошечного Циннобера, который, взглянув на него мельком, всунул в рот жареного жаворонка, которого только что взял со стола. Князь улыбнулся ему чрезвычайно милостиво.
– Мондшейн! – сказал он министру. – Что это у вас за ловкий и образованный юноша. Верно, тот самый, что пишет превосходные доклады, которые я получаю от вас с некоторого времени?
– Тот самый, – отвечал Мондшейн. – В нем судьба даровала мне искуснейшего и трудолюбивейшего чиновника. Это г. Циннобер, и я надеюсь, что ваша светлость почтите его особенным вашим вниманием и милостью. Он только что вступил в должность.
– И потому, – сказал прекрасный молодой человек, подошед к князю, – если ваша светлость позволите заметить, не написал еще ни одной бумаги. Доклады, обратившие на себя ваше всемилостивейшее внимание, писал я.
Между тем Циннобер придвинулся близехонько к князю и, убирая жаворонка с величайшим аппетитом, чавкал ужаснейшим образом.
– Что вы? – воскликнул князь молодому человеку гневно. – Я думаю, у вас и пера в руках не бывало. И то уж, что вы пожираете жареных жаворонков подле моей особы и, как теперь замечаю, закапали даже мое новое казимировое исподнее платье и к тому чавкаете ужаснейшим образом, доказывает достаточно вашу совершенную неспособность к дипломатии! Ступайте домой и не показывайтесь на мои глаза, разве с действительным средством для вывода пятна из моих казимировых штанов – может быть, тогда я буду к вам милостивее. А такие юноши, как вы, г. Циннобер, – продолжал он, обращаясь к карлику, – украшение государства и заслуживают особенного отличия. Я жалую вас тайным специаль‑ратом.
– Благодарю, благодарю покорнейше, – бормотал Циннобер, проглотив последний кусок и обтирая рот обеими ручонками. – Мы справимся и с этим.
– Прекрасная самонадеянность, – сказал князь, возвысив голос, – она знак внутренней силы, необходимой каждому истинно государственному человеку.
После этого глубокомысленного изречения князь выпил рюмочку данцигской золотой водки, которую поднес ему сам министр, и нашел ее превосходной. Новый специаль‑рат сел между князем и министром. Он пожрал удивительное множество жаворонков, запивая их попеременно то малагой, то золотой водкой, бормотал что‑то сквозь зубы и при этом работал ужаснейшим образом и руками и ногами, потому что из‑под стола выглядывал только вострый и длинный нос его.
– Что это за дивный человек, наш новый тайный специаль‑рат! – воскликнули по окончании завтрака и князь и министр.

