Элизабет Гаскелл
Миледи Ладлоу

Глава первая

Я стара, и жизнь вокруг изменилась – все не так, как было во времена моей молодости. В ту пору, если вам предстоял дальний путь, вы пользовались дилижансом, рассчитанным на шестерых пассажиров, и за два дня преодолевали расстояние, которое преодолевают теперь за два часа: не успеешь опомниться, как ты уже прибыл на место, оглохший от паровозного свиста. В ту давнюю пору письма приходили не чаще трех раз в неделю (до некоторых уголков Шотландии, куда я ездила в детстве, почта добиралась раз в месяц), но то были письма, а не писульки! Мы дорожили ими, читали и перечитывали, заучивали наизусть, словно главы из книги любимого автора. А нынче нам дважды в день доставляют ворох куцых записок, часто без начала и конца, где все содержание сводится к одной отрывистой фразе, какую благовоспитанный человек даже в устной речи счел бы дурным тоном. Не знаю, не знаю… Возможно, эти перемены к лучшему, не мне судить; но теперь вы не встретите людей, подобных леди Ладлоу.
Попытаюсь рассказать вам о ней, но не ждите истории в настоящем смысле слова: здесь нет ни начала, ни середины, ни конца – как у тех упомянутых мною записок.
Мой отец был бедный священник, обремененный многодетной семьей; про мать же всегда говорили, что она «из благородных». И когда ей хотелось напомнить о своем происхождении тем, кто волею судьбы ее окружал – в первую голову богатым фабрикантам‑демократам, поборникам свобод и французской революции, – она надевала манжеты с рюшами из старинного английского кружева, штопаного‑перештопаного, разумеется, ибо искусство его изготовления к тому времени было утрачено и достать новое кружево того же качества не представлялось возможным ни за какие деньги. По словам матери, кружевные манжеты свидетельствовали о том, что ее предки были «кем‑то» еще в те времена, когда предки нынешних богатеев, поглядывавших на нее сверху вниз, были «никем» (если были вообще). Не знаю, кто еще, кроме членов нашей семьи, придавал значение ее великолепным рюшам, однако нас с раннего детства приучали испытывать чувство гордости и высоко нести голову, как подобает отпрыскам благородной леди, обладательницы фамильного кружева. При этом отец постоянно внушал нам, что гордыня – великий грех, и нам возбранялось гордиться чем‑либо, помимо маминых кружевных манжет; но она, надевая их со своим поношенным, ветхим платьем в качестве единственного украшения, так простодушно радовалась, бедняжка, что я и теперь, после всех испытаний и уроков жизни, благодарю Бога за эти рюши.
Вы полагаете, верно, что я отвлеклась и совсем позабыла про миледи Ладлоу. Это не так. Первой обладательницей старинного кружева была знатная дама по имени Урсула Хэнбери – общая прародительница моей матушки и леди Ладлоу. Когда после смерти нашего отца мама осталась с девятью детьми на руках и не знала, у кого ей искать помощи, леди Ладлоу прислала письмо, в котором изъявляла готовность поддержать овдовевшую родственницу. Я как сейчас вижу это послание: большой лист плотной желтой бумаги, слева оставлено широкое ровное поле, а дальше тянутся строки, написанные изящным, убористым «итальянским» почерком. (В отличие от практикуемых ныне размашистых и беглых «мужских» почерков, он позволял уместить на том же бумажном пространстве намного больше содержания.) Письмо было запечатано сургучом с фамильным гербом в ромбовидном обрамлении, ибо к тому времени леди Ладлоу давно овдовела. Мама указала нам на девиз «Foy et Loy» и объяснила, где найти расшифровку составных частей герба рода Хэнбери, – сделать это полагалось прежде, чем она вскроет конверт. По‑моему, она просто тянула время, страшась увидеть очередной отказ. Тревога о судьбе любимых чад, потерявших кормильца, заставила ее разослать множество писем. И хотя серьезных оснований рассчитывать на помощь тех, к кому она обратилась, у нее, откровенно говоря, не было, каждый новый суровый ответ доводил ее до слез, как ни старалась она скрыть от нас свое горькое разочарование. Мне неизвестно, виделась ли мама хоть раз с леди Ладлоу; я только слышала, что это какая‑то гранд‑дама, чья бабка и мамина прапрабабка приходились друг другу сводными сестрами; однако ни о ее жизни, ни о ее характере я ровным счетом ничего не знала и далеко не уверена, что мама знала много больше меня.
Я заглянула в письмо поверх маминого плеча и вслух прочла первую строку: «Дорогая кузина Маргарет Доусон…» Не знаю почему, это начало заронило во мне надежду. Далее следовало… Сейчас, погодите, я постараюсь припомнить все слово в слово.
«Дорогая кузина Маргарет Доусон! С большим прискорбием я услышала весть о вашей потере – о кончине столь добродетельного супруга и ревностного священнослужителя, каковым, судя по доходившим до меня отзывам, всегда был при жизни кузен Ричард».
– Вот! – прервала меня мама, уперев палец в первый абзац. – Прочти еще раз погромче, пусть маленькие услышат и запомнят, какой доброй славой овеяно имя их отца, как почтительно говорят о нем даже те, кого он в глаза не видел. Кузен  Ричард… Как это мило… Как очаровательно изъясняется ее светлость! Продолжай, Маргарет!
Мама утерла выступившие на глаза слезы и приложила палец к губам, призывая к тишине мою маленькую сестренку Сесилию: не способная проникнуться важностью минуты, крошка Сесилия стала от скуки шуметь, чтобы на нее наконец обратили внимание.
«Вы пишете, что остались одна с девятью детьми. У меня тоже было бы девять детей, если бы они дожили до сего дня. Из всех уцелел только Ухтред‑Мортимар, нынешний лорд Ладлоу; он по большей части живет в Лондоне. Сама же я живу в большом доме в Коннингтоне, где на моем попечении находятся шесть благородных девиц, к коим я отношусь как к своим дочерям, если не считать отсутствия у них полной свободы в выборе одежды и еды, на что могли бы претендовать юные леди, обладай они соответствующим положением и состоянием. Так или иначе, эти молодые особы, наделенные добрым здравием, но обделенные приличным достатком, – мои постоянные компаньонки, и я стараюсь исполнить свой христианский долг, взяв на себя заботу о них. В минувшем мае одна из моих подопечных скончалась во время визита в родительский дом, и вы оказали бы мне большую услугу, если бы позволили своей старшей дочери занять освободившееся место среди моих домочадцев.
Полагаю, лет ей около шестнадцати? В таком случае она обретет здесь подруг лишь почти такого же возраста или, может быть, несколько старше. Я обеспечиваю девушек всей необходимой одеждой и даю им немного денег на карманные расходы. Что касается матримониальных перспектив, то Коннингтон, по причине своей удаленности от городов, не сулит им больших надежд. Наш приходский священник – престарелый глухой вдовец; мой управляющий – человек женатый; местных фермеров я не беру в расчет как явно не заслуживающих внимания благородных девиц, коим я покровительствую. Тем не менее, если та или другая из них, ничем не запятнав себя в моих глазах, пожелает выйти замуж, я готова оплатить свадебный стол, а также ее новый гардероб и белье, постельное и столовое. Для тех же, кто останется при мне до моей смерти, в завещании предусмотрено скромное вознаграждение. Кроме того, я предпочитаю из собственных средств покрывать дорожные расходы девушек, хотя это сопряжено с неким внутренним противоречием: с одной стороны, я не одобряю женщин, которые без особой нужды переезжают с места на место; с другой стороны, хорошо понимаю, что слишком долгая разлука с родными наносит урон естественным семейным связям.
Если мое предложение по нраву вам и вашей дочери – по нраву вам прежде всего, ибо дочь ваша не может быть так дурно воспитана, чтобы противиться вашему желанию, – дайте мне знать, дорогая кузина Маргарет Доусон, и я распоряжусь встретить юную леди в Кэвистоке, на ближайшей от нас почтовой станции, куда ее доставит дилижанс».
Мама выпустила письмо из рук и несколько минут сидела молча.
– Не представляю, Маргарет, что мне делать без тебя.
Как всякая молоденькая, неопытная девчонка, в душе я возликовала от обещания перемены места и новой жизни, но мамин печальный вид и протестующий писк детворы вернули меня на землю.
– Я никуда не поеду, мама!
– Что ты, что ты! – покачав головой, возразила мама. – Надо ехать. Леди Ладлоу пользуется большим влиянием и может оказать протекцию твоим братьям. Ее предложением нельзя пренебречь!
Мы еще долго судили и рядили, но в конце концов решили ответить согласием – и были за то «вознаграждены» ее рекомендательным письмом, благодаря которому одного из моих братьев приняли в знаменитую лондонскую школу «Христов приют» (впоследствии, близко узнав леди Ладлоу, я поняла, что она в любом случае поддержала бы нуждающихся родственников, даже если бы мы не откликнулись на ее великодушный призыв).
Вот при каких обстоятельствах произошло мое знакомство с миледи Ладлоу.
Я хорошо помню свой приезд в Хэнбери‑Корт. Ее светлость послала за мной коляску на ближайшую от усадьбы почтовую станцию, где я должна была сойти с дилижанса. «Там один дожидается вас, если вы Доусон, – сказал, обращаясь ко мне, станционный смотритель. – Старый кучер… вроде бы из Хэнбери‑Корта». Я слегка растерялась от его тона и впервые почувствовала, каково очутиться одной среди чужих; своего попутчика, которому моя мама наказала позаботиться обо мне в дороге, я уже потеряла из виду. Возница помог мне усесться в высокую одноколку‑кабриолет с откидывающимся верхом и пустил лошадку тихой рысью, позволяя мне насладиться очаровательным пасторальным пейзажем. Через некоторое время дорога начала взбираться на длинный пологий холм, мой кучер слез на землю и повел лошадь в поводу. Я и сама охотно прошлась бы пешком, но не была уверена, хватит ли у меня сил до конца одолеть подъем, к тому же я не решалась просить его помочь мне сойти вниз по неудобным ступенькам. Наконец мы достигли вершины холма. Впереди простиралась открытая, со всех сторон продуваемая ветрами широкая луговина – так называемая (как я потом узнала) Хэнберийская охота, или просто Охота. Возница остановился перевести дух, ласково потрепал лошадь по шее и снова уселся на сиденье рядом со мной.
– А что, Хэнбери‑Корт уже близко? – спросила я.
– Близко? Я бы не сказал, мисс. Отсюда миль десять будет.
Лиха беда начало: стоило нам переброситься парой слов, и дальше беседа пошла как по маслу. Вероятно, он тоже не решался первым заговорить со мной, однако после моего вопроса преодолел свою робость скорее меня. Я предоставила ему самому выбирать темы для разговора, хотя не всегда понимала его интерес к тому или иному предмету. К примеру, он больше четверти часа рассказывал, как лет тридцать тому назад гонялся за матерым лисовином и как тот ловко путал следы (с перечислением всех потаенных местечек, проток и буераков, словно мне они были известны не хуже, чем ему самому), пока я все гадала, что за зверь такой – лисовин.
За Охотой дорога испортилась. Никто из ныне живущих не может вообразить, что представляли собой пятьдесят лет назад наши проселочные дороги, если сам никогда их не видел. Все в глубоких рытвинах, разбитые и раскисшие, они вынуждали вас продвигаться «зигзугом», как выразился мой возница Рендел; меня так мотало из стороны в сторону, так подкидывало на шатком сиденье, что все мои мысли были заняты только попытками удержаться на нем, обозревать окрестности я и думать забыла! Идти же пешком по дорожной грязи означало перепачкаться сверх всякой меры перед первым свиданием с миледи Ладлоу. Но как только мы выехали на луга, где кончалась наезженная дорога и можно было идти по траве, не опасаясь привести себя в непотребный вид, я попросила Рендела ссадить меня на землю. Он с благодарностью исполнил мою просьбу, потому что жалел свою взмыленную лошадку, которая устала тащиться по грязи и ухабам.
Луга плавно шли под уклон, спускаясь к широкому просвету между рядами высоких вязов; должно быть, в прежние времена здесь пролегала парадная подъездная аллея. Мы поехали по этой тенистой зеленой лощине, над которой простерлось закатное небо, и внезапно оказались у верхней площадки длинной лестницы.
– Если хотите, мисс, бегите вниз по ступеням, а я объеду кругом и встречу вас там, только вам придется снова залезть на сиденье – миледи не понравится, если вы подойдете к дому пешком, а не подкатите в коляске.
– Значит, мы уже прибыли? – растерянно спросила я, словно конец пути застиг меня врасплох.
– Усадьба внизу, мисс, – ответил он, указывая хлыстом на пучки узорчатых кирпичных труб, черневших над кронами деревьев на фоне красного заката, – возле дальней границы большого квадратного газона под крутым косогором, на вершине которого мы стояли.
Собравшись с духом, я спустилась по лестнице навстречу Ренделу и уселась в коляску. Мы обогнули газон и чинно въехали в ворота, ведущие в парадный внутренний двор перед входом в усадьбу.
Замок Хэнбери‑Корт представляет собой внушительное краснокирпичное строение – по крайней мере бо́льшая его часть облицована красным кирпичом. Наружные стены и сторожевой привратный дом также сложены из кирпича – с отделкой из светлого камня по углам и вокруг дверных и оконных проемов, что придает зданию некоторое сходство с королевским дворцом Хэмптон‑Корт. Но задний фасад, с щипцами на крыше, арочными порталами и каменными переплетами окон, указывает (как говорила леди Ладлоу), что изначально здесь располагался приорат. Сохранилась даже приемная приора, только мы всегда называли это помещение гостиной миссис Медликотт; сохранился и десятинный амбар, размерами не уступавший церкви, и рыбные пруды, снабжавшие монахов свежей рыбкой во время поста. Впрочем, все это я разглядела лишь позже. В тот первый вечер я едва ли обратила внимание даже на девичий виноград (по слухам, впервые завезенный в Англию одним из пращуров миледи), наполовину скрывавший главный фасад дома.
Освоившись в дилижансе, я не хотела расстаться с ним, и точно так же теперь мне не хотелось расставаться с Ренделом, моим добрым другом, которого я знала без малого три часа. Но делать нечего: коли приехала – ступай в дом! Мимо осанистого пожилого джентльмена, с поклоном отворившего мне дверь, в большой парадный холл справа от входа, пламеневший в прощальных лучах солнца (пожилой джентльмен шел впереди, указывая мне путь), далее по ступеньке на подиум (так называлось это возвышение, как мне сообщили впоследствии), оттуда налево, через анфиладу гостиных с окнами на великолепный сад, который даже теперь, в вечерних сумерках, радовал глаз пышным цветением. Пройдя последнюю из гостиных, мы взошли по четырем ступеням, и мой провожатый приподнял тяжелую шелковую занавесь: я предстала перед миледи Ладлоу.
Она была маленького роста и миниатюрного сложения, но держалась очень прямо. На голове у нее возвышался кружевной чепец – чуть ли не в половину ее роста, подумалось мне тогда, – с лентой вокруг головы. (Чепцы с завязками под подбородком вошли в моду позже, и миледи их не признавала, говоря, что это все равно как показываться на люди в ночном колпаке.) Спереди на чепце красовался белый атласный бант, и широкая белая атласная лента обхватывала голову, удерживая чепец в нужном положении. Плечи и грудь миледи покрывала шаль из тончайшего индийского муслина, наброшенная поверх муслинового же передника, который подчеркивал элегантность черного шелкового платья с короткими рукавами‑буф, отделанными рюшами, и шлейфом, пропущенным через прорезь в кармане, чтобы его можно было по необходимости укорачивать или удлинять; из‑под платья выступала стеганая бледно‑сиреневая атласная нижняя юбка. Волосы у миледи были белее снега, но их почти полностью скрывал объемистый чепец; кожа, несмотря на почтенный возраст, была гладкая, блестящая, словно навощенная, с нежным кремовым отливом; большие синие глаза составляли, вероятно, главную женскую прелесть миледи в ее молодые годы, тогда как нос и рот у нее были вполне обыкновенные, насколько я помню. Сидя в кресле, миледи держала под рукой массивную трость с золотым набалдашником – не столько для практических целей, сколько в качестве символа своего высокого статуса: в легкости шага она могла бы поспорить с любой пятнадцатилетней девушкой, и когда совершала до завтрака свой одинокий утренний моцион, то миновала аллеи усадебного парка так стремительно, что нам, ее молодым компаньонкам, навряд ли удалось бы ее обогнать.
Миледи встретила меня стоя. При входе я сделала книксен, как учила мама, и, повинуясь инстинктивному чувству, приблизилась к хозяйке. Вместо того чтобы протянуть мне руку, она приподнялась на цыпочки и расцеловала меня в обе щеки.
– Вы продрогли, дитя мое. Сейчас будем пить чай.
Она позвонила в колокольчик, стоявший на столике возле нее, и тотчас из соседней комнаты явилась горничная, словно только меня и ждала, со свежезаваренным чаем и тарелкой тонко нарезанного хлеба с маслом, который я одна съела бы весь без остатка, до того я проголодалась после долгой дороги. Горничная сняла с меня накидку, и я села, всем своим существом ощущая царившее здесь безмолвие, почти не нарушаемое шагами молчаливой горничной по толстому ковру и тихим, хотя и четким голосом миледи Ладлоу. Встретившись со мной взглядом – ах эти острые и вместе с тем ласковые синие глаза! – ее светлость промолвила:
– Боюсь, моя милая, у вас руки замерзли. Снимите перчатки. – (На мне были прочные замшевые перчатки, но я не осмеливалась снять их, пока мне не предложат.) – Давайте попробуем согреть ваши ручки. Вечерами уже прохладно. – Она взяла мои большие красные руки в свои – мягкие, теплые, белые, унизанные кольцами. Потом, посмотрев мне в лицо, печально вздохнула: – Бедное дитя! И это старшая из девятерых, подумать только! У меня была дочь, ваша ровесница, но представить себе, что восемь остальных еще младше ее… Нет, немыслимо.
После непродолжительного молчания она вновь позвонила в колокольчик и велела своей горничной по фамилии Адамс проводить меня в мою комнату.
Комната оказалась крошечной – думаю, в оны дни она служила кельей. Стены из беленого камня, белая постель. На полу по обе стороны кровати – кусок красной ковровой дорожки и стул. В смежном закутке умывальник и туалетный столик. На стене прямо напротив кровати написано краской поучительное высказывание из Священного Писания; под ним гравюра, весьма популярная в то время, с семейным портретом короля Георга и королевы Шарлотты вместе с их многочисленным потомством, включая маленькую принцессу Амелию в детской коляске, а справа и слева от королевской семьи – два небольших, также гравированных портрета: один – Людовика XVI, другой – Марии‑Антуанетты. На каминной доске я увидела молитвенник и трутницу. И больше в комнате ничего не было. Надо вам заметить, в те дни люди даже не мечтали о письменных столах, чернильницах, бюварах, уютных креслах и многом другом. Нас с детства приучали к тому, что спальня предназначена для переодевания, сна и молитвы.
Вскоре позвали на ужин. Посланная за мной молодая леди повела меня вниз по широкой лестнице с низкими ступенями в уже знакомый мне большой холл, через который я шла, направляясь в покои миледи Ладлоу. Нас стоя ожидали еще четыре молодые леди. Завидев меня, они учтиво присели, не проронив при этом ни звука. Все были одеты в своего рода униформу: кисейный чепец, обвязанный голубой лентой, однотонный шейный платок и рабочий фартук поверх серо‑коричневого, «немаркого» саржевого платья. Все сгрудились немного в стороне от стола, накрытого для ужина: холодная курица, салат и песочный пирог с фруктами. Еще один стол, поменьше, с круглой столешницей, помещался на подиуме, и на нем был только серебряный кувшин с молоком и булочка. Возле стола стояло резное кресло, спинку которого венчала графская корона. Я удивилась, почему никто из девушек не заговорит со мной, но, вероятно, они просто робели, как и я, если не было иной причины. Впрочем, спустя минуту после того как я вошла в холл через дверь в его нижней части, отворилась дверь на подиум и к нам присоединилась миледи. Все приветствовали ее глубоким поклоном (я тоже – глядя на других). Она остановилась, обвела нас взглядом и произнесла:
– Юные леди, представляю вам Маргарет Доусон, прошу ее любить и жаловать!
И в продолжение трапезы подопечные миледи оказывали мне вежливое внимание, какое полагается оказывать незнакомому человеку за общим столом, не более того. Когда с едой было покончено и одна из девушек произнесла благодарственную молитву, миледи позвонила в колокольчик. Слуги быстро убрали посуду и принесли раскладной аналой, который установили на подиуме. Тем временем в холле собрались все обитатели дома. Миледи пригласила одну из моих будущих товарок взойти на подиум и прочесть псалмы и наставления согласно таблице чтений на каждый день. Я сразу подумала, что, будь я на месте чтицы, у меня душа ушла бы в пятки. Молитв не говорили. Миледи скорее согласилась бы сама проповедовать в храме, чем позволила бы невесть кому, не имевшему даже диаконского чина, совершать молебны «на дому». Да и рукоположенный клирик не снискал бы ее одобрения, если бы созвал людей для молитвы в неосвященном месте.
В свое время миледи удостоилась чести служить фрейлиной королевы Шарлотты, так как происходила из древнего рода Хэнбери, прославившегося еще при Плантагенетах, и являлась наследницей обширных земель, которые некогда захватывали территорию четырех графств. Хэнбери‑Корт был ее фамильным имением и принадлежал ей по закону. Выйдя замуж за лорда Ладлоу, она много лет жила в его поместьях, разбросанных тут и там, вдали от родового гнезда. Мало‑помалу она потеряла всех своих детей, кроме одного, и почти все они умерли в домах лорда Ладлоу. Смею предположить, что миледи прониклась неприязнью к тем местам и после смерти милорда захотела вернуться в Хэнбери‑Корт, где так счастливо жила в девичестве. Вероятно, то была лучшая пора ее жизни. Если вдуматься, все ее убеждения, оставшиеся с ней до преклонных лет и поражавшие нас своей необычностью, полвека назад были общепринятыми. Вот только один пример: в годы моего пребывания в Хэнбери все громче стали раздаваться голоса в пользу народного образования – небезызвестный мистер Рейкс положил начало воскресным школам, и некоторые священники тоже призывали учить детей чтению, письму и арифметике. Но миледи и слышать об этом не желала: с такими призывами мы скоро договоримся до всеобщего равенства – до революции, утверждала она.
Прежде чем взять какую‑то девушку на работу, миледи требовала привести ее к ней, дабы самой оценить внешний вид кандидатки и расспросить ее о семье. Последнему обстоятельству миледи придавала особое значение: если девица недостаточно живо откликается на вопросы о ее родной матери или о «маленьком» (при наличии в семье грудного младенца), из нее не выйдет хорошей служанки. Затем девушке предлагалось выдвинуть ноги вперед и показать свою обувку, которая должна быть крепкой и опрятной. Затем требовалось прочесть по памяти «Отче наш» и Символ веры. Затем честно сказать, умеет ли она писать. В случае утвердительного ответа, если миледи была удовлетворена всем предшествующим ходом собеседования, на лицо ее набегало облако разочарования, ибо она следовала незыблемому правилу: грамотных в прислуги не нанимать! Но я могу засвидетельствовать, что изредка миледи делала исключения – дважды, если быть точной, и оба раза девушке нужно было особенно постараться и доказать свою благонадежность, перечислив наизусть десять заповедей. Одна очень бойкая девица (за которую я тоже переживала, хотя и напрасно: она скоро вышла замуж за богатого торговца мануфактурой и уехала в Шрусбери) благополучно прошла все испытания, если принять в расчет тот факт, что она умела писать, но под конец сама все испортила – дойдя до последней заповеди, решила похвастаться:
– С позволения вашей светлости, я и считать умею!
– Ступайте прочь, милочка, – поспешно сказала миледи, – ваше место за прилавком! В прислуги вы не годитесь.
Обескураженная девица вышла за дверь, но не прошло и минуты, как миледи велела мне догнать ее и отвести на кухню, чтобы не отпускать голодной в обратный путь. Через несколько дней миледи послала за ней – вручила ей Библию и наказала остерегаться вредных французских идей, из‑за которых французы обезглавили короля и королеву.
Бедняжка так растерялась, что в ответ пробормотала сущую несуразицу:
– Да что вы, миледи, я и мухи не обижу, не говоря уже о короле, а французов этих терпеть не могу, и лягушек тоже, не извольте беспокоиться!
Однако миледи была неумолима и остановила свой выбор на девушке, не умевшей ни читать, ни писать, чтобы поскорее унять тревожные мысли касательно народного образования, которое упорно продвигалось в сторону сложения и вычитания. Впоследствии, когда старый священник, возглавлявший хэнберийский приход, умер (это случилось уже при мне) и вместо него епископ назначил другого, много моложе, вопрос образования явился предметом острых разногласий между ним и миледи. Но покуда жив был глухой старик Маунтфорд, миледи завела такой обычай: ежели в какой‑то день она чувствовала, что не расположена слушать проповедь, она становилась в дверях своей огороженной квадратной «скамьи» – прямо напротив аналоя – и произносила (в той части утреннего богослужения, где, согласно указаниям для хора и прихожан, значится «далее следует гимн»):
– Мистер Маунтфорд, сегодня можете опустить обращение к пастве.
Весьма довольные решением ее светлости, ускорявшим переход к литании, мы тотчас преклоняли колени. Мистер Маунтфорд был глух, но не слеп и в этом месте службы всегда пристально следил за действиями миледи.
Пришедший ему на смену мистер Грей представлял совершенно иную породу клириков. Свои приходские обязанности он исполнял с великим рвением, и миледи, неустанно помогавшая бедным, часто повторяла, что его сам Бог послал в их приход; а мистер Грей твердо знал, что в графской усадьбе никогда не оставят без внимания его просьбу прислать бульона, или вина, или желе, или саго для больного. Одна беда: будучи человеком своего времени, он примкнул к стану приверженцев модного хобби – образования. И это, увы, побудило миледи в корне изменить свое мнение о нем. Как‑то раз во время воскресной службы она заподозрила (не спрашивайте почему), что в проповеди он собирается затронуть тему воскресных школ. Она поднялась со скамьи – чего не делала со смерти мистера Маунтфорда, то есть больше двух лет, – и объявила:
– Мистер Грей, сегодня можете опустить обращение к пастве.
Однако ее голосу не хватало прежней безапелляционности, да и мы стали на колени со смешанным чувством: неудовлетворенное любопытство возобладало над тайным желанием приблизить конец богослужения. Мистер Грей произнес тогда очень духоподъемную проповедь о необходимости открыть в деревне воскресную школу – «школу дня седьмого», как он выразился. Миледи закрыла глаза и, казалось, уснула. Но я уверена, что она не упустила ни единого слова, хотя никак не комментировала услышанное вплоть до субботы, когда мы, две ее подопечные, по заведенному обычаю сопровождали миледи в карете, чтобы проведать некую бедную, прикованную к постели женщину, жившую в нескольких милях от нас, на краю поместья и прихода. Покидая хижину, мы встретили мистера Грея, к ней направлявшегося; видно было, как он устал и запыхался от долгой ходьбы. Миледи подозвала его к себе и сказала, что дождется его и отвезет домой, хотя ей удивительно видеть его здесь – далековато для субботнего променада, не слишком ли он утруждает себя в день седьмой, а точнее в Шаббат, ведь, судя по его проповеди, он исповедует не христианство, а иудаизм. Мистер Грей посмотрел на нее так, словно не понимал, о чем она говорит. Справедливости ради надо заметить, что он не только выступал за школы и начальное образование для всех, но и упрямо называл воскресенье «седьмым днем», из чего ее светлость делала простой вывод: «Этот его день седьмой – не что иное, как суббота, и если я соблюдаю субботу, значит я иудейка, чего нет и в помине. А воскресенье так и нужно называть – „воскресенье“, и это совсем другое дело: если я соблюдаю воскресенье, значит я христианка, в чем смиренно смею вас заверить».
Когда же мистер Грей наконец уловил, что́ скрывается за ее словами о субботнем променаде, он счел за лучшее не вдаваться в детали. С улыбкой поклонившись, он лишь выразил уверенность в том, что ее светлость, как никто, понимает, какими обязанностями можно, а какими нельзя пренебречь в седьмой день; что он должен посетить старую больную Бетти Браун и прочесть ей главу из Писания, а посему не смеет задерживать ее светлость.
– Нет, я вас дождусь, мистер Грей, – сказала она. – Вернее, так: я съезжу в Оукфилд и через час вернусь за вами.
Видите ли, ей не хотелось, чтобы из‑за нее он чувствовал беспокойство и необходимость поторапливаться, в то время как ему следовало найти нужные слова утешения для старой Бетти и вместе с нею помолиться о спасении ее души.
– Прекрасный молодой человек, мои милые, – сказала миледи, едва мы отъехали. – Но я тем не менее распоряжусь о стекле для скамьи.
В ту минуту мы не поняли, что она имеет в виду, но неделю спустя, в воскресенье, загадка разрешилась. Занавеси, со всех сторон закрывавшие огромную фамильную «скамью» Хэнбери в приходской церкви, исчезли, и вместо них были воздвигнуты стеклянные стенки высотой шесть или семь футов. В двери, которая вела в это отгороженное пространство, имелось подъемное окно наподобие тех, какие используются в экипажах. Обычно оно было опущено и мы хорошо слышали каждое слово, но стоило мистеру Грею упомянуть о седьмом дне или заговорить о пользе школьного образования, как миледи выступала из своего угла и до упора поднимала оконную раму, ничуть не смущаясь производимым грохотом и лязгом.
Я должна подробнее остановиться на фигуре мистера Грея. Почетная обязанность представить пастве главу прихода возлагалась на одного из двух официальных попечителей местной церкви, каковыми являлись леди Ладлоу и другое важное лицо. В прошлый раз эту обязанность исполнил лорд Ладлоу при назначении мистера Маунтфорда: тот был прекрасный наездник, чем и заслужил расположение его светлости. Из этого не следует, что мистер Маунтфорд был негодным священником, отнюдь – по меркам того времени. Он не пил, зато очень любил поесть. И если до него доходил слух, что какой‑то бедняк занедужил, он посылал ему лучшие яства с собственного стола, хотя для больного его угощение могло оказаться смертельным ядом. Святой отец благожелательно относился ко всем, кроме раскольников, которых он совместно с леди Ладлоу стремился изгнать из прихода; а среди раскольников он особенно невзлюбил методистов – якобы потому, что Джон Уэсли порицал его пристрастие к охоте. Но это давняя история; ко времени нашего знакомства для охоты мистер Маунтфорд был слишком тучен и неповоротлив; и кроме того, епископ осуждал подобные увлечения, о чем ясно дал понять своему клиру. Лично я думаю, что хорошая прогулка верхом пошла бы на пользу мистеру Маунтфорду в смысле не только физического, но и душевного здоровья. Он слишком много ел и мало двигался. И даже до нас, молодых компаньонок миледи, доходили слухи о его крайней несдержанности в отношении слуг, церковного сторожа и алтарника. Впрочем, никто из перечисленных не держал на него зла – старик был отходчив и, выпустив пар, старался задобрить свою жертву каким‑нибудь подарком, по щедрости прямо пропорциональным силе его гневной вспышки. Церковный сторож, не отличавшийся большим усердием (что в целом свойственно сторожам, по моему наблюдению), уверял, будто бы выражение «черт тебя возьми» из уст преподобного с гарантией сулило шиллинг, тогда как просто «дьявольщина» – всего лишь половину, жалкие шесть пенсов, недостойные настоятеля храма и простительные разве что дьякону.
Что и говорить, у мистера Маунтфорда было доброе сердце. Он не выносил вида боли или горя – любого несчастья; и если таковое все же попадалось ему на глаза, не мог успокоиться, пока не находил способа облегчить страдание, пусть и на короткое время. Из‑за своей чувствительности он так боялся переживаний, что по возможности отвращал свой взор от страждущих и не жаловал тех, кто рассказывал ему о них.
– Да что прикажете мне делать с ним, ваша светлость? – ответил он, когда миледи Ладлоу попросила его навестить какого‑то бедняка со сломанной ногой. – Ногу ему я не склею – для этого есть доктор; в уходе моем он не нуждается – для этого у него есть жена. Мне остается лишь вести с ним беседы, но много ли поймет он из моих слов? Не больше, чем я из слов алхимика. Мое присутствие только смущает его: из почтения к моему сану он застывает в неудобнейшей позе – ни дрыгнуть ногой, ни выругаться, ни жену попрекнуть ему нельзя, пока я рядом. Внутренним слухом я так и слышу, миледи, вздох облегчения у себя за спиной, когда выхожу от него. А насчет моей проповеди… Я‑то знаю, что́ он думает: лучше бы я приберег свою проповедь для аналоя – для его односельчан, им она бы уж точно пригодилась (ибо адресована грешникам, по его разумению). Я сужу о других по себе и поступаю с другими так, как хотел бы, чтобы и со мной поступали. Это, во всяком случае, по‑христиански. А я решительно не хотел бы – не при вас будь сказано, ваша светлость, – чтобы милорд Ладлоу пришел проведать меня, когда я болел. Он оказал бы мне великую честь, спору нет, однако мне пришлось бы натянуть на голову чистый колпак, и демонстрировать из вежливости примерное терпение, и не докучать его светлости своими жалобами. Я был бы вдвойне благодарен и полнее осознал бы оказанную мне честь, если бы его светлость прежде прислал мне подстреленную дичь или жирненький окорок для скорейшей поправки здоровья и укрепления сил. Посему я обязуюсь ежедневно посылать Джерри Батлеру, пока он не выздоровеет, вкусный и сытный обед и милосердно избавлю несчастного старика от своего присутствия и наставлений.
В иных обстоятельствах миледи была бы немало изумлена этой речью, как и многими речами мистера Маунтфорда. Но поскольку на него пал выбор милорда, она не могла поставить под сомнение мудрость покойного мужа. К тому же миледи знала, что обещанные обеды всегда отправляются по назначению, нередко с одной‑двумя гинеями в придачу для оплаты докторских счетов; и что мистер Маунтфорд убежденный роялист – роялист до мозга костей, как говорится; и что он одинаково ненавидит раскольников и французов и даже за чаем готов поднять тост «за Церковь и Короля – долой Охвостье». Более того, однажды он удостоился чести произнести в Уэймуте проповедь перед королевской четой и двумя принцессами и заслужил высочайшую похвалу (все слышали, как его величество одобрительно заметил: «Хорошо, очень хорошо»). В глазах миледи это было все равно что пробирное клеймо, удостоверяющее ценность мистера Маунтфорда.
К безусловным достоинствам мистера Маунтфорда относилось и то, что он помогал скоротать долгие зимние воскресные вечера в Хэнбери‑Корте: сперва читал проповедь нам, молодым подопечным миледи, а после играл с ее светлостью в пикет. В завершение миледи приглашала его отужинать вместе с нею на подиуме, но так как весь ее ужин неизменно состоял лишь из хлеба с молоком, мистер Маунтфорд предпочитал сидеть внизу, за общим столом с нами, не упуская случая ввернуть свою излюбленную шутку про вопиющую несуразицу предписания не есть вдоволь по воскресеньям, в праздник Дня Господня. Мы вежливо улыбались его остроумию – в двадцатый раз точно так же, как в первый, заранее предупрежденные о том, что́ сейчас воспоследует: прежде чем пошутить, преподобный смущенно откашливался, словно опасаясь вызвать недовольство миледи. Судя по всему, ни он, ни она не помнили, что его «оригинальная» мысль уже не нова.
Умер мистер Маунтфорд для всех неожиданно, и мы искренне сожалели об этой утрате. Часть своего имущества (у него было небольшое имение) он оставил в пользу нуждающихся прихожан, дабы в Рождество они не чувствовали себя обделенными и получили на обед ростбиф и пудинг: превосходный рецепт рождественского пудинга обнаружился в приложении к его завещанию.
Другое распоряжение мистера Маунтфорда содержало просьбу к душеприказчикам тщательно проветрить усыпальницу настоятелей хэнберийского храма, прежде чем внести туда его гроб: всю свою земную жизнь преподобный страшно боялся сырости, и в последние месяцы температура в его жилище держалась на столь высокой отметке, что, возможно (как думали некоторые), это ускорило его конец.
После смерти мистера Маунтфорда второй попечитель приходской церкви представил осиротевшей пастве его преемника мистера Грея, обладателя ученой степени оксфордского Линкольн‑колледжа. Естественно, все мы, принадлежа в той или иной мере к семейству Хэнбери, не одобряли выбора второго попечителя. Но когда кто‑то из злоязычников пустил слух, будто бы мистер Грей – моравский методист, миледи сказала (и я тому свидетель), что не поверит столь чудовищным обвинениям без неопровержимых доказательств.

Глава вторая

Прежде чем перейти к рассказу о мистере Грее, думаю, надо ближе познакомить вас с особенностями нашей повседневной жизни в Хэнбери. В то время на попечении миледи нас было всего пять душ – пять девиц из хороших семей, связанных родственными узами (хотя бы и дальними) с представителями титулованной знати. Если мы не находились в обществе миледи, нами занималась миссис Медликотт, кроткая маленькая женщина, многолетняя компаньонка миледи и, как мне сказывали, ее отдаленная родня. Родители миссис Медликотт жили в Германии, и по‑английски она говорила с сильнейшим акцентом. Другим следствием ее германского воспитания было виртуозное владение всеми видами вышивки и шитья, о которых нынешние мастерицы даже не слыхивали. Она так незаметно умела починить и кружево, и скатерть, и тончайший индийский муслин, и вязаные чулки, что никто не нашел бы места недавней прорехи. Добрая протестантка, миссис Медликотт никогда не пропускала праздничного богослужения в День Гая Фокса, хотя искусством рукоделия владела не хуже монашки из какой‑нибудь папистской обители. Вот она берет в руки кусок французского батиста – тут несколько нитей вытянет, там вошьет, и в считаные часы гладкая материя превращается в ажурное белое шитье. Так же ловко она управлялась с тяжелым, плотным голландским льном, украшая его простым и крепким кружевом – им были отделаны все салфетки и скатерти в доме миледи. Значительную часть дня мы трудились под ее руководством либо в просторной подсобной комнате‑кладовой при кухне, либо (когда корпели над рукоделием) в примыкающей к холлу светлой комнате. Миледи не признавала изделий «с претензией», полагая, что использовать в вышивке цветную нить или гарус позволительно только в качестве детской забавы, но взрослой женщине не пристало увлекаться синим и красным, так как главное удовольствие в работе белошвейки – аккуратные, мелкие, ровные стежки. Со слов миледи мы знали, что старинный гобелен в холле соткан ее прародительницами, жившими еще до Реформации и потому не ведавшими о высокой чистоте вкуса ни в ремесле, ни в религии. Впрочем, современную моду миледи также отвергала. Что это за мода, если высокородные леди берутся шить себе туфли, как повелось с начала нынешнего века? По ее убеждению, подобные причуды были следствием французской революции, которая весьма преуспела в попытках стереть все сословные различия, и вот вам результат: молодые леди благородного происхождения и воспитания возятся с обувными колодками, шилом и воском для нити, будто дочки простого башмачника!
То и дело одну из нас вызывали к миледи в ее маленькую «тихую» комнату, своего рода кабинет, – почитать ей вслух что‑нибудь поучительное, как правило из Аддисонова «Зрителя». Но в какой‑то год нам велено было читать рекомендованные миссис Медликотт «Размышления» Штурма в переводе с немецкого. Господин Штурм учил нас, о чем надобно думать в каждый день года, и это было невыразимо скучно; но книга его очень нравилась королеве Шарлотте, и, разумеется, мысль о похвале ее величества не давала миледи сомкнуть глаза во время чтения. «Письма» миссис Шапон и «Наставление дочерям» доктора Грегори замыкали список книг для нашего чтения по будням. Не знаю, как другие, а я с радостью отрывалась от шитья и даже от чтения вслух (хотя последнее позволяло побыть наедине с незабвенной миледи), если могла отправиться в кладовую, где с любопытством разглядывала всевозможные припасы и снадобья. На много миль вокруг не было ни одного доктора, и мы, следуя указаниям миссис Медликотт и прописям доктора Бьюкена, рассылали больным пузырьки с нашим домашним лекарством, которое, на мой взгляд, ничем не уступало купленному в лавке аптекаря. Не думаю, чтобы мы кому‑то навредили своим лечением. Если иной из наших настоев выходил крепковат, на вкус миссис Медликотт, она просила развести его кошенильным раствором – от греха подальше, так сказать. Таким образом, собственно лекарства содержалось в наших пузырьках совсем немного, но аккуратно надписанные этикетки придавали им в глазах неграмотных пациентов ученый и загадочный вид, что несомненно способствовало исцелению. Не счесть, сколько склянок с подсоленной и подкрашенной водицей я отправила хворым! А когда в кладовой не было дел поважнее, миссис Медликотт поручала нам заготавливать хлебные катыши, или «пилюли», и, насколько я могу судить, они отлично действовали, не в последнюю очередь благодаря тому, что миссис Медликотт всегда предупреждала больного, каких симптомов выздоровления ему следует ожидать; поэтому на вопрос, помогли ли пилюльки, я неизменно слышала утвердительный ответ. Помню, один старик всегда принимал в качестве снотворного на ночь шесть хлебных пилюль – независимо от их размера и вида, подсказанных нашей фантазией; и если его дочь случайно забывала вовремя уведомить нас, что лекарство подошло к концу, он маялся без сна и терпел такие муки, «прямо хоть в гроб ложись», по его собственному выражению. Вероятно, наша метода был в чем‑то сродни нынешней гомеопатии. В той же кладовой, или подсобной комнате, мы учились готовить сообразные времени года кушанья и печения: сытный праздничный пудинг и сладкие пирожки на Рождество, блины и жаренные в масле ломтики овощей и фруктов на Покаянный вторник, наваристую пшеничную кашу на День Матери Церкви, фиалковые кексы на Страстную, пижмовый пудинг на Пасху, треугольные слойки на Троицу – и так в течение всего года, по испытанным церковным рецептам, передававшимся из поколения в поколение от одной из первых прародительниц‑протестанток в роду миледи.
Некоторую часть дня каждая из нас проводила в обществе леди Ладлоу и время от времени сопровождала ее в экипаже, запряженном четверкой лошадей. Миледи всегда предпочитала паре лошадей четверку, как куда более подобающий ее титулу выезд; честно говоря, с парой лошадок ее тяжелая карета могла по дороге надолго увязнуть в грязи. Вообще, для узких уорикширских проселков этот громоздкий экипаж был малопригоден, и я часто благодарила судьбу за то, что графини в тех краях большая редкость, иначе мы раньше или позже столкнулись бы на пути с другой знатной дамой – с другой каретой, запряженной четверкой, – и оказались бы в безвыходном положении: ни вбок свернуть, ни разъехаться, а уж о том, чтобы пятиться задом, ни одна из дам, полагаю, не стала бы и помышлять. Однажды страх повстречаться на узкой разбитой дороге с другой знатной леди настолько завладел моими мыслями, что я рискнула спросить миссис Медликотт, как следовало бы поступить в подобном случае, и в ответ услышала: «Тшей род титулован посше, тот и должен здать назад, это ясно». В то давнее время ее слова немало изумили меня, хотя теперь мне понятен их смысл. Постепенно я приохотилась пользоваться «Пэрством» – книгой, которая прежде навевала на меня скуку. Из‑за своих трусливых опасений, связанных с поездками в экипаже, я на всякий случай изучила историю титулований всех трех уорикских графов и, к своей радости, выяснила, что лорд Ладлоу стоит вторым в этом ряду, тогда как обладатель еще более древнего титула – вдовец и любитель охоты, а посему вероятность повстречать на дороге его карету была крайне мала.
Но я опять ушла в сторону от мистера Грея. Разумеется, впервые мы увидели его в церкви, в день рукоположения в пресвитерский сан. Он стоял красный как рак – так краснеют только блондины с очень светлой тонкой кожей – и казался щуплым и малорослым; его вьющиеся рыжеватые волосы были лишь слегка припорошены пудрой. Помнится, миледи тотчас отметила непорядок и сокрушенно вздохнула. Несмотря на то что после голодных тысяча семьсот девяносто девятого и тысяча восьмисотого годов пудру для волос и париков обложили налогом, появляться в публичном месте без толстого слоя пудры на голове считалось предосудительным: в этом усматривали революционное вольнодумство – якобинство! Миледи скептически относилась к воззрениям джентльмена, который отказывался носить парик, хотя сама признавала, что в ней говорит предрассудок. Во времена ее молодости без париков расхаживали только простолюдины, и парик всю жизнь ассоциировался у нее с голубой кровью и соответствующим воспитанием, а свои волосы на голове – с классом людей, творивших бесчинства в тысяча семьсот восьмидесятом году, когда лорд Джордж Гордон навсегда превратился для миледи в безобразное чудовище. И муж ее, и его братья, рассказывала нам миледи, должны были в свой седьмой день рождения надеть короткие панталоны и чулки и распрощаться с волосами – головы мальчикам обривали наголо; в подарок от матери, прежней леди Ладлоу, каждый из сыновей получал в свой черед красивый, завитой по последней моде паричок; и до конца своих дней они не видели собственных волос. По понятиям того времени, отказ от пудры (впоследствии подхваченный дурно воспитанными людьми) был таким же нарушением приличий, как отказ от одежды: то же санкюлотство, только на английский манер. Однако мистер Грей слегка пудрил волосы – достаточно, чтобы не пасть безнадежно в глазах миледи, но явно недостаточно для ее безоговорочного одобрения.
В следующий раз я увидела мистера Грея уже в нашем парадном холле, когда мы с Мэри Мейсон, готовясь сопровождать миледи в экипаже, надели свои лучшие накидки и шляпки, спустились по лестнице и лицом к лицу столкнулись с ним, ожидавшим появления ее светлости. Не сомневаюсь, что мистер Грей не впервые пришел выразить ей свое почтение, но прежде мы его здесь не видели; к тому же он отклонил приглашение миледи проводить воскресный вечер в Хэнбери‑Корте (невольно вспомнишь мистера Маунтфорда, почти еженедельного нашего гостя и партнера миледи по игре в пикет…), чем отнюдь не порадовал ее светлость, как сообщила нам миссис Медликотт.
Встретившись с нами в холле, он покраснел, особенно когда мы обе сделали ему книксен. Потом слегка откашлялся, словно намереваясь заговорить, да, видно, не придумал, что сказать, – с каждым следующим покашливанием он только сильнее краснел. Стыдно признаться, но мы едва сдерживали смех, отчасти потому, что сами ужасно смутились и слишком хорошо понимали его смущение.
На наше счастье, в холл уверенной быстрой походкой вошла миледи (позабыв про трость, она всегда двигалась быстро), как бы самой своей стремительностью извиняясь за то, что заставила нас ждать, и приветствовала всех одним из тех изящных, коротких, с легким поворотом приседаний, искусство которых, боюсь, умерло вместе с нею. В ее поклонах было столько непринужденной учтивости!.. Каждое движение яснее всяких слов говорило: «Мне жаль, что я заставила вас ждать… прошу меня простить».
Она сразу направилась к камину, возле которого стоял мистер Грей, и вновь присела перед ним, на сей раз глубже, во‑первых, из уважения к его сану, а во‑вторых, сознавая свой долг хозяйки перед гостем, который еще не освоился в ее доме. Она спросила, не угодно ли ему пройти для разговора в ее приватную гостиную, всем своим видом показывая, что готова тотчас препроводить его туда. Но у него, что называется, накипело, и он принялся говорить взахлеб, задыхаясь, чуть ли не со слезами, все более входя в раж и выкатывая большие голубые глаза:
– Миледи, я хочу просить вас… призываю вас употребить свое благое влияние на мистера Лейтема… судью Лейтема… владельца Хатауэя.
– Вы имеете в виду Гарри Лейтема? – переспросила миледи, как только мистер Грей сделал паузу для вдоха в своей сбивчивой речи. – Я не знала, что он в комиссии.
– Его совсем недавно назначили, еще и месяца не прошло, как он принял присягу… Тем прискорбнее!
– Не понимаю, о чем тут сожалеть. Лейтемы владеют Хатауэем со времен Эдуарда Первого, и мистер Лейтем – добропорядочный молодой человек, хотя излишне порывист…
– Миледи! Он признал Джоба Грегсона виновным в воровстве… с таковым же успехом могли бы назвать вором меня… вопреки всем свидетельствам, которые говорят об обратном… теперь, когда дело заслушано магистратским судом, это всем очевидно. Но сквайрам важнее выступать единым фронтом, нежели судить по справедливости. Они готовы отправить Джоба в тюрьму, лишь бы потрафить мистеру Лейтему. Ведь это его первое судебное решение, говорят они; и с их стороны было бы просто невежливо заявить, что нет никаких доказательств вины осужденного. Ради бога, миледи, поговорите с джентльменами, вас они послушают, не отмахнутся, как от меня, – мол, не ваша забота!..
Надо сказать, миледи всегда горой стояла за своих, а Лейтемов из Хатауэя с семейством Хэнбери связывали родственные узы. К тому же в те времена считалось, что честь обязывает поддержать молодого судью, если по своему первому делу он вынес суровый приговор; и потом, дочь этого Джоба Грегсона недавно была уволена с должности судомойки за то, что посмела дерзить миссис Адамс, горничной миледи; и, кроме того, мистер Грей не привел ни одного довода в пользу невиновности Грегсона – он слишком спешил и, кажется, будь его воля, сейчас же погнал бы миледи в Хэнли, где находился суд. Таким образом, все складывалось против обвиняемого, тогда как за него было только голословное утверждение мистера Грея. Строго взглянув на него, миледи произнесла:
– Мистер Грей! Я не вижу, по какой причине мне или вам необходимо вмешиваться в ход событий. Мистер Гарри Лейтем весьма разумный молодой человек, он способен установить истину без нашей помощи…
– Но теперь есть новое доказательство! – перебил ее мистер Грей.
В лице миледи прибавилось строгости, и она холоднее, чем прежде, сказала:
– Полагаю, это доказательство представлено судейской коллегии, куда входят люди, дорожащие своей честью, репутацией и добрым именем своей семьи, люди, хорошо известные всему графству. Вполне естественно, что мнение одного из них имеет в глазах остальных больше веса, чем слова какого‑то Джоба Грегсона – человека совсем иного свойства… его небеспочвенно подозревают в браконьерстве, и никто не знает, откуда он взялся, и живет он здесь на птичьих правах… на Хэрмановой пустоши, то бишь на общинной земле… которая, к слову сказать, не относится к нашему приходу, и следовательно, вы, как приходский священник, не в ответе за то, что там происходит. Возможно, судьи отчасти правы, когда говорят вам… к сожалению, не вполне дипломатично… что дела судейские не ваша забота, – с улыбкой прибавила миледи. – Возможно, они захотят и мне указать на мое место, если я стану вмешиваться. Вы этого не допускаете, мистер Грей?
Судя по его виду, он был крайне разочарован и, пожалуй, рассержен ее ответом. Раз или два он порывался что‑то возразить, но останавливал себя на полуслове, опасаясь, должно быть, высказаться неосмотрительно; в конце концов он промолвил:
– Вероятно, я слишком много на себя беру… я человек пришлый, всего несколько недель как поселился здесь… и не мне учить местных старожилов, кто заслуживает доверия, а кто нет. – (Леди Ладлоу слегка кивнула в знак согласия – невольно, думаю я, и ее собеседник вряд ли обратил на это внимание.) – Но я абсолютно убежден в невиновности осужденного… Да и судьи не могут привести ни одного резона, кроме смехотворного обычая всенепременно соглашаться с решением вновь назначенного собрата.
Напрасно мистер Грей употребил слово «смехотворный»! Оно затмило все благоприятное впечатление, которое миледи вынесла из скромного начала его речи. Я знала, как если бы услышала из ее собственных уст, что для нее это подлинный афронт: такие эпитеты применительно к действиям тех, кто стоит рангом выше тебя, просто недопустимы, не говоря уже о вопиющей бестактности столь резких выражений, учитывая, с кем он сейчас говорил.
Леди Ладлоу ответила ему вкрадчиво и неторопливо – как и всегда в приступе сильного раздражения: для нас, хорошо изучивших ее, то была верная примета.
– Нам лучше оставить этот предмет, мистер Грей. Тут мы едва ли придем к согласию.
Лицо мистера Грея побагровело, потом краска отхлынула от щек, и он сделался страшно бледен. Казалось, они с миледи забыли о нашем присутствии, а мы испытывали такую неловкость, что боялись напомнить о себе. Все это ничуть не мешало нам с превеликим интересом следить за происходящим.
Мистер Грей выпрямил спину и расправил плечи, вмиг преисполнившись достоинства. Несмотря на тщедушную наружность, несмотря на то что еще несколько минут назад он смущался и терялся, теперь в его облике вдруг проступило величие, почти как в облике миледи.
– Да будет известно вашей светлости, что мой долг – говорить с прихожанами на любые темы, в том числе на такие, относительно которых наши мнения расходятся. Я не вправе молчать лишь потому, что другие со мной не согласны.
Большие синие глаза леди Ладлоу расширились от удивления и – о ужас! – от гнева, что кто‑то смеет говорить с ней подобным образом. Боюсь, мистер Грей поступил не слишком благоразумно. Он и сам, по‑видимому, опасался последствий, но твердо решил не отступать, а там будь что будет. На минуту воцарилась тишина. Затем миледи сказала ему:
– Мистер Грей, при всем уважении к вашей прямоте, я не вполне понимаю, на каком основании молодой человек вашего возраста и положения считает себя лучшим судией, нежели его многоопытный визави. Я сужу с высоты своей долгой жизни и определенного веса в обществе.
– Ежели я, мадам, будучи главой прихода, должен иметь мужество говорить правду – как я ее разумею – простым и бедным людям, я тем более не должен молчать, когда передо мной особа титулованная и богатая.
Лицо мистера Грея свидетельствовало о той крайней степени возбуждения, которая у детей всегда заканчивается слезами. В своем взвинченном состоянии он мог сказать и сделать то, что было противно его натуре и чего он никогда не сказал и не сделал бы, если бы этого не требовал от него священный долг пастора. В такие мгновения любая мелочь обретает преувеличенное значение, усугубляя душевную муку. Внезапно до его сознания дошел факт моего с Мэри присутствия, и он окончательно смешался.
Миледи вспылила:
– Не кажется ли вам, милостивый государь, что вы сильно уклонились от исходного предмета разговора? Но коли вы все твердите о вверенном вам приходе, позвольте еще раз напомнить вам, что Хэрманова пустошь лежит за его пределами и вы вовсе не в ответе за нравы и обычаи безродных пришлых людей, поселившихся на этом несчастном клочке земли!
– Мадам, как видно, я только навредил Грегсону, затеяв с вами разговор о его деле. Прошу меня простить, и на сем позвольте мне откланяться.
Он поклонился, и было видно, что он чрезвычайно расстроен. Леди Ладлоу заметила выражение его лица.
– Прощайте! – громко сказала она. – И помните: Джоб Грегсон – известный браконьер и мошенник, но вы не обязаны отвечать за все, что творится на Хэрмановой пустоши!
Ее слова настигли его уже возле дверей, и он что‑то пробормотал: мы с Мэри расслышали (находясь ближе к нему), миледи – нет.
– Что он сказал? – спросила она, едва за ним закрылась дверь. – Я не услышала.
Мы с Мэри переглянулись, и я ответила:
– Он сказал, миледи: «Боже, помоги мне! Ибо я в ответе за все зло, которое не смог предотвратить».
Миледи резко повернулась к нам спиной. Впоследствии Мэри Мейсон говорила, будто бы ее светлость рассердилась на нас обеих за то, что мы присутствовали при ее разговоре с мистером Греем, а на меня еще и за то, что я передала ей его слова. Но я не чувствовала за собой вины.
Через несколько минут миледи позвала нас в экипаж.
Леди Ладлоу всегда сидела одна на сиденье, лицом по ходу движения, а мы, ее молодые компаньонки, – спиной. Таково было негласное правило, которое никому не приходило в голову оспаривать, хотя некоторым нежным барышням от такой езды иногда делалось дурно до обморока. Во избежание подобных казусов миледи в любую погоду держала окна кареты открытыми и потому временами страдала ревматизмом, но от заведенного порядка не отступала. В тот день она не следила за дорогой и кучер сам выбирал путь. В карете было непривычно тихо – миледи сидела молча, с видом серьезным и строгим. Обычно поездки с ней доставляли большое удовольствие (тем, кто не ждал неприятностей от езды спиной вперед): миледи очаровательно беседовала с нами и рассказывала о разных случаях, которые происходили с ней в тех или иных местах – в Париже и Версале во дни ее молодости; в Виндзоре, Кью и Уэймуте в бытность ее фрейлиной королевы; и так далее. Но в тот день она точно воды в рот набрала. И вдруг ни с того ни с сего высунула голову в окно:
– Джон Футмен, где это мы? На Хэрмановой пустоши?
– На ней, ваша светлость, – ответил кучер‑лакей в ожидании новых вопросов или распоряжений.
Миледи немного подумала и объявила, что хочет здесь сойти.
Она вышла из кареты, а мы молча посмотрели друг на друга и стали глядеть ей вослед. С присущим миледи изяществом она легко переступала маленькими ножками в туфлях на высоких каблуках (по моде времен ее молодости) с одного сухого пятна земли на другое, легко лавируя между лужами желтой застойной воды, которая вечно скапливается на поверхности глинистой почвы. Джон Футмен отправился за ней. Он очень старался сохранить важность поступи и при этом не забрызгать грязью свои безупречно белые чулки. Внезапно миледи обернулась и что‑то сказала ему, после чего он возвратился к карете, весьма обрадованный и вместе с тем озадаченный.
Миледи же пошла дальше, к скоплению глинобитных хижин под дерновыми крышами у дальнего края пустоши. Издали, имея возможность видеть, но не слышать, мы с интересом наблюдали за этой пантомимой. Вероятно, леди Ладлоу была достаточно хорошо знакома с внутренним устройством подобных жилищ, чтобы замешкаться у входа и даже обратиться к кому‑то из детей, игравших посреди грязных луж. Потом она все‑таки скрылась в одной из лачуг. Нам показалось, что прошло немало времени, прежде чем она вышла оттуда; на самом деле, думаю, ее не было видно всего минут восемь‑десять. Назад она шла, низко склонив голову, словно бы непрерывно глядя себе под ноги, чтобы не ступить в грязь, однако ее беспокоило вовсе не это, а тяжелые мысли и сомнения.
Она уселась на свое место в карете, еще не решив, куда ехать дальше. Джон Футмен стоял у окошка с непокрытой головой и ждал приказа.
– В Хатауэй! А вы, голубушки, если устали или должны выполнять задание миссис Медликотт, можете вернуться домой. Я довезу вас до поворота на Барфорд, оттуда быстрым шагом всего четверть часа.
К счастью, мы не кривя душой могли сказать ей, что миссис Медликотт в нас не нуждается. Пока мы с Мэри сидели одни и перешептывались, мы обе пришли к выводу, что миледи наверняка отправилась в дом Джоба Грегсона, и теперь сгорали от любопытства узнать, чем все закончится. Какая уж тут усталость! Короче говоря, мы поехали с ней в Хатауэй. Хозяин поместья, мистер Гарри Лейтем, холостяк лет тридцати – тридцати пяти, лучше чувствовал себя на приволье, нежели в светской гостиной и обществу дам предпочитал компанию таких же, как он, любителей охоты.
Миледи, разумеется, не вышла из кареты: мистер Лейтем обязан был выказать свое почтение и предстать перед ней. Она лишь велела его дворецкому (который сильно смахивал на егеря и этим разительно отличался от нашего напудренного, почтенного, безупречного джентльмена‑дворецкого в Хэнбери) передать от нее поклон своему господину и сказать, что она желала бы переговорить с ним. Вообразите, как мы обрадовались и навострили уши, дабы ничего не упустить из предстоявшего разговора, хотя очень скоро радость сменилась сожалением – когда мы увидели, насколько смутило наше присутствие бедного сквайра. Ему и без того было бы неприятно отвечать на вопросы миледи, а тут пришлось держать речь перед зрителями в лице двух любопытных барышень!
– Помилуйте, мистер Лейтем, – без предисловий начала миледи, слишком взволнованная своими мыслями, чтобы соблюдать политес, – что это за история с Джобом Грегсоном?
Вопрос рассердил мистера Лейтема, но он не посмел выразить недовольство в словах.
– Я выписал ордер на взятие его под стражу, миледи, – за воровство. Только и всего. Вам, несомненно, известна его гнилая натура. Он без зазрения совести расставляет силки и сети на дичь и ловит рыбу, где ему вздумается. От браконьерства до воровства один шаг!
– Верно, верно, – согласилась леди Ладлоу: именно по этой причине браконьерство наводило на нее ужас. – Но я полагаю, человека сажают в тюрьму не за дурную натуру.
– А как же бродяги и нищие? – напомнил мистер Лейтем. – Человека можно отправить в тюрьму за бродяжничество – не за какой‑то особый проступок, заметьте, а за образ жизни.
Казалось, он сумел взять верх над миледи, но после недолгой паузы она парировала:
– В данном случае вы отправили человека в тюрьму, признав его виновным в воровстве. А жена его уверяет, что в тот день он находился за несколько миль от Хоумвуда, где произошла кража, и может это доказать. Она говорит, что у вас есть доказательство его невиновности…
Мистер Лейтем, насупившись, перебил ее:
– Ничего подобного у меня не было, когда я выписал ордер на арест. А если у моих коллег появились новые доказательства, они могли принять их во внимание и вынести то решение, какое считали нужным. С них и спрашивайте. В конце концов, это они отправили его в тюрьму. Я не обязан за них отвечать.
Миледи редко выказывала нетерпение, но в тот раз мы видели, как в ней нарастает досада: ее туфелька на высоком каблуке беспрестанно постукивала по полу кареты. И тут мы с Мэри со своего сиденья напротив миледи увидели сквозь открытую дверь усадьбы фигуру мистера Грея в полумраке прихожей. Очевидно, приезд леди Ладлоу прервал его разговор с мистером Лейтемом, но он должен был хорошо слышать каждое ее слово. Ни в коей мере не подозревая об этом, миледи возразила мистеру Лейтему, пытавшемуся снять с себя всякую ответственность, почти теми же словами, которые услышала от мистера Грея (в нашей передаче) каких‑нибудь два часа назад:
– Уж не хотите ли вы сказать, мистер Лейтем, что не считаете себя ответственным за всякую несправедливость или беззаконие, каковые вы могли бы предотвратить, но не предотвратили? А в этом деле первоисточником неправедного суда стала ваша собственная ошибка. Жаль, вас не было со мной, когда по пути к вам я зашла в дом этого несчастного, и вы не видели, в каком бедственном положении находится его семья.
Она понизила голос, и мистер Грей, чтобы лучше слышать ее, сделал несколько шагов вперед, скорее всего безотчетно. Теперь мы с Мэри ясно видели его, а мистер Лейтем наверняка услыхал за спиной его шаги и понял, что священник слышит и одобряет каждое слово миледи. Мистер Лейтем еще больше насупился, однако деваться некуда – миледи есть миледи! – и он не смел говорить с ней так, как говорил бы с мистером Греем. Леди Ладлоу заметила на его лице выражение угрюмого упрямства, и это вывело ее из себя, я никогда еще не видела ее в таком раздражении.
– Уверена, сэр, что вы не откажетесь принять от меня залог. Предлагаю отпустить осужденного под залог и мое поручительство: я обязуюсь, что он явится в суд на последующие слушания. Что вы на это скажете, мистер Лейтем?
– Миледи, по закону осужденный за воровство не может быть отпущен под залог.
– Полагаю, закон писан для обычных случаев. Мы же говорим о случае необычном. Исключительно вам в угоду, как я узнала, и вопреки всем доказательствам человека посадили за решетку. Через два месяца он сгниет в тюрьме, а его жена и дети умрут с голоду. Я, леди Ладлоу, беру его на поруки и обязуюсь обеспечить его явку на слушания в ходе ближайшей квартальной сессии.
– Но это будет нарушение закона, миледи!
– Ба‑ба‑ба! Кто составляет законы? Такие, как я, – в палате лордов; такие, как вы, – в палате общин. И мы, принимающие законы в часовне Святого Стефана, можем позволить себе иногда пренебречь их формальной стороной, ежели твердо знаем, что за нами правда, что мы творим справедливость в своем отечестве, среди своего народа.
– Да за такие вольности лорд‑лейтенант, как только ему донесут, лишит меня судейской должности!
– Это было бы на благо графству, Гарри Лейтем, да и вам тоже… если вы собираетесь продолжать в том же духе. Хороши жрецы правосудия – что вы, что ваши собратья‑магистраты! Я всегда говорила, что честный деспотизм – наилучшая форма правления, а теперь и подавно так считаю, глядя на ваш судейский кворум. Милые мои! – внезапно обратилась она к нам. – Если вас не слишком утомит пешая прогулка до дому, я попрошу мистера Лейтема сесть ко мне в карету и мы сейчас же поедем в Хэнли вызволять беднягу из тюрьмы.
– Молодым леди не подобает в такой час одним идти по полям, – неуклюже возразил мистер Лейтем, пытаясь уклониться от поездки с миледи и вовсе не горя желанием прибегнуть к противозаконным мерам, на которые она его толкала.
И тогда вперед смело выступил мистер Грей. Он готов был на все, лишь бы устранить препятствие, способное помешать освобождению узника. Видели бы вы лицо леди Ладлоу, когда она внезапно поняла, что он все это время, затаив дыхание, следил за ее беседой с мистером Лейтемом! На наших глазах разыгралась поистине театральная сцена. Ведь все, что она говорила, было зеркальным отражением того, что час или два назад, к ее великому неудовольствию, говорил мистер Грей. Она распекала мистера Лейтема в присутствии человека, которому сама же отрекомендовала сквайра истинным джентльменом, столь благоразумным и столь уважаемым в графстве, что нельзя было сомневаться в добропорядочности его поступков. Итак, мистер Грей вызвался проводить нас в Хэнбери‑Корт. И еще прежде чем он успел закончить фразу, к миледи вернулось ее обычное самообладание. В тоне ее ответа ему не сквозило ни удивления, ни досады.
– Благодарю вас, мистер Грей. Я не знала, что вы здесь, но, кажется, я догадываюсь, зачем вы здесь. Наша нечаянная встреча напомнила мне о том, что я должна повиниться перед мистером Лейтемом. Мистер Лейтем, я говорила с вами довольно резко… совсем позабыв – пока не увидела мистера Грея, – что не далее как сегодня мы с ним решительно разошлись во мнениях по поводу дела Грегсона: я придерживалась точно такого же, как у вас, взгляда на всю эту историю, полагая, что для нашего графства будет лучше избавиться от Джоба Грегсона или любого другого вроде него, виновен он в краже или нет. Мы не вполне дружески расстались с мистером Греем, – прибавила она, слегка поклонившись священнику, – но потом я случайно оказалась возле дома Джоба Грегсона и увидела его жену… И тогда поняла, что мистер Грей прав, а я заблуждалась. Поэтому с непоследовательностью, свойственной, как известно, нашему полу, я приехала сюда выговаривать вам, – с улыбкой сказала миледи мистеру Лейтему, все еще насупленному, даже после ее улыбки, – за то, что вы упорствуете в своем мнении, которое я разделяла еще час назад. Мистер Грей, – завершила она с поклоном, – молодые леди премного благодарны вам за любезное предложение; примите также и мою благодарность. Мистер Лейтем, вы не откажете съездить со мной в Хэнли?
Мистер Грей низко поклонился и густо покраснел. Мистер Лейтем что‑то пробормотал – слов мы не разобрали; по всей видимости, в них выразилось вялое сопротивление. Пропустив его ропот мимо ушей, леди Ладлоу невозмутимо ждала, когда он займет свое место. И едва мы сошли с проезжей дороги, я краем глаза заметила, как мистер Лейтем с видом побитой собаки полез в карету. Признаться, я ему не завидовала: миледи была настроена очень решительно. Но я и теперь думаю, что он справедливо считал цель их поездки противозаконной.
В нашей пешей прогулке до дому не было ничего, кроме скуки. Честно говоря, мы совсем не боялись ходить одни и нам было бы куда веселее без такого провожатого, как мистер Грей, который наедине с нами тотчас превратился в неловкого, беспрестанно краснеющего молодого человека. Возле каждого перелаза в изгороди он впадал в суетливое замешательство – то первый лез наверх, желая оттуда помочь нам взобраться, то вдруг вспоминал, что полагается пропустить дам вперед, и торопливо возвращался вниз. Он был напрочь лишен светской непринужденности, как заметила однажды миледи, но, когда дело касалось пасторского служения, в нем просыпалось необычайное достоинство.