* * *

– Ты так вёсел, – говорил Фабиан своему другу Бальтазару. – Глаза твои блестят так радостно, ты счастлив! Ах, Бальтазар, верно сладкий сон лелеет тебя, и я должен уничтожить его, должен пробудить тебя!
– Что такое? – спросил Бальтазар, оторопев.
– Да, я должен открыть тебе все. Соберись с силами, друг. Припомни только, что нет неучастия больнее этого и в то же время легче забываемого. Кандида…
– Ради Бога, что Кандида? Больна… умерла…
– Успокойся, успокойся. Не умерла, но для тебя все равно, что умерла. Крошка Циннобер сделан тайным специаль‑ратом и почти что сговорен с Кандидой, которая, Бог знает как, влюбилась в него до безумия.
Фабиан думал, что Бальтазар придет в отчаяние, начнет стенать, проклинать и себя и все; не тут‑то было.
– Только? – спросил Бальтазар спокойно. – Тут еще нет никакого несчастия.
– Ты уж не любишь Кандиды? – воскликнул изумленный Фабиан.
– Люблю, люблю со всем пылом юношеского сердца. Знаю, что и она меня любит и находится теперь под влиянием чар, которые уничтожу, уничтожу вместе с уродливым чародеем!
Тут он рассказал Фабиану свою встречу с незнакомцем, ехавшим к лесу в чудной колеснице и заключил, что с того самого мгновения, как луч, блеснувший из набалдашника, коснулся груди его, в нем родилось твердое убеждение, что Циннобер чародей и что незнакомец уничтожит все его чары.
– Но помилуй, Бальтазар, – воскликнул Фабиан, когда друг его кончил, – как мог прийти тебе в голову такой вздор? Незнакомец, которого ты принял за колдуна, просто доктор Проспер Альпанус, живущий на своей даче, недалеко от города. Правда, об нем носятся такие чудные слухи, что можно принять его за второго Калиостро и, конечно, не без причины. Он любит облекаться в мистический мрак, принимать на себя вид человека, посвященного в сокровеннейшие таинства природы, повелевающего неведомыми силами; к тому ж имеет пропасть странностей. Так, например, он устроил свой экипаж так, что человек с живым, пылким воображением может легко принять его за явление из какой‑нибудь бешеной сказки. Коляска его имеет форму раковины и вся вызолочена; между колес помещен орган, который при движении их играет сам собой. За фазана ты принял наверное его маленького жокея, одетого, как обыкновенно, в белое, а полости распущенного зонтика за крылья жука. На белых лошадей своих он надевает высокие наголовники, чтоб они казались как можно баснословнее. У него в самом деле есть прекрасная натуральная трость с хрустальным набалдашником. О действиях этого набалдашника рассказывают много чудес. Блеск его, говорят, невыносим ни для каких глаз. Если ж доктор обернет его флёром и даст на него посмотреть, то на нем является лицо, о котором задумаешь, как в зеркале.
– В самом деле это рассказывают? Ну, что же говорят об нем еще?
– Да к чему повторять мне тебе все вздоры, все эти глупые басни. Ты знаешь, что еще и до сих пор есть много людей, которые, наперекор здравому смыслу, верят всем бабьим сказкам.
– Признаюсь, Фабиан, и я принадлежу к разряду странных людей, идущих наперекор здравого смысла. Высеребренное дерево, право, не кристалл, орган не издает звуков гармоники, серебристый фазан не жокей, а зонтик не брильянтовый жук. Или неведомый не доктор Альпанус, о котором ты говоришь, или доктор Альпанус в самом деле одарен сверхъестественными, чародейственными силами.
– Чтоб излечить тебя от этого странного фантазерства, я не знаю ничего лучше, как свести к доктору Альпанусу. Ты увидишь, что это самый обыкновенный врач и никогда не прогуливается в хрустальной колеснице с единорогами, фазаном и брильянтовым жуком.
– Прекрасно! Ты предупреждаешь мое желание. Идем сейчас же! – воскликнул Бальтазар, с блестящими от радости взорами.
Вскоре они стояли перед запертыми воротами парка, в котором находился дом доктора.
– Ну, как же нам войти? – сказал Фабиан.
– Я думаю постучать, – возразил Бальтазар, протягивая руку к металлическому молоточку, висевшему у самого замка́.
Только что он поднял его, под землей зарокотал как бы отдаленный гром и ворота медленно повернулись на петлях. Друзья пошли по длинной аллее, на конце которой виднелся прекрасный сельский домик.
– Ну, что ж, где же необыкновенное, чародейственное? – спросил Фабиан.
– Я думаю, – возразил Бальтазар, – что ворота отворились не совсем обыкновенным образом. А потом, не знаю, а мне здесь все кажется так чудно. Где ты найдешь такие дивные деревья. Многие по блестящим пням и по смарагдовым листьям кажутся мне даже перенесенными из дальних неизвестных стран.
– Прекрасный парк, в котором водится такая гадина, – сказал Фабиан, заметив двух необыкновенной величины лягушек, которые от самых ворот прыгали за ними по обеим сторонам аллеи, и нагнулся, чтоб взять камешек.
Лягушки прыгнули в то же мгновение в лес и смотрели на него блестящими человеческими глазами.
– Постойте, вот я вас! – воскликнул Фабиан, прицелился и швырнул в одну камнем.
– Невежа! – заквакала в то же самое мгновение маленькая, прегадкая старушонка, сидевшая близь дороги. – Бросает камни в честных людей, которые горькими трудами должны добывать насущный хлеб.
– Идем, идем! – шептал ужаснувшийся Бальтазар, потому что видел, как лягушка превратилась в старуху. Взглянув на другую сторону, он увидал, что и другая лягушка стала теперь маленьким старичонкой, занимавшимся выщипыванием дурной травы.
Перед домом расстилался прекраснейший лужок, на котором паслись оба единорога. Воздух звучал дивными аккордами.
– Видишь ли, слышишь ли? – сказал Бальтазар Фабиану.
– Вижу двух маленьких лошаденок, слышу звуки эоловых арф.
Прекрасная и вместе простая архитектура одноэтажного сельского домика привела Бальтазара в восхищение. Он потянул за шнурок звонка, дверь отворилась в ту же минуту, и вместо придверника явилась большая, золотистая, очень похожая на страуса птица.
– Посмотри, – сказал Фабиан Бальтазару, – что это за чудная ливрея. Что, если б нам вздумалось дать этому швейцару на водку, как бы он без рук положил наш подарок в карман жилета? Любезнейший, доложи об нас г. доктору, – прибавил он, обратившись к страусу и схватив его за богатое жабо из пушистых, блестящих перьев.
– Кваррр! – крикнул страус и схватил Фабиана за палец.
– Чёрт возьми! – воскликнул Фабиан. – Да этот швейцар проклятая птица!
В это самое время отворилась дверь в залу, и сам доктор вышел на встречу друзьям. Это был низенький, худенький, бледный человечек в длинном, желтом, шелковом шлафроке, в маленькой бархатной шапочке, из‑под которой рассыпались длинными локонами прекраснейшие волосы. На ногах были у него красные сапожки с шнурками и с опушкой из пестрого меха или птичьего пуха – этого невозможно было разобрать. Лицо его выражало внутреннее спокойствие и добродушие; только то было странно, что, вглядевшись хорошенько, казалось, что из него выглядывало, как бы из стеклянного футляра, другое, меньшее личико.
– Господа, я увидал вас в окно, – начал Проспер Альпанус с приятной улыбкой и несколько протяжно. – Впрочем, я знал и без того, что вы посетите меня. Прошу покорно.
Проспер Альпанус ввел их в высокую круглую комнату, завешанную со всех сторон светло‑голубыми гардинами. Свет, проходивший в окно, находившееся в самой вершине купола, падал прямо на стоявший посередине гладко выполированный мраморный стол, поддерживаемый сфинксом. Более ничего не было особенного в комнате.
– Чем могу я служить вам? – спросил Альпапус.
Тут Бальтазар рассказал все, что случилось с самого первого появления Циннобера в Керепесе и заключил уверением, как возникло в нем твердое убеждение, что он, Проспер Альпапус, благодетельный маг, и может уничтожить злые чары гадкого карлика.
Проспер задумался.
– По всему, что вы рассказали, – начал он после минутного молчания торжественно, – нет никакого сомнения, что Циннобер действительно в связи с таинственными силами. Но прежде всего надо узнать врага, против которого идешь; причины, действия которых хочешь уничтожить. Очень может быть, что Циннобер просто гном. Мы сейчас увидим.
Проспер потянул за один из шнурков, висевших вокруг потолка; одна из гардин распахнулась: за ней показалось множество больших фолиантов в блестящих золотистых переплетах и прекрасная, легонькая лесенка из кедрового дерева спустилась вниз. Альпанус взобрался на нее, снял с верхней полки один из фолиантов и, тщательно смахнув с него пыль пучком павлиньих перьев, положил на мраморный стол.
– Это трактат о гномах, – сказал он. – Тут изображены они все. Может быть, в числе их мы найдем и враждебного вам Циннобера, и тогда он в наших руках.
Когда Проспер раскрыл книгу, друзья увидали множество раскрашенных изображений преуродливейших человечков с ужаснейшими рожицами. Но только что доктор прикоснулся к первому изображению, оно зашевелилось, выскочило из листка и запрыгало по столу, прищелкивая пальчиками, делая ножками удивительнейшие пируэты и антрша и припевая: «Квирр, квапп, пирр, папп», до тех пор, пока Проспер не взял его за головку и не положил опять в книгу, в которой оно тотчас же разгладилось и сделалось по‑прежнему картинкой.
Так пересмотрели они все изображения, бывшие в книге, и Бальтазар не раз готов уже был вскрикнуть: вот Циннобер; но всякий раз, всмотревшись хорошенько, замечал, что ошибался.
– Странно, – сказал Альпанус, закрывая книгу. – Но, может быть, Циннобер земляной дух. Посмотрим.
Тут он взобрался опять на кедровую лесенку с удивительным проворством и снял другой фолиант.
– В этой книге, – сказал он, кладя ее на мраморный стол, – изображения земляных духов. Может быть, мы здесь поймаем Циннобера.
Друзья увидали опять множество раскрашенных изображений, ужасно гадких темно‑желтых чудищ. Когда Проспер к ним прикасался, они поднимали плаксивое кваканье, выползали медленно из листка и, ворча и стеная копошились на столе до тех пор, пока доктор не вложил их опять в книгу.
И между ними Бальтазар не нашел Циннобера.
– Странно, – сказал доктор и погрузился в думу.
– Царем жуков, – продолжал он после минутного молчания, – он не может быть; мне известно, что он занят в другом месте. Маршалом пауков также; конечно, этот не красивее, но умнее и искуснее, и к тому ж живет своими собственными трудами и не присвоивает чужих действий. Удивительно, очень удивительно.
Тут он задумался опять. Между тем вокруг раздавались какие‑то звуки, то простые, то сливавшиеся в полные аккорды.
– У вас везде и беспрестанно прекрасная музыка, любезнейший доктор, – сказал Фабиан.
Проспер Альпанус, казалось, не обращал решительно никакого внимания на Фабиана и вместо ответа устремил глаза на Бальтазара, протянул к нему обе руки и начал как бы кропить его невидимыми каплями. Наконец он схватил его за обе руки и сказал дружественно:
– Только чистейшее созвучие психического начала в законе дуализма содействует операции, к которой я теперь предполагаю приступить. Следуйте за мной.
Друзья прошли с доктором несколько комнат, в которых не встретили ничего замечательного, кроме небольшого числа странных животных, занимавшихся чтением, письмом, живописью, танцеваньем. Наконец растворились двери последней комнаты, и они остановились перед непроницаемой завесой, за которой Проспер исчез в то же мгновение, оставив их в совершенной темноте. Через несколько минут завеса распахнулась – друзья стояли, по‑видимому, в овальной зале, в магическом полусвете. Глядя на стены, взор терялся в беспредельных зеленых рощах и цветущих долинах, орошаемых журчащими ручейками. Какой‑то чудный аромат волновался по комнате и, казалось, разносил сладостные звуки гармоники. Проспер Альпанус явился весь в белом, как брамин, и поставил посредине залы большое круглое зеркало, на которое накинул флёр.
– Бальтазар, – сказал он глухим, торжественным голосом. – Подойдите к этому зеркалу. Устремите все ваши мысли к Кандиде и пожелайте всей силой души, чтоб она показалась вам в мгновение, которое теперь существует во времени и в пространстве.
Бальтазар повиновался, а Проспер Альпанус, став позади, описывал около него круги обеими руками.
Через несколько минут из зеркала показался синеватый дым и Кандида, прелестная Кандида явилась во всей красоте, во всей полноте жизни; но подле нее, близехонько подле нее сидел гадкий Циннобер и пожимал ее руки и целовал ее, – и Кандида, обняв одной рукой уродца, ласкала его. Бальтазар хотел вскрикнуть; но Проспер схватил его обеими руками за плечи, и голос замер в груди его.
– Тише, тише, Бальтазар! – шептал Проспер. – Возьмите эту палочку и поколотите хорошенько малютку; но только не трогаясь с места.
Бальтазар взял тросточку и давай бить ненавистного. Какова же была его радость, когда он увидел, что малютка свалился от его ударов со стула и катался по земле. В ярости бросился он вперед, и явление исчезло в тумане и дыме.
– Стойте! Если вы разобьете зеркало, мы пропали! – воскликнул Проспер, отдернув бешеного Бальтазара назад. – Теперь выйдите вон.
Друзья вышли в соседственную светлую комнату.
– Слава Богу, что мы наконец убрались из этой проклятой залы, – воскликнул Фабиан, переведши дыхание. – У меня закружилась голова от духоты и жара, и к тому ж это глупое шарлатанство, которое так ненавижу!
Бальтазар хотел что‑то сказать; но в это самое время вошел Проспер Альпанус.
– Теперь нет никакого сомнения, – сказал он, – что уродливый Циннобер ни гном, ни земляной дух, а просто обыкновенный человек. Но тут вмешалась какая‑то другая чародейственная сила, которой до сих пор я еще не мог открыть и потому самому не знаю еще, как помочь. Но навестите меня, г. Бальтазар, через несколько дней, и тогда мы увидим, что делать. До свиданья.
– Итак, г. доктор, сказал Фабиан, – подошед к Просперу, – вы чародей и, несмотря на все свои чары, не можете ничего против гадкого Циннобера. Знаете ли, что я почитаю вас просто шарлатаном. Бальтазар влюблен, пишет стихи, и потому вы можете действовать на него вашими картинами, куклами, магическими зеркалами и подобным вздором; но не на меня. Я человек просвещенный и не допускаю никаких чудес.
– Это как вам угодно, – возразил Проспер, смеясь громко. – Но хоть я и не совсем колдун, знаю однако ж много прекрасных вещей.
– Из вегелевой магии и тому подобного. Ну, в этом профессор Моис Терпин перехитрит вас наверное, и вы никак не сравняетесь с ним, потому что честный старик всегда показывает нам, как это все естественно, и никогда не окружает себя такой таинственностью, как вы, милостивый государь. Ваш покорнейший слуга.
– Э, помилуйте, неужели мы расстанемся не примирившись? – сказал Проспер Альпанус и начал водить руками по рукам Фабиана от плеча до кисти.
– Что это вы, г. доктор? – воскликнул Фабиан, сдавленный каким‑то тяжелым чувством.
– Теперь ступайте, господа, – сказал доктор. – Вас, г. Бальтазар, я надеюсь видеть скоро. Скоро узнаем мы, чем помочь.
– Тебе не будет на водку, – сказал Фабиан золотисто‑желтому швейцару и опять схватил его за пышное жабо.
Швейцар повторил прежнее «кваррр» и в другой раз укусил Фабиану палец.
– Бестия! – воскликнул Фабиан и бросился вон.
Обе лягушки проводили друзей до ворот, которые затворились за ними с глухим рокотом.
– Я не знаю, Фабиан, – сказал ему Бальтазар, шедший позади, – что за странный сюртук надел ты сегодня. С такими длинными полами и с такими короткими рукавами.
В самом деле, Фабиан увидал, что его коротенький сюртучок тащился почти по земле, а рукава, прежде довольно длинные, поднялись до локтей.
– Чёрт возьми! Это еще что такое? – воскликнул он с величайшим удивлением и начал обдергивать и оттягивать рукава вниз. Сначала это, казалось, помогло; но когда они вошли в городские ворота, рукава поднялись опять вверх, а полы опустились, и несмотря ни ни какое дерганье, вскоре первые дошли до плеч, обнажив совершенно руки, а полы вытянулись в огромный шлейф, который удлинялся все более и более. Все проходящие останавливались и помирали со смеху; мальчишки с криком бежали за Фабианом, дергали и рвали длинный талар его, а он все удлинялся. Наконец Фабиан вышел из себя и как сумасшедший бросился в первую отворенную дверь – и в то же мгновение исчез и шлейф.
В это самое время, к Бальтазару подбежал референдариус Пульхер и, схватив его за руку, увлек в соседний переулок.
– Как, ты еще здесь? – воскликнул он торопливо. – Педель получил приказание арестовать тебя.
– За что? – спросил изумленный Бальтазар.
– Я не понимаю, – продолжал референдариус, – как можно дойти до такого безумия? Ворваться в дом Моис Терпина – избить до полусмерти гадкого Циннобера в комнате его невесты.
– Помилуй, – воскликнул Бальтазар. – Да я целый день не был в Керепес. Это наглая клевета.
– Ну полно. Сумасбродная выдумка Фабиана надеть платье с шлейфом спасает тебя. Общее внимание обращено теперь на Фабиана. Спасайся скорей бегством, а там мы уладим. Дай мне ключ от твоей комнаты. Я перешлю тебе все нужное. Скорей в Хох‑Якобсхейм.
Сказав это, референдариус схватил его опять за руку, вывел глухими переулками за ворота и проводил в деревеньку Хох‑Якобсхейм, где знаменитый ученый Птоломей Филадельф сочинял свою достопримечательную книгу о неизвестном народе.

VI.
Как тайный специаль‑рат Циннобер причесывался в своем саду и взял росяную ванну в траве. – Орден Зеленопятнистого Тигра. – Счастливая выдумка театрального портного. – Как девица фон‑Розеншён облилась кофеем, а Проспер Альпанус уверял ее в своей дружбе