Глава третья

Если мне не изменяет память, почти сразу после описанных выше событий я впервые почувствовала боль в бедре, а кончилось тем, что я на всю жизнь осталась калекой. После нашей прогулки в сопровождении мистера Грея я, кажется, еще только раз ходила пешком и тогда уже заподозрила (хотя никому ничего не сказала), что для меня не прошел даром смелый соскок с верхней ступеньки перелаза, который я по неосторожности совершила во время путешествия от усадьбы мистера Лейтема до Хэнбери‑Корта.
С тех пор много воды утекло, и на все воля Божья… Я не стану утомлять вас рассказом о том, какие мысли и чувства овладели мной, когда я поняла, что за жизнь ожидает меня… о том, как часто я поддавалась отчаянию и хотела скорей умереть. Вы сами можете представить, каково это для здоровой, подвижной, деятельной семнадцатилетней девушки, жаждавшей преуспеть в жизни, чтобы, используя свое новое положение, помогать своим братьям и сестрам, – каково в одночасье превратиться в беспомощного инвалида без всякой надежды на исцеление и чувствовать себя лишь обузой. Скажу только одно: даже это великое, беспросветное горе подчас оборачивалось благословением, и главным подарком судьбы была доброта леди Ладлоу, взявшей меня на свое особое попечение. Теперь, на склоне лет, когда я целыми днями лежу совсем одна, прикованная к постели, мысли о ней согревают мне душу!
Миссис Медликотт оказалась превосходной сиделкой, и я навеки благодарна ее светлой памяти. Однако там, где требовался не просто уход, ей бывало нелегко со мной. Я подолгу не могла унять горькие слезы – боялась, что мне придется уехать домой, и спрашивала себя, что же будет, ведь моим домашним и без калеки несладко живется… К этому страху примешивались другие, от них гудела голова, но далеко не все свои тревоги я могла откровенно высказать миссис Медликотт. Она не знала иного способа утешить меня, кроме как незамедлительно принести мне что‑нибудь «вкусненькое» или «питательное», искренне полагая, что чашка подогретого желе из телячьих копыт есть наилучшее средство от любых невзгод.
– Вот, милая, покушайте, – приговаривала она. – Полно вам горевать по тому, чего уже не исправишь.
Вероятно, убедившись наконец в бесполезности самого расчудесного съестного, она признала свое поражение. Однажды я, хромая, сошла вниз, чтобы увидеться с доктором, которого провели в гостиную миссис Медликотт – комнату, сплошь уставленную буфетами со всевозможными припасами и сластями (благодаря ее неустанным трудам в доме всегда были лакомства, хотя сама она к ним не притрагивалась), – а когда возвращалась к себе, сославшись на необходимость разобрать свои вещи, но с тайным намерением проплакать остаток дня, меня на полпути перехватил Джон Футмен, посланный миледи сообщить мне, что я должна сейчас же явиться в ее «будуар» – приватную гостиную, расположенную, как я уже говорила, описывая свой приезд в Хэнбери, в самом конце длинной анфилады. С того дня я туда больше не заходила. Когда миледи звала нас почитать ей вслух, она садилась в своей «тихой» комнатке, или кабинете, позади которого и находился ее будуар. Должно быть, лица высокого звания не чувствуют потребности в том, что столь ценится нами, нижестоящими, – я говорю о возможности уединиться. Мне кажется, в личных покоях миледи не было помещения с одной‑единственной дверью – каждое имело по меньшей мере две, а некоторые три или четыре. Отчасти это объяснялось необходимостью держать под рукой прислужниц: при спальне – горничную Адамс, а при будуаре и кабинете – миссис Медликотт, которой предписано было сидеть в боковой комнате, примыкавшей к будуару миледи (с противоположной стороны к нему примыкала общая гостиная), и являться к госпоже по первому ее зову.
Чтобы яснее представить себе устройство дома, нарисуйте мысленно большой квадрат и разделите его чертой пополам. На одном конце черты будет парадный вход с главным холлом; на другом – задний вход с террасы, торцом упирающейся в старую крепостную стену из серого камня с низкой массивной дверью, некогда служившей потайным ходом; за стеной располагаются службы и хозяйственный двор. Люди, приходившие к миледи по делам, обыкновенно пользовались задним входом. Для самой миледи это был кратчайший путь в сад из ее личных покоев: ей всего только нужно было пройти через комнату миссис Медликотт в малый холл, выйти на террасу, протянувшуюся до угла дома, повернуть направо и по широкой лестнице с низкими ступенями спуститься в прелестный сад с убегавшими вдаль лужайками, веселыми цветниками, торжественными лаврами и прочими декоративными кустами, пышно‑зелеными или усыпанными соцветиями; еще дальше высились деревья – тут раскидистые вязы, там ажурные лиственницы, чьи нижние ветви почти касались земли. Все это великолепие было оправлено, так сказать, в темную раму лесов. В годы правления королевы Анны старый замок хотели перестроить, но на полную модернизацию денег не хватило, поэтому новыми высокими окнами обзавелись только парадные покои, включая анфиладу гостиных и комнаты с видом на террасу и сад; ко времени моего приезда в Хэнбери даже новые окна успели состариться – летом и зимой их обвивали одревесневшие побеги ползучей розы, жимолости и пираканты.
Но вернемся к тому дню, когда я с трудом доковыляла до покоев миледи, изо всех сил стараясь скрыть, что чуть не плачу от боли. Не знаю, догадалась ли она о моих мучениях. По ее словам, она послала за мной, желая навести порядок в ящиках своего бюро, для чего ей нужна помощница. Миледи попросила меня – словно я делала ей одолжение – поудобнее устроиться в глубоком мягком кресле возле окна. (К моему приходу все было уже приготовлено – и скамейка под ноги, и столик у подлокотника.) Возможно, вы удивитесь, отчего она не предложила мне сесть или лечь на диван. Ответ очень прост: дивана в ее комнате не было, хотя через день или два он там появился. Мне кажется, что и большое мягкое кресло принесли туда нарочно для меня – при нашем первом свидании миледи сидела в другом, я его отлично запомнила: резное, с позолотой, увенчанное графской короной кресло. Однажды, когда миледи не было в комнате, я решила из любопытства посидеть на нем – проверить, сильно ли оно стесняет движения, – и нашла его страшно неудобным. Мое же кресло (которое я позже не только называла, но и считала своим) было до того мягкое и уютное, что тело поистине блаженствовало в нем.
Несмотря на удобство моего кресла, в тот первый день (да и в последующие, пока все было внове для меня) я чувствовала себя довольно скованно. Однако надоедливая боль, из‑за которой я постоянно пребывала в унынии, сама собой утихла, как только мы принялись извлекать из ящиков старинного бюро разные курьезные вещицы. Многие из них вызывали у меня немое изумление: зачем нужно было их сохранять? Скажем, какой‑нибудь клочок бумаги с десятком написанных на нем обычных, незначительных слов, или обломок хлыстика для верховой езды, или невзрачный камень – таких камней я могла бы набрать целый кулек во время любой прогулки. Теперь я понимаю, что во мне говорило невежество. Ведь то были куски драгоценного мрамора, объяснила миледи, из которого выкладывались полы во дворцах римских императоров. Давным‑давно, когда она была еще молоденькой девушкой и совершала большое путешествие по континентальной Европе, ее родственник, сэр Хорас Манн, тогдашний не то посол, не то посланник во Флоренции, советовал ей сходить на поля, где крестьяне расчищали почву под посадку лука, и собрать все, какие попадутся, кусочки мрамора. Она послушалась его и собранный мрамор хотела отдать в работу, чтобы ей сделали столешницу, да так и не отдала – камни, облепленные грязью с луковых полей, многие годы лежали в ящиках бюро. Однажды я предложила вымыть их с мылом, но миледи сказала: ни в коем случае, ведь это «земля Рима», хотя, по‑моему, грязь – она и есть грязь.
А вот ценность других реликвий мне не нужно было объяснять. Я имею в виду локоны волос (при каждом имелась аккуратная памятная записочка), на которые миледи всегда смотрела с великой печалью; или же медальоны и браслеты с миниатюрными портретами – действительно крошечными в сравнении с теми, какие делают в наши дни, оттого их по праву называли миниатюрами: иногда, чтобы разглядеть выражение лица или отдать должное искусству живописца, требовалось вооружиться микроскопом. Мне кажется, маленькие эмалевые портреты не отзывались в душе миледи такой неизбывной болью, как упомянутые локоны волос. Оно и понятно, ведь волосы – частичка настоящей материи, оставшаяся от некогда живых и горячо любимых существ, к которым более уже не прикоснешься, которых нельзя ни обнять, ни приласкать, ибо они давно лежат в земле, обезображенные, неузнаваемые, – за исключением, может быть, волос, тех же самых, что в ее скорбной коллекции. В конце концов, портреты – всего лишь картинки, и люди на них ненастоящие, при всем внешнем сходстве с оригиналом. Спешу оговориться, что это мои собственные домыслы: миледи редко высказывала свои чувства. Во‑первых, она принадлежала к титулованной знати, а люди ее круга, по ее же словам, говорят о своих чувствах только с равными себе, да и то лишь в особых случаях. Во‑вторых (и здесь я вновь хочу поделиться с вами собственными размышлениями), она была единственным ребенком в семье, наследницей солидного состояния, и потому приучила себя больше думать, нежели говорить, как и подобает всякой хорошо воспитанной наследнице. В‑третьих, она намного пережила своего мужа, и в годы ее вдовства рядом с ней не было близкого человека одних с нею лет, с которым ее связывали бы общие воспоминания, минувшие радости и печали. Дольше других при ней состояла миссис Медликотт, в некотором роде ее подруга; к миссис Медликотт миледи обращалась почти по‑родственному и чаще, чем ко всем прочим домочадцам, вместе взятым. Но та была по природе молчалива и не расположена к пространным ответам. В итоге больше других с леди Ладлоу разговаривала горничная Адамс.
Проведя со мной около часа за разбором вещей в бюро, миледи объявила, что на сегодня наша работа окончена; к тому же подошло время ее ежедневной прогулки в карете. Она оставила меня одну, а чтобы я не скучала, возле моего кресла по одну руку лежал том гравюр с картин мистера Хогарта (не рискну приводить их названия, хотя миледи определенно не видела в них ничего зазорного), а по другую, на аналое, – ее огромный молитвенник, раскрытый на вечерних псалмах для чтения в тот день. Мельком взглянув на приготовленные для меня книги, я нашла себе иное развлечение и начала с любопытством осматривать комнату. Стена с камином была вся обшита дубовыми панелями, уцелевшими от старого убранства дома, тогда как другие стены были оклеены расписными индийскими обоями с изображениями птиц, зверей и насекомых. На панелях и даже на потолке теснились гербы различных семейств, с которыми Хэнбери породнились через брак. Интересно, что в комнате почти не видно было зеркал, а между тем прапрадед миледи, служивший послом в Венеции, привез оттуда множество зеркальных пластин, и одна из парадных гостиных, богато отделанная зеркалами, так и называлась – Зеркальная зала. Зато в изобилии имелись фарфоровые вазы всех форм и размеров, как и фарфоровые чудища, или божки, на которых я не могла смотреть без содрогания, хотя миледи, кажется, чрезвычайно ими дорожила. Срединная часть узорного паркета, набранного из дерева редких пород, была покрыта толстым ковром; двери располагались одна против другой и состояли из двух тяжелых створок, разъезжавшихся в стороны по вделанным в пол медным желобам (ковер не позволял установить обычные распашные двери). В комнате было два высоких, почти под потолок, но очень узких окна, и под каждым имелась глубокая ниша с сиденьем. В воздухе разливалось благоухание – частично от цветов за окнами, частично от стоявших внутри огромных ваз‑ароматниц, называемых «попурри». Миледи очень гордилась своим умением подбирать ароматы. Ничто так не выдает породу, как тонкое обоняние, уверяла она. При ней мы никогда не упоминали о мускусе: все в доме знали о ее отвращении к этому запаху и о том, что за неприязнью к нему скрывалась целая теория, будто бы всякий аромат животного происхождения не обладает изысканной чистотой и не может доставить удовольствие человеку благородной крови, потому что в его семье из поколения в поколение прививалась тонкость чувств. Посмотрите, говорила она, как охотники выводят породу собак с особо острым нюхом и как эта способность передается от одного поколения животных к другому; не станем же мы подозревать собак с чутким носом в фамильной спеси и похвальбе потомственными привилегиями: наследственный дар – не фантазия! Так вот, в Хэнбери‑Корте о мускусе никто не заикался. Под запретом были также бергамот и полынь, несмотря на свою несомненно растительную природу. Два этих запаха миледи считала вульгарными. Если она приглядывалась к молодому человеку – скажем, узнав, что тот сватается к ее служанке, – и видела, как он в воскресенье выходит из церкви с веточкой одного из упомянутых растений в петлице, лицо ее омрачалось. Ей уже чудился любитель грубых удовольствий; я даже не исключаю, что из любви к острым ароматам миледи делала вывод о наклонности к пьянству. Однако вульгарные запахи не следовало путать с банальными. К банальным ею относились фиалка, гвоздика, шиповник, а также роза и резеда (в саду на клумбе) или жимолость (в тенистых аллеях). Украсить свое платье любым из этих цветков вовсе не означало проявить дурновкусие; сама королева, восседая на троне, возможно, не отказалась бы приколоть себе на грудь душистый букетик. В пору цветения гвоздик и роз каждое утро на стол миледи ставили вазу со свежими цветами. Среди наиболее стойких запахов миледи отдавала предпочтение лаванде и медовнику – в виде натуральных сухих смесей, а не готовых экстрактов. Лаванда напоминала ей о старых обычаях, о скромных деревенских палисадниках и их хозяевах, которые с поклоном подносили ей синие пучки лаванды. Медовник же рос в дикой природе, на лесистых склонах с легкой почвой и чистым воздухом. Дети бедняков ходили собирать для миледи это растение и за свои труды всегда получали от нее блестящие новенькие пенни; каждый год в феврале милорд, ее сын, присылал ей мешочек пенни, только что отчеканенных на лондонском монетном дворе.
Розовое масло миледи с трудом выносила: оно ассоциировалось у нее с лондонским Сити и купчихами – чересчур приторный, навязчивый, тяжелый запах. По той же причине она не жаловала ландыши. С виду ландыш бесспорно прекрасен (миледи никогда не скрывала своего восхищения), в нем все изысканно – цвет, форма… все, кроме запаха. Слишком крепок! Великая наследственная способность, которой так гордилась миледи – и гордилась не зря, ибо я ни у кого больше не наблюдала столь тонко развитого обоняния, – наглядно обнаруживалась в том, что миледи могла своим чутким носом уловить нежнейшую ноту аромата, поднимавшегося от грядки садовой земляники поздней осенью, когда листья сохнут и отмирают. Одной из немногих книг в комнате миледи был томик Бэконовых «Опытов»; и если бы вам вздумалось взять его в руки и раскрыть наугад, вы непременно попали бы на эссе о садах.
– Послушайте, – говорила, бывало, миледи, – что пишет великий философ и государственный муж. «За ней, – (чуть выше он упоминает фиалку, моя милая), – можно назвать розу моховую…» Помните тот большой куст на углу южной стены, под окнами Голубой гостиной? Это и есть моховая, или мускусная, роза, прозванная еще розой Шекспира; ныне она почти перевелась в нашем королевстве. Но вернемся к лорду Бэкону: «…и земляничный лист, который пахнет особенно сладко, когда увядает». Так вот, представители рода Хэнбери всегда умеют распознать этот упоительный, нежный, сладостно свежий земляничный дух. Видите ли, во времена лорда Бэкона не заключалось столько браков между королевским двором и Сити, как в последующие, начиная с правления его величества Карла Второго, который вечно страдал от нехватки денег. Но в эпоху королевы Елизаветы родовая английская знать была еще совершенно отдельной людской породой; никто ведь не спорит, что ломовые лошади (пусть и очень полезные на своем месте) – не то же самое, что чистокровные Чилдерс или Эклипс, хотя все они принадлежат к одному виду животных. Точно так же те из нас, в ком течет славная древняя кровь, отличаются от прочих людей. Следующей осенью, моя милая, непременно испытайте себя – сможете ли вы услышать дивный аромат засыхающих листьев садовой земляники. Как‑никак в ваших жилах есть толика крови Урсулы Хэнбери, и это дает вам надежду.
Но в октябре, сколько бы я ни принюхивалась, все было впустую, и миледи, не без волнения ожидавшая, чем закончится наш маленький опыт, отбраковала меня как негодный гибрид. Не скрою, я тяжело переживала свою неудачу, особенно когда миледи, словно для того, чтобы подчеркнуть свое превосходство, приказала садовнику посадить земляничную грядку у той стороны террасы, куда смотрели ее окна.
Но я опять перескакиваю с места на место, нарушая последовательность событий, по мере того как мне вспоминается то одно, то другое. Остается надеяться, что на старости лет я все же не уподобилась небезызвестной миссис Никльби с ее бессвязными речами! (Книжку про похождения мистера Никльби мне в детстве читали вслух.)
Мало‑помалу я стала все дни проводить в будуаре миледи – иногда подолгу сидела в своем покойном кресле с каким‑нибудь тонким шитьем для нее, или расставляла по вазам цветы, или раскладывала старые письма по разным стопкам в соответствии с почерком, чтобы затем миледи легче было навести в них порядок – какие уничтожить, а какие сохранить, – ввиду ее неминуемой смерти. Когда в комнате поставили диван, миледи нередко приказывала мне лечь и отдохнуть, если видела, что я внезапно побледнела. Еще я каждый день, превозмогая боль, совершала короткую прогулку по террасе – на этом настаивал доктор, и я подчинилась в угоду миледи.
Пока я своими глазами не увидела изнанку повседневной жизни гранд‑дамы, жизнь эта рисовалась мне нескончаемой чередой забав и удовольствий. Не знаю, как другие титулованные особы, но миледи не терпела праздности. Начать с того, что она должна была постоянно вмешиваться в управление обширной вотчиной Хэнбери. В свое время имение было заложено, а вырученные за него деньги пошли на улучшение шотландских владений покойного милорда; однако миледи непременно желала выплатить долг по закладной, дабы после ее смерти Хэнбери‑Корт без каких‑либо обременений унаследовал ее сын, тогда уже носивший титул графа Хэнбери. Полагаю, в ее глазах сей титул (хотя и доставшийся ему по женской линии) весил больше, чем титул лорда Ладлоу вкупе с еще пятью или шестью другими, менее значимыми.
Для того чтобы освободить имение из залога, требовалось вести хозяйство умно и осмотрительно, и миледи, не жалея сил, старалась во все вникать сама. У нее имелся гроссбух с вертикально расчерченными страницами – на каждой по три столбца. В первый заносились дата и имя арендатора, обратившегося к ней с письмом по какому‑то делу; во втором кратко излагалось содержание письма, которое обыкновенно сводилось к той или иной просьбе. Однако продираться к просьбе нужно было через такие дебри совершенно излишних слов, несусветных разъяснений и пустых оправданий, что управляющий мистер Хорнер недаром сравнивал это занятие с поиском иголки в стоге сена. Так вот, во втором столбце помещалась та самая «иголка», очищенная от словесной шелухи, и миледи, просматривая наутро свежие записи в гроссбухе, сразу могла ухватить суть обращения просителя. Иногда она требовала показать ей исходное письмо, иногда просто отвечала «да» или «нет»; нередко посылала за очками и документами, которые внимательно изучала вместе с мистером Хорнером на предмет соответствия некоторых просьб (к примеру, о разрешении вспахать пастбище) условиям договора аренды. По четвергам с четырех до шести часов пополудни она принимала арендаторов лично. Утренние часы больше устроили бы миледи, если говорить о ее персональном удобстве, и, насколько мне известно, в былые времена эти приемы (аудиенции на языке миледи) всегда происходили до полудня. На призывы мистера Хорнера вернуться к прежней практике миледи отвечала, что для фермера это означало бы потерять целый день, ведь ему нужно было бы прилично одеться и до обеда забыть про работу (у себя дома миледи желала видеть своих арендаторов одетыми как на праздник; возможно, она не проронила бы ни слова, просто медленно вынула бы очки, молча водрузила их на нос и смерила бедолагу в грязных обносках таким строгим, осуждающим взглядом, что надо было обладать поистине крепкими нервами, чтобы не вздрогнуть и не уразуметь в тот же миг: как ты ни беден, прежде чем в следующий раз показаться в приемной ее светлости, научись пользоваться водой и мылом, иголкой и ниткой). По четвергам для арендаторов из дальних мест в столовой для прислуги накрывали ужин, к которому приглашались и все иные приходящие. Хотя время дорого, говаривала миледи, и после беседы с ней у них остается не так уж много часов для работы, люди нуждаются в пище и отдыхе, и она сгорела бы со стыда, если бы за тем и другим они отправились в трактир «Атакующий лев» (ныне переименованный в «Герб Хэнбери»). За ужином арендаторы могли вдоволь пить пиво, а когда еда была убрана, перед каждым из сидевших за столом ставили кружку доброго эля и старший из них, встав с места, провозглашал тост за здоровье мадам. После эля гостям полагалось разойтись по домам; во всяком случае, других бодрящих напитков не подавали. Арендаторы называли миледи не иначе как «мадам»: для них она была в первую голову замужняя наследница владений и титула Хэнбери и только потом вдова лорда Ладлоу, о коем ни сами они, ни их предки ничего не знали; более того, имя покойного лорда вызывало у них глухое неодобрение, истинную причину которого сознавали лишь те немногие, кто понимал, что означало взять ссуду под залог имения и потратить деньги мадам на обогащение худых шотландских угодий милорда.
Я совершенно уверена – постоянно находясь, так сказать, за кулисами и пользуясь возможностью многое видеть и слышать, пока сама неподвижно сидела или лежала в комнате миледи, связанной открытыми в течение дня дверями с соседней приемной, где леди Ладлоу обсуждала дела с управляющим и давала аудиенции своим арендаторам, – так вот, повторю, я уверена, что мистер Хорнер про себя тоже досадовал на злосчастный залог, съедавший уйму денег. И вероятно, когда‑то он все же высказал свои мысли миледи: в ее обращении с ним ощущался легкий холодок обиды, а в его покорной почтительности – признание вины, хотя временами его несогласие вновь прорывалось наружу; это случалось каждый раз, когда нужно было платить процент по закладной или когда миледи снова и снова отказывалась тратить деньги на свои личные потребности, что мистер Хорнер считал абсолютно необходимым и приличествующим ей как наследнице Хэнбери. Ее допотопные громоздкие экипажи не шли ни в какое сравнение с усовершенствованными повозками окрестных аристократов. Мистер Хорнер мечтал бы заказать наконец для миледи новую карету. Под стать экипажам были и лошади, уже выслужившие свой срок, а между тем лучшие жеребцы из конюшни миледи продавались за наличные. Ну и так далее. Милорд, ее сын, возглавлял посольство в какой‑то иностранной державе, и мы все гордились его блестящими успехами, однако высокое положение предполагает большие расходы, и миледи скорее согласилась бы сесть на хлеб и воду, чем просить сына помочь ей выкупить поместье из заклада, притом что это было бы только в его интересах.
Я замечала, что со своим верным и неизменно почтительным управляющим миледи говорила иногда строже, чем с другими, угадывая, вероятно, его молчаливое несогласие с распределением доходов от родового имения Хэнбери – слишком дорого, на его взгляд, обходилось ей поддержание земель и статуса графа Ладлоу.
Покойный лорд, супруг миледи, был моряк и любил жить широко, как многие моряки, если верить слухам (сама я моря даже близко не видала), однако же и о выгоде своей не забывал. Так или нет, теперь не важно, – миледи любила его и чтила его память, всегда с теплотой отзываясь о муже, которого, без сомнения, высоко ставила.
Мистер Хорнер, родившийся в имении Хэнбери, поначалу служил стряпчим у одного поверенного в Бирмингеме и за несколько лет городской жизни многое понял в современном устройстве общества. И хотя все свои знания он употреблял исключительно на благо миледи, она инстинктивно противилась любым новым веяниям, а в некоторых сентенциях управляющего ей чудился отвратительный привкус торгашества и корысти. Думаю, она охотно вернулась бы к первобытной системе хозяйствования без всякого участия денег – жила бы тем, что производится на ее земле, а излишки продукции обменивала бы на другие необходимые вещи.
По выражению миледи, мистер Хорнер заразился новомодными воззрениями (нынче их, правда, сочли бы безнадежно устаревшими). Так или иначе, некоторые идеи мистера Грея произвели на ум мистера Хорнера действие, сравнимое с действием искр, упавших на паклю, несмотря на то что упомянутые джентльмены в своих рассуждениях двигались, так сказать, из разных отправных точек. Мистер Хорнер хотел, чтобы каждый живущий на этом свете был человеком полезным и деятельным и чтобы как можно больше полезной деятельности способствовало процветанию земель и рода Хэнбери. Вот почему он подхватил модный призыв к образованию.
Мистера Грея не слишком заботило (заботило слишком мало, по мнению мистера Хорнера), как обстоят дела на этом свете и какое положение тот или иной человек или семейство занимает в нашем земном мире; он желал приуготовить каждого к миру грядущему, для чего необходимо понять и принять определенные доктрины веры, а значит, человек должен хоть что‑то знать об этих доктринах. Вот почему мистер Грей ратовал за образование. Мистер Хорнер всегда с волнением ждал от ребенка ответа на следующий вопрос из катехизиса: «В чем заключается твой долг перед твоим ближним?» Тогда как мистер Грей больше всего хотел бы услышать прочувствованный ответ на вопрос: «Что такое внутренняя и духовная благодать?» А леди Ладлоу, проверяя по воскресеньям наше знание катехизиса, особенно низко склоняла голову, когда звучал ответ на вопрос: «В чем заключается твой долг перед Богом?» В ту пору, о которой я вам рассказываю, вопросы мистера Хорнера и мистера Грея чаще всего оставались без ответа.
Тогда в Хэнбери еще не было воскресной школы, и мистер Грей страстно желал исправить этот недостаток. Мистер Хорнер смотрел дальше: он надеялся, что в недалеком будущем здесь откроют полноценную общеобразовательную школу, которая готовила бы толковых работников для пользы имения. Миледи и слышать не хотела ни о какой школе; в ее присутствии даже отчаянный смельчак не посмел бы обмолвиться о подобных планах.
И мистер Хорнер решил тайком научить какого‑нибудь способного, смышленого мальчика чтению и письму, чтобы со временем воспитать себе помощника. Из всех деревенских мальчишек самым подходящим для этой цели показался ему сын Джоба Грегсона, хотя из всех он был самый грязный и оборванный. Однако именно на него пал выбор мистера Хорнера. О затее своего управляющего миледи не ведала ни сном ни духом (она никогда не слушала сплетен, да и как бы она их услышала, если никто не смел первым заговорить с нею и только ждал ее вопросов), пока не случилось одно происшествие, о котором я вам сейчас и поведаю.

Глава четвертая

Итак, миледи не подозревала о взглядах мистера Хорнера на образование как способ превратить людей в полезных членов общества и еще меньше – о воплощении его взглядов на практике через избрание Гарри Грегсона своим учеником и протеже; скорее всего, до упомянутого выше досадного происшествия она понятия не имела о существовании Гарри. Теперь расскажу по порядку, как было дело.
В приемной, служившей своего рода конторой, где миледи вела деловые разговоры с управляющим и арендаторами, все стены были уставлены полками. Я сознательно не называю их книжными, хотя на них размещалось множество книг – по большей части рукописных, с разными записями, касавшимися владений Хэнбери. Книг в полном смысле слова было совсем немного: один‑два словаря, географические справочники, руководства по управлению имениями – все очень давнего года издания. (Помню, что видела там словарь Бейли; у миледи, в ее комнате, имелся также огромный словарь Джонсона, но, если мнения лексикографов расходились, она чаще отдавала предпочтение Бейли.)
В этой приемной обычно сидел лакей, готовый тотчас исполнить распоряжение миледи. Ее светлость твердо держалась старинных обычаев и любые «звонки», кроме своего ручного колокольчика, считала никчемным изобретением; прислуга должна была находиться поблизости, чтобы всегда слышать ее серебряный колокольчик – или серебряный звук ее голоса. Но не думайте, будто должность лакея была синекурой. Ему полагалось следить за вторым, задним, входом в дом, который в усадьбе попроще назывался бы черным ходом. А так как парадным крыльцом пользовалась только миледи и те из ее соседей по графству, кого она сама удостаивала визитами – ближайшие жили миль за восемь по скверной дороге, – большинство посетителей стучались в тяжелую дверь с коваными гвоздями, которая вела в дом с террасы; стучались не для того, чтобы им открыли (по приказу миледи дверь держали открытой и летом, и зимой, когда в прихожую наметало кучи снега), а для того, чтобы вышедшему на стук лакею передать свое сообщение или просьбу увидеть миледи. Помнится, мистер Грей долго не мог понять, что парадную дверь отворяют только по особым случаям, и даже когда понял, ноги сами несли его к парадному фасаду. Я впервые переступила порог дома миледи с главного входа – как и все, кто впервые посещал Хэнбери‑Корт; но после того все (за исключением избранных знакомцев миледи), словно бы по наитию, заходили с террасы. Внезапному наитию весьма способствовало присутствие на переднем дворе цепных псов устрашающего вида и размера – волкодавов хэнберийской породы, которая только здесь и сохранилась на всем нашем острове; их грозный лай раздавался днем и ночью, и всякий одушевленный или неодушевленный предмет они встречали свирепым рыком; на «свою» территорию церберы спокойно допускали лишь служителя, приносившего им корм, карету миледи вместе с четверкой лошадей и саму миледи. Надо было видеть, как ее миниатюрная фигурка приближалась к гигантским зверюгам, смиренно падавшим ниц; как эти монстры, заходясь от восторга, неотрывно следили за ее легкой поступью, били по земле тяжелыми хвостами и пускали слюни в предвкушении хозяйской ласки. Миледи совсем не боялась их, но ведь она происходила из рода Хэнбери, а согласно семейному преданию, у здешних волкодавов было врожденное чутье на всех носителей этой фамилии, чью власть над собой они безропотно признавали с тех давних пор, когда их предков, основоположников этой породы, привез с Востока достославный сэр Уриан Хэнбери, ныне лежавший в виде мраморного изваяния на своем высоком надгробии в приходской церкви. Мне говорили, что лет пятьдесят тому назад один из хэнберийских псов загрыз ребенка, по малости лет не сумевшего правильно оценить длину цепи и заступившего за опасную черту. Стоит ли удивляться, почему большинство посетителей предпочитало вход с террасы. Однако мистеру Грею все было нипочем. Конечно, он мог по рассеянности просто не замечать собак: рассказывали, что однажды, задумавшись, он проходил слишком близко и едва успел отскочить, когда они разом рванулись к нему. Но едва ли можно объяснить рассеянностью другой случай, который произошел на глазах у меня и моих подруг. В тот день мистер Грей направился к одному волкодаву и дружески потрепал его по загривку; страшный пес жмурился от удовольствия и благодарно вилял хвостом, словно приветствовал кого‑то из Хэнбери. Представьте себе наше изумление! Честно говоря, я по сей день не знаю, как это объяснить.
Но вернемся к двери с террасы и лакею в приемной.
Однажды утром до нашего слуха – я сидела в комнате миледи – донесся какой‑то спор. Постепенно он становился все жарче и продолжался так долго, что миледи дважды позвонила в колокольчик, прежде чем лакей наконец услышал и явился на зов.
– Что там за шум, Джон? – спросила его миледи.
– Какой‑то мальчик, миледи, говорит, что его послал мистер Хорнер и ему нужно видеть вашу светлость. Дерзкий мальчишка! – прибавил он себе под нос.
– Для чего ему видеть меня?
– Я спрашивал, миледи, не извольте сомневаться, но он не хочет сказать мне.
– Вероятно, какое‑то известие от мистера Хорнера, – предположила леди Ладлоу с легкой досадой: передавать ей что‑либо на словах, да еще с таким нарочным, было бы вопиющим нарушением этикета.
– Нет, миледи. Я спрашивал, не приказано ли ему передать что‑нибудь, так он говорит нет, ему нужно видеть вашу светлость, и все тут!
– В таком случае довольно разговоров, веди его сюда, – распорядилась миледи, не повышая голоса, в котором, как я упомянула, проскальзывало раздражение.
Как будто в насмешку над ничтожным визитером лакей широко раздвинул створки двери, явив хозяйскому взору худощавого, ладно скроенного мальчика с копной густых волос, которые топорщились во все стороны, словно бы под действием электрического тока; лицо у него было маленькое, круглое, загорелое, раскрасневшееся от испуга и волнения, с решительно сжатым ртом и блестящими, глубоко посаженными глазами. Он быстрым цепким взглядом окинул комнату, желая, по‑видимому, хорошенько запомнить ее, чтобы потом на досуге вызвать в памяти эту диковинную обстановку. Вероятно, он знал, что невежливо заговаривать первым с теми, кто стоит выше тебя. Так или иначе, он молчал – может быть, просто со страху язык проглотил.
– Для чего ты хотел видеть меня? – спросила миледи.
Ее спокойный и ласковый тон окончательно сбил его с толку.
– Чего изволит ваша светлость? – проговорил он в ответ, точно глухой.
– Тебя прислал мистер Хорнер. Для чего ты хотел видеть меня? – громче повторила миледи.
– С позволения вашей светлости, нынче утром мистеру Хорнеру нужно было срочно ехать в Уорик.
Лицо его странно задергалось, и он плотно сжал губы.
– Ну?
– И он уехал… срочно.
– Ну так что?
– И он оставил мне записку для вашей светлости… ваша светлость.
– Только и всего? Ты мог отдать ее моему человеку.
– Простите меня, ваша светлость, я ее потерял.
Он не сводил глаз с лица миледи; если бы не смотрел так пристально, наверняка бы расплакался.
– Надо быть внимательнее, – снисходительно пожурила его миледи. – Но ты, конечно, очень огорчен, что так вышло. Постарайся отыскать записку, в ней может быть что‑то важное.
– Простите, мэм… ваша светлость… я могу сказать, что там написано.
– Ты?! Как это понимать?
Мне стало по‑настоящему страшно. Синие глаза миледи сверкали – она была поражена, ошеломлена! Но на мальчика ее пылающий взор произвел обратный эффект, словно бы придав ему смелости. От природы сообразительный, он не мог не почувствовать, что миледи разгневана, однако продолжил свои объяснения намного быстрее и тверже:
– Миледи, мистер Хорнер выучил меня читать, писать и считать. Он очень спешил, миледи, он просто сложил записку, но не запечатал, миледи, и я прочел ее и запомнил, мне кажется, наизусть, миледи!
И он высоким, звонким голосом по памяти воспроизвел подлинные, вне всякого сомнения, слова, написанные мистером Хорнером, включая дату, подпись и прочие мелкие подробности. Дело оказалось пустяшное: на каком‑то документе требовалась подпись миледи.
Окончив свою речь, мальчик вытянулся в струнку – можно было подумать, что он ожидает похвалы.
Глаза миледи сузились, зрачки уменьшились до булавочного острия – того и гляди уколют! Так она смотрела только в минуты жестоких потрясений. Повернувшись ко мне, она промолвила:
– Куда катится мир, Маргарет Доусон. – И угрюмо смолкла.
До мальчика начало доходить, что его проступок оскорбил миледи, и он застыл перед ней в каком‑то оцепенении – казалось, вся смелость и вся воля, которые привели его сюда, чтобы повиниться в своей неосмотрительности и постараться загладить вину, внезапно покинули его, улетучились, обездвижив его тело, и он обречен не шелохнувшись стоять здесь, пока кто‑нибудь словом или действием не выпроводит его вон. Миледи снова перевела взгляд на мальчика и увидела, что тот уже ни жив ни мертв от ужаса за содеянное и от суровости, с какой было встречено его чистосердечное признание.
– Бедный ребенок, – сказала миледи, и гнев исчез с ее лица, – в чьи недобрые руки ты попал?
У мальчика задрожали губы.
– Разве ты не знаешь, о каком древе читаем мы в Книге Бытия?.. Хотя нет, надеюсь, ты не настолько преуспел в чтении. – После непродолжительной паузы она спросила: – Кто, говоришь, выучил тебя читать и писать?
– Простите, миледи, я не нарочно, миледи, я не думал… – лепетал он, глотая слезы, раздавленный ее очевидным недовольством, а нарочитая мягкость ее манеры пугала его намного больше, чем любые угрозы или брань.
– Я спрашиваю: кто выучил тебя?
– Писец мистера Хорнера, миледи.
– С ведома самого мистера Хорнера?
– Да, миледи. Он хотел, чтобы я учился.
– Вот оно что! Пожалуй, в этом виноват не столько ты, сколько… Я удивляюсь мистеру Хорнеру! Однако, мой мальчик, когда владеешь острым орудием, необходимо знать и правила, как с ним обращаться. Тебе не говорили, что нельзя открывать письма?
– Простите, миледи, оно было открыто. Мистер Хорнер очень спешил и забыл его запечатать.
– Но ты не должен читать письма, не для тебя писанные. Недопустимо заглядывать в письма, не тебе адресованные, даже если бы они лежали открытыми у тебя перед глазами.
– Простите, миледи, я думал, это хорошо – практиковаться в чтении, все равно как читать книгу.
Миледи смешалась, не находя нужных слов, чтобы растолковать ему законы чести касательно чужих писем.
– Скажи, когда люди говорят о чем‑то, что не предназначено для твоих ушей, ты ведь не стал бы слушать?
Он медлил с ответом, частично потому, что не вполне понял вопрос. Миледи повторила. В его смышленых глазах блеснула догадка, но он колебался, сказать ли правду.
– Простите, миледи, я всегда подслушиваю, когда другие секретничают. Но я не думал, что это дурно.
Бедная миледи обреченно вздохнула. Она не была готова держать долгую нравоучительную речь. С малых лет честь стала ее второй натурой, и она не задавалась вопросом, какой фундаментальный принцип лежит в основании всего кодекса чести. Наказав передать мистеру Хорнеру, когда тот вернется из Уорика, что она хочет его видеть, миледи в отчаянии отпустила юного грамотея, который только того и ждал, не чая поскорее избавиться от ее устрашающе мягкого обхождения.
– Что делать? – промолвила она, наполовину говоря сама с собой, наполовину обращаясь ко мне, но я тоже была в замешательстве. – А ведь недаром мне пришло в голову назвать умение читать и писать «острым орудием», – задумчиво продолжила она. – Если наши низшие сословия получат его в свои руки, весь ужас французской революции повторится на английской земле. Во времена моей молодости никто не говорил о правах человека – говорили только об обязанностях. Зато теперь… Да вот не далее как вчера мистер Грей пытался уверить меня, будто каждый ребенок имеет право на образование. Я с трудом сдерживала себя, но в конце концов мое терпение лопнуло. Слово за слово, мы с ним крупно поговорили, и я прямо сказала ему, что не потерплю в своей деревне никакой воскресной школы – или, еще того лучше, «школы дня седьмого», как выражается сей новоявленный иудей.
– И как он принял это, миледи? – спросила я, почуяв, что их упорное противоборство вокруг школьного вопроса достигло критической точки.
– Как? Вспылил! Заявил мне, что обязан подчиняться лишь приказам епископа, о чем никому не следует забывать. Иными словами, дал мне понять, что не изменит своих намерений, несмотря на мое прямое возражение.
– И вы, ваша светлость?..
– Мне оставалось только встать и вежливо проститься с ним. Если двое доходят до известной черты в жарком споре относительно предмета, по которому между ними никогда не может быть согласия, как у нас с мистером Греем, единственное благоразумное решение, чтобы не рассориться окончательно, – немедленно оборвать разговор. Это один из тех немногих случаев, где внезапность не только простительна, но и желательна.
Мне стало жаль мистера Грея. Он несколько раз навещал меня, и его добрые наставления и молитвы укрепляли мой дух, помогая смириться с тяжкой долей увечной. Из случайно оброненных им фраз я знала, насколько близко к сердцу он принимает свой школьный прожект. Я так искренне привязалась к нему и в то же время так любила и почитала миледи, что мне больно было смотреть, как отношения между ними портятся день ото дня. Не в силах ничего исправить, я молча переживала за обоих.
Должно быть, миледи частично проникла в мои мысли. После минутной паузы она вернулась к разговору о мистере Грее:
– Если бы мистер Грей знал все, что я знаю… испытал бы все, что я испытала, он остерегся бы идти мне наперекор в своих новых планах. Поистине, времена изменились, – сердито прибавила она под натиском воспоминаний, – если какой‑то деревенский пастор смеет перечить владетельной леди в ее собственном доме! Еще при моем дедушке приходский священник исполнял также обязанности капеллана в семействе лорда и каждое воскресенье обедал с нами. Когда обносили кушаньями, он получал свое последним, тогда как объявить, что он уже сыт, ему полагалось первым. Помню, как преподобный, бывало, хватал со стола свою тарелку, вилку и нож и говорил с набитым ртом: «С вашего позволения, сэр Уриан, и с вашего, миледи, я удаляюсь вслед за ростбифом в буфетную». Только так он мог ухватить лишний кусок мяса, понимаете? Ох и прожорлив же был этот пастор! Однажды он набросился за обедом на какую‑то жареную птичку и, желая отвлечь внимание хозяев от своего непомерного аппетита, начал рассказывать, будто бы, по мнению знатоков, обыкновенный грач, если его подержать в маринаде и приготовить с нужными приправами, будет на вкус не хуже этой самой птички. Дедушке не понравились слова и поведение пастора, я видела это по его лицу. И в следующую пятницу, когда мы с ним поехали кататься верхом – я на своем маленьком белом пони, – он подозвал к себе одного егеря и приказал ему подстрелить какого‑нибудь старого грача, чем старее, тем лучше. Я догадалась, хоть была тогда ребенком, что дедушка замышляет какую‑то каверзу. Но никто не вспоминал об этом до воскресенья, когда перед пастором поставили угощение и сэр Уриан сказал ему: «Ну‑с, пастор Хемминг, я распорядился подстрелить грача, выдержать его в уксусе и приготовить в точности так, как вы описали в прошлое воскресенье. Приступайте же, приятного аппетита. Уверен, это будет куда вкуснее того, чем вас потчевали здесь неделю назад. Да чтоб все косточки обглодали! Иначе никаких больше воскресных обедов для вас за моим столом!» Я только раз взглянула на бедного мистера Хемминга, когда он с притворным удовольствием на лице пытался проглотить первый кусок; потом мне было неловко смотреть на него, хотя дедушка покатывался со смеху и беспрестанно спрашивал всех сидевших вокруг стола, не знаем ли мы, что сталось с аппетитом пастора.
– И он доел?..
– Ну разумеется, моя милая. Любой приказ моего деда исполнялся неукоснительно. В гневе он был страшен!.. Но я лишь хотела показать вам, как далеки друг от друга пастор Хемминг и мистер Грей. И даже незабвенный мистер Маунтфорд и мистер Грей. Милейший мистер Маунтфорд не стал бы противиться мне!
– Вы вполне уверены, ваша светлость, что деревне не нужна воскресная школа? – робко спросила я.
– Более чем уверена! Я сказала мистеру Грею, что для Спасения надобно прежде всего знать наизусть Символ веры и молитву Господню, а это легко выучит всякий ребенок, если родители водят его в церковь. Далее следуют Десять заповедей, где очень понятным языком изложены простые обязанности. Конечно, в случае если ребенок выучился читать и писать (как тот несчастный мальчик, который приходил сюда утром), его обязательства усложняются, его искушения множатся, а между тем у него нет ни наследственных представлений о чести, ни должного воспитания, чтобы уберечь его от беды. И тут мне опять приходит на ум сравнение чистокровной лошади с ломовой… Этот мальчик, – сказала она, прервав свои размышления, – сегодня расстроил меня. Его проступок и все, что с ним связано, так напомнили мне историю, которая случилась с одним моим знакомым… Клеманом де Креки. Я рассказывала вам о нем?
– Нет, ваша светлость, – ответила я.
– Бедный Клеман! Лет двадцать с лишком тому назад мы с лордом Ладлоу проводили зиму в Париже, где у него было много друзей – возможно, не самых благонравных и благоразумных людей на свете, но милорд ко всем относился по‑доброму – он всех любил, и его все любили. Мы занимали бельэтаж в большом особняке на Рю де Лиль; под нами, в цокольном этаже, располагались наши слуги. На верхнем этаже жила владелица дома, вдова маркиза де Креки. Говорят, герб де Креки и теперь, после всех ужасных лет, еще красуется на щите над парадным подъездом, так же как в нашу бытность там, хотя ныне род де Креки угас. Единственный сын мадам де Креки, Клеман, был одних лет с моим Урианом – его портрет вы можете видеть в главном холле… Я говорю об Уриане.
Я знала, что мастер Уриан утонул, и часто останавливалась перед его портретом. Пригожий молодой человек в морской форме, с веселым, исполненным надежды лицом, стоит на берегу и правой рукой указывает на корабль вдалеке, словно говоря нам: «Смотрите! Паруса подняты, и я прямо сейчас ухожу в море». Бедный мастер Уриан! Не прошло и года с написания портрета, как он погиб на этом корабле. Но я должна вернуться к рассказу миледи.

«Я будто наяву вижу двух этих мальчиков, – тихо продолжила она, закрывая глаза и как бы устремляя свой взор в прошлое. – Они любили играть в старинном французском саду позади нашего особняка. Я часто смотрела на них из моих окон и думала, что, возможно, сады этого типа лучше подходят для игр, чем наши, английские. Цветников там было немного, а лужайки в нашем понимании не было вовсе, зато в изобилии имелись террасы, и балюстрады, и вазоны, и каменные лестницы в итальянском стиле, а еще водометы и фонтанчики, которые запускали с помощью кранов, спрятанных тут и там. Как радовался Клеман, пустив воду на Уриана, когда тот безмятежно проходил мимо… но как галантно исполнял он роль хозяина для моего милого, грубоватого морячка! Уриан был темноволосый и смуглый, точно цыганенок, и совсем не думал о своей наружности – вечно сопротивлялся моим усилиям несколько сгладить впечатление от его черных глаз и буйных кудрей. Клеман вроде бы тоже ничуть не заботился о том, как он выглядит, при этом всегда был ухожен и элегантен, и даже поношенное платье носил с каким‑то особенным изяществом. Обычно он ходил в зеленом охотничьем костюме с глубоким вырезом на груди и красивым жабо из старинного кружева. Его длинные, как у девочки, золотистые вьющиеся волосы падали сзади на плечи, а спереди заканчивались густой прямой челкой над прямыми темными бровями. Благодаря дружбе с этим мальчиком Уриан понял, как важно соблюдать внешние приличия, если хочешь называться джентльменом, – за каких‑нибудь два месяца мой сын научился тому, что я без успеха внушала ему несколько лет подряд. Помню, однажды мальчики заигрались и заспорили – окно было открыто, и я слышала их голоса: Уриан подзадоривал Клемана куда‑то взобраться, а тот отказывался, хотя и не слишком решительно, словно и сам был бы не прочь, но что‑то его останавливало. Наконец Уриан, как всегда порывистый и неосмотрительный… бедный мой!.. назвал Клемана трусом.
– Это я‑то трус? – расправив плечи, сказал юный француз. – Ты не знаешь, что говоришь. Приходи сюда завтра на рассвете, в шесть утра: увидишь, как я достану птичье гнездо вон с той трубы.
– Отчего же не теперь, Клеман? – спросил Уриан, одной рукой обняв Клемана за плечи. – Отчего завтра, а не теперь, пока у нас есть охота?
– Потому что мы, де Креки, бедны и маман сможет купить мне новый костюм только на будущий год, а там каменная резьба, и об острые края я порву сюртук и штаны. С утра пораньше я мог бы влезть наверх в одной старой рубашке.
– Ты боишься порвать штаны, а за ноги свои не боишься?
– Мы, де Креки, не боимся боли, – с достоинством ответил мальчик.
Он освободился из‑под руки Уриана и отошел на несколько шагов: его гордость была задета – тем, что его заподозрили в трусости, и тем, что пришлось раскрыть причину своей нерешительности. Но это не смутило Уриана. Он подошел к товарищу, снова обнял его за плечи, и они вместе двинулись вдоль террасы, удаляясь от моего окна. Я видела, как Уриан горячо говорит о чем‑то Клеману, то и дело заглядывая в его поникшее лицо с ласковой просительной улыбкой. В конце концов Клеман начал ему отвечать и тоже положил ему руку на плечо, и они еще долго ходили так взад‑вперед, увлеченные своим серьезным мужским разговором.
Внезапно со стороны маленькой капеллы в углу обширного сада при Заграничных миссиях раздался жиденький благовест, оповещая верующих о возношении Святых Даров. Клеман пал на колени, смиренно сложил руки и опустил глаза долу. Уриан смотрел на него в почтительном молчании.
Какая дружба могла бы связать их на долгие годы, сложись все иначе!.. Когда в моих грезах мне является Уриан, я знаю, что следом увижу Клемана… Говорит ли со мной Уриан или просто занят своими делами, призрак Клемана витает вокруг, словно для него не существует никого, кроме Уриана!..
Но я чуть не забыла сказать вам, что на следующее утро, еще прежде чем Уриан вышел из своей комнаты, лакей мадам де Креки принес ему птичье гнездо.
Потом мы вернулись в Англию, мальчики обещали часто писать друг другу, мы с мадам де Креки время от времени обменивались письмами вежливости, а потом Уриан ушел в море…
После этого все померкло для меня. Этого не расскажешь… Однако можно рассказать про семью де Креки. Клеман прислал мне письмо. Я понимала, что он тяжело переживает смерть друга, но никогда не догадалась бы об этом по его сухому, формальному посланию. Оно было точно мякина вместо хлеба для моего алчущего сердца. Бедный Клеман! Наверное, ему стоило немалых усилий написать мне. Что мог он… да кто угодно… сказать матери, потерявшей сына? Хотя у света на сей счет свое мнение, а все мы обязаны придерживаться светских обычаев. В общем случае это правильно, но в такие времена, как я убедилась на собственном опыте, людям лучше бы промолчать, чем соблюдать формальность, в этом было бы больше такта и уважения к горю. Мадам де Креки тоже написала мне. Но от нее я не ждала глубокого сочувствия моей утрате, и потому ее письмо не стало для меня столь горьким разочарованием, как письмо ее сына. Потом еще год или два мы с ней изредка обменивались любезностями, выполняя друг для друга мелкие просьбы или рекомендуя друг другу кого‑то из наших друзей; мало‑помалу и наша слабая связь прервалась.
А затем разразилась эта ужасная революция. Кто не жил в то время, не способен представить себе, с каким трепетом мы ежедневно ждали известий… в какой ужас ежечасно повергали нас слухи о бедствиях наших знакомых, наших радушных парижских хозяев, принимавших нас в своих прекрасных дворцах. Без сомнения, за великолепным французским фасадом скрывалось немало зла и страданий, но мы, англичане, приезжавшие в Париж развеяться, ничего или почти ничего этого не видели… и меня не раз посещала мысль, что смерть не спешит назначать себе жертв среди знакомой мне блестящей толпы. Подумайте: единственный сын мадам де Креки был цел и невредим, тогда как у меня за те годы, что мы с нею не виделись, смерть забрала троих из шестерых! Говорят, все судьбы по большому счету равны, но я не могу согласиться с этим даже теперь, когда знаю о крахе надежд мадам. Я сказала бы иначе: каков бы ни был жребий каждого из нас, наш долг принять его, не сравнивая с жребием других.
Страшное было время, время мрака и ужаса. „Что же будет?“ – спрашивали мы у всех тех, кто доставлял нам вести из Парижа. Где прятались эти демоны, когда мы – еще так недавно! – танцевали, и веселились, и восторгались блеском парижских салонов и шармом парижан.
Как‑то вечером я сидела одна в нашем доме на Сент‑Джеймс‑сквер. Муж отправился в клуб встретиться с мистером Фоксом и другими, полагая, что я поеду к кому‑нибудь из приглашавших меня на ужин. Но я никуда не хотела ехать, так как это был день рождения моего бедного Уриана; я даже не стала звонить, чтобы зажгли свечи, хотя за окном быстро смеркалось. Я сидела и думала о моем милом мальчике, о его чистой и пылкой душе… и о том, как часто я бывала слишком строга с ним, хотя всем сердцем любила его; и о том, как я оставила без участия, забыла его дорогого друга Клемана, который, быть может, теперь мечтал о помощи в жестоком, залитом кровью Париже. Повторяю, я за многое упрекала себя, думая об Уриане, и особенно – за Клемана де Креки. Тут‑то Фенвик и подал мне записку, запечатанную печатью с гербом, несомненно знакомым мне, хотя я не могла сразу вспомнить, когда и где видела его. Как иногда случается, с минуту, если не больше, я смотрела на герб и гадала, кому он принадлежит, вместо того чтобы сразу открыть письмо. Оно было от Клемана де Креки. „Моя матушка здесь, – писал он, – она очень больна, а я в этой чужой стране как потерянный. Могу я просить Вас принять меня и уделить мне несколько минут?“
Письмо принесла хозяйка трактира, где они остановились. Я велела привести женщину ко мне в приемную и кое о чем расспросила ее, пока закладывали экипаж. В Лондон они прибыли недели за две до того дня; женщина не подозревала об их знатности, поскольку судила о них (как все люди ее сословия) исключительно по одежде и багажу: и то и другое указывало на бедность, надо думать. За все минувшие дни леди ни разу не вышла из спальни; молодой человек заботился о ней – ни на шаг не отходил от нее и все делал для нее сам. Но по возвращении она, их посланница, обещала ненадолго отпустить его по важному делу и побыть возле леди до его возвращения. Она с трудом разбирала его английский. Ничего удивительного, подумала я, если предположить, что последний, с кем он говорил по‑английски, был мой Уриан!»

Глава пятая

«Из‑за спешки и волнения я едва ли отдавала себе отчет в собственных действиях: велела своей экономке собрать мне в дорогу всех лакомств, какие найдутся, желая порадовать ими больную, хотя сама имела твердое намерение привезти ее к нам в дом. Когда подали карету, я взяла с собой женщину, пришедшую с письмом от Клемана, чтобы она показала нам, куда ехать: мой кучер не знал ее адреса – или же делал вид, что не знает; действительно, мог и не знать, ибо маркиза де Креки и ее сын поселились на задворках Лестер‑сквер в убогом постоялом дворе, о котором они услыхали, как позже поведал мне Клеман, от одного из рыбаков, доставивших беглецов (переодетых фризскими крестьянами) с голландского берега в Англию.
Им удалось спрятать на себе кое‑какие драгоценности, но наличные деньги скоро закончились, а Клеман не хотел оставить мать одну даже на короткое время, чтобы разузнать, как ему сбыть бриллианты. Достигнув Лондона, мадам де Креки, изнуренная душевно и физически, слегла с чем‑то вроде нервической лихорадки, и ее постоянно преследовала мысль, что Клемана вот‑вот заберут у нее и посадят в тюрьму; если он хотя бы на одну минуту исчезал из виду, она плакала как дитя и никакими уговорами нельзя было ее успокоить. Хозяйка трактира, славная женщина, искренне сочувствовала бедным чужестранцам, пусть и вполовину не понимала постигшей их беды, – просто жалела бедную мать, занемогшую в незнакомой стране.
Я послала ее доложить о моем приезде и через минуту увидела Клемана – стройного молодого человека в странном мешковатом одеянии из какой‑то дерюги. Он вышел в коридор встретить меня, но остался стоять у открытой двери в их комнату, готовый пожертвовать скорее этикетом, нежели спокойствием матери. Я подошла к нему и протянула руку для пожатия. Он с поклоном поцеловал ее.
– Могу я войти, мадам? – спросила я с порога несчастную леди.
Она лежала в полутьме на жалкой постели с засаленными подушками и смотрела на нас широко раскрытыми испуганными глазами.
– Клеман! Клеман! Подойди ко мне! – вскричала она.
Как только он очутился подле нее, она повернулась на бок, взяла обе его руки в свои и стала гладить, гладить их, заглядывая снизу вверх в его лицо. Я едва могла сдержать слезы.
Он стоял не двигаясь и только время от времени что‑то тихо говорил ей.
В конце концов я прошла в комнату, чтобы мы с ним могли беседовать, не возбуждая у больной нового приступа тревоги. Я знала, что у них побывал доктор, рекомендованный хозяйкой, и спросила, где мне найти его, но из ответа Клемана ничего не поняла – он невозможно коверкал все наши имена и названия; пришлось с тем же вопросом обратиться к хозяйке. Продолжать разговор с Клеманом не имело смысла, ибо мать ежесекундно требовала его внимания, как будто не замечая моего присутствия. Я лишь сказала ему, что на время покину их, но пусть он не беспокоится: к вечеру я непременно вернусь. Затем я вручила хозяйке корзину с угощениями, которую собрала для больной моя экономка, приказала одному из моих людей, немного знавшему по‑французски, остаться и выполнять распоряжения мадам де Креки, пока от меня не поступит иной приказ, а сама отправилась к доктору. Я хотела получить его разрешение перевезти мадам де Креки в мой дом и совет, как это лучше сделать. От меня не укрылось, что каждое движение в комнате, где она лежала, каждый звук, если то не был голос Клемана, повергали ее в дрожь и нездоровое беспокойство.
Я нашла, что доктор отнюдь не глуп, хотя чересчур резок в обращении; подобная манера свойственна тем, кто привык иметь дело с людьми низкого звания.
Я объяснила ему, кто его больная и почему она оказалась здесь в столь плачевном положении; я также сказала, что принимаю в ней участие и хотела бы забрать ее к себе.
– Ее нельзя трогать с места, – заявил он, – любая перемена убьет ее.
– Ее нельзя оставить на месте, – возразила я, – и перемена к лучшему ее не убьет.
– В таком случае мне нечего больше сказать. – Он отвернулся от дверцы кареты, намереваясь вернуться в свой дом.
– Постойте! Вы должны помочь мне. Если согласитесь, не прогадаете – я охотно заплачу вам пятьдесят фунтов. Если откажетесь, найду другого, кто согласится.
Он посмотрел сперва на меня, потом (украдкой) на карету, заколебался и наконец сказал:
– Денег вам не жалко, это ясно. Полагаю, вы богаты и знатны. Людей вашего ранга не остановят такие пустяки, как жизнь или смерть больной женщины, им важно лишь настоять на своем. Ну что же, придется помочь вам – не я, так другой!
По мне, он мог говорить что угодно, только бы оказал содействие моему плану. Я была уверена, что опиаты помогли бы нам справиться с болезненным возбуждением мадам де Креки, и, конечно, я не могла не вспомнить, как Шекспир обошелся с Кристофером Слаем. Свой план я немедленно изложила доктору, а состоял он в следующем: глубокой ночью, когда на улицах все замирает, надо переложить мадам де Креки на больничные носилки, прежде осторожно укутав ее, и отнести из дешевой гостиницы на Лестер‑сквер в мой дом, где к тому времени все будет приготовлено для нее. Как я задумала, так и было исполнено. Клемана я предуведомила о своем решении запиской, а сама вернулась домой, чтобы слуги ничего не упустили. В ожидании де Креки все передвигались по дому бесшумно, словно обутые в бархат; у открытой наружной двери караулил швейцар. Наконец в ночной темноте я увидела фонари, которыми мои люди, шедшие впереди маленькой процессии, освещали дорогу. Носилки издали напоминали катафалк, с боков их охраняли Клеман и доктор; безмолвная процессия быстро приближалась. Я не рискнула подвергать мадам де Креки новым испытаниям, и мы уложили ее в постель в том же грубом ночном балахоне, которым снабдила ее сердобольная хозяйка, тепло укрыли и тихо вышли из слабо освещенной, наполненной благоуханием комнаты, вверив больную заботам сиделки и доктора. Клемана я отвела в соседнюю гардеробную, где для него поставили кровать – он хотел быть как можно ближе к матери; туда же я распорядилась принести ему кое‑что для подкрепления сил. Молодой человек не знал, как выразить свою благодарность. Вынужденный обходиться без слов (мы боялись потревожить мадам), он падал передо мной на колени и долго, со слезами целовал мне руку, так что потом она была вся мокрая. Он воздевал руки к небесам и, полагаю, истово молился, беззвучно шевеля губами. Я позволила ему исчерпать весь запас немых изъявлений чувств, если можно так выразиться, после чего оставила его и пошла к себе дожидаться милорда, чтобы рассказать ему о своем поступке.
Разумеется, милорд нисколько не возражал, и мы оба в волнении не могли уснуть – всё гадали, как скажется на мадам де Креки столь разительная перемена обстановки. Доктор, к лицу и голосу которого больная успела привыкнуть, согласился провести эту ночь рядом с ней; сиделка была надежная, опытная; Клеман находился рядом и мог в любую минуту явиться на зов. Тем не менее я испытала огромное облегчение, когда моя горничная, подавая мне утром горячий шоколад, сообщила, что мадам де Креки (по словам месье, ее сына) проснулась намного спокойнее, чем во все предыдущие дни. Должно быть, самый вид новой спальни благотворно подействовал на ее нервы после той жуткой дыры, где я нашла ее, и она инстинктивно почувствовала себя среди своих.
Милорд был фраппирован одеждой Клемана. (Я не предупредила его только потому, что накануне, после минутного изумления, совершенно забыла об этом, размышляя о более важных вещах.) Он немедленно послал за своим портным, сказал ему принести образцы материй и работать вместе с подручными днем и ночью, пока Клеману не сошьют приличное платье на разные случаи. Уже через несколько дней ничто не напоминало об их бегстве и мы почти не вспоминали о тех страшных событиях, которые согнали их с родной земли; казалось, они обыкновенные гости, а не беженцы. Их бриллианты были выгодно проданы агентами милорда, хотя в то время лондонские лавки ломились от дорогих украшений и прочих некрупных, но ценных вещей (подчас редкого достоинства и весьма необычного вида) – эмигранты, срочно нуждавшиеся в деньгах, все отдавали за полцены.
Мадам де Креки постепенно выздоравливала, хотя силы ее были подточены и теперь она не смогла бы даже перед лицом смертельной опасности повторить свой отчаянный побег – от любого напоминания о пережитом ее бросало в дрожь. Некоторое время ничего не происходило, де Креки по‑прежнему жили у нас как почетные гости. Мы были одни из многих, кто принял у себя несчастных французских аристократов, изгнанных из своей страны свирепыми республиканцами. Каждый вновь прибывший эмигрант рассказывал о новых ужасах, этому не видно было конца, словно так называемые революционеры, опьянев и обезумев от крови, только и думали, как бы изобрести еще какое‑нибудь зверство. Однажды Клеман…
Но прежде я должна сообщить вам, что он был представлен нашему достославному королю Георгу и милой королеве Шарлотте и был обласкан ими. Его природная красота, изящные манеры и драматические обстоятельства его бегства обеспечили ему большой успех, и в свете все смотрели на него как на героя какого‑нибудь любовного романа. Он мог бы коротко сойтись со многими знатными семействами, если бы имел желание вращаться в обществе. Но он выезжал только вместе с нами, со мной и милордом, и вид у него при этом всегда был несколько скучающий и томный, что, мне думается, еще сильнее подогревало интерес к нему. Монксхейвен (мой старший сын носил этот титул) много раз пытался вовлечь его в разнообразные утехи молодых людей. Какое там! Он ко всему оставался безучастен. Его матушка выказывала куда больше любопытства к слухам о лондонском свете, где из‑за упадка сил сама не могла бывать и где ее сын, находясь в центре событий, мог при желании быть не только зрителем, но и актером.
Так вот, однажды, как я сказала, в заднюю дверь нашего дома постучался старик‑француз, по виду из простых; его встретили слуги, среди которых кое‑кто понимал по‑французски. От Медликотт я узнала, что старик этот каким‑то образом связан с семьей де Креки, но определенно не с их городской усадьбой в Париже. Кажется, он был „интендантом“, по‑нашему управляющим их загородными владениями, которые, впрочем, годились только для охоты и не приносили дохода. Так или иначе, старик привез на себе (в буквальном смысле спрятав под одеждой) старинные пергаментные свитки, разные документы и купчие, касавшиеся их фамильного имущества. Бумаги он непременно желал отдать в руки законного владельца – месье де Креки. Однако Клеман куда‑то уехал с Монксхейвеном, и старику пришлось долго ждать. Как только Клеман вернулся домой, я сообщила ему о старике‑управляющем и заверила его, что мои люди о нем позаботились. Но Клеман тотчас отправился к нему. А между тем я сама едва дождалась Клемана – он отсутствовал дольше, чем я предполагала, тогда как мы с ним должны были вместе ехать… не помню куда и зачем, но хорошо помню, что терпению моему пришел конец и я уже начала звонить в колокольчик, чтобы ему напомнили обо мне, как вдруг он вошел в мою комнату. Лицо его было белее пудры на его волосах, в его прекрасных глазах застыл ужас. Я поняла, что он услыхал новости, которые ранили его глубже, чем обычные для того времени истории, звучавшие из уст каждого вновь прибывшего эмигранта.
– Что стряслось, Клеман? – спросила я.
Он стиснул руки и хотел что‑то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова.
– Моего дядю казнили! На гильотине! – воскликнул он наконец.
Я знала о существовании некоего графа де Креки, но мне казалось, что старшая ветвь рода почти не поддерживала с ним отношений, что для них он был отщепенец, позор благородной фамилии. Рискуя расписаться в своем жестокосердии, признаюсь вам, что меня несколько удивила чрезвычайная взволнованность молодого человека. Однако в его глазах я заметила то особенное выражение, которое говорит о терзающем душу потаенном страхе; страх этот тем ужаснее, чем менее позволено излить его в словах. Клеман смотрел на меня, словно хотел без слов донести до меня свою тревогу. Он надеялся, что я пойму, но как я могла понять? Я никогда не слышала о мадемуазель де Креки.
– Виргиния! – выдохнул он и умолк.
Тогда я все поняла и подумала, что, доживи Уриан до этого дня, наверное, и он был бы теперь влюблен.
– Дочь вашего дяди? – спросила я, уже зная ответ.
– Моя кузина! – подтвердил он.
А ведь я чуть было не сказала „ваша невеста“, ни секунды не сомневаясь, что так оно и есть. (Однако я ошибалась.)
– О, мадам! – в отчаянии сказал он. – Ее матушка давно на том свете… теперь вот и отец… она живет в постоянном страхе… одна, покинутая всеми…
– В монастыре? – уточнила я.
– Ах нет! Она скрывается у вдовы бывшего консьержа ее отца. Каждый день в доме ждут обыска – дворян выискивают повсюду! Таким образом, не только ее жизнь, но и жизнь приютившей ее старой женщины висит на волоске. Старушка понимает это и трясется от страха. Даже если ей покуда хватает смелости хранить верность бывшим хозяевам, страх возобладает над чувством долга, когда к ним придут с обыском. Но Виргинии некуда больше идти, и некому помочь ей бежать из страны. Она одна в Париже.
Я видела, что у него на уме. Он хотел сию же минуту мчаться спасать свою кузину, и только мысль о матери останавливала его. Будь на его месте Уриан, я не стала бы удерживать его в подобных обстоятельствах. Да и как удержать? Но возможно, мне следовало проявить твердость и убедить молодого человека не подвергать себя смертельной опасности. Хотя если ему угрожала опасность, то разве не такая же и даже большая опасность угрожала его невесте? В угаре террора французы никого не щадили – ни стариков, ни женщин. Словом, в душе я сочувствовала его порыву и лишь призывала его не терять благоразумия и как можно лучше все продумать. Повторяю, у меня не было сомнений, что Клеман обручен со своей кузиной.
Но когда я пошла к мадам де Креки – после того как он сообщил ей о своем, вернее, нашем совместном плане, – выяснилось, что я заблуждалась. Маркиза, обычно едва передвигавшаяся по комнате, и то с помощью палки, ходила взад‑вперед быстрыми, семенящими шажками; иногда она падала в кресло, но, по‑видимому, не могла усидеть на месте и в следующее мгновение снова вскакивала и начинала ходить, ломая руки и безостановочно разговаривая сама с собой. Увидев меня, она остановилась.
– Мадам, – обратилась она ко мне, – вы потеряли вашего сына. Зачем же отнимать у меня моего!
Я была безмерно поражена… не знала, что и сказать. Обсуждая с Клеманом план спасения, я полагала, что согласие его матери есть нечто само собой разумеющееся (сама я не задумываясь дала бы согласие, если бы Уриан испросил его у меня), и ни мне, ни Клеману не могло бы прийти в голову, что он пустится в столь опасное путешествие против воли матери. Но я судила по себе: при виде или звуке опасности я всегда чувствовала волнение в крови, быть может, просто потому, что моя жизнь текла очень мирно. Бедная мадам де Креки! У нее был совсем другой характер, и она впала в отчаяние, тогда как я видела свет надежды, а Клеман верил в удачу.
– Милая мадам де Креки, – сказала я, – уверяю вас, он вернется к нам цел и невредим. Для этого будут приняты все мыслимые меры, какие только вы с ним сочтете необходимыми; не только вы, но и милорд, и Монксхейвен… Но он не может оставить в беде несчастную девушку… свою ближайшую после вас родственницу… свою невесту! Они ведь обручены?
– Обручены?! – возмущенно вскричала она. – Кто, Клеман и Виргиния? Ну нет, слава богу, до этого не дошло! Хотя могло и дойти. Но мадемуазель пренебрегла моим сыном! Она не желала его знать. Теперь настал его черед не знать ее!
Пока она произносила свою тираду, в дверь у нее за спиной тихо вошел Клеман. От слов матери лицо его застыло, побледнело и наконец сделалось серым и безжизненным, как у каменного изваяния. Он шагнул вперед и стал перед ней. Мать прекратила ходить, надменно вскинула голову, и они посмотрели в глаза друг другу. Через минуту или две этого безмолвного поединка, в продолжении которого ее гордый решительный взгляд ни на миг не смягчился, он преклонил колено и взял ее за руку – рука в его ладони была твердая, словно неживая, не отвечавшая на пожатие его руки.
– Матушка, – взмолился он, – снимите ваш запрет. Отпустите меня!
– Как это она выразилась тогда?.. – произнесла вместо ответа мадам де Креки – очень медленно, словно бы напрягая память, дабы не исказить цитату. – „Кузен, если я выйду замуж, то за мужчину, а не за жалкого франтика. Я выйду за человека, пусть и незнатного, который своими достоинствами приумножит славу всего человеческого рода, но не за праздного баловня, который готов всю жизнь сидеть под крылом у маменьки и вздыхать о былом фамильном величии“. Все это она заимствовала у презренного Жан‑Жака Руссо, дружка ее отца – такого же плута и пустозвона… да‑да, не спорь!.. она заимствовала если не слова, то идеи. И мой сын просил ее руки!
– Но это было желание отца, тому есть письменное свидетельство, – попытался возразить Клеман.
– Разве ты не любил ее? К чему ссылаться на отца – на завещание, написанное за двенадцать лет до твоего возмутительного поступка? Как будто не было иной причины, почему ты игнорировал мое несогласие и наперекор мне стал просить ее руки! И она отказала тебе с насмешкой и презрением. А теперь ты хочешь оставить меня… бросить одну в чужой стране…
– Одну! Помилуйте, матушка! И вы говорите это при леди Ладлоу!
– Пардон, мадам! Но для матери весь мир – пустыня, если с нею нет ее единственного чада, сколько б ни было вокруг добросердечных людей. А ты, Клеман, готов променять меня на эту девицу Виргинию… эту паршивую овцу в роду де Креки, испорченную атеизмом энциклопедистов! Она живет не своим умом, она лишь подбирает кое‑какие плоды урожая, взошедшего из дурных семян, которые посеяли ее кумиры. Оставь ее! У нее, без сомнения, есть друзья… может быть, и поклонники… среди этих демонов, творящих под лозунгом свободы любые бесчинства. Оставь ее, Клеман! Она отказала тебе в самой пренебрежительной манере. Имей же гордость не думать теперь о ней, подумай о себе.
– Я не могу, матушка, все мои мысли о ней.
– Тогда подумай обо мне! Я твоя мать, я запрещаю тебе ехать.
Клеман низко поклонился ей и нетвердой походкой, точно слепой, направился к двери. Она заметила это, и мне показалось, что на мгновение материнское сердце дрогнуло. Но в следующую минуту она перевела взор на меня, желая оправдаться за свою резкость покаянными речами про собственные ошибки, каковых немало было в ее жизни. Граф де Креки, младший брат ее мужа, маркиза де Креки, постоянно пытался вбить клин между мужем и женой. Из двух братьев младший был умнее и хитрее, он имел на ее мужа огромное влияние. Мадам де Креки почти не сомневалась, что именно по указке графа в завещании мужа появился параграф, где маркиз выражал пожелание, чтобы сын женился на кузине. Кроме того, до совершеннолетия сына графу даровалось право участвовать в управлении имением де Креки и получать свою долю доходов. Я вспомнила, что действительно, от графа де Креки лорд Ладлоу и услышал впервые про апартаменты в особняке де Креки, которые мы сняли на время своего пребывания в Париже. И тут же ко мне из тумана прошлого, как говорится, вернулось немного странное чувство, возникшее у нас, когда мы только‑только поселились там, – будто хозяйка дома вовсе не рада принимать у себя постояльцев. Прошло немало дней, прежде чем мы сумели установить с ней добрые отношения. Несколько лет спустя после нашего визита мадам де Креки начала подозревать, что Клеман (которому она не могла запретить наведываться к дядюшке, поскольку тот был любимым братом покойного отца Клемана, хотя сама она никогда не переступала порога графского дома) неравнодушен к мадемуазель, своей кузине. Она начала наводить справки касательно наружности, характера и склонностей юной леди. Мадемуазель не красавица, докладывали ей, хотя фигура у нее хороша, но главное, что привлекает в ней, – это несомненное благородство всего ее облика. Насчет характера мнения разделились: одни находили ее дерзкой и своенравной, другие – оригинальной и независимой. Ей многое сходило с рук благодаря попустительству отца, который дал дочери воспитание, более пригодное для юноши, нежели для девушки, а в подруги ей избрал молодую леди, происходившую из чиновного сословия, – некую мадемуазель Неккер, дочь министра финансов.
С легкой руки последней Виргиния стала посещать все парижские салоны, где собирались вольнодумцы, мечтавшие сокрушить общественный порядок. „А что, Клеман тоже симпатизирует подобным людям?“ – с тревогой спрашивала своих доносителей мадам де Креки. Нет‑нет, заверяли ее: когда рядом кузина, месье де Креки никого не видит и не слышит и думает только о ней. А она? Она словно бы не замечает его обожания, столь очевидного для всех. Гордячка! Однако же как знать, не прячет ли она за надменной манерой свое истинное чувство? И мадам де Креки продолжала выведывать и выспрашивать, но так и не пришла к определенному выводу, пока однажды не застигла Клемана с каким‑то письмом в руке. Ей навсегда врезались в память обидные слова, написанные Виргинией в ответ на его предложение (переданное девушке через ее отца): „Если я выйду замуж, то за мужчину, а не за жалкого франтика“.
Клеман справедливо возмутился, получив от Виргинии столь оскорбительный ответ на свое предложение, высказанное в самой почтительной форме. И его огнедышащее сердце сковала холодная твердая лава. Мать настаивала, чтобы он прекратил визиты в дом дяди, и Клеман подчинился. Он больше не упоминал Виргинию – но не забыл ее.
Мадам де Креки и ее сын оказались в числе первых изгнанников, принадлежа к разряду „закоренелых роялистов“, „ненавистных аристократов“, как называли ужасные санкюлоты тех, кто желал оставаться самим собой и сохранял гордую приверженность определенным способам выражения и поведения, усвоенным с юных лет. До Англии мать и сын добрались только через несколько недель после отъезда из Парижа, а когда Клеман покидал свой дом, он был совершенно уверен, что его дядя в фаворе у новой власти и никакая опасность ему не грозит. Так как любые частные письма, даже от благонадежных лиц, перехватывались республиканской цензурой, Клеман долгое время не видел причины бояться за жизнь дяди и кузины; его скорее беспокоила судьба многих других, имевших прямо противоположные политические взгляды. Все переменилось в тот день, когда он получил роковое известие: его „прогрессивного“ дядю отправили на гильотину, а кузина отдана на милость распоясавшейся черни, того самого простого народа, чьи права (пользуясь ее словцом) она так рьяно защищала.
После этой истории, честно признаюсь вам, я стала меньше сочувствовать Клеману и больше – его матери. И мне уже не казалось, что Клеману стоит рисковать жизнью ради спасения Виргинии. Но когда я увидела, как глубоко он опечален, подавлен, убит своим горем; как бродит по дому, словно тень, не в силах избавиться от тягостных видений; как не ест, не пьет и не спит, однако безропотно терпит ежечасную муку и даже пытается изобразить на лице слабую, жалкую улыбку, поймав мой встревоженный взгляд, – я вновь поменяла свое мнение, отказываясь понимать мадам де Креки: можно ли устоять перед немой мольбой сына и смотреть, как он на глазах чахнет?
Когда милорд Ладлоу и Монксхейвен узнали, что случилось, оба пришли в негодование: немыслимо, чтобы мать хотела удержать сына от опасности, если на кону стоит его честь! По их мнению, попытаться спасти жизнь оставшейся без помощи сироты, к тому же близкой родственницы, было его прямым долгом и делом чести. Надо быть французом, говорил милорд, чтобы не посметь ослушаться старой женщины, с ее капризами и страхами, пусть даже эта женщина – твоя мать! Уж лучше пойти на риск, чем изводить себя в бездействии. Да, злобные мерзавцы могут убить его, как убили многих порядочных людей, но вернее всего (милорд готов был держать пари), дело кончится не гильотиной, а спасением девушки, которую он благополучно привезет с собой в Англию. Барышня воспылает любовью к своему спасителю, и мы сыграем веселую свадьбу в Монксхейвене. Милорд так часто повторял это, что сам уверовал в свое счастливое пророчество. И однажды, заметив, как ужасно Клеман побледнел и похудел, он послал человека к мадам де Креки передать его просьбу переговорить с ней наедине.
– Разрази меня гром! – сказал он. – Мадам услышит от меня все, что я думаю, и не даст своему сыну иссохнуть от тоски. Он славный малый и не заслуживает такой доли. Любой англичанин на его месте давно бы умчался к своей возлюбленной – с согласия матери или без него. Но он француз, он послушный Эней, преисполненный сыновней почтительности… будь она неладна! – (К сожалению, я должна здесь заметить, что милорд еще в отрочестве отправился в море против воли отца; правда, все кончилось хорошо и по возвращении он застал в живых обоих родителей, ему не пришлось испытать горькое чувство вины за свой поступок.) – Нет, миледи, – прибавил он в ответ на мой вопрос, – вам не нужно идти со мной. Никто лучше женщины не справится с упрямством мужчины, зато мужчина сумеет совладать с безрассудными женскими страхами там, где другая женщина – да хоть целая армия женщин! – потерпит поражение. Позвольте мне побеседовать с мадам тет‑а‑тет.
Ни в тот день, ни потом милорд не пожелал сказать мне, что он говорил ей и что она ему; но вышел он от нее с довольно мрачным видом. Цель, однако, была достигнута: мадам де Креки сняла свой запрет и милорд получил ее дозволение сообщить об этом Клеману.
– Старая Кассандра! – произнес милорд. – Молодому человеку нельзя проводить с ней много времени. После ее речей храбрейший из храбрых лишится мужества. Она соткана из суеверий!
По всей видимости, что‑то из сказанного ею затронуло чувствительную струну, которую милорд унаследовал от своих шотландских пращуров. Только годы спустя я узнала, что это было, – узнала от Медликотт.
Тем не менее милорд решительно отбросил предрассудки, мешавшие исполнению желаний Клемана. Остаток дня мы втроем провели за составлением плана; одновременно велась подготовительная работа – Монксхейвен то и дело бегал что‑то узнавать и устраивать по нашей просьбе. К ночи все было готово, и Клеман мог отправиться в путь – для начала на берег пролива.
После бурного объяснения с милордом мадам де Креки никого не хотела видеть, передав через своего человека, что она устала и нуждается в отдыхе. Разумеется, Клеман не мог уехать, не простившись с нею и не испросив ее благословения. Опасаясь, как бы их разговор не обернулся новой сценой на повышенных тонах, мы с милордом почли за лучшее сопроводить Клемана к матери. Он уже переоделся в дорожное платье: на сей раз это был костюм нормандского рыбака, который Монксхейвен раздобыл с неимоверным трудом. (Рыбацкий костюм случайно задержался в вещах одного из бесчисленных эмигрантов, наводнивших Лондон.)
План Клемана состоял в следующем: доехать до суссекского побережья и подрядить каких‑нибудь рыбаков или контрабандистов переправить его на французский берег вблизи Дьеппа. Там ему снова следовало сменить платье. Не правда ли, превосходный план!
Когда Клеман вошел к матери, та с ужасом воззрилась на его костюм (предуведомить ее никто из нас не додумался). То ли из‑за нелепой одежды сына, то ли из‑за того, что ее внезапно вырвали из глубокого сна, в который она нередко погружалась, оставшись одна, только мадам повела себя до крайности дико, почти как умалишенная.
– Езжай, езжай! – крикнула она, отталкивая сына, когда тот преклонил колено и хотел поцеловать ей руку. – Виргиния зовет тебя, но ты еще не знаешь, какое ложе уготовано…
– Клеман, поторопитесь! – вмешался милорд, не дав ей договорить. – Время позднее, а вам нужно поспеть к утреннему приливу. Скорей прощайтесь с матушкой и поедемте.
Милорд и Монксхейвен должны были отвезти Клемана в прибрежную гостиницу, откуда ему на рассвете предстояло пешком пойти в условленное место. Милорд чуть ли не за руку вывел его из комнаты, и я осталась наедине с мадам де Креки. Услыхав стук копыт, она, кажется, впервые осознала, что происходит, и стиснула зубы.
– Он оставил меня ради нее! – истерически крикнула она. – Оставил меня ради нее… – несколько раз тихо, почти про себя повторила она; потом в глазах ее снова вспыхнул огонь и она с каким‑то безумным ликованием произнесла: – Но я не дала ему своего благословения!»