Профессор Моис Терпин блаженствовал.
– Ну, что может быть счастливее случая, приведшего в твой дом прекрасного специаль‑рата студентом, – разговаривал он сам с собой. – Он женится на моей дочери… он будет моим зятем… через него я войду в милость превосходного князя Варсануфиуса и пойду вслед за ним по лестнице почестей, на которую он взбирается так быстро. Правда, мне и самому кажется частехонько непонятным, как могла Кандида влюбиться в эту крошку. Женщины смотрят обыкновенно более на красивую наружность, а маленький советник кажется мне иногда совсем некрасивым, даже вори… Но тише, тише, и стены имеют уши. Он любимец князя, пойдет все выше, выше… и мой зять!
Моис Терпин был прав. Кандида обнаруживала решительную склонность к крошке, и если кто‑нибудь, не подвергавшийся странному влиянию чар его, намекал на его ужасную уродливость, она заговаривала тотчас о прелестях волос, которыми одарила его природа.
Но никто не улыбался в этом случае так зло, как референдариус Пульхер. Он везде следил Циннобера вместе с тайным секретарем Адрианом, тем самым молодым человеком, которого чары уродца чуть не вытеснили из канцелярии министра и который вошел опять в милость князя, доставив ему чудеснейший шарик для вывода пятен.
Тайный специаль‑рат Циннобер жил в прекрасном доме, с еще прекраснейшим садом, посредине которого была лужайка, окруженная со всех сторон густой зеленью и усаженная роскошнейшими розанами. Заметили, что каждый девятый день, только что рассветет, Циннобер вставал тихохонько, одевался, несмотря на все трудности, без камердинера, сходил в сад и исчезал в кустах, окружавших лужайку.
Пульхер и Адриан, предчувствуя тут что‑нибудь необыкновенное, перебрались в одну из ночей на девятый день через стену в сад Циннобера и спрятались в кустах.
Только что стало светать, малютка появился, кашляя и чихая, потому что верхушки растений, покрытые росой, беспрестанно щелкали его по носу.
Когда он подошел к розовым кустам, какие‑то сладостные звуки повеяли из зелени и воздух наполнился ароматом роз. Прекрасная женщина, закрытая покрывалом, с крылышками на плечах, спустилась на землю, села на красивый стулик, стоявший посреди роз, и сказав: «Поди, поди сюда, дитя мое!», посадила крошку Циинобера на свои колени и начала расчесывать его длинные волосы, рассыпавшиеся по спине, золотым гребнем. Казалось, что это очень нравилось малютке, потому что он моргал глазенками, протягивал ножонки и ворчал и мурлыкал, как кошка. Это продолжалось минут с пять; наконец чудная женщина провела пальцем по его темю, и Пульхер и Адриан заметили на голове Циннобера тоненькую огненную полоску.
– Ну, теперь прощай, дитя мое, – сказала незнакомка. – Будь же умен, умен, сколько можешь.
– Прощай, матушка! – воскликнул малютка. – Я и так умен, тебе не для чего повторять это так часто.
Женщина поднялась медленно и исчезла в воздухе.
Пульхер и Адриан стояли вне себя от изумления. Только когда Циннобер повернул, чтоб идти домой, Пульхер выскочил, восклицая:
– Доброго утра, г. тайный специаль‑рат! Скажите, как прекрасно вас приглаживают.
Циннобер оглянулся и, увидав референдариуса, бросился бежать; но по слабости ножонок споткнулся и упал в густую высокую траву, которая сомкнулась над ним своими верхушками, а он лежал в ней как бы в росяной ванне. Пульхер подскочил и поднял его.
– Милостивый государь, как зашли вы в мой сад? Убирайтесь к чёрту! – прошипел малютка вместо благодарности и побежал в дом, спотыкаясь беспрестанно.
Пульхер написал Бальтазару об этом чудном приключении и обещал удвоить свой надзор за маленьким чудищем.
Циннобер был неутешен, слег в постель, охал и стонал так сильно, что слух о внезапной его болезни дошел тотчас до министра Мондшейна и до князя Варсануфиуса.
Князь Варсануфиус послал к нему тотчас своего лейб‑медика.
– Любезнейший г. тайный специаль‑рат, – сказал лейб‑медик, пощупав пульс, – вы жертвуете собой государству. Вас сложили в постель чрезмерные труды; беспрестанное напряжение умственных сил – вина чрезвычайных страданий, которые должны теперь ощущать. Лицо ваше бледно, осунулось, а драгоценная голова горит ужаснейшим образом. Неужели воспаление мозга!.. Неужели забота о благе государства могла произвести такое зло?.. Не может быть… позвольте…
Лейб‑медик, вероятно, заметил так же, как и Пульхер с Адрианом, огнистую полосу на темени Циннобера. Сделав несколько магнетических рукодействий издали, он хотел провести руками и над головой и как‑то нечаянно коснулся до самого темени. Циннобер вскочил как исступленный и ударил своей костлявой ручонкой лейб‑медика по щеке так сильно, что раздалось по всем комнатам.
– Что вам надобно? – кричал он, задыхаясь от ярости. – Какая вам нужда до головы моей? Я здоров, совершенно здоров и сейчас еду к министру на совещание. Убирайтесь к чёрту!
Испуганный врач бросился вон.
– Какая ревность к службе, – воскликнул князь Варсануфиус в восхищении, когда лейб‑медик рассказал ему все случившееся. – Какое величие, какое благородство! Что за дивный человек этот Циннобер!
– Любезнейший тайный специаль‑рат, – говорил министр Претекстатус фон‑Мондшейн маленькому Цинноберу, – как хорошо, что вы приехали на совещание, несмотря на болезнь. Я сам, сам составил записку о чрезвычайно важном деле с кактакукским двором и прошу вас доложить ее князю. Ваше вдохновенное чтение возвысит еще более мое изложение, и после я объявлю себя ее автором.
Записка, которой хотел блеснуть Претекстатус, была составлена Адрианом.
Министр отправился с малюткой к князю. Циннобер вынул из кармана записку, данную ему министром, и начал читать; но так как это не шло, и он только мурчал и бормотал какой‑то непонятный вздор, то министр взял у него бумагу и принялся читать сам.
Князь был в восторге и ободрял чтеца беспрестанными восклицаниями: «Хорошо, очень хорошо сказано, прекрасно, превосходно!»
Когда же министр кончил, князь подошел прямо к Цинноберу, приподнял его вверх и прижал его к груди своей, к самому тому месту, где красовалась звезда Зеленопятнистого Тигра.
– Нет, – воскликнул он с слезами на глазах, – нет, такого дарования… такого человека… такой любви я не встречал никогда! Это уж слишком, слишком много. Циннобер, я вас делаю министром. Будьте верны своему отечеству, будьте неподкупным слугой Варсануфиуса, который будет уважать… любить вас. Любезный барон фон‑Мондшейн, – продолжал он, нахмурив брови и обратившись к Претекстатусу, – я замечаю с некоторого времени, что вы слабеете; вам будет очень полезен отдых в деревне. Прощайте.
Министр фон‑Мондшейн удалился, яростно взглянув на Циннобера, который, как обыкновенно, гордо посматривал вокруг, опершись спиной на тросточку и приподнявшись на цыпочки.
– Любезнейший Циннобер, я должен отличить вас соответственно вашим заслугам, – продолжал князь, – примите из моих собственных рук орден Зеленопятнистого Тигра.
Князь надел на него орденскую ленту, которую, по его приказанию, подал камердинер.

* * *

Задумчиво смотрел Проспер Альпанус на парк из окна своего сельского домика. Целую ночь занимался он гороскопом Бальтазара и узнал многое о Циннобере. Но всего важнее было для него то, что подсмотрели Адриан и Пульхер. Он уже хотел крикнуть своим единорогам, чтоб они подвезли колесницу, и ехать в деревеньку Хох‑Якобсхейм, как вдруг загремела карета и тотчас остановилась у ворот парка. Доложили, что девица фон‑Розеншён желает видеть доктора.
– Очень рад, – сказал Проспер, и дама вошла.
Она была в длинном черном платье; на лицо было опущено частое покрывало.
Проспер Альпанус, движимый особенным предчувствием, схватил свою трость и устремил на незнакомку блестящий набалдашник. Вдруг вокруг нее засверкало как шипящая молния, и она стояла перед ним в белой прозрачной одежде, с блестящими стрекозиными крылышками на плечиках, с белыми и красными розами в волосах.
– Э, э! – шепнул Проспер и спрятал трость под шлафрок, и дама стояла перед ним опять в прежней одежде.
Он попросил ее садиться. Девица фон‑Розеншён начала говорить, как она давно уже хотела познакомиться с почтеннейшим г. доктором, которого все называют благодетельным мудрецом; как она надеется, что он не откажет посещать в качестве врача странноприимный дом для благородных девиц, находящийся в недальнем от него расстоянии; как живущие в нем старушки часто прихварывают и остаются без всякой помощи.
Проспер отвечал очень учтиво, что давно уже отказался от всякой практики, однако ж готов служить им в случае надобности и потом спросил, не страждет ли чем и она сама.
Девица объявила, что по временам она чувствует ревматическое подергивание в членах, особливо, если простудится во время утренней прогулки, но что теперь совершенно здорова.
После этого Проспер спросил, что так как еще довольно рано, то не угодно ли ей выкушать чашку кофе. Девица Розеншён заметила, что живущие в странноприимных домах никогда не отказываются от кофе.
Подали кофе, но сколько Проспер ни лил его в чашки, они оставались пустыми, хотя кофе и лился из кофейника.
– Э, э! – сказал он. – Да это преупрямый кофе. Не угодно ли, сударыня, вам самим разлить его?
– С удовольствием, – сказала девица и взяла кофейник.
Из него ничего не лилось, а чашки наполнялись, и вскоре кофе потек через край на платье девицы. Она быстро поставила кофейник на стол, и кофе исчез, не оставив по себе никаких следов. Тут они посмотрели друг на друга молча и как‑то странно.
– Вы, кажется, читали какую‑то очень занимательную книгу, когда я вошла? – начала опять девица.
– В самом деле, – подхватил доктор, – в ней очень много занимательнаго.
Тут он хотел развернуть лежавшую перед ним маленькую книжку в золотом переплете; но сколько ни старался, она беспрестанно закрывалась с громким «клип‑клап».
– Э, э! – сказал Проспер Альпанус. – Не угодно ли вам, сударыня, попробовать раскрыть эту упрямицу?
Он подал книгу девице, и она раскрылась сама собою, только что она до нее коснулась; но все листы повыскакали в то же мгновение, вытянулись в огромные размеры и давай летать по комнате.
В испуге девица попятилась назад. Доктор захлопнул книгу, и все листы исчезли.
– Однако ж, сударыня, – сказал Проспер Альпанус, улыбаясь и вставая с своего места, – зачем терять время на эти пустые фокусы? Не лучше ли перейти прямо к высшему?
– Я еду, – воскликнула девица фон‑Розеншён.
– Без моего согласия едва ли? Позвольте, милостивая сударыня, заметить вам, что теперь вы совершенно в моей власти.
– В вашей власти, г. доктор? – воскликнула девица гневно. – Как могли вы вообразить такую глупость?
Тут шелковое платье ее расширилось, и она поднялась к потолку прекрасной черной бабочкой; но в то же самое мгновение зашумел за ней и Проспер Альпанус большим жуком. Утомленная бабочка опустилась вниз и забегала по полу мышкой; но жук, ворча и мурлыкая, бросился за ней серым котом. Мышка поднялась вверх блестящей колибри; но тут вокруг всего сельского домика поднялись разные странные голоса, налетали всякие дивные насекомые, а за ними престранные лесные птицы, и золотая сетка затянула окна. Посреди комнаты стояла фея Розабельверде во всем величии, в блестящей белой одежде, с сверкающим брильянтовым поясом, с белыми и красными розами в темных локонах; а перед ней маг в таларе из золотой ткани, с блестящей короной на голове, с тростью с сверкающим набалдашником в руке.
Фея сделала несколько шагов к магу, вдруг из волос ее выпал золотой гребень и как стеклянный разбился об мраморный пол.
– Горе, горе мне! – воскликнула фея, и в то же мгновение девица фон‑Розеншён сидела опять в длинном черном платье за столиком с кофеем, а перед ней Проспер Альпанус.
– Я думаю, – говорил доктор, преспокойно разливая прекраснейший моккский кофе без всякого препятствия в драгоценнейшие китайские чашки. – Я думаю, сударыня, что мы теперь довольно хорошо познакомились. Жаль только, что чудный гребень ваш разбился об мой жесткий пол.
– В этом виновата только моя неловкость, – возразила девица фон‑Розеншён, прихлебывая кофе с особенным наслаждением. – На этот пол опасно ронять что бы то ни было. Если я не ошибаюсь, то он весь исписан чудеснейшими иероглифами, которые многим покажутся за обыкновенные мраморные жилки.
– Это износившиеся талисманы, сударыня.
– Но, любезнейший доктор, скажите, как это мы до сих пор не познакомились, даже нигде не встретились?
– Вина в различии воспитания, сударыня. Между тем как вы расцветали совершенной прелестью в вашем роскошном Джиннистане, предоставленные на волю вашей богатой природе, вашему счастливому гению, я был заперт в пирамидах и, как горький студент, слушал лекции профессора Зороастра, старого воркуна, познавшего чёрт знает как много. В царствование достойного князя Деметриуса основался я в этом маленьком княжестве.
– И вас не изгнали, когда князь Пафнуциус начал вводить просвещение?
– Нет. Мне удалось скрыть свое я, обнаруживая при всяком случае особенные сведения по части просвещения. Князь Пафнуциус сделал меня тогда главным тайным президентом просвещения, звание, которое я сбросил вместе с оболочкой тотчас, как прошла гроза. Втайне я делал добро сколько мог. Знаете ли, милостивая государыня, что я предостерег вас, когда просветительная полиция начала вламываться в палаты фей; что мне обязаны вы сохранением способности превращаться, которую за минуту показали мне с таким искусством. Взгляните, сударыня, в окно. Неужели вы не узнаете этот парк, в котором так часто бродили и разговаривали с веселыми духами кустов, цветов, ручьев. Искусством своим я сохранил этот парк в том же самом положении, в каком он был во время Деметриуса. Благодаря Бога, князь Варсануфиус не думает о чародеях – он добрый человек и позволяет чародействовать сколько душе угодно, только бы исправно платили подати. И я живу здесь спокойно, беззаботно, так, как вы в странноприимном доме.
– Скажите, пожалуйста! – воскликнула девица фон‑Розеншён, и слезы брызнули из глаз ее. – Так; я узнаю рощицы, в которых провела столько счастливых часов. Благородный человек, как много я вам обязана! И в то же время вы можете преследовать бедного малютку, которого я взяла под свое покровительство?
– Сударыня, вы увлеклись врожденным добродушием и покровительствуете недостойному. Что бы вы ни делали, Циннобер все будет гадким уродом и теперь, с потерей вашего гребня, он совершенно в моей власти.
– О, сжальтесь над ним! – молила девица фон‑Розеншен.
– Не угодно ли вам взглянуть сюда? – сказал Проспер, показывая на гороскоп Бальтазара.
– Да, – воскликнула фея с грустью, посмотрев на гороскоп, – если так, я должна уступить. Бедный Циннобер!
– Сознайтесь, однако ж, сударыня, что дамам нравятся странности часто до безумия; что нередко, увлекаясь мгновенною прихотью, они совсем и не замечают, что разрушают чистейшие отношения других. Циннобер не избежит своей участи; но из уважения к вашей добродетели, к вашей красоте, сударыня, я даю ему возможность достигнуть еще одной, незаслуженной почести.
– Прекраснейший, добродетельнейший человек, будьте моим другом!
– Навсегда! Моя дружба, мое истинное расположение к вам, прелестная фея, вечны. Обращайтесь ко мне смело, во всяком случае и – о, приезжайте ко мне пить кофе, как только вам вздумается!
– Прощайте, могущественный маг. Никогда не забуду я ваших ласк и этого кофе! – воскликнула девица фон‑Розеншён, сильно растроганная, и встала.
Проспер Альпанус проводил ее до ворот парка, оглашавшегося всеми дивными звуками.
У ворот стояла, вместо кареты девицы, хрустальная колесница Проспера Альпануса, запряженная единорогами; на запятках стоял жук, помахивая блестящими крылушками, а на козлах сидел серебристый фазан, держа золотые вожжи в клюве и преумно посматривая на прелестную деву. А когда колесница, издавая дивные звуки, понеслась по лесу, прежнее блаженное время воскресло в памяти девицы фон‑Розеншён.