Глава шестая

«Всю ночь мадам де Креки металась в бреду. Если бы я могла, вернула бы Клемана! Я даже послала за ним, но то ли не сумела хорошо объяснить, где его искать, то ли что‑то напутала, только на следующий день мой гонец явился ни с чем, уже после возвращения милорда. Мадам де Креки к тому времени несколько успокоилась и уснула. Она не слышала, как вернулись милорд и Монксхейвен. Оба были в приподнятом настроении и твердо верили в успех. Глядя на них, я тоже воспрянула духом. Они рассказали, что все сложилось наилучшим образом: они отправились вместе с Клеманом на берег и пошли вдоль кромки воды. Вскоре им повстречался люгер. Милорд, в совершенстве владевший морским жаргоном, громко приветствовал людей на борту. В ответ на его клич, понятный только посвященным, капитан выслал за пассажиром лодку и через рупор пригласил всех троих к завтраку. Монксхейвен, которого ни еда, ни компания на борту не прельщали, предпочел вернуться в гостиницу, милорд же сел в лодку с Клеманом и позавтракал на люгере – их угостили грогом, галетами и свежевыловленной рыбой. Милорд не скупился на похвалы: должно быть, сильно проголодался после ночи в пути. Так или иначе, милорд расположил к себе капитана, и Клеман отплыл из Англии при самых благоприятных условиях. Мы сообща решили, что я расскажу обо всем мадам де Креки, только если она спросит; если же нет, будет благоразумнее не напоминать ей лишний раз об отъезде сына.
Несколько дней я почти неотлучно сидела с ней, но она говорила о чем угодно, только не о Клемане, – в основном о разных незначительных случаях из жизни парижского общества в прежние времена; словом, старалась поддерживать приятную светскую беседу и не выказывать ни озабоченности, ни даже простого интереса касательно путешествия Клемана и всего, что с этим связано. Можно сказать, она в этом преуспела – ценой неустанных усилий над собой. Ее выдавал лишь голос, звучавший необычайно резко и вместе с тем жалобно; и еще взгляд – беспокойный, испуганный, бегающий, словно тайная тревога мешала ему задержаться на чем‑то одном.
Через неделю мы получили известие, что Клеман благополучно сошел на берег во Франции. Он прислал письмо с капитаном контрабандистского люгера, который возвратился в Англию. Мы стали с надеждой ждать следующего письма, но прошла неделя, потом другая и третья, а от Клемана ничего не было слышно. Вскоре после той первой весточки я сказала лорду Ладлоу в присутствии мадам де Креки (как мы с ним заранее условились), что мне передали записку от ее сына, где он сообщает о своем прибытии во Францию. Мадам не могла не слышать моих слов, хотя виду не подала. Очевидно, впоследствии она спрашивала себя, отчего мы более не говорим о нем, не упоминаем никаких новых подробностей. Каждый день я боялась, что гордость изменит ей и она станет умолять меня рассказать ей о сыне, прежде чем я хоть что‑нибудь узнаю о нем.
И вот однажды я просыпаюсь и моя горничная говорит мне, что у мадам де Креки была ужасная ночь и она послала Медликотт (которую я приставила к ней, поскольку Медликотт хорошо понимала и вполне сносно говорила по‑французски, хотя и с чудовищным немецким акцентом) передать мне ее просьбу прийти к ней сразу же, как я оденусь.
Все время, пока меня причесывали и одевали, я в душе трепетала, хорошо понимая, о чем будет разговор. Напутствие милорда не прибавило мне смелости. Он слышал переданную мне просьбу мадам и несколько раз повторил, что скорее дал бы себя застрелить, чем признался бы ей в отсутствии вестей о ее сыне. А между тем тот же милорд не раз говорил мне, когда я не могла больше скрывать свое беспокойство, что глупо ждать писем Клемана – что со дня на день молодой человек объявится здесь собственной персоной и представит нам мадемуазель де Креки.
Наконец я была готова. Настало время идти к мадам.
Едва переступив порог ее спальни, я встретилась с ней взглядом – ее глаза были прикованы к двери. Я подошла к кровати. Мадам лежала бледная, ненарумяненная – в последние несколько дней она бросила румяниться: оставила все попытки казаться бесчувственной, храброй, забывшей о своей любви к сыну.
Минуты две она молчала, подарив мне небольшую отсрочку.
– Клеман?.. – еле вымолвила она и прикрыла рот платком, чтобы я не видела, как дрожат ее губы.
– От него не было вестей после того письма, где он писал, что благополучно доплыл и сошел на берег… близ Дьеппа, насколько я помню, – как могла бодро ответила я. – Милорд не ждет от него новых писем, но ждет его самого, и очень скоро!
Она молчала. И пока я в нерешительности смотрела на нее, не зная, надо ли мне еще что‑то говорить, она медленно повернулась лицом к стене. Но и этого ей, видимо, показалось мало, чтобы отрешиться от света дня и всего нашего суетного безмятежного мира: слабыми, дрожащими руками она закрыла лицо платком. Я не услышала ни возражения, ни жалобы – ни звука!
Я повторила ей слова милорда – мол, Клеман не сегодня завтра вернется, устроит нам сюрприз! Я сама в это не верила, но кто знает… И что еще могла я сказать? Пожалеть ее? Но жалость была бы непростительной дерзостью с моей стороны, ведь мадам тщательно скрывала свои чувства. Она не прервала меня, но промолчала, не хуже меня понимая, что слова мои ничего не значат.
По счастью, Медликотт принесла мадам ее завтрак и тем дала мне благовидный предлог удалиться.
С того дня я не находила себе места и чувствовала себя едва ли не обязанной воплотить в жизнь ту радужную картину, которую я нарисовала для мадам де Креки. Она перестала вставать с постели – не из‑за болезни, а из‑за утраты надежды: для чего делать над собой усилие, вставать, одеваться? Или есть. У нее пропал аппетит. Есть, чтобы жить – чтобы продлить отчаяние?.. Впрочем, не имея воли к сопротивлению, она позволяла Медликотт кормить ее.
Не знаю, сколько так продолжалось – недели, месяцы… я потеряла счет времени. Меж тем, по словам Медликотт, у мадам де Креки чрезвычайно обострился слух благодаря привычке постоянно прислушиваться к любому необычному звуку в доме. Медликотт отличалась тонкой наблюдательностью, когда дело касалось тех, на кого распространялась ее забота. Однажды она в подтверждение своих слов подала мне знак, привлекая мое внимание: и точно, взгляд мадам скользнул вбок, и она на миг затаила дыхание, но незнакомые шаги за дверью удалились в сторону кабинета милорда, и мадам, задрожав, тихо выдохнула и смежила веки.
Наконец управляющий имениями де Креки – тот самый старик‑интендант, который, если вы помните, доставил Клеману известие о судьбе Виргинии, побудившее молодого человека вернуться в Париж, – вновь пришел в наш дом на Сент‑Джеймс‑сквер и попросил доложить мне о нем. Я поспешила спуститься к нему в комнату экономки, чтобы его не вздумали привести ко мне, – боялась, как бы мадам не услышала.
Я вижу его словно наяву!.. Старик стоял, держа перед собой свою шляпу, и, когда я вошла, медленно поклонился мне – так низко, что лицом коснулся тульи. Столь церемонный поясной поклон предвещал недоброе. Старик молча ждал, пока я заговорю с ним.
– Вы получили какое‑то известие? – спросила я.
Старик нередко заходил к нам в дом узнать, нет ли вестей из Франции; раз или два я говорила с ним, но в тот день он впервые сам попросил дозволения говорить со мной.
– Да, мадам, – ответил он, понурив голову, точно провинившийся ребенок.
– Дурное! – в ужасе воскликнула я.
– Дурное.
Я чуть было не рассердилась на него за бесстрастный тон, каким он повторял за мной, но внезапно увидела, как крупные стариковские слезы скатились по его морщинистым щекам на обшлага бедного, ветхого сюртука.
Я спросила, откуда у него дурные вести, – мне не хватило духу сразу спросить, что случилось. Старик Флешье рассказал, что накануне вечером, переходя на другую сторону улицы Лонг‑Акр, он столкнулся с одним знакомым, который, как и он сам, долгое время служил семье де Креки и управлял их имуществом, только не в провинции, а в Париже. Теперь оба оказались в Англии на положении эмигрантов: Флешье зарабатывал салатами для званых обедов и жил довольно сносно; его соотечественник Лефевр стал давать уроки танцев. Один из них позвал другого к себе на квартиру, и, когда они поведали друг другу о своих приключениях, Флешье спросил, не слыхать ли чего о месье де Креки.
Клеман погиб – на гильотине. Виргиния тоже.
Сообщив мне об этом, Флешье умолк – его душили слезы. Я и сама едва не ушла тотчас же в свою комнату, где могла бы дать волю слезам. Но старик попросил моего позволения привести ко мне своего товарища Лефевра, которого он оставил в сквере возле дома, на случай если я пожелаю выслушать все из первых уст. Впоследствии мне довелось узнать многие подробности, восполнившие тот первый рассказ и окончательно укрепившие меня в убеждении – и тут я возвращаюсь к своей исходной мысли, – что низшим сословиям нельзя безоглядно доверять – нельзя раздавать опасное орудие образования кому попало!.. Такова мораль, которую я вывожу из печальной истории де Креки, и все сказанное до сих пор служит лишь долгой преамбулой к трагической кульминации».

Приступая к рассказу о гибели месье де Креки, миледи в попытке унять волнение подошла сзади к моему изголовью, поправила подушки и вдруг заметила, что я плачу (в то время глаза у меня вечно были на мокром месте).
– Бедное дитя! – сказала она и поцеловала меня в лоб, словно благодаря за сочувствие к ее давней печали.

«Очутившись на французском побережье, – начала миледи, – Клеман без труда перебрался в Париж. В те дни легче было попасть в столицу, чем покинуть ее. Он появился под видом нормандского крестьянина с тележкой овощей и фруктов (которые в действительности прибыли по Сене на барже). Для этого ему пришлось сперва поработать грузчиком – вместе с другими выгружать и расставлять товар на пристани. Дождавшись перерыва на завтрак, когда остальные работники разбрелись по закусочным близ старого цветочного рынка, Клеман не спеша пошел прочь от набережной по улице, которая, пропетляв по Латинскому кварталу, наконец привела его на Рю л’Эколь де Медесен, откуда он свернул в грязный проулок – поистине гнусное место, как я слыхала, на задворках ужасного аббатства, где представители многих лучших фамилий Франции томились в ожидании смерти. Но там жил один старик, на чью верность Клеман возлагал большие надежды. Кажется, прежде этот старик был садовником у де Креки, то есть ухаживал за тем самым садом позади их парижского дома, где мальчиком Клеман играл с Урианом. Несмотря на окружающее убожество, молодой человек не мог не радоваться, что отыскал жилище старика: сойдя в Дьеппе на берег, он задержался в Нормандии дольше, чем хотел, пока добывал себе одежду, которая не привлекла бы внимания столичных душегубов, повсюду высматривавших аристократов.
Старый садовник был человек надежный и верный. Он спрятал Клемана на чердаке и обязался принести ему новое платье, более подобающее жителю Парижа, чем костюм нормандского разносчика овощей. Через два дня, когда они убедились, что кругом все спокойно, Клеман отправился на поиски Виргинии.
Он обнаружил ее в доме вдовы их бывшего привратника, мадам Бабетты, которая, к сожалению, была не так верна своей госпоже, как старый садовник Жак – Клеману… или, что, вероятно, ближе к истине, не так бескорыстна.
Однажды мне выпал случай увидеть миниатюрный портрет Виргинии – его нечаянно захватила с собой одна французская знатная дама, когда бежала из Парижа в Англию; прежде миниатюра принадлежала графу де Креки, с которым эта дама была немного знакома. Насколько я могла судить, разглядывая портрет, для женщины фигура у Виргинии была представительнее, нежели у ее кузена Клемана – для мужчины. Лицо ее обрамляли короткие темные локоны. В те дни прическа так же красноречиво говорила о симпатиях и образе мыслей той или иной особы, как мушки во времена моих бабушек. И прическа Виргинии не отвечала моим вкусам – или принципам, если угодно: слишком простая, явно в подражание античной моде. Большие черные глаза смотрели на вас прямо и пристально. Сделать заключение о форме носа по миниатюрному портрету анфас вряд ли возможно, однако художник постарался запечатлеть открытые, четко вырезанные ноздри; не думаю, чтобы у этой девушки был „прелестный носик“. Зато рот имел неподражаемую выразительность и мог бы служить украшением даже менее интересного лица – широкий, с глубоко утопленными уголками и сильно изогнутой верхней губой, которая едва прикрывала зубки. Общее впечатление от ее лица – от серьезного, напряженного взгляда вкупе с замечательно „умным“ выражением рта, – было таково, что поневоле казалось, будто юная леди жадно ловит слова собеседника и уже готовит ответ, и вам очень хотелось бы услышать его из этих пунцовых приоткрытых губ.
Итак, Виргиния де Креки жила у мадам Бабетты в сторожке при постоялом дворе где‑то в северной части Парижа, то есть довольно далеко от убежища Клемана. Прежде в этой гостинице останавливались бретонские фермеры и другие приезжие того же сорта, пока не настали иные времена, когда сообщение между Парижем и провинциями почти сошло на нет. Мало‑помалу бретонцы стали появляться все реже, и гостиница перешла в руки брата мадам Бабетты в уплату долга за дрянное вино, который предыдущий владелец не мог иначе покрыть. Новый хозяин поселил там свою сестру с сыном, чтобы место не пустовало, и посылал туда всех, кто нуждался в крыше над головой и был согласен довольствоваться лишь самым необходимым. Утром, выходя к завтраку, постояльцы платили Бабетте за ночлег; возвращаться вечером или нет, каждый решал для себя сам. Раз в три дня брат‑виноторговец или его сын наведывались к мадам Бабетте за отчетом о вырученных деньгах. Бабетта вместе с сыном занимала собственно привратницкую (где ночью спал мальчик) и смежную с ней крошечную жалкую спаленку, куда свет и воздух поступали только через дверь, наполовину застекленную.
Должно быть, мадам Бабетта сохранила некоторую привязанность к де Креки – к своим де Креки, я имею в виду, то бишь к семейству графа, отца Виргинии, – и с риском для себя предупредила их о нависшей над ними опасности. Но граф, одержимый абсурдными идеями, не верил, что любезное его сердцу человечество способно причинить ему зло; и Виргиния, глядя на бесстрашие отца, тоже не ведала страха. Уж не знаю, к какой хитрости прибегла мадам Бабетта, чтобы выманить Виргинию из дому аккурат в тот час, когда графа узнали на улице и потащили к ближайшему фонарю. Только после того как Бабетта отвела Виргинию к себе и спрятала от любопытных глаз в тесной убогой сторожке, она рассказала ей о том, что случилось с ее отцом. С того дня Виргиния не выходила за ворота и даже боялась выйти за дверь привратницкой… Я не могу утверждать, будто мадам Бабетта тяготилась постоянным присутствием барышни или сожалела о том, что, поддавшись порыву сострадания (когда увидала самосуд обезумевшей толпы над графом де Креки), помчалась в графский дом и уговорила девушку бежать, более того – сама провела ее темными переулками в свое невзрачное жилище. Но все же… Мадам Бабетта слишком мало получала за труды от своего прижимистого брата – этих денег им с сыном едва хватало на пропитание; и хотя несчастная Виргиния, скорее всего, лишилась аппетита, мадам Бабетта взяла на себя поистине непосильное бремя, учитывая, что избавления от этой обузы не предвиделось: имущество де Креки было разорено и разграблено, а из всей семьи осталась только одинокая, всеми покинутая девушка, надломленная душевно и физически. Ко времени возвращения Клемана в Париж мадам Бабетта начала склоняться к мысли, что в подобных обстоятельствах мадемуазель не следовало бы воротить нос от месье Морена‑младшего, сына виноторговца и племянника Бабетты, который, по наблюдению тетушки, стал заглядываться на ее жилицу. Разумеется, Морен‑отец и Морен‑сын, на правах хозяев гостиницы и родственников Бабетты, могли заходить в привратницкую как к себе домой. Там Морен‑младший и увидел впервые Виргинию.
Он понимал, что по своему положению в обществе девушка стояла намного выше его, однако понимал и то, что ужасный нож гильотины, вероятно, оставил ее без помощи и защиты. Ее настоящего имени и звания он не знал, а тетка упорно молчала. Впрочем, кем бы она ни была, принцессой или простолюдинкой, он по уши влюбился в нее. Нечто в облике и повадке таинственной девушки заставляло его скрывать свое чувство, и в ее присутствии он делался неловок и робок; потом он немного осмелел – ровно настолько, чтобы его любовь явила себя под видом глубокого и почтительного преклонения; однако мало‑помалу – рассуждая примерно так же, я думаю, как его тетка, которая вперед него сообразила, что к чему, – Виктор Морен позволил надежде изгнать из сердца бесплодную тоску. Возможно, когда‑нибудь, через несколько лет, мечтал он, эта одинокая, покинутая всеми девушка, запертая в темной каморке, признает в нем своего единственного друга и покровителя… и тогда… и тогда… А покамест Виктор Морен стал чрезвычайно внимателен к тетушке, на которую прежде смотрел свысока. Он засиживался у нее под предлогом проверки счетов, приносил небольшие подарки и в довершение всего сделал своим любимцем и баловнем маленького кузена Пьера, поскольку тот мог рассказывать ему о житье „мамзель Канн“, как они называли Виргинию. Пьер с большой охотой взялся следить и доносить, угадав желание Морена еще прежде, чем тот сам себе в нем признался.
Клеману де Креки требовалось немало терпения и много изобретательности, чтобы разыскать тайное убежище кузины. Старый садовник как мог помогал ему в этом; впрочем, он, полагаю, старался бы исполнить любую фантазию Клемана, даже самую вздорную. (Позже я расскажу, откуда мне известны такие подробности.)
После того как Клеман два дня подряд ни с чем возвращался домой из своих опасных поисков, садовник принялся уговаривать господина поручить это дело ему, старому Жаку. Недаром он больше двадцати лет ухаживал за садом в парижской усадьбе де Креки и знал всех консьержей, перебывавших за эти годы в графском доме: для них он не чужой человек, так отчего бы ему не наведаться к старым приятелям и не возобновить приятное знакомство; и если история, рассказанная стариком‑интендантом господину де Креки в Англии, – будто бы мадемуазель скрывается в доме вдовы бывшего консьержа, – окажется правдой, то в ходе дружеской беседы что‑нибудь да выйдет наружу и наведет их на ее след. В конце концов старый Жак убедил Клемана затаиться, покуда он совершает свой обход и под видом досужей болтовни добывает нужные сведения.
Вечером старик вернулся домой с потрясающим известием – он видел мадемуазель де Креки! Относительно мадам Бабетты он сообщил Клеману то, что вы уже знаете от меня. Конечно, он понятия не имел о смелых надеждах Морена‑младшего, как и о самом его существовании. Мадам Бабетта приветливо встретила старого знакомого, хотя какое‑то время продержала его у подъезда, за дверью привратницкой. Но когда старичок посетовал на сквозняк и на свой ревматизм, она пригласила его войти, предварительно окинув взглядом комнату у себя за спиной. Он вошел и сел: в привратницкой никого больше не было. Однако через минуту‑другую из смежной каморки показалась высокая, худая молодая особа с большими печальными глазами на бледном лице; увидав посетителя, она тотчас ретировалась. „Это мадемуазель Канн“, – непонятно для чего пояснила мадам Бабетта. Если бы старик не занимался поисками мадемуазель де Креки, то и внимания не обратил бы на промелькнувшую в дверях девушку.
Клеман и его верный старый слуга были несколько озадачены тем, что мадам Бабетта явно избегала упоминать фамилию де Креки. Если она проявила такое участие в судьбе девушки из этой семьи, рискуя навлечь на себя страшные кары, отчего же не спросила у доброго знакомого про друзей или родственников своей подопечной, ведь кто‑то из них мог еще уцелеть. Должно быть, мадам Бабетта не сомневается в гибели маркизы и ее сына, заключили они. Подозреваю, дело было в другом: преследуя собственные интересы, Бабетта горячо желала успеха племяннику и потому боялась открыть местонахождение Виргинии любому, в ком видела возможную помеху своему плану. Так или иначе, Клеман и садовник Жак решили, что Клеман вновь облачится в одежду нормандского крестьянина (в которой прибыл в Париж), только немного приукрасит себя, чтобы казаться провинциалом с деньгами, и в таком виде отправится в старую бретонскую гостиницу и снимет комнату.
Не разбиравшаяся в провинциальных акцентах, мадам Бабетта ничего не заподозрила, хотя месье де Креки даже слишком утрировал нормандский выговор, дабы не выдать свой собственный – чисто парижский. Ему отвели какой‑то темный чулан в конце коридора, и наутро он заплатил за ночлег, протянув деньги в окошко привратницкой, за которым располагалась конторка; на следующий день все повторилось. Проведя две ночи подряд в гостинице с громким именем „Отель Дюгеклен“, молодой человек ни на йоту не приблизился к цели. Заметив в подъезде фигуру жильца, мадам Бабетта отворяла окошко, считала деньги, благодарила, возвращала сдачу и с шумом захлопывала окошко. Клеман не успевал даже придумать, с чего начать разговор с хозяйкой.
В городе за гостиничной оградой его на каждом шагу подстерегала опасность: в те дни своры кровожадной черни могли до смерти затравить любого, кто своим обличьем походил на аристократа, а Клеман, уверяю вас, был аристократ с головы до пят, в какое бы платье он ни рядился. Однако не менее опасно было бы пешком идти через весь Париж, чтобы укрыться на чердаке старика‑садовника, поэтому он до вечера бродил где‑то неподалеку, ума не приложу где. Известно только, что утром он выходил в город, но к старому Жаку не шел, а больше ему в Париже идти было не к кому. На исходе второго дня он узнал о существовании Пьера и подумал, что надо бы с ним подружиться. Мальчишка был не глуп и сразу заподозрил подвох: какой нормандский фермер будет подкарауливать его и ни с того ни с сего угощать печеньем? Впрочем, от печенья Пьер не отказывался, на вежливость отвечал вежливостью, но глаз с постояльца не спускал. Однажды, возвращаясь в потемках домой, мальчик застиг нормандца под окнами привратницкой: тот пристально вглядывался в тени на жалюзи, которые мадам Бабетта всегда опускала, если в комнате зажигали лампу. В тот вечер его мать и мадемуазель Канн сидели за столом и починяли какие‑то вещи.
Пьер испугался, как бы нормандец не позарился на деньги, которые мать собирала с жильцов. Но на следующий день, когда его кузен, месье Морен‑младший, пришел за выручкой, все деньги оказались на месте. Дело было вечером, Виргиния молча что‑то шила у стола. Мадам Бабетта пригласила племянника посидеть и ловко перегородила стулом дорогу в смежное помещение, так что Виргиния, даже если бы захотела, не смогла бы незаметно уйти.
Внезапно все собравшиеся в привратницкой замерли и прислушались: прямо за окном, смотревшим на улицу, приятный тенор пел арию из оперы на сюжет Бомарше; сравнительно недавно эта опера была чрезвычайно популярна в Париже. На несколько минут воцарилась тишина, потом кто‑то что‑то сказал, и разговор возобновился. Пьер, однако, заметил, что Виргиния сидит с отсутствующим видом. Полагаю, ей невольно вспомнилось то время, когда она в последний раз слышала этот напев; о словах, сопровождавших прелестную мелодию, она не задумалась, а между тем ее кузен очень на это рассчитывал: слова, если бы она их припомнила, сказали бы ей так много!.. Ведь опера Адана о короле Ришаре – о нашем английском Ричарде Львиное Сердце – познакомила парижских меломанов с историей менестреля Блонделя, который своей песней помог вызволить государя из плена, и Клеман надеялся таким же образом донести свою весть до Виргинии.
На следующий день, почти в тот же час, под окном снова послышалось пение. И Пьер, обозленный на безымянного певца за то, что тот накануне отвлек внимание Виргинии от кузена Морена, который из кожи вон лез, чтобы ей угодить, стремглав выскочил за дверь в ту самую минуту, когда нормандский фермер, вернувшийся на ночлег, звонил в колокольчик у ворот. Пьер выглянул на улицу, посмотрел направо и налево, но никого не увидел. Еще день спустя нормандцу удалось немного задобрить Пьера: он постучался в дверь привратницкой и попросил мальчика принять от него подколенные пряжки, объяснив, что ему захотелось купить их, когда он разглядывал товары в лавках, но для него они маловаты, и потому он решился предложить их „месье Пьеру“. Пьер, любивший пощеголять, как все молодые французы, пришел в восторг от подарка и, пользуясь отсутствием матери, начал тут же прилаживать новые пряжки к ремешкам своих бриджей. Нормандец, которого Пьер не пустил на порог, наблюдал за ним через открытую дверь, как бы желая разделить с юнцом его простодушную радость.
– Берегитесь, – сказал он сыну привратницы шутливо‑назидательным тоном, отчетливо произнося каждое слово, – берегитесь, мой маленький друг, не то заделаетесь щеголем и через несколько лет, когда вы пожелаете отдать свое сердце какой‑нибудь юной красавице, она может сказать вам… – Тут он возвысил голос: – „Нет, покорно благодарю! Я выйду замуж за мужчину, а не за жалкого франтика! Я выйду за человека, который своими достоинствами приумножит славу всего человеческого рода“.
Полностью привести слова кузины Клеман не рискнул. Его сентенция (отсылавшая к событию намного более значительному в его судьбе, нежели нынешний эпизод с пряжками) нашла горячий отклик у Пьера: отроку нравилось воображать себя в роли влюбленного, пусть даже отвергнутого; понравилось ему и упоминание о „достоинствах“, „славе“ и „человеческом роде“ – за всем этим проступала та самая гражданская добродетель, о которой столько кричали вокруг.
Однако Клемана куда больше интересовало, что думает по поводу его слов невидимая молодая особа. От нее не было никакого знака. Но вечером, когда он возвратился в гостиницу, за спиной у мадам Бабетты, подавшей ему свечу, послышалось тихое пение – женский голос напевал арию, которую он два вечера подряд выводил под окном без всякого видимого успеха. И словно бы вдохновленный этой мелодией, он подхватил ее и звонко пропел, пока шел через двор.
– Так вот кто наш оперный тенор! – воскликнула мадам Бабетта. – Смотри‑ка, нормандский пастушок распевает не хуже Бупре, – восхитилась она, назвав имя любимца публики из маленького театра по соседству.
Пьер обомлел от замечания мамаши и решил приглядеть за нормандцем (по‑прежнему, думается мне, беспокоясь только о деньгах, а вовсе не о Виргинии).
Наутро, к удивлению матери и сына, мадемуазель Канн выразила робкое желание выйти на улицу – купить себе кое‑что. Еще месяца полтора назад мадам Бабетта сама беспрестанно уговаривала девушку пойти прогуляться, а теперь, когда та наконец изъявила готовность, привратница не могла в это поверить, будто всегда ожидала, что Виргиния до конца своих дней просидит у нее в заточении. Вероятно, Бабетта надеялась держать Виргинию под приглядом, пока девица не перейдет из ее дома в дом племянника – женой месье Морена.
Одного быстрого взгляда мадам Бабетты на Пьера было достаточно, чтобы сын без слов понял приказ матери тайком проследить за Виргинией и выскользнул за ворота. В конце улицы девушка остановилась и посмотрела по сторонам. Никого не увидев, она пошла назад таким скорым шагом, что Пьер едва успел юркнуть в подъезд. Потом он снова осторожно высунул голову наружу. Кругом все было тихо – пустынные неприглядные городские задворки. Но вот кто‑то окликнул Виргинию… вернее, молча коснулся ее руки… Кто‑то, кого Пьер не знал, на миг выступил из темного переулка. От неожиданности Виргиния вздрогнула и, кажется, сдавленно вскрикнула, но в следующее мгновение она, по‑видимому, узнала незнакомца и вместе с ним скрылась в переулке. Пьер быстро прокрался к углу улицы, но в переулке уже никого не было: вероятно, пара свернула в какой‑нибудь боковой проход. Пьер сразу пошел домой и все рассказал матери, чем привел ее в крайнее изумление. Не успели они обсудить происшедшее, как в привратницкую вернулась Виргиния. Лицо ее ожило, зарумянилось – впервые после смерти отца».

Глава седьмая

«Как я уже говорила, бо́льшую часть этой истории я узнала благодаря старику Флешье, интенданту имений де Креки. Если помните, он повстречал в Лондоне своего товарища, управлявшего их парижским имуществом… Несколько лет спустя – незадолго до смерти милорда – мы проводили лето в Девоншире и однажды захотели взглянуть на французских военнопленных в Дартмурской тюрьме. С одним мы разговорились, и, представьте, это оказался не кто иной, как Пьер, о котором я слыхала когда‑то в связи с печальной судьбой Клемана и Виргинии. Он и сообщил мне многие подробности об их последних днях. Его рассказ пробудил во мне сочувствие ко всем действующим лицам тех страшных событий – даже к Морену‑младшему, о котором Пьер вспоминал очень тепло, хотя прошло немало лет.
Итак, в тот день, когда Виргиния после долгих месяцев заточения в привратницкой впервые вышла на улицу, молодой Морен наведался вечером к тетке и сразу заметил перемену в наружности девушки. Не думаю, чтобы она показалась ему краше, чем прежде. Во‑первых, она и прежде была не красавица, а во‑вторых, Морен в своей влюбленности достиг той удивительной стадии, где красота или некрасивость любимой ничего не значит: девушка околдовала его, и он смотрел на нее очарованным взором. И все же нельзя было не увидеть нежного румянца на щеках и света в ее очах. Она будто вырвалась из толщи безысходности и открылась навстречу новой, счастливой жизни. И если прежде он почтительно склонялся перед ее неизбывной печалью и безмолвно сострадал ее горю, то теперь, когда она повеселела, его сердце воспарило на крыльях окрепшей надежды. Вероятно, даже в унылом однообразии дней в тесной привратницкой тетушки Бабетты время делало свое дело, и ему оставалось лишь немного помочь времени. Так он думал.
И назавтра, под предлогом каких‑то хозяйственных нужд, Морен снова явился в гостиницу „Дюгеклен“ и преподнес – не столько тетке, сколько ее комнате – букет из роз и гераней, перевязанных трехцветной лентой. Виргиния сидела у окна с каким‑то шитьем: она охотно помогала мадам Бабетте с подобной работой. При виде цветов глаза девушки заблестели, и она вызвалась поставить букет в вазу. Виргиния развязала ленту, брезгливо бросила ее на пол и оттолкнула ножкой подальше от себя. Но даже эта детская выходка, это демонстративное попрание святого для Морена символа не возмутило, а умилило его.
Покидая привратницкую, Морен наткнулся на Пьера. Пока он был внутри, мальчик из‑за спины Виргинии пытался привлечь к себе его внимание при помощи разных гримас и жестов, но месье Морен не видел ничего, кроме мадемуазель Канн. Однако Пьер не привык легко сдаваться и подкараулил месье Морена снаружи. Приложив палец к губам, Пьер на цыпочках пошел рядом с кузеном и не разомкнул рта, пока они не отдалились на такое расстояние, откуда из привратницкой их нельзя было ни видеть, ни слышать, даже если бы кто‑то из обитательниц вознамерился шпионить за ними.
– Тсс! – наконец произнес Пьер. – Она теперь выходит на улицу!
– Да? Ну и ладно, – сказал месье Морен, лишь отчасти заинтересовавшись этим сообщением, но больше с досадой, что ему помешали предаться сладостным мечтам о будущем.
– Ладно!.. А вот и не ладно. Совсем не ладно.
– Но почему? Я не спрашиваю, кто она, хотя и догадываюсь: она аристократка. Хочешь сказать, не один я догадываюсь? Говори прямо – она под подозрением?
– Да нет! Нет! – заверил его Пьер. – Но она стала выходить из дому. Вчера утром, сегодня опять… Я проследил за ней. Она встречается с мужчиной… Они старые друзья, как пить дать, – наговориться не могут… Мама не знает, кто он такой.
– Тетушка тоже его видела?
– Да нет, куда ей! Я сам видел только его спину. Спина‑то вроде знакомая, а чья – не припомню. Мне за ним не угнаться: глазом не успеешь моргнуть, как они уже разбежались в разные стороны… точь‑в‑точь две птички – слетелись покормить птенцов и тут же упорхнули. Смотришь – идут голова к голове, о чем‑то шушукают, и вдруг раз – он исчез за углом, а мадемуазель Канн уже рядом со мной… чуть‑чуть не поймала меня.
– Она тебя точно не видела? – спросил месье Морен.
Проницательный Пьер бросил взгляд на кузена, чей голос вдруг странно переменился. Грубое, некрасивое лицо Морена все как‑то сжалось, заострилось, но сильнее всего Пьера поразила проступившая сквозь смуглую кожу синюшная бледность. Очевидно, Морен и сам понимал, что лицо предательски выдает его чувства. Он сделал над собой усилие, улыбнулся, погладил Пьера по голове и похвалил за смекалку. Наградив мальчика пятифранковой монетой, Морен попросил его продолжать наблюдение за прогулками мадемуазель Канн и обо всем доносить ему.
Домой Пьер возвращался вприпрыжку, весело подбрасывая кверху свой честно заработанный пятифранковый. У ворот его обогнал какой‑то плечистый верзила – перехватил в воздухе его монетку и как ни в чем не бывало зашагал дальше. Обернувшись, негодяй еще и расхохотался ему в лицо, отчего Пьеру сделалось вдвойне обидно, тем более что пожаловаться было некому. Никто из прохожих не видел бесстыдного воровства, а если бы и видел, не смог бы заступиться за мальчика – слишком неравны были бы силы. Кроме того, Пьер не понаслышке знал, что творилось тогда на улицах Парижа, – знал, что нажить себе врага стало много легче, чем обзавестись другом, а от верзилы веяло опасностью. Но знание жизни не принесло ему утешения, и, ступив под материнский кров, он ударился в слезы. Испуганная его ревом Виргиния (она была одна дома – мадам Бабетта ушла за покупками) подумала, что ребенка избили до полусмерти.
– Что случилось? – всполошилась она. – Скажи мне, дитя, что с тобой?
– Украл!.. Обобрал меня!.. – еле выдавил из себя Пьер, захлебываясь от рыданий.
– Обобрал! Кто? И что же украли у тебя, бедный ты мой? – спросила Виргиния, ласково гладя его по голове.
– Мои пять франков… Пять франков одной монетой, – спешно поправил он себя, опустив местоимение „мои“, чтобы у Виргинии не возникло мысли спросить, откуда у него такая сумма – за какие услуги он получил ее. Разумеется, подобная мысль и не могла возникнуть у Виргинии – в приличном обществе не задают таких вопросов.
– Погоди, мой мальчик, – сказала она и, перейдя в смежную каморку, достала из маленького ящика, в котором умещалось все ее имущество, скромное колечко с одним‑единственным рубином, оставшееся у нее с тех времен, когда она еще носила украшения. – Вот, возьми. Сбегай сейчас в ювелирную лавку. Это безделица, за нее не много дадут, но свои пять франков ты вернешь. Ступай, ступай же!
– Я не могу, – нерешительно произнес мальчик – какое‑то смутное чувство чести шевельнулось в нравственных потемках его души.
– Можешь, я настаиваю! – Виргиния слегка подтолкнула его к двери. – Беги скорее! Если дадут больше пяти, остальное возвратишь мне.
Уступив ее уговорам и, может быть, рассудив, что сперва надо взять деньги, а уж после решить, хорошо ли будет шпионить за ней (в конце концов, одно с другим не связано, и она не поставила ему никаких условий), Пьер ушел с ее кольцом и вернулся с деньгами, выручив сверх оговоренных пяти еще два франка, которые он отдал Виргинии. И хотя столь удачный оборот дела не обязывал его угадывать желания Виргинии или стараться непременно их исполнить, Пьер чувствовал необходимость впредь действовать согласно собственным понятиям о справедливости, то есть на пользу Виргинии, и считал, что знает, как этого достичь. Своим добрым поступком Виргиния, сама того не ведая, завоевала симпатию мальчишки. Он мечтал бы иметь такую участливую и щедрую родственницу. Насколько легче переносил бы он любые невзгоды, если бы она была рядом, всегда готовая прийти ему на помощь! Он постарался бы заслужить ее любовь, стать ей защитой и опорой… И своим первейшим долгом самопровозглашенный кавалер почитал безотлагательно выяснить, кто был ее загадочный новый знакомый. Иными словами, воображаемый долг привел Пьера к той же цели, к которой прежде его направляла личная выгода. Полагаю, в этом отношении многие из нас подобны Пьеру: когда мы видим, какой образ действий ведет к нашей выгоде, мы без труда убеждаем себя в том, что действовать так, а не иначе велит нам чувство долга.
Благодаря невероятной изворотливости Пьер очень скоро обнаружил, что новоявленный друг Виргинии не кто иной, как переодетый нормандский фермер, и мальчишке не терпелось поделиться своим открытием с Мореном. Однако он не ожидал, что новость сразит кузена наповал. Услыхав, с кем тайно встречается Виргиния, Морен как подкошенный рухнул на скамейку посреди бульвара, где Пьер случайно столкнулся с ним. Судя по всему, месье Морену‑младшему не могла прийти в голову мысль о родстве Клемана и Виргинии или хотя бы об их давнем знакомстве. Если мысль Морена и простиралась дальше установленного факта – что его богиня встречается с другим, который моложе и красивее его самого, – то скорее всего он возомнил, будто нормандский фермер приметил ее через окошко или дверь привратницкой и, натурально, захотел познакомиться с нею, в чем и преуспел. Впрочем, из того, что я узнала от Пьера, говорить о каких‑то умозаключениях Морена, даже столь примитивных, наверное, не стоит. Думаю, природа наделила месье Морена редкой способностью целиком отдаваться своему чувству, своей всепоглощающей, но укрытой от посторонних глаз страсти, и, как следствие, несчастной способностью испытывать дикие муки ревности (его по‑восточному смуглое лицо наглядное тому подтверждение). Если на миг вообразить, что такой человек женился бы на Виргинии, он жизни своей не пожалел бы, чтобы сделать ее счастливой: носил бы ее на руках, терпел бы ради нее любые лишения – до той поры, пока она была бы согласна безраздельно принадлежать ему, ему одному! Пьер очень хорошо это выразил в разговоре со мной: „Когда я лучше узнал характер кузена… узнал – слишком поздно! – его неистовый нрав, я понял, что он не раздумывая задушил бы щегла, если бы заподозрил любимую в привязанности к певчей птичке“.
Итак, услышав от Пьера про Виргинию и нормандца, Морен как подкошенный рухнул на скамейку. Он с ужасом понял, что их первая встреча не была случайной и имела продолжение. А Пьер еще и подливал масла в огонь своими рассказами об их непродолжительных, но частых свиданиях… Они виделись каждый день, иногда дважды в день! Виргиния не могла вдоволь наговориться с этим молодчиком, тогда как с ним, Мореном, и двух слов не сказала, вечно сидела потупив глаза. Пьер с удивлением ловил бессвязные, отрывистые фразы, слетавшие с губ кузена. Лицо Морена сперва побледнело до синевы, потом внезапно побагровело, как если бы новость Пьера сыграла дурную шутку с его кровообращением. Пьер был так напуган его блуждающим, бессмысленным взглядом, всем его диким видом, что помчался в ближайшее кабаре за рюмкой абсента, заплатив за нее из Виргиниевых пяти франков. Мало‑помалу Морен пришел в себя, но сделался угрюм и молчалив. Как ни старался Пьер разговорить его, единственное, что он от него услышал: нормандский фермер больше не будет ночевать в гостинице „Дюгеклен“ и тем самым лишится возможности ходить туда‑сюда мимо двери в привратницкую. Слишком занятый собственными мыслями, Морен забыл отдать Пьеру полфранка за абсент. Это не понравилось Пьеру, и в его воображаемой счетной ведомости личных предпочтений баланс сместился в пользу Виргинии.
Он был разочарован и тем, как кузен принял с трудом добытые ценные сведения, стоившие, по мнению юного соглядатая, по меньшей мере еще одной пятифранковой монеты. Уж если не деньгами, Морен мог отблагодарить его хотя бы откровенным признанием в своих чувствах. Но поскольку и этого не случилось, Пьер вновь склонился на сторону Виргинии (ни о чем не ведавшей, как вы понимаете) – против своего кузена. И когда Виргиния, несколько раз бросив взгляд на щелку в жалюзи, печально вздохнула, он даже пожалел, что нормандцу отказали в ночлеге. Если бы в ту минуту матери не было в комнате, Пьер, по его словам, все рассказал бы девушке. Но при матери он говорить не решился, ведь Морен мог скрыть от нее настоящую причину своего требования удалить нормандца из гостиницы.
Через несколько дней Пьер почти не сомневался, что паре удалось возобновить сношения. Виргиния каждый день ненадолго выходила из дому, и Пьер всякий раз следовал за ней так близко, как только было возможно, чтобы оставаться незамеченным, однако не мог разгадать, каким способом Виргиния и нормандец сообщаются друг с другом. Почти всегда она совершала один и тот же небольшой круг, обходя местные лавочки: внутрь не заходила, но возле двух или трех останавливалась. Среди этих последних неизменно оказывалась цветочная лавка – Виргиния подолгу разглядывала выставленные в витрине букетики; но точно так же она смотрела на капоры, шляпки, платья и сласти (все ожидаемо бедненькое в этом бедном квартале). Откуда ему было знать, что ответ на мучивший его вопрос скрывался в цветах?
Морен теперь бывал у тетки почти ежедневно, но Виргиния не догадывалась, что приходит он ради нее. После долгих месяцев уныния она ожила, посвежела и держалась со всеми не так отчужденно и скованно, как прежде. Словно желая выразить мадам Бабетте свою благодарность за ее доброту и терпение, в которых скоро уже не будет надобности, Виргиния всячески старалась услужить своей пожилой хозяйке и была любезна с ее племянником, месье Мореном. Вероятно, естественная обходительность девушки составляла одну из самых привлекательных ее черт. Все знавшие Виргинию находили ее манеры очаровательными, ее учтивость и предупредительность никого не оставляли равнодушным, хотя ее мнения, а подчас и поступки поражали неженской смелостью. Я уже говорила, что она не была красавицей, и тем не менее всякий, кто ближе знакомился с ней, подпадал под ее обаяние. В те последние дни месье Морен окончательно потерял голову от любви к Виргинии и, чтобы завладеть ею, был готов принести любую жертву, даже если бы потребовалось отдать жизнь – свою или чью‑то еще. Когда она не смотрела на него, он „пожирал ее глазами“ (по выражению Пьера), а когда смотрела, опускал глаза в землю или отводил в сторону – только бы не встречаться с ней взглядом – и, отвечая на ее вопрос, спотыкался на каждом слове.
Думаю, Морен стыдился того, что не сумел совладать с собой тогда, на бульваре. Не случайно в последующие дни он откровенно избегал разговоров с маленьким кузеном. И вероятно, Морен искренне верил, что навсегда избавился от нормандского фермера (моего бедного Клемана!), изгнав его из своей гостиницы и прервав таким образом его отношения с Виргинией – отношения столь непрочные и мимолетные, что любое незначительное затруднение должно было поставить на них крест.
Вскоре, однако, Морен почувствовал, что с Виргинией у него дело не продвигается, и попытался вновь сблизиться с Пьером, после того как сам же отдалил его от себя; но о своей любви он по‑прежнему молчал. А Пьер делал вид, что не понимает, чего надобно от него кузену. На все его наводящие вопросы относительно жизни привратницкой – чем они занимаются, о чем говорят в отсутствие Морена, – Пьер отвечал хитростью на хитрость и не упоминал о Виргинии, коли его прямо о ней не спрашивали. Мальчишка ловко притворялся, будто принимает живой интерес кузена за чистую монету – за беспокойство племянника о тете Бабетте. В конце концов он вынудил Морена признаться, и на него обрушился поток неистовых слов. Раскаленная лава, слишком долго не находившая выхода, внезапно вырвалась из огненного жерла и полилась наружу неудержимо. Морен кричал срывающимся, хриплым голосом, скрипел зубами, хрустел пальцами и почти без преувеличения бился в судорогах, рассказывая о своей страстной любви к Виргинии – такой любви, что он скорее убьет любимую, чем согласится уступить ее другому… пусть только соперник попробует встать между ним и ею!.. После этой угрозы на лице Морена появилась жестокая торжествующая улыбка, и он умолк.
Бешеный взрыв кузена изрядно напугал Пьера, но еще больше восхитил. Вот это любовь, настоящая grande passion  – великая страсть, высокая трагедия! Точь‑в‑точь как на подмостках маленького театра по соседству. Теперь он сочувствовал своему кузену в десять раз сильнее, чем прежде, и пылко поклялся всеми богами преисподней (народ во Франции был слишком просвещенным, чтобы верить в единого Бога, или во Христа, или в кого‑то наподобие Христа), что будет верно служить кузену душой и телом! Морен повел его в лавку и купил ему подержанные щегольские часы, на которых они процарапали девиз „Fidélité“, скрепив уговор печатью. Будь я женщиной, думал Пьер, я мечтал бы, чтобы меня любили так, как кузен любит мамзель Канн, и для нее было бы большой удачей выйти замуж за богатого и щедрого Морена‑сына… И Пьер тоже выиграл бы от их брака – в благодарность за его содействие они дарили бы ему часы и кольца ad infinitum.
Через день или два Виргиния заболела. По мнению мадам Бабетты, девушка поплатилась за свое упрямство – месяцами сидела безвылазно в душных комнатах, а тут вдруг повадилась гулять, невзирая на погоду. Возможно, хозяйка была права. Пьер говорил мне, что Виргиния ужасно простудилась, ее бросало то в жар, то в холод. Думаю, ее лихорадило еще и от споров с мадам Бабеттой, запрещавшей больной выходить из дому. Каждый день в один и тот же час, превозмогая озноб и ломоту во всем теле, Виргиния делала попытку одеться для выхода, но встречала яростное сопротивление мадам Бабетты, угрожавшей применить силу, если она не послушается и не будет спокойно лежать на диванчике у очага. На третий день, воспользовавшись отсутствием хозяйки (которая предусмотрительно спрятала верхнюю одежду мадемуазель Канн под замок), Виргиния подозвала к себе Пьера и сказала:
– Послушай, дружок, окажи мне услугу. Сходи к цветочной лавке на улице Бонз‑Анфан и посмотри, что у них выставлено в окне. Нет ли там гвоздик? Это мои любимые цветы. Вот тебе два франка. Если увидишь букетик гвоздик, хотя бы и увядших… Нет, погоди, если увидишь два или три букетика, так купи сразу все – непременно все! – и принеси мне сюда. Я очень скучаю по запаху гвоздик.
Она в изнеможении упала на подушки, а Пьер помчался в цветочную лавку. Наконец‑то он узнает, для чего Виргиния вечно разглядывала цветы в витрине!
Действительно, в окне стоял несвежий букет гвоздик. Пьер зашел в лавочку и начал сбивать цену, упирая на то, что цветы завяли и никто, кроме него, их не купит. Хоть он и сгорал от нетерпения, но лишнего платить не хотел и несчастный букетик забрал почти за бесценок.
А теперь вы узнаете кое‑что о вреде учения – о том, к чему ведут лишние знания, вовсе не нужные простому народу, чтобы обеспечить себя куском хлеба! Глупый граф де Креки – да, тот самый, что пал жертвой черни, которую он превозносил… тот, что заставил Виргинию (не прямо, так косвенно, отравляя девичий ум вздорными теориями) отвергнуть благородного Клемана, – этот граф де Креки когда‑то приветил Пьера, проворного и смышленого мальчика, игравшего во дворе его особняка. Господин де Креки даже сам начал давать ему уроки, пытаясь на практике воплотить свои прогрессивные взгляды. Но роль педагога его тяготила, к тому же после смерти мужа Бабетта покинула дом графа. Он тем не менее принимал участие в судьбе своего бывшего воспитанника и позаботился о том, чтобы Пьер продолжил учиться – чтению, письму, счету и бог знает чему еще… чуть ли не латыни! Таким образом, Пьер не был невинным посыльным, каким ему надлежало быть (точно так же как юному Грегсону, который приходил сюда утром от мистера Хорнера), – нет, он умел читать не хуже нас с вами. Забрав букетик гвоздик, он внимательно рассмотрел его. Стебли были обмотаны влажным мхом. Пьер развязал бечевку, отвернул мох, и из цветов выпал клочок намокшей бумаги с расплывшимися чернилами. Всего‑навсего обрывок писчей бумаги. Но негодник Пьер прочел записку (нарочно написанную так, чтобы она казалась кусочком разорванного письма): „…каждый вечер в девять. Все готово. Не бойтесь. Положитесь на того, кто рад служить Вам как верный кузен, уже не питая прежних надежд“. В записке было указано место встречи, которое я теперь забыла, но Пьер тогда хорошо запомнил. Он не сомневался, что речь шла о любовном свидании. Затвердив написанное наизусть, мальчик вернул клочок бумаги на место, снова прикрыл его мхом и старательно связал стебли бечевкой.
Взяв у него из рук букетик, Виргиния вспыхнула. Она то и дело подносила цветы к лицу, вдыхала их запах, нервно вздрагивала, но бечевку все не развязывала, хотя Пьер уверял ее, что цветы еще можно спасти, если тотчас поставить в воду. Он на минуту повернулся к ней спиной, потом быстро обернулся и увидел, что букет развязан, а Виргиния, вся красная, торопливо прячет что‑то у себя на груди.
Пьеру не терпелось скорей отправиться на поиски кузена, но мать, как назло, нагрузила его множеством дел, и, только выполнив все ее поручения, он смог начать обход заведений, где Морен обычно коротал свободные часы. Наконец они встретились, и Пьер рассказал своему кузену об утреннем происшествии. Записку он зачитал наизусть. (Тот остроглазый мальчик, что был здесь нынче утром, сразу напомнил мне Пьера, и я похолодела от ужаса, особенно когда он по памяти привел записку управляющего.) Морен потребовал, чтобы Пьер повторил все еще раз, и во время повторного рассказа часто и тяжко вздыхал. Когда Пьер снова дошел до послания, Морен попытался записать слова, но то ли он был не в ладах с грамотой, то ли у него дрожали руки, мальчику пришлось сделать это за него… Маленький грамотей!.. Морен погрузился в угрюмое молчание. Пьер ожидал от него нового взрыва, это было бы лучше глухой, непроницаемой мрачности, сковавшей кузена. Мальчик не знал, как вывести его из оцепенения. В попытке расшевелить Морена Пьер сам начал говорить с ним, и в конце концов Морен ему ответил. Но его слова так мало соотносились с предметом, который, по мнению Пьера, занимал все его мысли, что Пьер испугался, не сошел ли кузен с ума:
– У тети Бабетты закончился кофе.
– Чего не знаю, того не знаю, – ответил Пьер.
– Я знаю – слыхал, как она говорила. Скажешь ей, что один мой приятель открыл лавку на улице Сент‑Антуан. Пусть придет туда через час, я тоже приду и куплю ей порядочный запас кофе, чтобы поддержать торговлю друга. Его зовут Антуан Мейер. Дом сто пятьдесят. Под вывеской „Фригийский колпак“.
– Мы могли бы прямо сейчас сходить в лавку и не беспокоить мать. Мне ведь легче отнести домой несколько фунтов кофе, – наивно предложил Пьер.
Он сказал мне, что вовек не забудет выражения лица своего кузена Морена, когда тот резко повернулся к нему, велел прекратить болтовню и тотчас передать матери его слова. Повторять свой приказ дважды Морену не пришлось. Но распоряжение племянника озадачило мадам Бабетту:
– Откуда ему знать, что у меня весь кофе вышел? Честно говоря, так и есть, но еще вчера кофе был, остатки вытряхнула только нынче утром. Как Виктор мог узнать?
– Понятия не имею. – Пьер, к этой минуте уже вернувший себе обычную уверенность, пожал плечами. – Но наш важный месье сегодня не в духе, и, если не увидит тебя в назначенное время у Антуана Мейера, нам не поздоровится.
– Ладно, я же не против, очень любезно с его стороны подарить мне кофе. Но как он мог узнать?..
Пьер поскорее выпроводил мать из дому. Он понимал, что намерение подарить тетке кофе – всего лишь ширма для настоящего умысла кузена. И если Морен скажет матери о своей истинной цели, то он, Пьер, выведает у нее все, что нужно, не мытьем, так катаньем. Однако он просчитался. Мадам Бабетта вернулась домой хмурая, поникшая, молчаливая – зато с большим запасом отменного кофе.
Позже он узнал, зачем Морен хотел без свидетелей поговорить со своей теткой – чтобы уговорами и угрозами заставить ее назвать настоящее имя мамзель Канн и таким образом дать ему ключ к разгадке тайны „верного кузена“. Впрочем, о второй из двух целей он умолчал, поскольку тетка не подозревала ни о его ревности к нормандскому фермеру, ни о том, что „фермер“ мог состоять в родстве с Виргинией. Тем не менее мадам Бабетта насторожилась и замкнулась, почувствовав, что племянник неспроста стал темнее тучи и что его желание разузнать как можно больше о прошлом Виргинии не сулит им добра. Тогда он раскрыл ей свою душу – признался в том, о чем она прежде только догадывалась: что он полюбил мамзель Канн и хотел бы жениться на ней. Он соблазнял мадам Бабетту богатством, которое нажил его отец, богатством, в котором он на правах делового партнера уже имел свою долю и которым со временем, будучи единственным сыном и наследником, сможет целиком распоряжаться. Он обещал, что прямо в день свадьбы с мамзель Канн назначит тетке пожизненное содержание. И все бы хорошо, но… но что‑то в его взгляде, во всем его облике чем дальше, тем больше не нравилось ей, и она держала рот на замке. Мало‑помалу от посулов он перешел к угрозам. Он выгонит ее из привратницкой – пусть поищет себе другую работу. В ответ опять молчание. Морен разозлился и пригрозил донести на нее за укрывательство аристократки: его не проведешь, он точно знает, что мадемуазель аристократка, сколько бы она ни прикрывалась чужим именем. Посмотрим, как запоет его тетка, когда к ней нагрянут с обыском. Люди на службе правительства умеют выпытывать секреты! Напрасно мадам Бабетта пыталась указать ему на то, что подобными мерами он подвергнет опасности девушку, которую, по его собственным словам, горячо любит. Насупившись, Морен сказал тетке, что это не ее забота, и надолго замолчал. Яростный натиск сменился зловещей тишиной. В конце концов его старая тетка не выдержала и из страха все ему рассказала: что мамзель Канн на самом деле мадемуазель Виргиния де Креки, дочь графа де Креки. Что за граф? Младший брат маркиза. И где теперь маркиз? Он давно умер, после него остались жена и сын. Сын? (Морен встрепенулся.) Да, сын. Где он теперь? Откуда ей знать, parbleu! Она немного осмелела, когда разговор стал отдаляться от той единственной особы из рода де Креки, к чьей судьбе она была неравнодушна. Но после нескольких рюмочек бренди из бутылки, услужливо выставленной Антуаном Мейером, она поведала племяннику о семье де Креки столько, что после и вспоминать не хотелось.
Действие спиртного, развязавшего ей язык, скоро прошло, и домой Бабетта вернулась, как я сказала, в подавленном настроении, сердцем чуя беду. Вопросы Пьера она пропускала мимо ушей, а когда сын допек ее, накричала на него и дала ему подзатыльник, к чему избалованный мальчишка совсем не привык. Грубость и скрытность кузена, резкий выпад матери, сорвавшей на нем свое дурное настроение, – все это было так не похоже на доброе и ласковое обращение Виргинии! Пьер снова потянулся к ней. Он расскажет девушке, как шпионил на ней – и по чьему наущению… Его останавливал только страх перед Мореном, перед жестоким возмездием, которое неминуемо настигло бы его за предательство.
В тот вечер, около половины девятого, Пьер углядел, что Виргиния в своей смежной каморке собирает какие‑то вещицы, – он мог видеть ее через застекленную верхнюю половину двери. Мать уснула в кресле, и Виргиния старалась не шуметь, чтобы не потревожить ее. Она разложила все, что могла назвать своим в этом доме, по небольшим пакетам; один спрятала на себе, другие надписала и убрала на полку. „Она хочет уйти от нас“, – догадался Пьер, и у него сжалось сердце (так он сказал мне) при мысли, что больше он ее не увидит. Если бы не обида на мать и кузена, он попытался бы задержать ее, но случилось так, как случилось: он затаил дыхание и, когда она вышла к ним в комнату, притворился, что с головой ушел в чтение, сам до конца не понимая, желает он успеха или провала ее затее; в том, что она затеяла бегство, у него сомнений не было. Она остановилась возле него и провела рукой по его волосам. Мне он сказал, что от ее ласки глаза его наполнились слезами. Потом Виргиния подошла к креслу, посмотрела долгим взглядом на спящую мадам Бабетту, наклонилась и тихо поцеловала ее в лоб. Пьер с ужасом подумал, что мать проснется (к этой минуте своенравный и переменчивый мальчик был целиком на стороне Виргинии), но бренди все же дало о себе знать: мадам Бабетта спала крепко. Виргиния вышла. У Пьера сильнее застучало сердце. Морен наверняка приготовил ей западню, но какую?.. Его так и подмывало выбежать следом и посмотреть на ужасную развязку, но он замешкался, и время было упущено. К тому же он боялся разбудить мать и снова получить от нее нагоняй».

Глава восьмая

«Пьер сидел над раскрытой книгой, но ничего в ней не видел; он весь обратился в слух, пытаясь уловить малейший звук, и так на этом сосредоточился, что потерял счет времени: мгновения слились в непрерывный гул – от стука его собственного сердца в груди до отдаленного грохота подвод. Он спрашивал себя, добралась ли Виргиния до назначенного места свидания, хотя не смог бы сказать, сколько минут прошло с ее выхода из дому. К счастью, мать по‑прежнему крепко спала. Должно быть, Виргиния уже встретилась с „верным кузеном“ – если только в их планы не вмешался Морен…
Наконец он почувствовал, что не в силах больше оставаться в стороне – что он будет не он, если не выбежит посмотреть, как развиваются события. Напрасно мать, встрепенувшись от сна, окликнула его: „Ты куда?..“ Он выскочил за дверь раньше, чем она завершила вопрос, и бежал, пока не увидел мадемуазель Канн, которая шла так быстро, что ее шаг скорее напоминал бег; рядом с ней, ни на дюйм не отставая, решительно поспешал Морен. Пьер наткнулся на них, вынырнув из‑за угла. Виргиния в своем возбужденном состоянии прошла бы мимо, если бы не резкий жест Морена в сторону мальчика: дескать, не встревай не в свое дело! Тогда Виргиния тоже заметила Пьера, схватила его за руку и возблагодарила Бога, словно мальчишка двенадцати или четырнадцати лет был ей защитником, посланным свыше. Пьеру передалось ее волнение – она дрожала всем телом, – и он испугался, как бы она не рухнула прямо тут же, на булыжную мостовую.
– Уйди, Пьер! – приказал Морен.
– Не могу, – ответил Пьер, которого Виргиния крепко держала за руку над локтем. – Не могу и не хочу, – прибавил он. – Отчего мадемуазель так дрожит, кто довел ее до этого? – храбро спросил он, желая показать кузену, что он, Пьер, тоже не робкого десятка.
– Мадемуазель не привыкла ходить одна по улицам, – угрюмо сказал Морен. – Ее испугали крики зевак – народ сбежался поглазеть на арест аристократа. Я только хотел проводить ее до дому. Мадемуазель не следует ходить одной. У нас тут люди простые, горячие, это вам не фобур Сен‑Жермен!
Виргиния промолчала. Казалось, она не слышит их разговора. Ее рука все сильнее сдавливала плечо мальчика.
– Быть может, мадемуазель снизойдет… Могу я предложить вам руку? – произнес Морен не слишком любезно и вместе с тем униженно.
Конечно, он все на свете отдал бы, чтобы она пошла с ним рука об руку! Не проронив ни слова, Виргиния отшатнулась от него, словно ненароком прикоснулась к жабе. Видимо, он сказал ей какую‑то гадость, пока они были вдвоем. Ее брезгливое движение не осталось незамеченным. Больше он не пытался приблизиться к ней, и Пьер медленно повел ее домой, поддерживая в меру своих сил. Морен, однако, не отставал от них. Он слишком многое поставил на карту, и назад пути уже не было: он донес властям на вернувшегося из эмиграции, но „не раскаявшегося“ маркиза де Креки и сообщил, где и когда его можно изловить. Морен рассчитывал, что арест произойдет прежде, чем Виргиния доберется до места встречи, – так скоро в те дни вершились неправедные дела. Но Клеман отчаянно сопротивлялся, а Виргиния прибыла на свидание секунда в секунду; и хотя молодого человека уже поволокли среди улюлюкавшей толпы в тюрьму аббатства, Морен опасался, что Виргиния узнала в окровавленной жертве своего кузена. По плану Морена, ей следовало лишь убедиться в неверности „верного кузена“, а вовсе не наблюдать, как жестоко он пострадал из‑за нее. Вероятно, Морен воображал, что, если кузен ее просто исчезнет, Виргиния со временем забудет о нем.
Так или иначе, по всему поведению Морена Пьер видел, что тот удручен происшедшим. Когда они добрались до жилища мадам Бабетты, Виргиния без чувств повалилась на пол – за порогом привратницкой силы оставили ее. Но постепенно сознание возвратилось к ней, это было видно по тому, как она отвернулась от Морена. А он так старался привести ее в чувство, так ласково, по словам Пьера, хлопотал над ней!.. Ее неприкрытое отвращение ранило его в самое сердце, и он не мог этого скрыть. Полагаю, французы менее сдержанны в своих проявлениях, чем мы, англичане: Пьер уверял меня, что глаза его кузена наполнялись слезами, когда Виргиния гадливо вздрагивала от его прикосновений, если он пытался поправить „подушку“ из свернутой шали под ее головой, или плотно смыкала веки, если он проходил у нее в ногах. Мадам Бабетта уговаривала девушку перейти на кровать в смежной спаленке, но та нескоро смогла подняться на ноги и последовать ее совету.
Уложив Виргинию в постель, мадам Бабетта вернулась к сыну и племяннику, и все трое долго сидели в безмолвии, которое казалось Пьеру бесконечным. Он надеялся, что мать спросит Морена, как это все понимать. Но мадам Бабетта побаивалась племянника и предпочитала дождаться, когда он сам соизволит что‑нибудь ей объяснить. Она уже дважды заговорщицким шепотом объявила, что Виргиния спит, и в ответ не услышала ни единого слова. Наконец Морен сдался.
– Ох, тяжко! – со вздохом вымолвил он.
– Что – тяжко? – спросила мадам Бабетта, выдержав паузу, чтобы дать ему время продолжить, если пожелает.
– Тяжко любить женщину так, как я люблю!.. Я не искал этой любви, любовь сама настигла меня, и я не сразу… Прежде чем я что‑то понял, я уже любил ее больше всего на свете. Вся моя жизнь – до знакомства с ней – кажется мне пустой и никчемной. Кем я был, что делал… не знаю и знать не хочу! Теперь лишь два исхода возможны для меня: с ней или никак. Все просто, но в этом вся соль. Как мне добиться ее? Скажи, тетушка! – Он так тряхнул ее за плечо, что она вскрикнула, не на шутку испугавшись буйства племянника.
– Тише, Виктор, что ты! Ну не эта, так другая, не одна она в целом мире.
– Для меня одна, – сказал он с какой‑то обреченностью в голосе. – А я парень неказистый, грубый, мне далеко до гладких и надушенных аристократов. Чего уж там – урод я и скотина! Но разве я виноват?.. И не моя вина, что я полюбил ее. Знать, такая моя судьба. Прикажете смириться и отступить без боя? Нет, дудки! Любовь моя крепка – крепка и воля! Крепче не бывает, – мрачно прибавил он. – Тетя Бабетта, ты должна помочь мне – заставь ее полюбить меня!
В его словах было столько неукротимой страсти, что Пьер не удивился, когда мать испуганно всплеснула руками.
– Я, Виктор? Да как же я заставлю ее полюбить тебя? Как? Ну попросил бы замолвить за тебя словечко мадемуазель Дидо, или даже мадемуазель Кошуа, или еще кому в этом роде, я бы с радостью! Но мадемуазель де Креки… Ты не понимаешь, о чем просишь. Где мы – и где они! Такие люди – из старой знати – признают только равных себе, остальные для них пустое место. И немудрено: молодые господа с рождения знают, что они белая кость, не чета нам. Да согласись она завтра выйти за тебя, всю жизнь будешь горе мыкать. Кто‑кто, а я насмотрелась на аристократов. Даром, что ли, была замужем за консьержем при герцоге и трех графах! Говорю тебе, ты ей не пара, вы с ней по‑разному скроены.
– Ну так я себя перекрою.
– Полно, Виктор, образумься!
– Не образумлюсь, если образумиться – значит отказаться от нее. Повторяю: лишь два исхода возможны для меня – с ней или никак. Во втором случае нас обоих ждет скорый конец. Помнится, ты говорила, что сама слыхала в доме ее отца, будто бы она не жаловала своего кузена, которого я нынче убрал с моей дороги?
– Да, слуги болтали… Но откуда мне знать? Я только знаю, что он вдруг перестал ходить к нам в дом, хотя раньше бывал чуть ли не каждый день.
– Тем лучше для него. Напрасно он встал между мной и моей любимой… хотел увезти ее от меня. Ну и поплатился за это. А ты, Пьер, смотри, не смей больше вмешиваться! – С этими словами Морен вышел за дверь.
Мадам Бабетта еще долго раскачивалась взад‑вперед: на душе у нее было тошно – и от давешнего бренди, и от грозной решимости племянника.
Почти все, что я вам сейчас изложила, мне рассказал Пьер. Я тогда же записала его рассказ, который на этом месте обрывается. Дело в том, что на следующее утро, когда мадам Бабетта проснулась, Виргинии уже и след простыл. И какое‑то время ни Бабетта, ни Пьер, ни Морен не знали, куда она подевалась.
Продолжение истории мне поведал интендант Флешье, а ему, в свою очередь, – старик‑садовник Жак, у которого Клеман нашел приют в Париже. Садовник Жак, боюсь, не так хорошо, как Пьер, запомнил все, что происходило в те дни: от старости память его притупилась; Пьер же из всей вереницы событий сложил в голове очень связный рассказ – целую пьесу, если можно так выразиться, – ибо в последующие годы эти воспоминания часто скрашивали его одинокие часы, пока он стоял на карауле в военном лагере или томился в тюрьме на чужбине.
Когда Клеману запретили появляться в гостинице „Дюгеклен“, он, как я уже говорила, вернулся на чердак старика‑садовника. Причин тому было несколько. Во‑первых, он таким образом переместился на другой конец Парижа, подальше от своего врага, хотя отчего Морен невзлюбил или даже возненавидел его и насколько это опасно, Клеман, разумеется, знать не мог. Во‑вторых, он справедливо полагал, что чем чаще менять место жительства, тем меньше шансов примелькаться и вызвать подозрение. И наконец, старик был посвящен в его тайну и сочувствовал его замыслу, а иметь верного союзника, пусть и маломощного, совсем нелишне, когда кругом полно недругов. Кстати, не кто иной, как Жак, придумал сноситься с Виргинией посредством букетиков гвоздик; и тот же Жак добыл Клеману его последний парижский костюм, в котором Клеман надеялся довершить начатое, – костюм зажиточного лавочника, разбогатевшего простолюдина. Именно так это платье и выглядело бы на молодом человеке соответствующего звания, но на Клемане, когда он с присущим ему вкусом (элегантность была у него в крови, смею вас уверить!) слегка усовершенствовал свой наряд, оно уже выглядело как платье дворянина. Ни грубость материи, ни изъяны покроя не спрячут аристократа, чья родословная насчитывает три десятка поколений! Неудивительно, что представители новой власти, заранее прибывшие на место свидания по доносу Морена, немедленно узнали переодетого Клемана.
Старик Жак, следовавший за ним в отдалении с узелком под мышкой (там лежала одежда для Виргинии), увидел, как четверо негодяев ринулись к Клеману; как тот молниеносно выхватил спрятанный в неказистой палке клинок и стал ан‑гард; как он отбивался с быстротой и точностью искусного фехтовальщика… Да что толку, горестно вздыхал Жак, рассказывая об этой сцене своему приятелю Флешье. На руку месье де Креки, державшую шпагу, обрушилась дубина, и рука повисла как плеть. Жак уверял, что удар нанес кто‑то из зрителей, которые сбежались на шум потасовки. В следующее мгновение его господин – его хрупкий маркиз – упал под ноги черни, но тут же вскочил, отделавшись парой пинков (так проворен и ловок был мой бедный Клеман!)… В эту минуту старый садовник прорвался сквозь толпу и, не скупясь на божбу и проклятия, объявил себя приверженцем слабой стороны в неравном бою – приверженцем „бывшего“ аристократа. Толпе только того и надо было. Старика наградили увесистыми тумаками, сперва предназначавшимися его господину, и не успел он опомниться, как ему связали руки за спиной женской подвязкой, которую одна из крикливых мегер без всякого смущения стянула с ноги, прилюдно задрав подол, едва услыхала, для какой благой цели понадобился „шнурок“.
Бедный Жак был оглушен и растерян, он потерял из виду своего господина и не понимал, куда тащат его самого. Голова его раскалывалась от ударов. В сумерках – хотя на дворе стоял июнь – он не разбирал дороги и вполне осознал случившееся, только когда его втолкнули в большую залу аббатства, куда помещали на ночь всех, кому не успели назначить иное место содержания под стражей. С потолка на цепях свисали две железные лампы, выхватывая из темноты небольшой круг тусклого света. Жак споткнулся о простертое на полу тело; человек сквозь сон что‑то проворчал. Старик принес свои извинения – их услыхал его господин, до той минуты не ведавший, что сталось с верным старым Жаком. Они просидели вдвоем всю ночь напролет, прислонившись к колонне и взявшись за руки; каждый старался не охать и не стонать, чтобы не умножать печали другого. В ту ночь они стали близкими друзьями, несмотря на разницу в возрасте и положении. Обманутые надежды, мучительное настоящее и страх перед будущим заставили их искать утешения в беседах о прошлом. Месье де Креки и старый садовник с азартом спорили, в какой из труб фамильного особняка скворец свил гнездо – то самое, которое, как вы, наверное, помните, Клеман прислал Уриану, – и обсуждали достоинства разных сортов груш, которые росли, а может быть, растут и теперь в их усадебном саду. Под утро оба наконец заснули. Старый Жак проснулся первый и почувствовал, что боль как будто утихла: полагаю, он просто притерпелся к ней. Клеман во сне стонал, метался и вскрикивал. Перебитая рука воспалилась, тело ныло от пинков – кто‑то из зрителей успел‑таки достать его, когда он упал под ноги толпы. Старик с горестью посмотрел на его бледные запекшиеся губы и лихорадочный румянец на щеках, на тонкие черты, даже во сне искаженные гримасой боли. Один раз Клеман вскрикнул так громко, что потревожил соседей, спавших вокруг в тесноте. Его обругали, велели умолкнуть. Потом ворчуны перевернулись с боку на бок в попытке вновь забыться и не думать про свою несчастную долю. Видите ли, кровожадным канальям мало было рубить головы и вздергивать на фонарных столбах всех дворян, какие подворачивались им под руку; со временем они стали доносить направо и налево, в том числе друг на друга. Среди тех, кто вместе с Клеманом и Жаком томился в заточении, очень мало было людей благородной крови – и еще меньше людей воспитанных. Услыхав брань и угрозы, Жак почел за лучшее разбудить своего господина, пока тот не навлек на себя еще бо́льшую злобу черни. Заботливо приподняв молодого человека за плечи, он положил его голову себе на грудь. От этих перемещений Клеман проснулся и заговорил – странно, сбивчиво, то и дело поминая Виргинию, чье имя он не посмел бы произнести в подобном месте, если бы не впал в беспамятство. Но старый Жак обладал редкой тонкостью чувств, которой позавидовала бы любая благородная дама, хотя, надо заметить, не умел ни читать, ни писать; он склонился к самому лицу своего господина, чтобы тот шепотом сказал ему, какое послание передать мадемуазель де Креки, в случае… Бедный Клеман! Он уже знал, что обречен и не сможет бежать – ни в нормандском, ни в каком‑либо ином платье с чужого плеча. Заражение крови или гильотина – конец один, смерть не отпустит его. И после его смерти Жак должен будет разыскать мадемуазель де Креки и сказать ей, что кузен Клеман любил ее всю жизнь, до последнего вздоха, и, проживи он еще, она не услышала бы от него повторного признания, ибо ей, владычице его сердца, лучше знать, кто достоин ее; что, возвращаясь во Францию, он и в мыслях не держал завоевать своим поступком ее любовь, но лишь надеялся быть полезным ей, почитая такую возможность за великую честь для себя. Потом силы оставили месье де Креки, и он в бреду бормотал уже всякую несуразицу про каких‑то франтиков, как рассказывал Жак интенданту Флешье, не подозревая, сколько душевных терзаний доставило это словцо бедному молодому человеку.
Мало‑помалу летнее утро начало проникать в мрачную темницу, и когда Жак смог осмотреться кругом (его господин спал, привалившись к нему, все тем же беспокойным, нездоровым сном), он увидел среди заключенных множество женщин. (От очевидцев, которым посчастливилось выйти из застенков, я слышала, что им навеки врезалось в память выражение ужаса и отчаяния на лицах узников в первую минуту пробуждения, когда люди вновь сталкивались с жестокой действительностью. По наблюдениям моих собеседников, это общее для всех выражение скорее сходило с лиц женщин, нежели с лиц мужчин.)
Бедняга Жак старался не клевать носом и бдительно стеречь перебитую, распухшую руку своего господина. Однако немощь и усталость победили волю – старик не мог больше противиться желанию соснуть хотя бы на несколько минут. Только‑только он задремал, как у дверей возник шум. Жак открыл глаза.
– Раненько нынче принесли завтрак, – лениво обронил один.
– Поди знай, рано или нет, тут вечно темно, как в преисподней, – заметил другой.
Меж тем переговоры у дверей не смолкали. Наконец в тюремную залу кто‑то вошел. Не тюремщик – женщина. Дверь за ней затворилась, громко лязгнул засов. Женщина неуверенно шагнула вперед и остановилась: после дневного света всегда требуется несколько минут, чтобы привыкнуть к потемкам и различать предметы. Жак смотрел на нее во все глаза, сон его как рукой сняло. Перед ним стояла мадемуазель де Креки, и взор ее был ясен, чист и тверд – он был точно открытая книга для верного сердца старого слуги: если ее кузену суждено погибнуть из‑за нее, она до конца будет с ним.
– Он здесь, – шепотом сказал старик, когда Виргиния, едва не пройдя мимо, задела их своей юбкой.
– Благослови вас Бог, друг мой! – пробормотала она, вмиг оценив самоотверженную заботу старика: он по‑прежнему сидел спиной к колонне, и Клеман покоился на его груди, словно беспомощное дитя; заскорузлые пальцы садовника поддерживали перебитую руку господина, чтобы она как можно меньше беспокоила спящего.
Виргиния села рядом, осторожно переложила голову Клемана к себе на плечо и так же бережно освободила кисть старика от необходимости держать раненую руку. Теперь старый Жак мог встать, распрямиться и разогнать кровь в онемевших за ночь конечностях. Усевшись чуть поодаль и глядя на молодую пару, Жак незаметно заснул. Пока они перекладывали Клемана, молодой человек тихо произнес имя Виргинии, но Жак решил, что господин грезит; казалось, он был в забытьи даже тогда, когда глаза его раскрылись навстречу склоненному лицу Виргинии. От его взгляда она покраснела, но осталась неподвижной, боясь причинить ему боль. Клеман молча смотрел на нее, пока его отяжелевшие веки не сомкнулись и он вновь провалился в тревожный сон. Возможно, в бреду он не узнал ее или принял за свое привычное сновидение, не осознав, что ее появление в узилище должно внушать ему страх за ее судьбу.
Когда Жак проснулся, уже совсем рассвело, если позволительно говорить о свете в мрачной темнице. Возле него стоял его завтрак – тюремная порция хлеба и дрянного вина. Должно быть, он спал очень крепко. Поискав глазами своего господина, Жак увидел, что молодые люди теперь совершенно узнали друг друга, и в их сердцах воцарилось полное согласие. Оба сияли так, словно находились не в серой сводчатой зале угрюмого аббатства, а в залитых солнцем версальских садах, в окружении музыки и веселья, посреди галантного празднества. Очевидно, им многое нужно было сказать друг другу – произносимые шепотом вопросы и ответы, казалось, никогда не кончатся.
Виргиния сделала перевязь для кузена: она где‑то нашла две тонкие досочки, и один из заключенных, обладавший, вероятно, некоторым опытом по части хирургии, приладил их к сломанной руке. Жак страдал сильнее своих молодых господ – из‑за бессонной ночи в неподвижном положении он чувствовал себя больным и разбитым, тогда как у них вид был вполне счастливый. Наверное, получили обнадеживающее известие, подумал старик. Клеман, несомненно, продолжал испытывать физические муки, а Виргиния по собственной воле сделалась пленницей в страшном аббатстве, откуда выход был только один – на гильотину. Но они были вместе; они любили; они наконец понимали друг друга.
Заметив, что Жак пробудился и вяло приступил к завтраку, Виргиния поднялась с низкого деревянного табурета (который откуда‑то принесла себе), подошла, протянула ему обе руки и, не позволяя старику встать, сердечно поблагодарила за добрую заботу о месье. Вслед за Виргинией подошел и сам месье нетвердой походкой человека, у которого кружится голова и все плывет перед глазами. Бедный старый садовник, не смевший сидеть в присутствии господина, стоял между ними и со слезами слушал, как оба наперебой превозносили его верность, столь естественную для него, почти что невольную, ибо в старые добрые времена, пока в моду не вошло пресловутое народное образование, верность слуги была сродни инстинкту.
Прошло два дня. Единственным событием в каземате было ежеутреннее оглашение списка жертв – тех, кого выкликали на суд. Предстать перед судом означало быть осужденным. Оглашения списка все ждали с мрачной серьезностью. В большинстве своем люди шли на суд с унылой покорностью, и после их ухода воцарялась относительная тишина. Но через некоторое время разговоры, а то и шутки постепенно возобновлялись. Такова природа человека: он не может бесконечно выносить гнет страха и пытается сбросить его, заставляя себя думать о чем‑то ином. Жак рассказывал, что месье и мадемуазель беспрестанно говорили о прошлом, только и слышалось: „А помните то?“, „А помните это?..“ Порой казалось, будто они забывали, где находятся и что ожидает их. Но Жак не забывал и раз от раза дрожал все сильнее при оглашении списка.
На третье утро тюремщик привел с собой человека, которого Жак никогда раньше не видел и потому не заострил на нем внимание. В ту минуту он по старой привычке прислуживал своему господину и милой молодой барышне (как он всегда называл Виргинию в своем рассказе). Жак подумал, что вошедший, должно быть, хорошо знаком с тюремщиком: тот еще несколько минут говорил с посетителем, прежде чем оставить его в темнице и выйти за дверь. Каково же было удивление Жака, когда, обернувшись, он перехватил яростный взгляд незнакомца, устремленный на месье и мадемуазель де Креки. Молодая пара расположилась завтракать – Жак, как умел, накрыл им на скамье, приделанной к тюремной стене. Виргиния сидела на своем низеньком табурете, рядом с ней на полу полулежал Клеман, охотно позволяя ее изящным белым пальчикам кормить его. По словам Жака, Виргиния, щадя больную руку кузена, непременно желала все делать для него. А Клеман таял день ото дня. Помимо изувеченной руки, у него были другие, более серьезные, внутренние повреждения, которые он получил во время ареста. Жак обернулся неспроста: у себя за спиной он услыхал тяжкий вздох незнакомца, больше похожий на стон. Вместе с Жаком обернулись и молодые господа. Лицо Клемана не выразило ничего, кроме презрительного равнодушия, но на лице Виргинии застыла холодная ненависть. Жак уверял, что в жизни не видел подобного выражения и не дай ему Бог увидеть!.. Впрочем, после первого безмолвного проявления чувств девушка отвела взгляд в сторону от посетителя, по‑прежнему не сходившего с места и неотрывно смотревшего на нее. Наконец он шагнул к ней.
– Мадемуазель… – (Она и бровью не повела, словно не слышала его.) – Мадемуазель! – повторил он с такой мольбой, что Жак, не ведая, кто этот человек, поневоле пожалел его, когда увидел в чертах „милой барышни“ суровую непреклонность.
На несколько минут (Жак потерял им счет) воцарилось гробовое молчание. Затем нерешительно прозвучало:
– Месье!..
Клеман не мог, по примеру Виргинии, хранить ледяную непроницаемость – он с досадой и отвращением повернул голову к посетителю. Тому и этого было довольно.
– Месье, попросите мадемуазель выслушать меня… всего два слова.
– Мадемуазель де Креки сама знает, кого ей слушать.
О, представляю, как надменно ответил ему мой Клеман!
– Мадемуазель!.. – понизив голос и приблизившись еще на шаг, снова начал посетитель. Виргиния смотрела в сторону, однако почувствовала его приближение и слегка отодвинулась, увеличивая пространство между ним и собой. – Мадемуазель, пока не слишком поздно!.. Я мог бы спасти вас – завтра ваше имя будет в списке. Я еще могу спасти вас, только выслушайте меня!
В ответ по‑прежнему ни слова, ни жеста. Старый Жак не понимал, что происходит. Отчего барышня так непреклонна? Возможно, этот человек согласился бы выручить из беды не только ее, но и месье Клемана.
Незнакомец отошел от них и остановился, не сводя страдальческих глаз с Виргинии. Казалось, ему было мучительно больно.
Жак собрал посуду из‑под завтрака и намеренно, думается мне, прошел очень близко от посетителя.
– Тсс! – тихо окликнул его незнакомец. – Ты ведь Жак, садовник, тебя схватили за пособничество аристократу. Я знаю здешнего тюремщика. Ты выйдешь отсюда, если поможешь мне. Тебе нужно только передать мадемуазель… Ты все слышал. Меня она слушать не желает. Я не хотел, чтобы она оказалась здесь. Я не знал, что она здесь… И завтра она умрет. На ее белую шею падет нож гильотины! Скажи ей, старик, заклинаю, скажи ей, как сладостна жизнь, скажи, что я мог бы спасти ее, что взамен я прошу лишь позволить мне видеть ее иногда. Она еще так молода, а смерть… это конец всему, дальше нет ничего. Откуда в ней столько ненависти? Я же хочу спасти ее, я не сделал ей ничего плохого. Скажи ей, старик, как страшна смерть… И завтра она умрет, если не выслушает меня!
Жак не видел ничего дурного в том, чтобы передать его слова. Клеман слушал молча, глядя на Виргинию с неизъяснимой нежностью.
– Почему, в самом деле, не довериться ему, моя милая? – произнес он. – Кажется, вам он и вправду желает добра. – (Из чего я делаю заключение, что Виргиния не пересказала Клеману разговор в привратницкой, подслушанный ею в последний вечер у мадам Бабетты.) – Ваше положение не стало бы хуже, чем прежде.
– Не стало бы хуже, Клеман! Когда я знала бы, каков был мой кузен… когда потеряла бы вас навеки! – воскликнула она с укоризной. – Спросите его, – сказала она, внезапно поворотившись к Жаку, – может ли он спасти также месье де Креки? Может ли?.. О, Клеман, тогда мы бы вместе бежали в Англию, мы молоды, вся жизнь впереди… – Она уткнулась лицом в его плечо.
Жак снова пошел к незнакомцу и передал ему вопрос Виргинии. Глаза незнакомца были прикованы к юной паре. Он стоял белый как мел и весь сотрясался от нервной дрожи; должно быть, в минуты волнения по телу его пробегали судороги. После долгого молчания он ответил:
– Я спасу их обоих, если она согласна из тюрьмы прямиком отправиться в мэрию и стать моей женой.
– Вашей женой! – ошарашенно повторил Жак. – Этому не бывать… не бывать!
– Спроси ее, – хрипло приказал незнакомец.
Едва Жак заговорил, Клеман все понял и прервал его:
– Ступай! Ни слова более.
Старик хотел удалиться, но Виргиния задержала его:
– Скажите ему, пусть он знает: я не раздумывая выбираю смерть. – И она с торжествующей улыбкой вновь повернулась к Клеману.
Незнакомец молча принял ответ (Жак передал ему не слова, а их общий смысл). Он двинулся было к двери, но вдруг остановился, на минуту задумался и поманил к себе Жака. Старик‑садовник тотчас откликнулся на призыв, считая неблагоразумным пренебрегать помощью, кто бы ее ни предлагал.
– Послушай! Я могу договориться с тюремщиком. Завтра он выпустит тебя вместе с жертвами из списка. Никто не заметит, не хватится… Их поведут на суд. Я спасу ее даже в последнюю минуту, если она даст мне знать через тебя, что согласна. Поговори с ней, до рассвета времени хватит. Жизнь прекрасна, жизнь сладка – скажи ей!.. И с ним тоже поговори. Он скорее, чем ты, уломает ее. Пусть заставит ее выбрать жизнь. Я буду ждать до последней минуты – во Дворце правосудия, на Гревской площади… У меня есть друзья… я на все готов. Иди с толпой, которая потянется вслед за жертвами… Я найду тебя. А он… Чем ему хуже, если она спасется?
– Спасите моего господина, и я все исполню, – сказал Жак.
– Только с одним условием, которое тебе известно.
Морен не намерен был уступать, а Жак понимал, что его условие неприемлемо. Но старый Жак еще дорожил жизнью. Конечно, в оставшиеся до утра часы заточения он будет делать все возможное для своего господина и молодой барышни… Бедный старик так боялся смерти, что принял предложение Морена избежать казни, пообещав сообщить ему, если мадемуазель де Креки передумает. (Жак не верил в такую вероятность, но, по‑видимому, считал излишним доводить свое мнение до Морена.) Сделка с отъявленным подлецом ради сохранения такой малости, как собственная жизнь, – единственное темное пятно на репутации старого садовника, сколько мне известно.
Разумеется, едва старик заикнулся о Морене, Виргиния недовольно нахмурилась. Клеман попытался переубедить ее, хотя теперь, когда он узнал об истинных мотивах Морена, он не столько уговаривал Виргинию, сколько старался представить дело честно и непредвзято. Но даже при таком отстраненном изложении его слова вызвали у Виргинии слезы – первые за все время ее пребывания в тюрьме.
Наутро огласили новый список жертв, в котором значились их имена, и они вместе пошли: он, ослабевший от ран и болезни; она, спокойная и бестрепетная; единственное, о чем она просила, – позволить ей идти рядом с ним, чтобы не дать ему упасть, если страдания лишат его последних сил. Вместе предстали они перед судом, вместе выслушали обвинительный приговор. Едва отзвучали страшные слова, Виргиния повернулась к Клеману и пылко обняла его. Потом заставила кузена опереться на нее, и они направились к Гревской площади.
Жак вышел на свободу. Он сказал Морену, что все его уговоры ни к чему не привели. Не обращая внимания на то, какое впечатление произвели его слова, он думал только о месье и мадемуазель де Креки. Он последовал за ними на Гревскую площадь и видел, как они взошли на эшафот, как вместе опустились на колени и как нетерпеливые распорядители прервали молитву и грубо подняли их на ноги; видел, как Виргиния кинулась к палачу, и, вероятно, по ее просьбе Клеман первый пошел к гильотине и был казнен (в эту минуту толпа заколыхалась – кто‑то прорывался к эшафоту). Обратившись лицом к гильотине, Виргиния медленно перекрестилась и стала на колени.
Жак закрыл глаза, из которых градом катились слезы. От звука пистолетного выстрела он вздрогнул и посмотрел кругом. На эшафоте Виргинии уже не было, ее место заняла следующая жертва, а там, где в толпе недавно произошло волнение, несколько человек на руках выносили мертвое тело. „Застрелился“, – пронеслось по толпе.
Пьер сказал мне, кто был этот застрелившийся».