VII.
Как профессор Моис Терпин изучал природу в княжеском погребе. – Mycetes Belzebub. – Отчаяние студента Бальтазара. – Чрезвычайно выгодное влияние хорошо устроенного сельского домика на семейное счастие. – Как Проспер Альпанус подал Бальтазару черепаховую табакерку и потом уехал

Бальтазар, скрывавшийся в деревеньке Хох‑Якобсхейм, получил из Керепеса от референдариуса Пульхера письмо следующего содержания:
«Любезнейший Бальтазар! наши дела идут все хуже и хуже.
Враг наш, гадкий Циннобер, сделан министром иностранных дел и получил орден Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками. Он сделался любимцем князя и делает все, что хочет. Профессор Моис Терпин вне себя от восторга и надулся ужаснейшим образом. Чрез посредство своего будущего зятя он получил место генерал‑директора всех естественных дел в государстве, – место чрезвычайно выгодное. В силу своего генерал‑директорства он цензирует и поверяет солнечные и лунные затмения и предсказания о погоде во всех календарях, позволенных в государстве; преимущественно же занимается исследованием природы в столице и в округе. На этот предмет ему доставляют из княжеских лесов драгоценную дичь и всякого зверя, которых, для лучшего исследования, он жарит и ест. Теперь, по словам его, он пишет трактат о причинах, почему вино имеет вкус и действия, отличные от воды. Для‑ради этого трактата Циннобер, которому он хочет посвятить его, выхлопотал ему позволение штудировать ежедневно в княжеском погребе. Он уже выштудировал пол‑оксхофта старого рейнвейна и несколько дюжин шампанского и теперь напал на бочку с аликанте. Погребщик в отчаянии. Таким образом он может удовлетворить всем своим гастрономическим потребностям и вел бы покойнейшую и счастливейшую жизнь, если б не был обязан по временам, когда, например, град опустошит поля, ездить в округу, для объяснения княжеским арендаторам, почему шел град, чтоб эти глупцы имели хоть кроху науки, вперед остерегались подобных случаев и не требовали прощения откупных сумм по несчастию, в котором никто не виноват, кроме их самих.
Министр никак не может забыть твоих побой. Он поклялся отмстить тебе, и потому ты никак не должен показываться в Керепес. И меня преследует он за то, что я подсмотрел, как причесывала его в саду какая‑то крылатая дама. До тех пор, пока Циннобер будет любимцем князя, мне не получить порядочного места. – Уж верно сама судьба хочет, чтоб я беспрестанно встречался с этим уродом и всякий раз так, что, кажется, не миновать неприятностей? Недавно стоял он в зоологическом кабинете во всем параде, при шпаге, с звездой и лентой, как обыкновенно опершись на тросточку и поднявшись на цыпочки перед стеклянным шкафом с редчайшими американскими обезьянами. Несколько иностранцев, осматривавших кабинет, подходят к тому же шкафу, и один из них, заметив крошку, восклицает: «Какая прелестная обезьянка, – прекраснейшее животное – краса всего кабинета. Скажите, как ее имя и откуда родом?» – «Ваша правда, прекраснейший экземпляр! – отвечал смотритель кабинета с подобающею важностью, трепля Циннобера по плечу. – Это так называемый Mycetes Belzebub – Simia Belzebub Linnei – niger, barbatus, podiis caudaque apice brunneis из Бразилии». – «Милостивый государь! – крикнул крошка гневно, – вы с ума сошли! Какой я Belzebub caudaque – я Циннобер, министр Циннобер и кавалер Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками!» Я стоял поблизости и не мог удержаться от смеха. «И вы здесь, г. референдариус!» – просипел он мне, и глаза его налились кровью. Бог знает как, только путешественники все‑таки принимали его за прекраснеийшую, никогда не виданную обезьяну и совали ему в рот орехи и другие сласти. Циннобер пришел в такое бешенство, что не мог ни проговорить слова, ни двинуться с места. Позванный лакей взял его на руки и снес в карету.
Не знаю почему, но этот случай подал мне какую‑то надежду. Это первая неудача урода. Знаю только, что недавно поутру он возвратился из сада в ужаснейшем расстройстве. Верно, крылатая дама не явилась, и в самом деле, краса волос его исчезла. Говорят, что они клочьями висят по спине и что князь как‑то сказал ему: «Любезнейший министр, пожалуйста, не пренебрегайте вашей прической; я пришлю к вам моего парикмахера». На что Циннобер отвечал очень учтиво, что выбросит его в окно, если он явится. «Великая душа, ты решительно недоступна!» – воскликнул князь и зарыдал.
Прощай, любезный Бальтазар! Надейся и берегись, чтоб тебя не схватили».
В отчаянии от всего, что писал к нему друг Пульхер, Бальтазар бросился в чащу леса.
– И я еще должен надеяться, – восклицал он громко, – тогда как последняя надежда исчезла, когда погасли все звезды и мрачная, черная ночь обняла меня безутешного! Злобная судьба! Не сумасшедший ли я, что положился на Проспера Альпануса, на Проспера Альпануса, соблазнившего меня своими адскими проделками, выгнавшего меня из Керепеса, перенесши удары, которыми я осыпал обманчивый призрак, на настоящую спину Циннобера! Ах, Кандида! Если б я мог, по крайней мере, забыть это небесное создание! Нет, сильнее, пламеннее, чем когда, горит теперь любовь моя к тебе; везде видится мне твой прелестный образ. Ты улыбаешься, простираешь ко мне руки! О, я ведь знаю, ты любишь меня, Кандида! И я не могу уничтожить адских чар, тебя опутавших! Жестокий Проспер! Что я тебе сделал, за что дурачишь ты меня так зло?
Смерклось; все переливы леса слились в одну темную серь. Вдруг между деревьями что‑то заблестело, как будто вспыхнувший запад, и тысячи насекомых, шумя крылушками, жужжа поднялись на воздух. Блестящие жуки летали взад и вперед, и между ими порхали разноцветные бабочки, рассыпая вокруг себя благоухающую цветочную пыль. Стрекотанье и жужжанье перешло мало‑помалу в тихую, упоительную музыку, которая разлила какое‑то сладостное спокойствие по всему существу бедного Бальтазара. Сильнее засверкало над ним, и, взглянув вверх, он увидал с удивлением Проспера, летавшего верхом на каком‑то чудном насекомом, очень похожем на разноцветную, блестящую стрекозу.
Проспер спустился на землю и стал подле Бальтазара, а стрекоза порхнула в кусты и впала в пение, раздавшееся по всему лесу.
Он прикоснулся дивно блестящими цветами, которые держал в руке, к голове юноши, и Бальтазар встрепенулся, надежда воскресла в груди его с новой силой.
– Ты ошибаешься, – начал Проспер Альпанус кротко, – называя меня коварным, жестоким, тогда как я овладел наконец чарами, грозившими твоему счастию, и в то же мгновение бросился на любимого коня моего, чтоб поскорей увидать тебя. Но я знаю, ничего нет ужаснее мучений любви, ничего нет нетерпеливее влюбленного. Я прощаю тебе, потому что и со мной было не лучше, когда, лет тысячи за две, я любил индийскую принцессу Бальзамину и в отчаянии вырвал бороду лучшему другу моему, чародею Лотосу. Во избежание подобного несчастия, я брею свою, как ты сам видишь. Но рассказывать тебе все подробности этого приключения было бы теперь решительно некстати, потому что каждый влюбленный любит слушать только о своей любви, почитая только ее достойным предметом разговора, как великий поэт слушает охотно только свои собственные стихи. Итак, к делу. Уродливый Циннобер – сын бедной крестьянки, и настоящее прозвание его крошка Цахес. Громкое же имя Циннобера принято им единственно из тщеславия. Девица фон‑Розеншён, или, лучше, знаменитая фея Розабельверде, нашла этого урода на дороге. Она думала вознаградить его недостатки дивною, таинственной способностью, вследствие которой «всё, что другие в присутствии его делают, говорят и даже думают хорошего, приписывается ему; в обществе прекрасных, умных и образованных людей кажется и он прекрасным, умным и образованным и всегда выше, превосходнее того, с кем приходит в соприкосновение».
Эта чародейственная способность заключается в трех огнистых волосках на темени малютки. Всякое прикосновение к этим волоскам и даже ко всей голове для него болезненно и гибельно. И потому фея преобразовала его от природы редкие и щетинистые волосы в густые прекрасные локоны, рассыпающиеся по плечам. Защитив таким образом его голову, она скрыла ими ее огнистую полоску. Каждый девятый день она сама причесывала малютку золотым гребнем, и эта прическа уничтожала все, что против него ни предпринимали. Но этот магический гребень разбился об сильнейший талисман, который мне удалось подсунуть, когда ей вздумалось посетить меня. Теперь все дело в том, чтоб вырвать эти три огнистые волоска – и он обратится в прежнее ничтожество. Тебе, любезный Бальтазар, предоставлено это разочарование. У тебя достаточно для этого и мужества, и силы, и ловкости. Возьми это стеклышко: когда встретишься с Циннобером, подойди к нему поближе, посмотри в этот лорнет на голову урода, и ты тотчас увидишь три огнистые волоска, лежащие отдельно от других. Схвати его покрепче и вырви их разом, не обращая внимания на его писк, и сожги их тотчас. Вырвать же их разом и сжечь в то же мгновение необходимо, иначе они могут наделать еще много вреда. Поэтому бросайся на урода, когда заметишь поблизости пылающий камин или свечу.
– О, Проспер! – воскликнул Бальтазар, – я не заслуживаю такой доброты, такого великодушия! Проклятая недоверчивость! Теперь я живо, живо чувствую, что близится конец моих страданий, что отверзаются златые врата небесного счастия.
– Я люблю юношей, – продолжал Проспер Альпанус, – в груди которых живет страстное стремление и любовь, звучат еще чудные аккорды мира дальнего, полного чудес, мира, в котором я родился. Только счастливцы, одаренные этой внутренней музыкой, могут назваться поэтами, хотя и ругают этим именем многих, которые, схватив первый попавшийся под руку контрбас, принимают бессмысленный шум слепящих под их смычком струн за прекраснейшую музыку, вырывающуюся из их собственной груди. Я знаю, любезный Бальтазар, что тебе часто кажется, будто ты понимаешь журчанье ручья, шелест листьев, будто вспыхивающая вечерняя заря говорит тебе так ясно, вразумительно. Да, Бальтазар, в те мгновения, ты понимаешь в самом деле дивные голоса природы, потому что из твоей же груди возникает божественный звук, возбуждаемый дивной гармонией глубочайшей сущности природы. Ты играешь на фортепьяно и потому должен знать, что взятому тону отзываются все созвучные. Этот закон природы не одно пустое сравнение. Ты поэт и поэт высший, чем полагают многие, которым ты читал свои опыты переложений на бумагу пером и чернилами этой внутренней музыки. Конечно, опыты эти еще не так важны; но ты отличился в историческом стиле, изложив с прагматическою точностью и ширью историю любви соловья к пурпуровой розе, историю, которой я был очевидцем. Да, это сочинение очень недурно.
Проспер Альпапус остановился. Бальтазар смотрел на него в недоумении, не понимая, каким образом Проспер мог принять его фантастическое сочинение за исторический опыт.
– Тебя удивляют мой речи, – продолжал Проспер Альпанус, улыбаясь, – многое кажется тебе странным? Вспомни, однако ж, что, по приговору благоразумных людей, я лицо, которому позволяется являться только в сказках; а ты знаешь, любезный Бальтазар, что сказочные лица могут странничать и болтать всякий вздор, сколько душе угодно, особливо, если в этом вздоре скрывается нечто ничем не опровергаемое. Но далее. Фея Розабельверде приняла под свое покровительство уродливого карлика, а я тебя. Итак, слушай же, что я думаю для тебя сделать. Вчера у меня был чародей Лотос; он привез мне тысячи поклонов и тысячи жалоб от принцессы Бальзамины, которая пробудилась от сна и простирает ко мне страстные объятия сладостными звуками «Хартас‑Вады», прекраснейшей поэмы, которая была нашей первой любовью. И старый друг мой, министр Юхи, кивает мне дружественно с Полярной звезды!.. Я должен отправиться в дальнюю Индию. Мне хочется, чтоб моя дача досталась тебе; завтра я еду в Керепес и оставляю форменную дарственную запись, в которой подписываюсь твоим дядей. Когда мы уничтожим чары Циннобера, ты являешься к профессору Моис Терпину владельцем прекраснейшей дачи, просишь руки прелестной Кандиды, и он тотчас же дает свое согласие. Мало этого. Если ты переедешь с Кандидой в мой сельский домик, счастие твоего супружества упрочено. За прекрасными рощами растет все необходимое для кухни; кроме чудеснейших плодов, отличная капуста и вообще такие овощи, каких поискать во всем околодке. У твоей жены всегда будет прежде всех и салат и спаржа. Самая кухня устроена так, что из горшков никогда ничто не перебегает через края и никакое блюдо не подгорает и не перепревает, хотя бы опоздало целым часом. Ковры, стулья, диваны и столы таковы, что как бы служители ни были неопрятны, не принимают никакого пятна; фарфор и хрусталь не бьются, как их ни колоти, хоть о камень. Всякий раз, когда жене твоей вздумается заняться стиркой, на большом луг позади дома будет прекрасная погода, хотя бы вокруг шел ливень. Коротко, любезный Бальтазар, там все так устроено, чтоб ты мог насладиться семейным счастием с своей прекрасной Кандидой мирно, безмятежно. Однако ж мне пора домой; надобно еще заняться с другом Лотосом приготовлениями к дальнему пути. Прощай, любезный Бальтазар!
Сказав это, он свистнул раз, другой, и стрекоза, жужжа, прилетела в то же мгновение. Он взнуздал ее, сел и полетел, но через минуту воротился и сказал:
– Я было совсем забыл о твоем друге Фабиане. В припадке шутливости я наказал его немного жестоко за самонадеянность. В этой табакерке лекарство.
Тут он подал Бальтазару маленькую черепаховую табакерочку и скрылся в лесу, который еще сильнее зазвучал гармоническими аккордами.
Бальтазар положил в карман и табакерку и лорнет, данный для разочарования Циннобера, и пошел в деревеньку Хох‑Якобсхейм, радостный, восторженный.

VIII.
Как Фабиана приняли по его длинным фалдам за сектатора и возмутителя. – Как князь Варсануфиус бросился за экран и кассировал генерал‑директора естественных дел. – Как Циннобер бежал из дома Моис Терпина. – Как Моис Терпин хотел выехать на птице, сделаться императором и потом пошел спать

Ранехонько поутру, когда еще никого не было на улицах, прокрался Бальтазар в Керепес и прямо к другу Фабиану.
Когда он постучался в дверь, слабый, болезненный голос закричал ему: «Войдите!»
Бледный, с осунувшимся лицом лежал Фабиан на постеле.
– Друг! – воскликнул Бальтазар, – ради Бога, скажи, что с тобой случилось?
– Ах, я пропал, – говорил Фабиан, с трудом приподнимаясь с постели, – пропал решительно. Проклятое колдовство мстительного Проспера Альпануса губит меня.
– Как колдовство? Да ведь ты не веришь таким вздорам?
– Ах, я верю теперь всему: и колдовству, и колдунам, и земляным и водяным духам, и гномам и альпам – и всему, всему, чему хочешь. Ты помнишь, как осрамил меня сюртук, когда мы возвращались от Проспера; но еще хорошо, если б этим кончилось. Погляди вокруг себя, любезный Бальтазар.
Бальтазар повернулся и увидал на всех стенах, стульях и столах бесчисленное множество фраков, сюртуков и курток всех возможных цветов и покроев.
– Что это значит? – спросил изумленный Бальтазар. – Уж не задумал ли ты торговать платьем?
– Не смейся, друг! Все это платье заказывал я лучшим портным, надеясь избавиться ужасного проклятья, отяготевшего над моими сюртуками. Напрасно; не пройдет минуты, и рукава лезут вверх, а фалды вниз. В отчаянии, я велел сшить вот эту куртку с бесконечно длинными рукавами. Теперь, думал я, укорачивайтесь, рукава, удлиняйтесь, полы, тем лучше, вы только что придете в должное положение. Не тут‑то было! Через несколько минут та же история, как и с прочим платьем. Все искусство славнейших портных бессильно против этой дьявольщины. Само собой разумеется, что меня осыпали насмешками везде, куда ни показывался; но этого мало. Невинное упрямство, с которым я являлся везде в таких дьявольских костюмах, родило еще худшие последствия. Женщины прокричали меня тщеславным пошляком, уверяя, что я обнажаю руки наперекор всякому приличию из тщеславия, вообразив, что они необыкновенно красивы. Теологи объявили меня сектатором; спорили только, принадлежу ли я к рукавистам или фалдистам, соглашаясь, впрочем, что обе секты чрезвычайно опасны, потому что допускают совершенную свободу воли и осмеливаются думать что угодно. Дипломаты приняли меня за решительного возмутителя, утверждая, что я хочу своими длинными фалдами возбудить в народе ропот, восстановить его против правительства и вообще принадлежу к тайному обществу, условный знак которого – короткие рукава; что уже давно замечаются следы короткорукавников, которые так же или даже страшнее иезуитов, потому что стараются вводить поэзию, столь вредную для всякого государства, и сомневаются даже в безгрешности князя. Коротко – дело принимало с каждым днем серьёзнейший оборот, и наконец меня потребовали к ректору. Я предвидел несчастие, если надену опять сюртук, и потому явился к нему в жилете. Полагая, что я явился к нему в таком виде в насмешку, ректор вышел из себя и решил, что если через восемь дней я не явлюсь к нему в пристойном сюртуке, то буду непременно изгнан. Нынче кончается срок! Проклятый Проспер Альпанус!
– Остановись, – воскликнул Бальтазар, – не брани моего доброго дядю. Он подарил мне свой сельский домик – а тебе он совсем не враг, хотя, признаюсь, и наказал довольно жестоко за твою недоверчивость и самонадеянность. Утешься – он велел отдать тебе эту табакерку, сказав, что в ней твое спасение.
– Ну, вот еще какой вздор! Какое может иметь влияние эта черепаховая игрушка на покрой моего сюртука.
– Не знаю; но мой добрый дядя не обманет. Открой ее, любезный Фабиан, и посмотрим, что в ней.
Фабиан открыл, и из табакерки выскочил прекрасно сшитый сюртук тончайшего черного сукна. Оба, Бальтазар и Фабиан, не могли удержаться, чтоб не вскрикнуть от удивления.
– А, теперь понимаю! – воскликнул Бальтазар в восторге. – Этот сюртук будет тебе впору и разрешит очарование.
Фабиан надел его, не говоря ни слова и, в самом деле, он сидел на нем чудесно: и рукава не поднимались, и фалды не опускались.
Вне себя от радости, Фабиан решился идти тотчас же к ректору. Бальтазар рассказал ему, как Проспер Альпанус дал ему средство уничтожить чары проклятого Циннобера. Фабиан, оживший и переменившийся совершенно, превозносил великодушие Проспера и вызвался участвовать в разочаровании их общего врага. В это самое время Бальтазар увидал в окно референдариуса Пульхера, печально шедшего мимо.
Фабиан закричал ему, чтоб он зашел к ним непременно.
– Что это на тебе за чудесный сюртук? – воскликнул Пульхер, только что переступил через порог.
– Бальтазар расскажет тебе все, – сказал Фабиан и бросился к ректору.
– Пора, пора уничтожить эту гадину, – сказал Пульхер, когда Бальтазар рассказал ему все подробно. – Знаешь ли, что нынче его помолвка с Кандидой, что тщеславный Моис Терпин дает по этому случаю великолепный пир? Нынче же вторгнемся мы в дом профессора и нападем на крошку. В свечах для немедленного сожжения враждебных волос не будет недостатка.
Через полчаса возвратился и Фабиан, с блестящими от радости глазами.
– Сила сюртука из черепаховой табакерки оправдалась вполне! – воскликнул он, схватив Бальтазара за руку. – Только что я вошел к ректору, он улыбнулся мне чрезвычайно ласково. «А, – сказал он, – вижу, любезнейший г. Фабиан, что вы наконец образумились, бросили свои неприличные странности; что ж делать? Такие пылкие головы, как ваша, вдаются легко в крайности; впрочем, я никак не верил, чтоб тут была религиозная мечтательность – нет, просто дурно понятый патриотизм, – страсть к необыкновенному, подстрекаемая примерами героев древности; ну, вот это сюртук, прекраснейший сюртук! – Благо государству, благо миру, когда все благовоспитанные юноши будут носить такие сюртуки, с такими пристойными рукавами и полами; будьте верны этой добродетели, этому прекрасному образу мышления, – отсюда‑то истекает истинно геройское величие…» Тут он обнял меня с слезами на глазах. Сам не зная как и для чего, вынул я черепаховую табакерку, из которой вылетел сюртук мой. Позвольте, сказал ректор, протянув ко мне большой и указательный персты. Я открыл табакерку, не зная, есть ли еще в ней табак. Профессор опустил в нее пальцы, взял щепотку, понюхал, слезы покатились по щекам его, он схватил мою руку, пожал ее и сказал с сильным чувством: «Благородный юноша, – какой славный табак! Все забыто – все прощено – вы нынче у меня обедаете!» Видите ли, друзья, кончены все мои несчастия, и если вам удастся разочаровать сегодня Циннобера, что несомненно, и вы также счастливы.