Глава девятая

Выдержав почтительную паузу, я поинтересовалась, как дальше жила мадам де Креки, мать Клемана.
– Она никогда не спрашивала о сыне, – сказала миледи. – Должно быть, знала, что он умер. Хотя как она могла узнать, осталось для нас тайной. Впоследствии Медликотт вспоминала, что примерно в те дни, если не в тот самый день, когда ее сына казнили, девятнадцатого июня, – Медликотт до сих пор уверяет, что именно в этот день! – мадам де Креки перестала румяниться и вставать с постели, словно жизнь кончилась для нее. Я могу лишь подтвердить, что это случилось примерно в то время. Но Медликотт находилась под сильным впечатлением от «вещего» сна мадам де Креки (рассказ о котором, как я говорила вам, поразил также милорда): во сне мадам видела женскую фигуру – единственное светлое пятно посреди непроглядного мрака – и каким‑то образом понимала, что это Виргиния. Девушка словно бы плыла во тьме и с улыбкой манила за собой Клемана, все дальше, дальше, пока наконец ее светлая призрачная фигура не замерла на месте. Тогда глаза мадам де Креки начали кое‑что различать в темноте: со всех сторон ее обступали мрачные сырые стены, которые однажды она видела наяву и с той поры не могла забыть, – стены старого склепа под фамильной капеллой де Креки в церкви Сен‑Жермен‑л’Оксеруа. Молодые люди, последние в роду де Креки, тихо легли рядом со своими почившими предками – и мадам де Креки в ужасе проснулась: ей почудилось, будто тяжелую дверь, которая вела наружу, с шумом захлопнули и заперли на замок… Так вот, Медликотт, сделавшись очень суеверной под влиянием этого сна, утверждала, что мадам де Креки неким таинственным образом узнала о смерти сына в тот самый день и час, когда он был казнен, и что все ее тревоги отлетели, сменившись безысходным отчаянием.
– Что же сталось с нею, миледи? – снова спросила я.
– Что? Да ничего, – ответила леди Ладлоу. – Она отказывалась встать с постели, хотя после отъезда сына прожила больше года. Лежала в комнате с задернутыми шторами и поворачивалась лицом к стене, когда к ней заходил кто‑нибудь, кроме Медликотт. Она ни с кем не говорила и умерла бы с голоду, если бы не ласковая забота Медликотт, которая совала ей в рот кусочки пищи, кормила ее, как взрослая птица кормит птенца. На время летней жары мы с милордом уехали из Лондона. Хотели и ее взять с собой в Шотландию, но доктор (тот же, что приходил к ней на Лестер‑сквер) запретил перевозить ее, и на сей раз я уступила его доводам. При ней оставались Медликотт и горничная, ей был обеспечен наилучший уход. Она дожила до нашего возвращения. Мне даже показалось, что за время нашего отсутствия ее состояние ничуть не изменилось, хотя, по мнению Медликотт, мадам слабела с каждым днем. И однажды утром, когда я проснулась, мне сообщили, что она умерла. Я послала за Медликотт. Бедняжка успела привязаться к своей подопечной и очень горевала. По ее словам, часа в два ночи ее разбудило необычайное беспокойство мадам де Креки. Она подошла к постели мадам и увидела, что несчастная женщина беспрестанно поднимает и опускает свою исхудавшую руку, жалобно повторяя: «Я не благословила его, когда он оставил меня… я не благословила его!..» Медликотт дала ей ложку желе и стала гладить ее по руке, успокаивать, пока мадам не уснула. Наутро она была мертва.
– Грустная история, миледи! – сказала я после недолгого молчания.
– Да, грустная. Но когда долго живешь на свете, перед глазами проходят жизни и судьбы многих людей – начало, середина и конец… Нам тяжело говорить об этом, ибо зачастую память о былом священна для нас и ворошить прошлое – значит касаться самого потаенного, чувствительного, сокрытого от всех уголка своей души или души того, кого уже нет среди живых; вот почему невозможно рассказывать о тех людях и тех событиях так, как рассказывают обыкновенную историю. Но молодым всегда нужно помнить, что у стариков за плечами великий жизненный опыт – на нем основаны все наши мнения и суждения, и это не какие‑то отвлеченные теории. Под молодыми я не имею в виду мистера Хорнера, он немногим моложе меня, кажется всего лет на десять; сейчас я думаю о мистере Грее с его неуемной жаждой нововведений, с его школами, образованием для бедных, «седьмым днем» и не знаю чем еще. Он сам не понимает, к чему все это ведет: ему не довелось это видеть.
– Как жаль, что он не слышал рассказа вашей светлости о судьбе несчастного месье де Креки!
– Тут не о чем сожалеть, моя милая. Молодому человеку его положения и возраста, чей опыт весьма и весьма ограничен, просто не следует настаивать на своем, когда я придерживаюсь иного мнения; довольно того, что у меня есть на то причины, а какие – не его ума дело; я вовсе не обязана разъяснять ему свои доводы (пусть скажет спасибо, если соблаговолю их изложить) и тем более раскрывать все обстоятельства, которые заставляют меня думать так, а не иначе.
– Но возможно, миледи, его бы это убедило, – сказала я с излишней, пожалуй, настойчивостью.
– А надо ли убеждать? – спросила она с сомнением в голосе. – Все, что от него требуется, – не перечить мне. И хотя назначил его мистер Крокстон, я здесь хозяйка имения, и приходский священник всегда должен помнить об этом. Впрочем, относительно дальнейшей судьбы того злополучного мальчика, Грегсона, я должна говорить с мистером Хорнером. Боюсь, у нас нет способа изъять из головы юного Грегсона проникшие туда вредные знания. Его несчастный ум уже опьянен новыми возможностями, которые, не будучи уравновешены твердыми принципами, могут довести до беды. Бедный мальчик! Боюсь, он кончит жизнь на виселице!
На следующий день явился мистер Хорнер с извинениями и объяснениями. Судя по его тону – разговор шел в соседней комнате, и я все слышала, – он был чрезвычайно раздосадован тем, что ее светлость узнала об уроках, которые он давал мальчику. Миледи говорила с высоты своего положения, имея веские причины для недовольства. Мистер Хорнер отлично знал ее мнение по поводу образования для бедных и все же посмел действовать ей наперекор. Он признал свою вину и заверил миледи, что, если бы не особые обстоятельства, он никогда не поступил бы подобным образом без ее дозволения…
– Которого вы бы от меня не дождались! – вставила миледи.
…Но дело в том, продолжал мистер Хорнер, что этот мальчик от природы необыкновенно сметлив и быстро нахватался бы всего самого дурного, если бы никто не направил его таланты по иному пути. Однако же здесь, как и всегда, мистер Хорнер действовал в интересах миледи. В последнее время ему все труднее справляться с обязанностями управляющего – корреспонденция и бухгалтерия съедают уйму времени при нынешнем состоянии дел.
Леди Ладлоу догадывалась, куда он клонит, – сейчас припомнит ей залог, который пошел на улучшение шотландских угодий милорда, что, по мнению мистера Хорнера, было крайне неразумно, – поэтому поспешила заметить:
– Понимаю, мистер Хорнер, и меньше всего мне бы хотелось, чтобы вы сверх меры утруждали себя и расстраивались, но давайте поговорим об этом в другой раз. Теперь же я хочу, если еще не поздно, исправить ошибку, допущенную в отношении бедного мальчика Грегсона. Скажем, тяжелая полевая работа не поможет ли ему самым естественным, здоровым образом выбросить из головы вредные знания?
– Признаться, миледи, я надеялся, что вы позволите мне выучить его на секретаря или письмоводителя, – невольно вырвалось у мистера Хорнера.
– На кого?.. – изумленно переспросила миледи.
– На писца… своего рода помощника управляющего, который мог бы переписывать письма и вести счета. Он и теперь уже красиво и грамотно пишет и быстро считает.
– Мистер Хорнер, – с достоинством произнесла миледи, – сын бродяги и браконьера не может быть допущен к переписке, касающейся фамильных владений Хэнбери; во всяком случае, это будет не Грегсон. Меня удивляет, что вы, зная, как он давеча распорядился своим умением читать письма, решились высказать намерение сделать его своим подручным, которому можно всецело доверять, – странно слышать такое от человека, посвященного в дела нашей семьи. Да ведь он выучит наизусть все наши тайны (у всякого благородного древнего рода есть свои тайны, как вам известно, мистер Хорнер!) и расскажет о них первому встречному!
– Я надеялся воспитать его, миледи, привить ему со временем понятие о приличиях.
– Воспитать! Попробуйте воспитать деревенского петуха, чтобы тот стал фазаном, мистер Хорнер! И даже эта задача будет полегче. Но в одном вы правы – в том, что упомянули не честь, а приличия. Это подразумевает заботу о последствиях поступков, тогда как честь выражается в самом поведении, будучи скорее врожденным инстинктом, нежели похвальной привычкой. Возможно, вам в конце концов и удалось бы воспитать в нем уважение к чужим секретам.
Мистер Хорнер молчал, не пытаясь ей возразить. Миледи тут же смягчилась и, как всегда в подобных случаях, начала опасаться, что слишком сурово обошлась со своим визави. Я поняла это, даже не видя выражения ее лица, – и по ее последующим словам, и по тону, каким они были произнесены.
– Но мне, право, жаль, что вы чрезмерно обременены делами, во многом из‑за некоторых моих решений, которые добавили вам хлопот. Вам нужна помощь, это ясно, и я постараюсь что‑нибудь предпринять. Вы говорите, речь идет прежде всего о письмах и счетах?
Мистер Хорнер, конечно, надеялся обрести себе помощника в лице нынешнего смышленого мальчугана – не прямо теперь, а со временем, – но неосмотрительно раскрыл свой заветный план, желая оправдаться перед миледи. Он уже хотел взять назад неуместную жалобу на чрезмерную загруженность и уверить госпожу в том, что покамест не нуждается в чьей‑либо помощи, однако миледи опередила его и после минутного раздумья вдруг объявила:
– У меня есть идея! Мисс Галиндо с радостью согласится помогать вам, не сомневаюсь. Я сама переговорю с ней. Раз уж нам нужно нанимать писца, вот пусть она и получает жалованье, ей оно очень пригодится!
От удивления я чуть не воскликнула, вторя мистеру Хорнеру:
– Мисс Галиндо!
И было чему удивляться, но вам этого не понять, если я не расскажу вам про мисс Галиндо хотя бы все то, что сама знаю о ней. Мисс Галиндо много лет жила в здешней деревне, соблюдая за скудостью средств строжайшую экономию, однако ухитрялась всегда держать в доме служанку. Служанок она выбирала за какой‑нибудь явный физический недостаток, который других хозяек отпугивал. В разное время у нее перебывали и хромые, и слепые, и горбатые. Однажды она взяла к себе безнадежно больную чахоточную, потому что иначе бедняжке пришлось бы идти в работный дом и там голодать. Бедняжка, разумеется, не справлялась ни с одной из обычных обязанностей служанки, и мисс Галиндо сама была при ней и служанкой, и нянькой.
Ее последняя (уже на моей памяти) служанка росточком едва дотягивала до четырех футов, хотя характер имела – не приведи господь! Никто, кроме мисс Галиндо, не стал бы ее терпеть. Хозяйка и служанка без конца препирались и ссорились, в душе оставаясь лучшими друзьями. Просто у мисс Галиндо была одна особенность: постоянно совершать добрые, подчас самоотверженные поступки – и постоянно говорить обидные вещи. «Колченогая», «безглазая», «уродка», «карлица» то и дело слетало у нее с языка, когда она выговаривала прислуге; и только чахоточная ни разу не слышала от нее резкого слова. Но я все же думаю, не было служанки, которая не любила бы мисс Галиндо, несмотря на ее вспыльчивый нрав и несуразные выходки: все знали, что в действительности у нее добрейшее, поистине золотое сердце. Кроме того, она обладала бесподобным юмором, и очень часто ее гневные речи не столько задевали, сколько забавляли; и наоборот, какая‑то остроумная дерзость прислуги могла до того рассмешить ее, что в разгар перебранки она вдруг заливалась хохотом.
Россказни о том, как мисс Галиндо выбирала и третировала служанок, хоть и были излюбленной темой деревенских кумушек, никогда не достигали ушей леди Ладлоу, но, без сомнения, во всей красе доходили до мистера Хорнера. Что же знала миледи о мисс Галиндо? А вот что. В те времена у состоятельных дам графства завелся обычай учреждать в каждом городе, где заседали ассизные суды, так называемый лабаз под присмотром какой‑нибудь почтенной старушки – вдовы священника, например. За ее деятельностью надзирал, впрочем, комитет из числа дам‑учредительниц, которые платили ей небольшое жалованье в виде некоего процента от суммы проданных товаров; товары эти представляли собой мелкое рукоделие и вещицы, сделанные руками бедных или вовсе неимущих женщин, чьи имена обозначались лишь инициалами или не обозначались никак (по желанию автора).
Неумелые акварели, рисунки синей и черной тушью, каминные экраны и ширмы с украшениями из мха и высушенных листьев, «картины» на бархате и прочее в том же роде размещалось в глубине лавки. А так как окна там были самые простые, подъемные, с тяжелыми грубыми рамами – применительно к лабазу именно такие окна считались почему‑то хорошим тоном, – то света внутрь проникало немного, и я не могла судить о достоинствах «художественных произведений», собранных под соответствующей табличкой. Зато на другой, светлой стороне, под надписью: «Полезные изделия» – были выложены разнообразные образцы рукоделия необычайно высокого качества, в чем каждый легко мог убедиться. Какое искусное шитье! Какая строчка! Какие петельки!.. Сколько чулок и носков превосходной вязки, а главное – в глазах леди Ладлоу – сколько мотков тончайших льняных нитей!
И наилучшие, самой искусной работы изделия, как отлично знала леди Ладлоу, выходили из рук мисс Галиндо. Правда, при всем изумительном мастерстве белошвейки, мисс Галиндо не успевала за модой и, к примеру, дюжина ночных чепцов, на материю для которых она потратила свои кровные деньги, а на изготовление – свое драгоценное время и зрение, месяцами лежала печальной стопкой, никого не привлекая и мало‑помалу желтея. Мне рассказывали, что в подобных случаях мисс Галиндо забавляла всех даже сверх обыкновения – саркастические шутки, приправленные самоиронией, сыпались из нее как из рога изобилия. И совсем иная картина наблюдалась в то время, когда мастерице «К» (инициал, который она избрала для себя) поступал большой и выгодный заказ: тогда мисс Галиндо целыми днями сидела за шитьем и почем зря бранила служанку. Эту странную закономерность сама она объясняла так:
– Когда все усилия пошли прахом, остается только лечь и помереть, если не придавишь тоску доброй шуткой. Но когда надо с утра до ночи сидеть с иголкой в руке, должна же я как‑нибудь разогнать кровь по жилам, не то меня удар хватит! Вот и бранюсь с Салли.
Таковы были порядки и образ жизни в доме мисс Галиндо. Вне дома, в деревне, ее не очень‑то жаловали, хотя, случись ей уехать в другие края, о ней бы скучали. Она задавала хозяйкам слишком много въедливых (чтобы не сказать неприличных) вопросов касательно их средств и трат (а даже последний бедняк не любит докладывать посторонним, на что он потратил свой грош), совала нос в чужие кладовки, выискивая тайные следы расточительства, и допытывалась, каков у семьи недельный расход масла… покуда однажды не нарвалась на дерзкий отпор; всякий другой на ее месте оскорбился бы, а мисс Галиндо только посмеялась.
По своему обычаю, она хотела без приглашения зайти в какой‑то деревенский дом и в дверях столкнулась с хозяйкой, выгонявшей за порог утку. Женщина была так занята провинившейся птицей, что посетительницу вроде как не заметила.
– Пошла вон, мисс Галиндо! – сердито кричала она утке. – Вон отсюда!.. Ой, извините, – сказала она, словно бы только сейчас увидев гостью. – Ишь, проныра: чуть зазеваешься – она в дом! Вон, тебе говорят, мисс Гал… – повторила она утке.
– Вы зовете утку моим именем, я не ослышалась? – осведомилась мисс Галиндо.
– Ой, да, мэм, это муж мой удумал. До чего ж, говорит, любопытная тварь, вечно лезет куда не просят.
– Ха‑ха‑ха! Ну насмешили! Значит, ваш муж остряк? Ну‑ну! Скажите ему, пусть вечером зайдет ко мне, нужно проверить дымоход в гостиной. Никто лучше его не разбирается в дымоходах.
Хозяин утки пришел вечером к мисс Галиндо и был так очарован ее живостью и редкостным пониманием тайн его ремесла, вернее, ремесел (он был и каменщик, и трубочист, и крысолов), что, вернувшись домой, обругал жену, когда та снова назвала утку именем, которым он сам же ее и окрестил.
Хотя мисс Галиндо была, конечно, дама с причудами, она умела вести себя как благовоспитанная леди, когда хотела. И такое желание неизменно возникало у нее в присутствии леди Ладлоу. (По правде сказать, я не знаю никого, будь то мужчина, женщина или ребенок, кто не старался бы предстать перед миледи в лучшем свете.) Соответственно, миледи не имела понятия о тех странностях, которые наверняка заставляли мистера Хорнера думать, что с эдаким помощником не оберешься хлопот, и горько сожалеть, что подобная «идея» пришла в голову ее светлости. Однако делать было нечего, в тот день он уже вызвал недовольство миледи и усугублять его явно не стоило, поэтому он лишь перечислил связанные с ее выбором затруднения – в расчете, что их не удастся преодолеть. Но леди Ладлоу легко разбила все его доводы. «Переписка писем?» Не о чем говорить. Мисс Галиндо будет приходить в Хэнбери‑Корт; ей отведут комнату для работы; почерк у нее прекрасный; и писать намного безопаснее для глаз, чем шить. «Умение вести счета?» У миледи и на это был готов ответ, как и на многое другое, о чем мистер Хорнер даже не спрашивал. А главное – мисс Галиндо по своему рождению и воспитанию человек чести и строгих правил; она постарается забыть содержание писем, которые пройдут через ее руки, и уж во всяком случае никому ничего не расскажет. «Вознаграждение?» О, это леди Ладлоу бралась уладить самым деликатным образом – сегодня же пошлет к мисс Галиндо и пригласит ее вечером на чай; от мистера Хорнера требуется только сообщить, сколько приблизительно часов, по его мнению, мисс Галиндо придется выкраивать ежедневно для бумажной работы. «Три? Вот и славно». Когда мистер Хорнер проходил мимо окон комнаты, где я лежала, вид у него был хмурый. Перспектива обзавестись помощником в лице мисс Галиндо его не обрадовала.
Приглашение леди Ладлоу имело силу королевского приказа. К тому же деревня жила очень тихо, и вечерами, за редкими исключениями, все сидели по домам. Лишь иногда мистер и миссис Хорнер устраивали чай и ужин для главных арендаторов; тогда приглашали также местного священника, мисс Галиндо, миссис Медликотт и еще одну‑другую старую деву или вдовицу. Украшением стола было роскошное блюдо, приготовленное в замке миледи: холодный жареный павлин с торчащим кверху, как у живого, огромным хвостом‑веером. Целое утро миссис Медликотт возилась с перьями, создавая из них правильный полукруг, а наградой ей служили возгласы изумления и восторга. В знак признания ее заслуг мистер Хорнер непременно звал ее к ужину и сажал против царственного блюда, которому она мило улыбалась все время, пока длилось застолье. Но с тех пор как миссис Хорнер разбил паралич, даже эта традиция прервалась, и мисс Галиндо, нисколько не покривив душой, в ответ на приглашение леди Ладлоу написала, что вечером совершенно свободна и почтет за честь и удовольствие посетить миледи.
Всякий приглашенный к миледи трапезничал с нею вместе на подиуме в присутствии всех ее воспитанниц, моих прежних подруг. Я же увидела мисс Галиндо несколько позже, так как после чая девушкам было велено принести ей на просмотр свое шитье и пряжу, дабы выслушать замечания из уст выдающегося знатока. И только потом миледи привела гостью в комнату, где я лежала (помнится, это был один из моих скверных дней), для разговора тет‑а‑тет. Мисс Галиндо нарядилась, разумеется, в свое лучшее платье, хотя подобный фасон встречался мне только на картинах – до того он устарел. Спереди и с боков платье прикрывал белый муслиновый передник с изысканной вышивкой, но как‑то криво надетый – намеренно, вскоре призналась она (ладно бы мне, но – леди Ладлоу!): иначе было бы не скрыть пятно от лимонного сока, обесцветившего ткань. Перекошенный передник производил очень странное впечатление, особенно когда я услышала о причине. Гостью так заботило удержание передника в правильном положении на неправильном месте, что она поспешила объяснить, почему он криво надет, и обеспокоенно спросила миледи, полностью ли закрыто большое линялое пятно, которое тут же и продемонстрировала нам, отогнув муслиновый край.
– Пока жив был мой отец, я всегда брала его под правую руку, если мы шли вместе, и на всех своих платьях для прогулок стала перемещать испорченные куски материи на левый бок. В этом смысле кавалер очень выручает. Но вдовы и старые девы должны изобретать иные способы. Ах, милочка! – обратилась она ко мне. – Когда вы перебираете в уме подарки судьбы – хотя она может казаться вам в чем‑то жестокой, – не забудьте, что ваши чулки не нуждаются в штопке, вы же почти все время лежите! По мне, легче связать две пары новых чулок, чем починить одну старую.
– Должно быть, вы и теперь что‑нибудь вяжете – новую прелестную вещицу? – любезно поинтересовалась миледи, усадив мисс Галиндо в лучшее кресло и устроившись на маленьком плетеном стульчике с работой в руках, чтобы перейти наконец к занимавшему ее предмету.
– Увы, нет, ваша светлость! Виной отчасти погода, ибо в жару люди не думают о том, что наступит зима; а отчасти то, что все, кто мог бы отдать за пару чулок четыре с половиной шиллинга, вероятно, накупили их впрок.
– В таком случае позвольте вас спросить, не располагаете ли вы свободным временем? – задала миледи вопрос, приближавший ее к предложению, которое она намеревалась сделать, но которое, по‑видимому, у нее самой вызывало некоторую неловкость.
– О, не беспокойтесь, ваша светлость! Когда мне не надо ни шить, ни вязать, я всегда найду себе дело в деревне. Как вам известно, вещи, которые я отдаю в лабаз, помечены буквой «К», потому что с нее начинается имя Ксантиппы – непревзойденной ругательницы, насколько я знаю, жившей в стародавние времена. Не представляю, право слово, что было бы с миром, если бы люди прекратили ругаться. Должно быть, он погрузился бы в вечный сон и солнце стало бы на месте.
– Мне трудно помыслить, что я могла бы прибегнуть к брани, мисс Галиндо, – с улыбкой заметила миледи.
– Вы – нет, за вас это делают другие. Не обессудьте, миледи, только мне кажется, что всех людей можно разделить на святых, ругателей и грешников. Скажем, вы, ваша светлость, – святая, потому что, во‑первых, у вас золотой характер и беспорочная душа и, во‑вторых, у вас есть люди, которые всегда доведут ваше недовольство и гнев до тех, на кого они направлены. А Джонатан Уокер – грешник, потому что сидит в тюрьме. Но я ни то ни другое: характер мой, говоря откровенно, оставляет желать лучшего, при этом я ненавижу грех и все, что ведет к нему, – расточительство, сумасбродство, злословие… За примерами далеко ходить не надо, все тут же, в деревне, прямо под носом у меня, а я не настолько святая, чтобы не замечать безобразия, вот и бранюсь… И хотя лучше б мне быть святой, я по‑своему служу добру, хочется верить.
– Без всякого сомнения, дорогая мисс Галиндо, – поддержала ее леди Ладлоу. – Однако я не думала, что в деревне так много испорченности, это неприятно и огорчительно.
– О, простите, ваша светлость, не нужно мне было касаться этого. Просто к слову пришлось – я только хотела сказать, что, когда у меня нет заказов, я выхожу из дому и стараюсь вразумить моих ближних, дабы уберечь их от происков диавола. Не то, как говорится, «для праздных рук найдет занятье Сатана». Только это я и хотела сказать, миледи.
Бесполезно было бы продолжать попытки деликатно, исподволь подойти к главной цели беседы: словоохотливость мисс Галиндо не знала удержу, и на любой вопрос она отвечала столь пространно, что в конце концов исходная точка вовсе терялась из виду. Поэтому леди Ладлоу без околичностей приступила к делу:
– Мисс Галиндо, я хочу просить вас об одном одолжении.
– Миледи! Знали бы вы, какой бальзам для меня ваши слова! – прочувствованно, почти со слезами на глазах ответила мисс Галиндо (все мы желали услужить миледи не по обязанности, а по зову сердца).
– Дело вот в чем. Со слов мистера Хорнера я знаю, что в последнее время у него сильно прибавилось бумажной работы и он не успевает сам копировать все письма, поэтому я хочу взять ему в помощь надежного и верного человека, который мог бы переписывать письма и от случая к случаю проверять кое‑какие счета. Теперь относительно места: рядом с конторой мистера Хорнера (вы ведь знаете, где его контора – по другую сторону малого холла?) есть уютная небольшая гостиная, и, если бы вы согласились приходить к завтраку и проводить здесь три часа каждое утро, мистер Хорнер приносил бы вам сам или с кем‑нибудь присылал все нужные бумаги…
Миледи внезапно осеклась, увидев, как вытянулось лицо мисс Галиндо. Должно быть, та вспомнила о серьезном препятствии, мешавшем исполнить желание леди Ладлоу. Обретя наконец дар речи, мисс Галиндо растерянно вымолвила:
– Как же мне оставить Салли?
Леди Ладлоу не знала, кто такая Салли. А если бы даже знала, не смогла бы понять ужасного замешательства мисс Галиндо при мысли, что отныне ее неуклюжая забывчивая карлица должна будет ежедневно оставаться без хозяйского надзора. Леди Ладлоу, привыкшая жить в доме, который работал как отлаженный часовой механизм, бесшумно и точно, благодаря многочисленной, хорошо оплачиваемой, тщательно отобранной и вышколенной прислуге, – леди Ладлоу даже отдаленно не представляла себе, каков тот сырой материал, из которого выходят слуги. К тому же в ее безупречном хозяйстве ни с кого не требовали мелочной экономии в делах, всего важнее был достойный результат. Тогда как мисс Галиндо считала каждый пенс – каждые полпенса! И когда перед ее мысленным взором возникли капли пролитого молока и выброшенные корки хлеба, у нее до боли сжалось сердце. Но из почтения к леди Ладлоу и горячего желания услужить ей мисс Галиндо пересилила свои страхи. Никто не знает, чего ей стоило смириться с тем, что теперь каждое утро, три часа кряду, некому будет смотреть за Салли и распекать ее.
– Иди к черту, Салли! – вслух вырвалось у мисс Галиндо. – Ах, простите, миледи, я часто разговариваю сама с собой, привычка, знаете ли, чтобы вовсе не отучиться говорить, только не всегда отдаю себе в этом отчет. Три часа каждое утро!.. Ах, я на все готова ради вашей светлости, почту за великую честь. Надеюсь, мистер Хорнер будет ко мне снисходителен на первых порах. Кстати, вы знаете, что я чуть было не сделалась писательницей? Видимо, судьбе было угодно, чтобы я проводила время за письмом.
– Впервые об этом слышу! С вашего позволения, мы еще вернемся к разговору о работе с бумагами. Так вы чуть не сделались писательницей, мисс Галиндо? Кто бы мог подумать!
– Да, представьте. Все к тому шло. Я брала уроки музыки у доктора Берни – не потому, что подавала надежды, а потому, что мой батюшка мне велел. И дочка этого учителя написала книгу – совсем еще юная особа, как мне говорили, и всего‑навсего дочь учителя музыки. Ну я и подумала: чем я хуже?
– И что же?
– Ну что: купила бумаги, с полсотни хороших перьев, бутылку чернил…
– А дальше?..
– Села писать. Но все кончилось тем, что сказать мне было абсолютно нечего. Хотя иногда я беру в руки книгу и сама себе удивляюсь: почему столь незначительная причина могла остановить меня? Других же не останавливает!
– Нет, вы хорошо сделали, что вовремя остановились, – сказала миледи. – Я решительно против того, чтобы женщины посягали на мужские виды деятельности, как это происходит в наши дни. Но возможно, нет худа без добра и стремление написать книгу улучшило ваш почерк. Мало кто пишет так же разборчиво.
– Я не выношу неряшливости на письме, – не без гордости согласилась мисс Галиндо.
Потом миледи повела гостью взглянуть на шкаф‑кабинет с разными диковинами и редкостями, который лорд Ладлоу привез из Гааги. Вероятно, пока они находились вдвоем, и был решен вопрос вознаграждения – при мне об этом ни до, ни после не говорили. Возвратившись, дамы принялись обсуждать мистера Грея, и мисс Галиндо высказывалась о нем беспощадно, заходя в своих претензиях к нему намного дальше миледи – по части выбора слов так уж точно.
– Вы только посмотрите на него: сам маленький, хлипкий, чуть что – дрожит и краснеет, точно девица; и такой человек приезжает к нам в деревню… деревня не хуже, если не лучше многих, скажу я вам!.. и во всеуслышание объявляет нас всех греховодниками – можно подумать, тут живут сплошь убийцы или не знаю какие еще злодеи!.. Он выводит меня из себя, миледи. И каким образом он собирается помочь нам войти в Царствие Небесное – обучая читать по слогам: а, б – аб; б, а – ба? А ведь именно так он намерен спасать души бедных детей. Ах, я знала, что ваша светлость согласится со мной! Моя матушка была истинно ангельское создание, поверьте, и если она не в раю, то мне такого рая не надо. А между тем она даже алфавита не выучила. И неужели мистер Грей думает, что Господу Богу есть дело до этого?
– Я не сомневалась, что наши мнения совпадают, мисс Галиндо, – сказала миледи. – Мы‑то с вами помним, к чему привели французов разговоры о просвещении – один их Руссо чего стоит с его возмутительными сочинениями!.. – к торжеству террора и диким кровавым расправам.
– Боюсь, этот Руссо и мистер Грей – одного поля ягоды. – Мисс Галиндо сокрушенно покачала головой. – А все ж таки надо признать за молодым человеком и доброе начало. Намедни он ночь напролет просидел с Билли Дэвисом, чтобы дать отдых его жене – та совсем выбилась из сил, ухаживая за мужем.
– Вот как! В самом деле? – И лицо миледи озарилось радостью, как бывало всякий раз, когда она слышала о великодушном поступке, кто бы ни совершил его. – Тем обиднее, что он заразился новомодными революционными идеями и ратует за подрыв общественных устоев!
Мисс Галиндо произвела на хозяйку столь благоприятное впечатление, что, простившись с гостьей, она вслух поздравила себя:
– Ах какого помощника добыла я для мистера Хорнера! Он и за двадцать лет не сделал бы из этого мальчишки Грегсона порядочного писца. А мальчика я отправлю от греха подальше в Шотландию, под присмотр управляющего имением милорда.
Но прежде чем ее решение было исполнено, с мальчиком кое‑что приключилось.