* * *

В ярко освещенной зале стоял крошка Циннобер в ярко‑пунцовом, шитом кафтане, в широкой ленте Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками, с шпагой на боку и шляпой под мышкой; а подле него прелестная Кандида в свадебном платье, сияя красотой и юностью. Циннобер держал ее руку, которую по временам прижимал к губам, улыбаясь преотвратительно; и каждый раз щеки Кандиды вспыхивали, и она взглядывала на малютку с такой пламенной, с такой глубокой любовью. Вокруг, в почтительном отдалении, толпились гости; только князь Варсануфиус стоял подле Кандиды и посматривал величественно на окружавших: но никто не обращал на него внимания; взоры всех были прикованы к устам Циннобера, который по временам бормотал какие‑то невнятные слова, на которые все отвечали тихим «ах!» величайшего удивления.
Наконец, настала минута обручения. Моис Терпин вошел в круг с тарелкой, на которой лежали кольцы. Он высморкался. Циннобер приподнялся на цыпочки почти до локтя невесты. Все стояли в напряженном ожидании – вдруг двери растворяются с шумом, вбегает Бальтазар, а за ним Фабиан и Пульхер. Они врываются в кружок.
– Что это значит? Чего хотят они? – кричат все.
– Возмущение – бунт – стража! – восклицает князь Варсануфиус и бросается за экран.
– Г. студент, вы с ума сошли – вы беснуетесь – как смели вы ворваться сюда – люди – друзья, вытолкайте этого невежу за дверь! – вопиет Моис Терпин.
Но Бальтазар, не обращая ни на что внимания, вынул уже лорнет Проспера и смотрит на голову Циннобера. Как пораженный электрической искрой, визжит карлик. Кандида падает на стул без чувств. Тесный кружок гостей рассыпается. Бальтазар видит огнистую полоску, бросается на Циннобера, схватывает его. Циннобер дрягает ногами, царапает, кусает.
– Держите! – кричит Бальтазар.
Фабиан и Адриан схватывают уродца так, что он не может шевельнуться. Бальтазар бережно схватывает три волоска, выдергивает их разом и бросает в то же мгновение в камин. Они шипят, корчатся – удар грома, и все очнулось как бы от сновидения.
И вот с трудом вскакивает крошка с полу, бранится, кричит, повелевает схватить и бросить в темницу дерзкого, осмелившегося напасть на особу первого министра. Но все посматривают друг на друга и спрашивают, откуда вдруг взялся этот гадкий уродец и чего он хочет? Он продолжает топать ногами, кричать: «Я министр – я министр Циннобер – Зеленопятнистый Тигр с двадцатью пуговками!» – Все начинают хохотать как безумные, окружают малютку: мужчины берут его на руки, перебрасывают друг к другу, как мяч – орденские пуговицы летят одна за одной – он теряет шляпу – шпагу – башмаки. Наконец, и князь Варсануфиус выступает из‑за экрана.
– Князь Варсануфиус! – пищит крошка. – Ваша светлость, спасите вашего министра, вашего любимца! Помогите, помогите – государство в опасности. Зеленопятнистый тигр – горе, горе!
Князь взглянул на него яростно и пошел вон. Моис Терпин бросился за ним.
– Вы, – сказал ему князь грозно, – осмелились сыиграть с вашим князем глупую комедию. Вы приглашаете меня на помолвку вашей дочери с моим достойным Циинобером, и вместо моего министра я нахожу здесь какого‑то гадкого урода, разряженного в пух. Знаете ли, почтеннейший, что за эту шутку я мог бы наказать вас примерно, если б не знал, что вы набитый дурак, годный только для дома сумасшедших. Я лишаю вас звания генерал‑директора естественных дел и запрещаю всякое дальнейшее изучение в моем погребе! Прощайте!
Сказал и скрылся.
Дрожа от бешенства, бросился Моис Терпин на карлика, схватил его за длинные всклоченные волосы и потащил к окну.
– Вон, гадкий урод! – кричал он. – Вон, проклятое чудовище, обманувшее меня так ужасно, лишившее меня счастия!
Он хотел выбросить малютку в окно; но бывший тут же смотритель зоологического кабинета подскочил к нему с быстротой молнии и вырвал несчастного из рук бешеного.
– Остановитесь, г. профессор, – сказал он с величайшею важностью, – это собственность нашего князя. Это не урод, а Мусеtes Belzebub, Simia Belzebub, убежавшая из музея.
– Simia Belzebub – Simia Belzebub! – раздалось со всех сторон с громким хохотом.
– Нет, нет! Это не Simia Belzebub! Это гадкий урод! – воскликнул вдруг смотритель, всматриваясь в лицо малютки и бросил его на средину залы.
Преследуемый безумным смехом, визжа и мяуча, выбрался кое‑как бедный малютка из залы, скатился с лестницы, так что никто из служителей и не заметил его, и побежал домой.
Между тем как все это происходило в зале, Бальтазар ушел в кабинет, куда вынесли бесчувственную Кандиду. Он упал к ногам ее, прижимал ее руки к устам, называл нежнейшими именами. И вот она вздохнула – пришла в себя и, увидав его, воскликнула в восторге:
– Наконец ты здесь – ты со мной, мой милый! Я почти умерла с тоски по тебе! Мне все слышались звуки соловья, очаровавшего розу!
Тут она рассказала, забыв, что их окружали посторонние, как злой, тяжелый сон опутал ее своими сетями, как ей казалось, что какое‑то гадкое чудовище вцепилось в ее сердце; как это чудовище принимало образ Бальтазара; как в те мгновения, когда сильно думала о Бальтазаре, замечала, что это не Бальтазар; но, несмотря на то, каким‑то непонятным образом должна была любить это чудовище, будто для самого Бальтазара.
Бальтазар объяснил ей в коротких словах все эти странности. Затем, как обыкновенно между любовниками, начались уверения, клятвы в вечной любви; и вот они упали в объятия друг друга, и был один восторг, одно высокое, чистое блаженство.
Ломая руки, стеная, вошел Моис Терпин в кабинет, а за ним Пульхер и Фабиан, напрасно его утешавшие.
– Нет, нет! – вопиял он. – Я решительно убитый человек! Я уж не генерал‑директор естественных дел – не имею права изучать в княжеском погребу – немилость князя – я думал получить вскоре Зеленопятнистого Тигра, по крайней мере, с пятью пуговками. Все, все пропало! Что скажет его превосходительство министр, когда узнает, что за него приняли какого‑то уродца, какую‑то Simia Belzebub, cauda prehensile, или чёрт знает что такое! О, Боже мой! и он возненавидит меня! Аликанте! Аликанте!
– Но, почтеннейший профессор, – говорили друзья, – почтеннейший генерал‑директор, вспомните, что теперь уж нет министра Циннобера. Вы совсем не ошиблись. Гадкий урод обманул вас, так, как и всех, чарами феи Розабельверде.
Тут Бальтазар рассказал, как все было с самого начала. Профессор слушал, слушал и наконец воскликнул:
– Да, что же это, сплю я, или бодрствую? Колдуны, ведьмы, феи, магические зеркала, сочувствия. Верить ли мне всей этой бессмыслице?
– Ах, любезный профессор, – заметил Фабиан, – поносили бы вы хоть денек сюртук с короткими рукавами и длинными полами, так поверили бы всему.
– Да, да! Все так! Все справедливо! Заколдованное чудовище обмануло меня – я не стою – я летаю по потолку. Проспер Альпанус берет меня с собой, я еду верхом на бабочке – фея Розабельверде, девица фон‑Розеншён причешет меня, и я буду министром – королем – императором.
Тут он начал хохотать и прыгать по комнате, так что все начали опасаться, чтоб он совсем не помешался. Наконец, выбившись из сил, он упал в кресла. Кандида и Бальтазар подошли к нему и стали говорить, как они друг друга любят, как не могут жить один без другого, и все это так трогательно, что Моис Терпин прослезился.
– Дети! – сказал он. – Делайте все, что хотите! Женитесь, любитесь, голодайте вместе, потому что я не дам Кандиде ни гроша.
– Что касается до голоданья, – возразил Бальтазар, – так мы этого не боимся. Завтра, г. профессор, я объясню вам все, и вы увидите, что дядя мой Проспер навсегда обеспечил нас от нужд и недостатков.
– Да, завтра, завтра, любезный сын; теперь я лягу спать; а то сойду с ума, потеряю решительно голову.
И он в самом деле тотчас же отправился спать.

IX.
Смущение верного камердинера. – Как старая Лиза взбунтовала народ, а министр Циннобер, обратившись в бегство, поскользнулся. – Достопримечательное объяснение внезапной смерти Циннобера лейб‑медиком князя. – Как князь Варсануфиус очень огорчился, кушал лук, и как потеря Циннобера осталась невознаградимой

Карета Циннобера простояла почти целую ночь перед домом Моис Терпина. Не раз говорили егерю, что его превосходительство давным‑давно отправились домой; но егерь полагал решительно невозможным, чтоб их превосходительство пошли пешком в такую ненастную погоду. Когда же погасили все огни и заперли двери, карета отправилась домой пустая. Тут егерь разбудил тотчас камердинера и спросил, возвратились ли их превосходительство домой и каким непостижимым образом?
– Их превосходительство, – шептал камердинер ему на ухо, – прибыли вчера в сумерки, действительно и теперь почивают. Но каким образом? – Я вам расскажу все – только, ради Бога, никому ни слова, я пропал, если их превосходительство узнают, что я, а не кто другой встретился с ними в темном коридоре. Я лишусь своего места. Их превосходительство, конечно, невелики ростом, но очень гневны, легко выходят из себя и тогда ничего не помнят. Вот не дальше, как вчера, они изволили проколоть своею шпагой простую, гадкую мышь, осмелившуюся пробежать по спальне их превосходительства. Так вот, видите ли, почтеннейший, в сумерки я надел свой плащишка и пошел было в ресторацию на партию трик‑трак, как вдруг слышу, что‑то зашумело на передней лестнице, проскочило в темном коридоре промеж ног моих, полетело на пол, подняло проницательный визг и потом захрюкало.
Последнее камердинер проговорил едва слышным голосом на ухо егерю. Егерь отскочил назад, призадумался и потом воскликнул: «Возможно ли?»
– Да, – продолжал камердинер, – нет никакого сомнения, господин наш проскочил в коридоре между ног моих. Я слышал явственно, как он зацеплялся за стулья, хлопал дверями до самой спальни. Идти за ним я побоялся; но часа через два собрался наконец с духом и подкрался к дверям спальни. Их превосходительство изволили храпеть, точно так, как всегда перед каким‑нибудь важным делом. Егерь, есть много на небе и на земле такого, о чем человеческая мудрость и мечтать не смеет; это я слышал однажды в театре от одного меланхолического принца, ходившего в черном, и очень большого человека, одетого в серую нанку. Но, почтеннейший, пойдемте к дверям спальни и, как верные слуги, послушаем, что их превосходительство? Все так же ли лежат и обдумывают внутренние мысли.
Они подкрались к дверям и слушали. Циннобер храпел ужаснейшим образом. Верные служители стояли в почтительном изумлении.
– Великий, однако ж, человек наш господин! – сказал наконец глубоко тронутый камердинер.
Ранехонько поутру поднялся сильный шум в сенях министерского дома. Старая женщина, в полинялом праздничном платье, пришла к швейцару, чтоб он свел ее сию же минуту к ее возлюбленному сыночку, к крошке Цахесу. Швейцар заметил ей, что здесь живет его превосходительство министр Циннобер и кавалер Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками и что крошки Цахеса нет даже и между служителями. Старуха начала кричать, как безумная, что сам г. министр с двадцатью пуговками ее любезный сынок, ее крошка Цахес. На крик старухи и громкую брань швейцара сбежались все служители, и шум возрастал с каждой минутой. Когда прибежал камердинер, чтоб разогнать дерзких, осмелившихся нарушать утренний сон его превосходительства, люди вытолкали уже бедную старушку на улицу, приняв ее за сумасшедшую.
Старушка села на каменные ступеньки дома, стоявшего напротив, и рыдала, и вопила, что злые люди не пускают ее к сыну, к крошке Цахесу, который сделался министром. Мало‑помалу собралась около нее толпа прохожих, которым она повторяла беспрестанно, что министр Циннобер сын ее, что в малолетстве она называла его крошкой Цахесом. Одни принимали ее за сумасшедшую, другие начинали подозревать, что, может быть, и в самом деле она говорит правду.
Старушка не спускала глаз с окна Цинноберовой спальни. Вдруг она засмеялась, захлопала в ладоши и начала кричать радостно: «Вот он, мой крошка, мой уродец! Здравствуй, крошка Цахес!»
Все обратились к дому министра и когда увидали Циннобера, стоявшего перед большим, доходившим до полу окном, в пунцовом платье, с лентой Зеленопятнистого Тигра, начали хохотать и кричать:
– Крошка Цахес! Крошка Цахес! Посмотрите, посмотрите, какой разряженный павиан, урод, карлик, крошка Цахес, крошка Цахес!
Швейцар и все люди Циннобера выбежали, чтоб посмотреть, над чем смеется народ, и только что увидали своего господина, начали хохотать и кричать сильнее всей толпы:
– Крошка Цахес! Крошка Цахес, уродец, наперсток!
Министр только теперь заметил, что он‑то именно и был предметом ужасного хохота и шума на улице. Он растворил окно, кричал, бесился, коверкался, грозил полицией, рабочим домом, тюрьмою.
Но чем он более бесился, тем сильнее становился шум. Наконец начали бросать в него камнями, яблоками и чем попало. Он скрылся.
– Боже всемогущий! – воскликнул каммердинер. – Из окна их превосходительства выглядывало какое‑то маленькое чучело. Что это? Как забрался этот урод в спальню их превосходительства?
Тут он бросился вверх; но спальня министра заперта по‑прежнему. Он осмелился постучать тихонько в двери – нет ответа.
Между тем, Бог знает почему, в толпе перед домом начали поговаривать, что маленькое чудовище, стоявшее перед окном, в самом деле крошка Цахес, принявший пышное прозвание Циннобера. Говор этот становился все сильней и сильней.
– Долой эту маленькую бестию! – закричал вдруг кто‑то что есть мочи, и за ним в то же мгновение: – Долой! Запереть его в клетку, показывать за деньги на площади, обложить его сусальным золотом и отдать детям вместо игрушки. Вверх, вверх!! – И вся толпа ринулась в дом.
– Ваше превосходительство, опасность, слышите ли, опасность! Ваше превосходительство – да куда же вас… Боже, прости мое прегрешение! Да куда же вы изволили деваться?
Так восклицал камердинер, бегая в отчаянии по комнатам, но только насмешливый отголосок вторил его воплям. Циннобер исчез. Вдруг шум на лестнице замолк. Звучный женский голос говорил что‑то народу. Камердинер взглянул в окно – народ выходил из сеней тихо, перешептываясь и значительно посматривая на окна.
– Опасность, кажется, прошла, – говорил камердинер. – Теперь их превосходительство, верно, выйдут из своего убежища.
Он вошел опять в спальню. Вдруг, взглянув случайно на большой серебряный сосуд с ручкой, стоявший всегда подле туалета, как драгоценный подарок князя, он увидал, что из него торчат тоненькие, маленькие ножки.
– Боже! – воскликнул он в ужасе. – Если не ошибаюсь, это ножки их превосходительства, моего господина. Ваше превосходительство, что это вы?
Ножки оставались недвижны. Поняв все величие опасности, в которой находилось его превосходительство, камердинер откинул всякое уважение и схватил его за ноги. Он был мертв. На громкие вопли камердинера сбежалась вся дворня. Послали за лейб‑медиком. Между тем верный камердинер обтер труп своего господина, положил его на постель и укрыл шелковым одеялом, так что видна была только маленькая, сморщившаяся мордочка.
Тут вошла девица фон‑Розеншён, только что успокоившая толпу Бог знает каким образом. Она подошла к холодному трупу, а за ней старая Лиза, родная мать крошки Цахеса. Мертвый Циннобер казался лучше, чем при жизни. Крохотные глазки его закрылись, уста улыбались, а черные волосы рассыпались длинными роскошными локонами. Девица фон‑Розеншён провела несколько раз рукою по волосам и снова заблестела огнистая полоска, но уже тусклее.
– А! – воскликнула девица фон‑Розеншён радостно. – Ты сдержал свое слово, великий Проспер Альпанус! Он избег позора!
– Ах, Боже мой! – завопила старая Лиза. – Да это не крошка Цахес! Мой Цахес никогда не был так хорош. Так я напрасно пришла в город. Зачем же обманули вы меня, прекрасная госпожа?
– Не ропщи, старушка, – возразила девица. – Если б ты выполнила мой совет в точности и не предупредила меня, все пошло бы иначе. Повторяю еще раз, покойный – твой сын, твой крошка Цахес.
– Ну, если он в самом деле мой сын, – воскликнула старушка с блестящими от радости глазами, – так я наследница всех этих драгоценностей, этого дома!
– Нет, – сказала девица, – ты пропустила настоящее мгновение, в которое могла приобресть и богатство, и почести. Я уж сказала тебе однажды, что богатство не суждено вам.
– Так по крайней мере отдайте мне моего крошку, – вопила старушка со слезами на глазах. У нашего пастора много чучел; он набьет и моего крошку Цахеса, и я поставлю его, в этом красном кафтане с широкой лентой и с звездой, на шкап, на вечную память.
– Ты не помнишь, что ты говоришь, – заметила девица почти с досадой.
Старуха начала рыдать и вопить.
– Ну, что же мне, что мой крошка Цахес сделался богатым, знатным господином, – говорила бедная. – Если б он остался у меня, никогда не попал бы он в эту проклятую лохань; он жил бы еще и теперь, и я видела бы от него еще много радостей. По‑прежнему носила бы я его в плетенке, и люди помогали бы мне из сострадания.
В сенях раздались шаги. Девица фон‑Розеншён выслала старуху, сказав, чтоб она подождала ее у крыльца, и, подошед к трупу, наняла тихим, дрожащим от сострадания голосом:
– Бедный Цахес, невинный пасынок природы! Я желала тебе добра. Может быть, я поступила безрассудно, вообразив, что мой прекрасный дар проникнет в глубину души твоей и возбудит сознание, что ты не тот, за кого тебя принимают, что по крайней мере постараешься уподобиться тому, на чьих крылах возносился все выше и выше. Но твой ленивый, безжизненный дух не пробуждался, ты оставался по‑прежнему грубым, дерзким невеждой… О, если б ты был хотя немного поумнее, никогда не подвергся бы ты этой позорной смерти. Проспер Альпанус сделал, что тебя мертвого примут опять за то, чем ты был, по моему дару, при жизни. Почивай с миром, бедный крошка!
Только что Розабельверде оставила комнату, в нее вбежали камердинер с лейб‑медиком.
– Боже! – воскликнул последний, удостоверившись, что не осталось никакого средства возвратить жизнь Цинноберу. – Скажите, почтеннейший г. камердинер, как это случилось?
– Ах, любезный г. доктор, возмущение или революция, что, я думаю, все равно, свирепствовало в сенях ужаснейшим образом. Их превосходительство, опасаясь за свою драгоценную жизнь, вероятно, хотели спрятаться за туалет, поскользнулись и…
– Так он умер от боязни умереть! – сказал лейб‑медик торжественно и с чувством.
Тут двери распахнулись снова и в спальню вбежал князь Варсануфиус, бледный, а за ним семь камергеров еще бледнее.
– Правда ли? Правда ли? – восклицал он и, увидав труп Циннобора, отскочил назад.
– О, Циннобер! – воскликнул он, подняв глаза к небу.
– О, Циннобер! – воскликнули за ним семь камергеров, вынули, подобно ему, платки из карманов и прижали к глазам.
– Какая потеря! – начал князь чрез несколько минут сердце раздирающего молчания. – Какая невознаградимая потеря! Лейб‑медик! И вы дали умереть такому человеку!.. Скажите, как это могло случиться… какая причина… отчего умер невознаградимый?
Лейб‑медик осмотрел тщательно малютку, ощупал все места, где прежде бился пульс, провел рукою по волосам, высморкался и начал:
– Всемилостивейший государь! Если б я захотел ограничиться поверхностью, я мог бы сказать, что мудрый министр умер от прекращения дыхания, каковое прекращение произведено совершенною невозможностью переводить дух, каковая невозможность, в свою очередь, произведена стихией, гумором, в которой его превосходительство погрузились. Я мог бы сказать, что они, таким образом, умерли гумористическою смертью; но я решительно чужд таковых тщедушных объяснений, чужд страсти выводить из физических начал то, что естественно и неопровержимо вытекает из начал чисто психических… Всемилостивейший государь! Первый зародыш смерти достопочтенного министра заключается в ордене Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками.
– Как? – воскликнул князь, взглянув на лейб‑медика гневно. – Как? Что вы говорите? Орден Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками, – орден, который покойный носил для блага государства с таким достоинством, – причина его смерти! Докажите это, или… Камергеры, что вы на это скажете?
– Он должен доказать, или… – воскликнули семь бледных камергеров, и лейб‑медик продолжал:
– Всемилостивейший князь! Я докажу, и потому не нужно никакого или.  Тут вот какая связь: тяжелый орденский знак и в особенности пуговки на спине действовали вредоносно на нервные узлы позвоночного столба. В то же время орденская звезда производила немалое давление на узловато‑волокнистое вещество, находящееся между грудобрюшной преградой и верхней брыжеечной артерией, которое мы называем утробным сплетением и которое предоминирует в лабиринтной ткани вообще всех нервных сплетений. Этот предоминирующий орган находится в чрезвычайно разнообразном соотношении с мозговой системой; после этого, естественно, что вредоносное влияние на узлы переносилось и на сию последнюю. Свободное же отправление мозговой системы не есть ли необходимое условие сознания, личности, как выражение совершеннейшего соединения целого в одном фокусе? Жизненный процесс не есть ли деятельность в обеих системах, в узловатой и в мозговой? Коротко, вредоносное влияние на узловатую систему расстроило отправления психического организма. Сперва появились угнетающие идеи о невознагражденном самопожертвовании для блага государства через тягостное ношение упомянутого ордена и т. д. Расстройства эти сопрягались все более и более, появилось совершенное разногласие между узловатой и мозговой системами, наконец, совершенное уничтожение самосознания, личности. Это состояние мы обозначаем словом смерть.  Да, всемилостивейший государь, министр лишился своей личности еще прежде и потому был уже совершенно мертв, когда повергся в этот роковой сосуд. А поэтому и причина смерти его не физическая, а чисто психическая.
– Лейб‑медик, – сказал князь с досадой, – вот уж полчаса как вы говорите, а я ничего не понимаю. Что хотите вы сказать вашими: психическая и физическая?
– Физическое начало, – начал лейб‑медик слова, – есть условие чисто растительной жизни; психическое же, напротив, обусловливает человеческий организм, который находит двигателя существования только в духе, в силе мыслительной.
– Все еще я не понимаю вас, непонятнейший из смертных! – воскликнул князь с величайшим неудовольствием.
– Я полагаю, ваша светлость, – продолжал лейб‑медик, – что физическое относится только к чисто растительной жизни, без мыслящей силы, как в растениях; психическое же – к силе мыслительной. А так как в человеческом организме преобладает последняя, то врач и должен начинать с силы мыслительной, с духа, а тело принимать просто за вассала духа, который должен покоряться требованиям своего повелителя…
– О, о! оставьте это в покое, г. лейб‑медик! Лечите мое тело и не заботьтесь о моем духе. Он никогда еще не инкомодировал меня. Вообще, лейб‑медик, вы преконфузный человек, и если б я не стоял теперь подле трупа моего министра и не был растроган, я знал бы, что сделал!.. Ну, камергеры, прольем еще несколько слез здесь, у катафалка усопшего, и пойдем обедать…
Князь закрыл глаза платком и рыдал, камергеры тоже, и потом все пошли вон величественно.
У дверей стояла старая Лиза с несколькими пучками прекраснейших золотисто‑желтых луковиц. Взоры князя как‑то случайно наткнулись на эти чудные плоды. Он остановился, печаль исчезла с лица его; он улыбнулся кротко и милостиво и сказал:
– Во всю жизнь мою я не видывал таких прекрасных луковиц, верно, они превосходнейшего вкуса. Что, любезная, ты продаешь их?
– Как же, ваша светлость, – отвечала Лиза, приседая пренизко. – Я только и кормлюсь этой продажей. Они сладки, как мед; не прикажете ли откушать?
Сказав это, она подала князю самую блестящую, самую большую луковицу. Он взял ее, улыбнулся и воскликнул:
– Камергеры, нет ли у кого ножика?
Получив ножик, князь очистил луковицу с чрезвычайною аккуратностью и прикусил.
– Что это? – воскликнул он с блестящими от восторга взором. – Какой вкус, какая сладость, какая сила, какая пряность! И притом, мне кажется, как будто передо мной стоит покойный Циннобер, кивает мне головой и шепчет: «Князь, покупайте, кушайте эти луковицы: этого требует благо государства!»
Князь сунул в руку старой Лизы два золотых, а камергеры расхватали все пучки луковиц по карманам. Но этого еще мало: ее назначили постоянной и непременной поставщицей лука для княжеских завтраков. Таким образом мать крошки Цахеса, не сделавшись богатой, избавилась от всех нужд и нищеты, и тут, вероятно, не без чародейственного содействия феи Розабельверде.
Похороны министра Циннобера были так великолепны, что еще никогда в Керепесе подобных не видывали. Князь, все кавалеры Зеленопятнистого Тигра шли за гробом в глубоком трауре. Звонили во все колокола, сделали даже несколько выстрелов из двух мортир, выписанных князем с большими издержками для фейерверков. Граждане, народ, все рыдало, вопило, что государство потеряло лучшую опору, что не найти уже человека с таким глубоким умом, с такой великой душой, с такой неутомимой любовью к общественному благу.
И в самом деле, потеря эта осталась невознаградимой, потому что не было уже другого министра, к которому орден Зеленопятнистого Тигра с двадцатью пуговками шел бы так хорошо, как к покойному, незабвенному Цинноберу.

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ.
Умилительная просьба автора. – Как профессор Моис Терпин успокоился, а Кандида никогда уж не могла сердиться. – Как золотой жук прожужжал что‑то на ухо доброму доктору Просперу Альпанусу и как оный распрощался, а Бальтазар начал жить да поживать в счастливом супружестве

Близится мгновение, в которое автор должен распроститься с тобой, любезнейший читатель, и грудь его сдавливается боязнию и грустью. Много, много еще мог бы он поразсказать тебе о дивных деяниях крошки Цахеса и рассказал бы, увлекаемый повествовательной страстью; но, пересмотрев события, помещенные в этих девяти главах, увидал, что и без того в них столько чудесного, сумасшедшего, противного здравому рассудку, что прибавлять еще значило бы употреблять во зло твою снисходительность, подвергаться опасности разладить с тобой совершенно. С грустью, с боязнью, которая невольно напала на него, когда он написал: глава последняя,  просит он тебя, любезнейший читатель, не ссориться, а сдружиться с этими странными образами, детьми духа, величаемого фантазией. Не сердись, если я, грешный, предался уже слишком его чудным прихотям.
Собственно, эта история должна бы кончиться трагической смертью крошки Циннобера, но не приятнее ли заключение веселою свадьбой, чем печальными похоронами? И потому мы скажем еще несколько слов о прелестной Кандиде и счастливом Бальтазаре.
Профессор Моис Терпин был прежде преобразованный, всезнающий человек, который, следуя мудрому изречению: «Nil admirагi» – уже много лет ничему не удивлялся. Но теперь ему пришлось отказаться от всей своей мудрости и удивляться беспрестанно, так что наконец начал жаловаться, что уж не знает, в самом ли деле он профессор Моис Терпин, некогда управлявший естественными делами в государстве, и действительно ли он ходит на ногах, а не на голове.
Прежде всего, его удивили: Бальтазар, представив ему доктора Проспера Альпануса как своего дядю, а последний, показав ему дарственную запись, по которой делал своего племянника владетелем сельского домика, полей и лугов, находившихся не более как в одной миль от Керепеса, и драгоценностей, на покупку которых не достало бы и княжеской казны. Потом он удивился еще, посмотрев в Бальтазаров лорнет на великолепный гроб Циннобера: ему показалось, как будто министра Циннобера никогда и не бывало, а принимали за него маленького, глупого уродца. Но изумление его достигло высочайшей степени, когда Проспер Альпанус, водя его по сельскому домику, показал библиотеку и другие чудные вещи и даже сделал несколько очень интересных опытов над странными растениями и животными.
В голове профессора родилась мысль, что все его прежние исследования по части естественной истории вздор и что он сидит теперь в пестром чародейственном мире, как в яйце. Эта мысль встревожила его до того, что он под конец начал плакать как ребенок. Бальтазар свел его тотчас в огромный винный погреб, уставленный длинными рядами блестящих бочек и сверкающих бутылок, и сказал, что тут и в парке он может еще лучше штудировать природу.
Это успокоило профессора.
Свадьбу праздновали за городом. Бальтазар и друзья его Фабиан и Пульхер изумились красоте Кандиды, чародейственной прелести, которая была разлита как в платье, так и во всем существе ее. И в самом деле, тут не обошлось без чародейства, потому что ее одевала и убирала прекраснейшими розами сама фея Розабельверде, которая, забыв все прежние неприятности, приехала на свадьбу под именем девицы фон‑Розеншён. А кому неизвестно, что уборка должна быть хороша, когда в ней участвуют феи? Кроме того, Розабельверде подарила невесте чудесное блестящее ожерелье, магическое действие которого обнаруживалось тем, что когда Кандида надевала его на шею, то никак не могла сердиться на безделицы, например, на дурно завязанный бантик, на дурную прическу, на пятна и подобное тому. Это придавало лицу ее какую‑то особенную, непреодолимую прелесть.
Юная чета блаженствовала и, несмотря на то, не забыла друзей своих, так сильно действовали чары Проспера Альпануса, который вместе с феей Розабельверде приготовил для этого празднества много презанимательных чудес. Отвсюду: из кустов, из деревьев – раздавались сладостные звуки любви, между тем как из земли поднимались огромные столы, обремененные вкуснейшими блюдами и кристальными бутылками, в которых искрились благороднейшие вина.
Настала ночь; разноцветные радуги перекинулись над всем парком; всюду порхали блестящие птички и насекомые, и с движущихся крылышек их сыпались мильоны разноцветных искр, составлявших разнообразнейшие фигуры, вспыхивавшие беспрестанно в воздухе и исчезавшие в деревьях. Сильнее гремела музыка леса, и тихий ночной ветерок с таинственным шепотом наносил удивительнейшие ароматы.
Бальтазар, Кандида и друзья догадались тотчас, что все это чары Проспера Альпануса; но профессор Моис Терпин уверял с хохотом, что это проказы князева декоратора и фейерверкера.
Вдруг раздались резкие звуки колокольчиков. Блестящий золотой жук спустился на плечо Проспера и начал жужжать ему что‑то на ухо.
Проспер Альпапус встал с своего места и сказал важно и торжественно:
– Любезный Бальтазар, – прелестная Кандида, – почтеннейшие друзья – время – Лотос зовет, я должен расстаться с вами.
Тут он подошел к юной чете, поговорил с ними что‑то тихо и потом обнял их с жаром. Казалось, что Бальтазар и Кандида были очень растроганы; вероятно, он дал им несколько добрых советов.
После этого он обратился к девице фон‑Розеншён и поговорил с ней также по секрету; вероятно, она сделала ему несколько поручений по чародейственной части.
Между тем слетела маленькая кристальная колясочка, запряженная двумя блестящими стрекозами, которыми правил серебристый фазан.
– Прощайте! – воскликнул Проспер Альпанус, сел в коляску, и она начала подниматься все выше и выше, мелькнула еще раз маленькой звездочкой и исчезла за облаком.
– Чудный монгольфиер! – прохрапел Моис Терпин и, пересиленный вином, погрузился в глубокий сон.
Бальтазар помнил наставления Проспера Альпануса, жил постоянно в сельском домике и вскоре в самом деле сделался хорошим поэтом. Кандида носила постоянно ожерелье феи Розабельверде – и после этого мудрено ли, что счастье их не возмущалось ничем, а потому и сказка о крошке Цахесе, по прозванью Циннобер, получила в самом деле счастливый

КОНЕЦЪ.

           <Перевод Н. Х. Кетчера>