Глава десятая

Уже на следующее утро мисс Галиндо явилась к нам в своем новом качестве, и ее по какому‑то недосмотру – хотя вышколенная прислуга миледи почти не допускала ошибок – провели в комнату, где я в этот час пыталась ходить: мне было предписано понемногу упражняться, невзирая на боль.
Она села, не выпуская из рук небольшой корзинки, и, пока лакей удалился справиться у миледи относительно распоряжений на ее счет, вступила в беседу со мной. (Кажется, леди Ладлоу не ожидала, что мисс Галиндо незамедлительно примется за работу, равно как и мистер Хорнер, еще не успевший подумать о задании для своей новой помощницы.)
– Признаться, моя милая, просьба миледи застигла меня врасплох! Однако я недаром люблю повторять – после одного очень давнего случая, – что, если леди Ладлоу потребует отдать ей мою правую руку, я не задумываясь отрежу ее и культю обмотаю так, чтобы ее светлость не заметила ни пятнышка свежей крови. Жаль только, у меня не было времени получше очинить перья. Вчера сидела допоздна, шила себе нарукавники… – Она вынула из корзинки пару коричневых саржевых нарукавников, точь‑в‑точь как у работницы в бакалейной лавке. – Поэтому успела очинить всего семь или восемь перьев из той связки, что фермер Томсон подарил мне прошлой осенью. Чернила, по счастью, у меня всегда наготове: унция стальных опилок, унция чернильных орешков и пинта воды – или чая, если вы любите сорить деньгами, чего за мной, слава богу, не водится! Все это нужно поместить в бутылку, которую я вешаю за дверью на притолоку, и всякий раз, когда вы затворяете дверь – и уж тем более когда в сердцах ее захлопываете, как частенько случается у нас с Салли, – вы взбалтываете смесь в бутылке. Вот и весь рецепт, через несколько дней чернила готовы, можно писать что угодно, хоть завещание самой миледи, если понадобится.
– Помилуйте, мисс Галиндо, зачем же говорить такое – завещание миледи! Она ведь не умерла.
– Ну разумеется, иначе ее завещание писать было бы поздно. Будь на вашем месте моя Салли, я прибавила бы: «Дурья твоя башка!», но раз уж вы родственница миледи, мне положено соблюдать политес, а посему выражу это помягче: «Не понимаю, как вам пришло в голову сморозить очевидную глупость». Впрочем, вам все простительно, бедненькая хромоножка!
Не знаю, чего еще она бы наговорила, но появление миледи избавило меня от необходимости поддерживать разговор с мисс Галиндо, и я поковыляла в соседнюю комнату.
Довольно скоро туда же пришла миледи. Она начала рыться в своем бюро со словами:
– Должно быть, мистер Хорнер что‑то напутал, сказав мне, будто бы без писца ему с работой не справиться. Сегодня у него нет никакого дела для мисс Галиндо. А она сидит, заложив перо за ухо, и ждет задания. Я подумала дать ей письма моей матери, мне хотелось бы иметь хорошую копию… Да вот же они! Нашла, не беспокойтесь, дитя мое.
Миледи вышла и спустя некоторое время вновь возвратилась ко мне, села и завела разговор о мистере Грее.
– Мисс Галиндо говорит, что своими глазами видела, как он направлялся служить молебен в деревенском доме! Я очень огорчена, это слишком напоминает мне поведение мистера Уэсли в годы моей молодости. Известно, что было потом – мятеж в наших американских колониях и французская революция. Помяните мои слова, когда религию и образование низводят с пьедестала… профанируют, если угодно… это плохо кончается для нации. Человек, которому служат молебен в его доме, где он только недавно поужинал хлебом с беконом, теряет уважение к храму, у него закрадывается крамольная мысль, будто одно место ничем не хуже другого, и то же он начинает думать о людях – чем один хуже другого? А дальше, будьте уверены, народ заговорит о своих правах, вместо того чтобы помнить о своих обязанностях. Почему мистер Грей не хочет меня послушаться и оставить все как есть! О чем, по‑вашему, я узнала сегодня утром? Что усадьбу Хоум‑Хилл, с трех сторон окруженную землями Хэнбери, купил какой‑то пекарь‑баптист из Бирмингема!
– Пекарь‑баптист! – воскликнула я.
Я ни разу в жизни не видела раскольника, во всяком случае, насколько мне было известно, но часто слышала, как другие с ужасом говорили о вероотступниках, которые представлялись мне чуть ли не носорогами. С одной стороны, меня разбирало любопытство – хотелось своими глазами увидеть живого раскольника; с другой – терзал суеверный страх. Я даже удивилась, что кто‑то из этих опасных людей занимается мирным ремеслом хлебопека.
– Да, моя милая! Так говорит мистер Хорнер. Зовут его, кажется, мистер Лэм. Впрочем, не важно: он баптист и торговец. Мало нам методиста мистера Грея, так теперь еще и раскольник завелся! Боюсь, скоро наш старый добрый край будет не узнать.
Судя по доходившим до меня слухам, мистер Грей принялся довольно решительно гнуть свою линию – решительнее, нежели в первое время после приезда в деревню, когда природная робость заставляла его уступать и дожидаться согласия, если не дозволения миледи, прежде чем проводить в жизнь тот или иной новый план. Леди Ладлоу, однако, была убежденной противницей всего нового. Даже в выборе гардероба и домашней обстановки она следовала давно ушедшей моде своих юных дней. Питая глубокое уважение и личную привязанность к королеве Шарлотте (при которой состояла фрейлиной, о чем я однажды упоминала), миледи отчасти сочувствовала якобитам и совершенно не выносила, как и многие верноподданные той поры, когда принца Карла Эдуарда называли Молодым Претендентом, зато с удовольствием рассказывала о терновом деревце в шотландском имении милорда, посаженном самой королевой Марией, перед которым всякому гостю замка Монксхейвен полагалось обнажить голову, чтобы почтить светлую память прекрасной и многострадальной дочери Якова II.
По воскресеньям нам разрешали играть в карты, вернее, не запрещали, я думаю, потому что в первые месяцы моего пребывания в Хэнбери миледи и мистер Маунтфорд часто проводили воскресный вечер за игрой. Зато пятого ноября и тридцатого января нам нельзя было ни в карты играть, ни читать и ни шить, а надо было идти в церковь и после весь остаток дня проводить в размышлениях… Ох и тяжкая это работа! Мне легче было бы заняться уборкой. Возможно, по этой причине считалось, что малоподвижная жизнь скорее приучит меня к дисциплине, чем жизнь деятельная.
Но я ведь говорила о миледи и ее неприязни к нововведениям… Меж тем, насколько я слышала, мистер Грей был переполнен новыми идеями и подвергал нападкам все наши устои, мечтая о переменах не только в деревне и приходе, но и повсеместно. Правда, слышала я об этом главным образом от мисс Галиндо, которая всегда больше заботилась о выразительной силе, а не о достоверности рассказа.
– Чудак‑человек! – говорила она. – Идет по деревне, кудахчет, как старая курица, созывает детей и начинает им что‑то втолковать о душе, и спасении, и невесть о чем еще. Но ведь проповедовать за стенами храма – это сущее богохульство! К старикам же он без конца пристает, чтобы читали Библию от корки до корки. Я уважаю Священное Писание, будьте уверены, да только вчера смотрю – старик Джоб Хортон усердно читает Библию. «Что вы читаете, где взяли книгу, кто дал вам ее?» – спрашиваю. И он отвечает мне, что перечитывает рассказ про Сусанну и старцев, а про Вила и дракона прочел еще раньше, наизусть выучил, можно сказать, вот до чего ему эти славные истории на сердце легли; прежде он даже не подозревал, какие подлые люди бывают на свете, а надобно знать, если не хочешь попасть в беду… Ну, поскольку хворый Джоб прикован к постели, едва ли ему грозит встреча с нечестивыми старцами, и, на мой взгляд, куда больше пользы было бы Джобу от повторения Символа веры, Десяти заповедей, молитвы Господней и одного‑другого псалма для разнообразия – всяко лучше, чем заучивать наизусть упомянутые «славные истории». Думаете, на этом наш молодой пастор успокоился? Как бы не так. Теперь он желает пробудить в нас сострадание к чернокожим невольникам и повсюду оставляет картинки с неграми, а под картинками вопрос: «Разве я не человек, не брат твой?» Наверное, теперь я должна кидаться с распростертыми объятиями к каждому чернокожему лакею. Говорят, он даже чай пьет без сахара, иначе ему мерещатся капли крови в чашке. Что это, если не предрассудок?
На другой день я слышала от нее вещи похуже.
– Ну‑с, моя милая, как ваше здоровье? Миледи распорядилась составить вам компанию, пока мистер Хорнер ищет бумаги для переписки. Между нами говоря, господин управляющий не желает иметь дело со мной. И очень хорошо, что не желает. Будь он немного любезнее, мне понадобилась бы дуэнья – теперь, когда бедная миссис Хорнер сошла в могилу… вы понимаете. – (Это была одна из характерных для мисс Галиндо саркастических шуточек.) – Но поскольку он держится холодно, я просто ему подыгрываю, чтобы он по возможности забыл про мой пол. Я все делаю быстро и четко, не хуже клерка‑мужчины. Мистеру Хорнеру не к чему придраться – почерк хорош, написано без ошибок, суммы сосчитаны верно. Ему бы радоваться, а он подозрительно косится на меня и мрачнеет, только потому что я женщина, как будто в этом есть моя вина. Уж я ли не стараюсь успокоить его на сей счет! Закладываю за ухо карандаш, встречаю его не книксеном, а поклоном, насвистываю… нет, не мелодии, этого я не умею… Скажу вам по секрету, если вы не проговоритесь миледи, я даже произнесла при нем «Проклятье!» и «Черт побери!», на большее я не способна. Однако, несмотря на все мои усилия, мистер Хорнер не хочет забыть, что я женщина, и оттого я не приношу и половины той пользы, какую могла бы принести. Если бы не горячее желание услужить леди Ладлоу, я послала бы мистера Хорнера с его бумагами куда подальше – глядите, как естественно слетело с языка!.. Мне, кстати, поступил заказ на дюжину ночных чепцов для невесты, и я боюсь не управиться к сроку. Но хуже всего то, что мистер Грей, пользуясь моим отсутствием, совращает Салли!
– Совращает Салли!.. Мистер Грей!..
– Наивное дитя! Совращать можно по‑разному. Мистер Грей портит Салли тем, что приваживает ее к церкви. Он уже дважды наведывался к нам поутру, когда меня нет дома, и заводил с моей Салли разговор о состоянии ее души и так далее. Намедни она подала мне под видом жаркого несъедобные угли, ну и я не стерпела. «Знаешь, Салли, – сказала я ей, – давай мы не будем молиться, пока мясо стоит на огне. Молись в шесть утра и в девять вечера – и я ни словом тебя не попрекну». В ответ она надерзила мне, пролепетав что‑то там про Марфу и Марию: дескать, если она и пережарила мясо, так что я не могла найти ни единого мягкого кусочка, который можно было бы снести больному внуку Нэнси Поул, то, значит, она по примеру благочестивой Марии заботится не о суетном, а о спасении души! Признаюсь, меня это взбесило, и я сказала ей… боюсь, вы меня не одобрите… я и сама не уверена, что правильно поступила… Так или иначе, я сказала ей, что душа есть не только у нее, но и у меня, и ежели забота о душе означает сидеть сложа руки и думать о спасении, пренебрегая своими прямыми обязанностями, то я, пожалуй, тоже имею полное право последовать примеру Марии. Все время после обеда я сидела и ничего не делала. Какое блаженство! Зачастую я так занята, что, увы, не успеваю молиться как должно – то одному я понадоблюсь, то другому, то о доме надо подумать, то о еде, то о соседях… Но вот подошло время пить чай. Входит ко мне моя служанка – с горбом на спине и душой, алчущей спасения, – и спрашивает: «Простите, мэм, вы заказали сегодня фунт масла?» – «Нет, Салли, – качаю я головой, – утром я не пошла кругом через ферму Хейла, а дневные часы посвятила духовным трудам». Надо заметить, что наша Салли большая охотница до хлеба с маслом и пить чай с сухим хлебом ей не по нраву. «Слава те господи, – отвечает мне наглая девица, – наконец‑то вы встали на путь истинный. Молитвы мои помогли, не иначе!» Я решила не давать ей повода вернуться к столь низменному предмету, как свежее сливочное масло, и Салли надо было самой искать предлог, чтобы сбегать за ним. Предлога сыскать не удалось, поскольку я стала смиренно жевать сухой хлеб, думая о том, какой вкусный кекс испеку для маленького Бена Поула с остатками старого масла. Наконец, когда Салли напилась скучного чаю с хлебом и впала в дурное настроение, оттого что ее «Марфа» вовсе не беспокоится о масле, я примирительно сказала ей: «Ладно, Салли, завтра мы постараемся приготовить мясо как полагается и о масле тоже постараемся не забыть – без всякого ущерба для дела спасения души. Не понимаю, почему одно нельзя совместить с другим, коли Господь устроил так, что нам нужно одинаково заботиться обо всем сразу». Но упрямица вновь завела песню про Марфу и Марию. Вот увидите, скоро она, по наущению мистера Грея, объявит меня заблудшей овцой.
Я так часто слышала подобные отзывы о мистере Грее, всегда недоброжелательные, выставлявшие его смутьяном, проповедником новых теорий и нового, несбыточного устройства жизни (видите ли, мнение леди Ладлоу было законом для миссис Медликотт и миссис Адамс – обе они, каждая по‑своему, находились под ее несомненным влиянием), что в конце концов тоже стала считать нашего пастора орудием зла и готовилась узреть на его лице следы опасной самонадеянности, высокомерия и непокорства. И когда однажды утром, после того как мы не встречались много недель, он вошел в Голубую гостиную, куда меня перевели сменить обстановку, я с изумлением убедилась, что он все тот же чистый и робкий молодой человек: не ожидая оказаться со мной тет‑а‑тет, он смутился даже больше меня. За минувшее время он исхудал, взгляд сделался острее, выражение лица озабоченнее, а краснел и бледнел он сильнее прежнего. Я попыталась завести беседу, обнаружив к собственному удивлению, что в сравнении с ним почти спокойна, но он был поглощен своими мыслями и отвечал односложно.
Вскоре в гостиную вошла миледи. Мистер Грей весь как‑то задергался и густо покраснел, однако тотчас же, без дальних слов начал говорить о занимавшем его предмете:
– Миледи, я больше не могу, по совести не могу смотреть, как здешние дети растут язычниками. С этим надо что‑то делать! Я знаю, ваша светлость, что вы не одобряете моих планов, однако так далее продолжаться не может, я должен что‑то предпринять. Поэтому я почтительно, но твердо спрашиваю вас: что мне делать?
Взор его затуманился, и мне показалось, что у него из глаз вот‑вот брызнут слезы, до того он был взволнован. Попутно замечу: напоминать людям об их не единожды высказанном решительном мнении – не лучший способ заставить их изменить это мнение. Но именно так и поступил мистер Грей. И хотя я вовсе не хочу сказать, будто миледи привыкла упрямиться, однако она и не привыкла идти на попятный.
Прежде чем ответить, она выдержала небольшую паузу.
– Вы просите меня предложить вам лекарство от зла, которого я сама не наблюдаю, – произнесла она очень холодным, очень вежливым тоном. – В бытность мистера Маунтфорда я никогда не слышала подобных воззваний. Всякий раз, когда я вижу деревенских детей, – а они по тем или иным причинам постоянно бывают в моем доме, – их поведение не вызывает у меня нареканий.
– Ах, мадам, вам ли об этом судить! – нетерпеливо воскликнул он. – Их сызмальства приучают уважать вас словом и делом. Вы для них высочайший авторитет, выше вас не существует никого и ничего.
– Вот видите, мистер Грей, – с улыбкой продолжила миледи, – дети воспитаны в должном почтении. Каждый год четвертого июня они приходят сюда, пьют за здоровье монарха, угощаются сдобными булками и после с большой охотой и подобающим уважением (Маргарет Доусон вам подтвердит) рассматривают портреты королевской семьи, которые я им показываю.
– Мадам! Я думаю о том, что превыше власти земной.
Миледи порозовела, осознав свою ошибку, ибо искренне верила в высшую власть Бога. Но когда она вновь заговорила, мне показалось, что тон ее сделался немного резче:
– Сдается мне, в недостатке благочестия у паствы виноват пастор. Прошу извинить меня за прямоту, мистер Грей.
– Миледи, я приветствую прямоту. Сам я не знаток церемоний и разных условных форм, которые, полагаю, являются нормами этикета в вашем кругу и ограждают вас от всех моих отчаянных попыток донести до вас мою боль. Среди тех, с кем мне доводилось иметь дело прежде, в порядке вещей был откровенный разговор о том, что беспокоило каждого из нас. Поэтому вашей светлости нет нужды извиняться за откровенность, и я без колебаний отвечу вам: да, я, как приходский священник, в значительной мере повинен в том, что здешние дети бранятся и богохульствуют, что они грубы и невежественны – иные не знают даже имени Бога. Осознание этой вины лежит на моей душе тяжелым камнем, а положение дел между тем становится хуже день ото дня, и я пребываю в полной растерянности, не ведая, чем помочь этим детям, которые бегут от меня как от чумы, а едва повзрослев, будут способны на любое безрассудство, любое преступление. Поэтому я пришел к вам, владетельной и всемогущей – насколько простирается могущество материальной власти, ибо ваша светлость видит в лучшем случае лишь поверхность того, что творится в деревне!.. – пришел просить у вас совета и помощи. Без вашей поддержки, боюсь, мне не справиться…
Начав говорить, мистер Грей, охваченный странным горячечным возбуждением, то вставал, то садился, пока не закашлялся. Жестокий приступ лишил его сил: беднягу трясло, как в лихорадке.
Миледи позвонила, чтобы ему принесли стакан воды. Вид у нее был чрезвычайно огорченный.
– Мистер Грей, – молвила она, – вы нездоровы, и оттого в детских провинностях вам мерещится вселенское зло. Мы все склонны к преувеличениям, когда нам нездоровится. Мне говорят, что вы развиваете свою деятельность во всех мыслимых направлениях разом: вы совсем не щадите себя и вследствие этого считаете всех нас хуже, чем мы есть. – И миледи снисходительно улыбнулась ему.
Он пытался отдышаться, все еще красный от натуги. Теперь, когда они говорили с глазу на глаз, миледи, я уверена, забыла свои обиды, тем более что о его поступках она знала с чужих слов. Да и чье сердце не смягчилось бы при виде этого молодого, почти отроческого лица, омраченного заботой и скорбью!
– Ах, миледи, что мне делать? – едва переведя дух, спросил он с таким смирением в голосе, что никому, кто видел и слышал его в ту минуту, не пришло бы в голову назвать его самонадеянным. – Зло этого мира сильнее меня. Я жалок в своих потугах совладать с ним. Все напрасно. Не далее как сегодня… – От волнения на него напал новый приступ кашля, и он не смог договорить.
– Дорогой мой мистер Грей, – сказала миледи (еще накануне я не поверила бы, что у нее найдется для него ласковое слово), – послушайтесь совета старой женщины и подумайте прежде о себе! Оставьте на время дела и займитесь своим здоровьем: отдохните, покажитесь доктору… впрочем, об этом я позабочусь… и когда вновь окрепнете, вы сами убедитесь, что сильно преувеличили всевластие зла.
– Нет, миледи, мне теперь не до отдыха. Зло и пороки не пригрезились мне, они существуют и множатся, и это тяжким бременем лежит на моих плечах. А у меня нет даже места, где я мог бы собирать детей и учить их всему тому, без чего им не обрести спасения. Комнаты в моем доме слишком тесны, как ни стараюсь я приспособить их для занятий. Я пытался взять в аренду участок земли, чтобы на свои средства выстроить школу – у меня есть собственные деньги. Однако, по указанию вашей светлости, в дело вмешался ваш поверенный; он ссылается на какое‑то старинное феодальное право, согласно которому всякое строительство на арендованной земле невозможно без санкции владелицы поместья. Закон, вероятно, на вашей стороне, но поступать таким образом бесчеловечно… то есть было бы жестоко и бесчеловечно, если бы ваша светлость знали – уверен, что не знаете! – о нравственном и духовном состоянии моих несчастных прихожан. В отчаянии я обращаюсь к вам с вопросом, как же мне быть. Отдохнуть! Мне не до отдыха, когда дети, которых я, наверное, еще мог бы спасти, гибнут в невежестве, нечестивости, богохульстве и жестокосердии. Всем в деревне известно, что ваша светлость возражает против любых моих планов. Если вы считаете их ошибочными, глупыми, никчемными… – прежде я изучал богословие, жил в колледже и водил знакомство с людьми богобоязненными, пока не приехал сюда; возможно, я по своей наивности превратно сужу о неведомой мне греховной природе человека… – так расскажите мне о лучших планах, укажите лучший путь для достижения моей цели, но не просите меня отдохнуть, покуда Сатана надвигается со всех сторон и похищает у меня души!
– Мистер Грей, – сказала миледи, – в ваших словах, вероятно, есть доля истины. Я готова это признать, хоть и думаю, что в своем болезненном возбуждении вы все преувеличиваете. Я действительно вижу опасность в образовании для всех без разбору и сужу об этом не понаслышке, а по опыту собственной, довольно долгой жизни. Образование мешает низшим классам исполнять простые обязанности, возложенные на них по воле Божией, и подчиняться власти вышестоящих, мешает смиренно довольствоваться судьбой, назначенной им Богом, твердо знать свое место и с почтением взирать на людей, которые во всем превосходят их. Таково мое убеждение, и я никогда не скрывала его от вас, открыто выражая несогласие с некоторыми вашими идеями. Представьте же мое огорчение, когда я узнала, что вы арендовали у фермера Хейла свыше руда земли и приступили к закладке фундамента под школу. Все это вы сделали без моего разрешения, каковое обязаны были испросить у меня если не по закону, как у владелицы арендованной Хейлом земли, то хотя бы из вежливости. Я положила конец вашим действиям, полагая их вредными для деревни, о благе которой я пекусь, поверьте, не меньше, если не больше, чем вы. Скажите на милость, каким образом чтение, письмо и таблица умножения (если вы намерены зайти так далеко) воспрепятствуют нечестивости, богохульству и жестокосердию? Право же, мистер Грей!.. Только принимая во внимание ваше нездоровье, я высказываю свое мнение не так резко, как высказала бы в другое время. Коротко говоря, книги тут не помогут; все дело в добром нраве, а нрав воспитывают не книги.
– Не нрав их меня заботит, но душа! Мне нужно как‑то повлиять на этих детей, иначе… что будет с ними на том свете? Однако они не станут слушать меня, пока не призна́ют за мной право наставлять их – право, идущее от неведомой, непонятной им власти. В своем нынешнем качестве они признаю́т лишь физическую силу, иного авторитета для них не существует, а я не могу похвастаться силой.
– Полно, мистер Грей, не вы ли говорили, что высший авторитет они видят во мне?
– Конечно, они не сделают ничего, что могло бы навлечь на них неудовольствие вашей светлости, – когда есть опасность, что вам сообщат об их проступке. Но втайне от вас они это сделают, хоть и знают, что вы порицаете подобное поведение. Само по себе ваше мнение не остановит их.
– Мистер Грей, – сказала миледи с удивлением, в котором явственно слышалась негодующая нота, – они живут на землях Хэнбери, где жили их отцы и деды!
– Увы, мадам, я говорю вам правду, верите вы мне или нет.
В разговоре возникла пауза. У миледи вид был обескураженный и сердитый, у мистера Грея – вид человека отчаявшегося, уставшего бороться.
– Как я понимаю, мадам, – наконец произнес он, вставая, – вы ничего не можете предложить мне для улучшения того порядка вещей, который, по моему убеждению, воцарился в ваших владениях и между вашими арендаторами. Надеюсь, вы не станете возражать, если я раз в неделю, в день седьмой, буду использовать в своих целях большой амбар фермера Хейла? Фермер согласен, но ему требуется дозволение вашей светлости.
– Так или иначе, вы теперь не в том состоянии, чтобы добавлять себе работы. – (Действительно, в продолжение всего разговора его мучил кашель.) – Дайте мне время подумать. Но прежде скажите, чему вы хотите учить детей. Пока я принимаю решение, займитесь своим здоровьем, восстановите силы. Ради вашего же блага оставьте на время это дело в моих руках.
Миледи говорила очень благожелательно, но мистер Грей, находясь в припадке ажитации, был не способен оценить ее доброту, и мысль о новой отсрочке лишь усилила его раздражение. Я слышала, как он пробормотал: «На время!.. Да сколько времени мне осталось? Господи, не вмени мне греха сего!»
Меж тем миледи перемолвилась с дворецким, которому я незадолго до того позвонила по ее знаку, и, отпустив его, сказала:
– Мистер Грей, у меня сохранился некоторый запас мадеры урожая тысяча семьсот семьдесят восьмого года. В прежние дни мадера, как вам, вероятно, известно, считалась лучшим средством против кашля и общей слабости. Позвольте прислать вам полдюжины бутылок. Уверяю вас, вы скоро почувствуете перемену и будете веселее смотреть на жизнь со всеми ее заботами, особенно если согласитесь показаться доктору Тревору, который навестит меня на этой неделе. К тому времени, как вы окрепнете и сможете возобновить работу, я постараюсь сделать так, чтобы дети не сквернословили и… ничем не портили вам настроение.
– Миледи, мое настроение тут ни при чем, сквернословие есть грех. Как вы не можете понять! – В голосе его прорывалась досада. (Бедный мистер Грей! Он был так слаб, измучен, возбужден…) – Я совершенно здоров и мог бы приняться за работу хоть завтра. Я должен работать, а не сидеть и предаваться тягостным мыслям о том, сколь ничтожно мало я делаю. Мне не нужно вашего вина. Намного больше пользы дала бы мне свобода действовать так, как я считаю правильным. Но на это напрасно надеяться. Видно, мне на роду написано не жить, а только небо коптить. Прошу вашу светлость простить меня за этот визит.
Он встал и пошатнулся. Миледи, глубоко уязвленная, смотрела на него с немым укором. Он протянул ей руку, и она после некоторого колебания пожала ее. Затем он как будто впервые обнаружил мое присутствие, протянул руку и мне, тут же в нерешительности отдернул, снова протянул, я ощутила на мгновение его холодные влажные пальцы, и он быстро вышел из комнаты.
Леди Ладлоу была недовольна и им, и собой. Меня тоже огорчил исход их встречи. Однако миледи не изъявила желания высказать свои чувства, а я, разумеется, не могла завести разговор о мистере Грее, если она предпочитала обойти молчанием этот предмет. Лицо несчастного, больного мистера Грея, его взгляд, полный разочарования и безысходности, все еще стояли передо мной, когда миледи приблизилась ко мне с ласковым словом, настолько ласковым, что я едва не расплакалась.
– Вы утомились, дитя мое. Прилягте в моей комнате, вам будет интересно узнать, какие целебные лакомства мы с Медликотт соберем для этого молодого человека. Бедняга! Он губит себя, нельзя быть таким чувствительным, таким чрезмерно совестливым…
– Ах, миледи!.. – начала было я, но не стала продолжать.
– Да? Что? – спросила она.
– Если б вы разрешили ему воспользоваться амбаром фермера Хейла, это было бы для него лучшим лекарством.
– Не говорите глупостей, дитя! – возразила миледи, хотя я не думаю, что она рассердилась. – В ближайшее время ему нельзя взваливать на себя никакую новую работу. Пожалуй, я сейчас же напишу доктору Тревору.
В следующие полчаса мы втроем собирали здоровые лакомства и целебные средства для бедного мистера Грея. В конце миссис Медликотт вдруг сказала:
– Вашей светлости уже известно, что Гарри Грегсон упал с дерева, сломал себе бедренную кость и, должно быть, останется на всю жизнь калекой!
– Гарри Грегсон? Это тот черноглазый мальчик, который прочел мое письмо? Все беды на свете от лишнего знания!

Глава одиннадцатая

Мне так и не удалось проникнуть в ход мыслей миледи: каким образом избыток знания мог привести Гарри Грегсона к перелому бедра? Но давайте я по порядку расскажу вам, что случилось.
Так вот, мистер Хорнер, здоровье которого, к несчастью, было подорвано смертью жены, необыкновенно привязался к юному Гарри Грегсону. Надо вам сказать, что мистер Хорнер даже в лучшие времена обращался со всеми холодно и в разговор вступал только по необходимости. А времена для него настали не лучшие. Вероятно, у мистера Хорнера имелись причины тревожиться о состоянии дел миледи (в которые я не была посвящена), и ее последний каприз, как однажды он сам неосторожно выразился по поводу назначения ему в помощники мисс Галиндо, немало его раздосадовал. При всем том он неплохо ладил с мисс Галиндо и, насколько позволяла его замкнутость, держался с ней почти дружелюбно: она прилежно исполняла свои новые обязанности (хоть и жаловалась мне порой, что из‑за службы у леди Ладлоу не справляется с заказами на белошвейную работу).
Из всех живых существ холодно‑сдержанный мистер Хорнер был сердечно привязан, пожалуй, к одному только Гарри Грегсону. По отношению к миледи он всегда оставался верным слугой, который умело и ревностно, поистине не щадя себя, заботился о ее интересах. Однако чем умнее и тоньше вел дела мистер Хорнер, тем неприятнее его поражали своеобразные принципы миледи, на коих она вежливо, но твердо настаивала, так что никакие его доводы, обоснованные житейской и практической целесообразностью, не могли ее поколебать. Слишком частое несовпадение мнений не мешало хозяйке поместья и управляющему питать искреннее уважение друг к другу, однако не позволило зародиться более теплому чувству взаимной симпатии. И я должна повторить, что, как ни странно, единственным существом, которое после смерти жены мистер Хорнер любил в этом мире, был маленький пострел Гарри Грегсон, мальчик с живыми, приметливыми глазами и копной нечесаных волос, спереди падавших ему на брови, – ни дать ни взять скайтерьер! Этот бойкий мальчишка, «наполовину цыганенок и на обе половины браконьер» (на взгляд деревенского большинства), постоянно вился вокруг молчаливого, почтенного, бесстрастного мистера Хорнера, буквально ходил за ним по пятам, словно собачка, которую он так напоминал своей беззаветной преданностью. Подозреваю, что столь откровенное обожание не оставило равнодушным мистера Хорнера, хотя поначалу управляющий выделял способного мальчика всего лишь как наилучший инструмент, имевшийся у него под рукой для достижения своей цели. Но я не хочу сказать, будто мистер Хорнер всенепременно привязался бы к Гарри, даже если бы мальчик не был умен и находчив, – будто мистер Хорнер в любом случае не сумел бы устоять перед мальчишеским восхищением…
С Гарри, как и со всеми прочими, мистер Хорнер был немногословен. Однако его втайне радовало, что мальчик так быстро перенимает его мысли; что оброненные им крохи знаний юный ученик подбирает и хранит, точно бесценное сокровище; что рядом с ним появился тот, кто яростно ненавидит всех или всё, к кому или к чему мистер Хорнер испытывал холодную неприязнь, и кто преклоняется перед всем, что мистер Хорнер считал достойным уважения. У мистера Хорнера никогда не было детей, и бессознательно, полагаю, в нем стало развиваться отеческое чувство к Гарри. Некоторые случайные фразы в разговорах людей давно натолкнули меня на мысль, что мистер Хорнер смутно надеялся сперва выучить Гарри Грегсона на писца, после сделать своим помощником, а там, глядишь, и преемником – управляющим имениями Хэнбери.
Немилость миледи, которую Гарри навлек на себя из‑за прочитанного письма, стала ударом и для мистера Хорнера. Никто не догадывался об этом, ошибочно судя по неизменно ровной и сдержанной манере управляющего, – никто, включая леди Ладлоу, которая вовсе не желала ранить его чувства.
Вероятно, Гарри немедленно получил суровый выговор от мистера Хорнера, ибо тот никому не давал поблажки, независимо от своих симпатий и антипатий. Но любовь Гарри к мистеру Хорнеру не могла ни угаснуть, ни померкнуть от нескольких резких слов. Как я слышала, в тот день, уже получив нагоняй, он увязался за управляющим на ферму; а мистер Хорнер хотя и делал вид, будто не замечает его присутствия, наверняка был бы огорчен его отсутствием. Во всяком случае, так мне сказывали. Мистер Хорнер никогда не просил Гарри пойти с ним, никогда не благодарил его за то, что он следует за ним, готовый в любую минуту сбегать куда угодно по его поручению и стремглав вернуться назад. Если в какой‑то день мистер Хорнер не видел Гарри подле себя, он никогда не спрашивал о нем у тех, кто мог что‑то знать о причине – отец ли его не пустил, или у него нашлись другие дела, – как никогда не расспрашивал Гарри, где он пропадал. Однако же, по словам мисс Галиндо (со слов работников, которые хорошо изучили мистера Хорнера), в те дни, когда мальчик отсутствовал, управляющий бывал особенно придирчив и строг к любым упущениям.
Мисс Галиндо была моим главным источником деревенских новостей. От нее я и узнала подробности несчастья, постигшего бедного Гарри.
– Дело в том, моя милая, – начала она, – что маленький браконьер питает непостижимую привязанность к моему господину. – (Только так и не иначе именовала мисс Галиндо в разговорах со мной мистера Хорнера с тех пор, как ее определили к нему в писцы.) – Поистине непостижимую! Да будь у меня хоть двадцать сердец, ни в одном не сыскалось бы уголка для нашего благонравного, убеленного сединой, честного и требовательного управляющего. Впрочем, о вкусах не спорят, и вот вам подтверждение: бесенок Гарри – этот бродяжка… цыган! – готов безраздельно отдать себя в рабство моему господину. Но самое удивительное, что мой господин, который в другое время не задумываясь прогнал бы юного шалопая вместе со всем его семейством – не задумываясь напустил бы на них приходского констебля, – мой господин по‑своему расположен к мальчишке и, если бы не боялся прогневать миледи, то в конце концов сделал бы из него «латиниста», как называют в деревне «шибко ученых». Так или иначе, вчера вечером вдруг обнаружилось, что на почту забыли отдать одно важное письмо. (Я не скажу вам, о чем оно, моя милая, хотя отлично знаю, однако service oblige  не менее, чем noblesse , поэтому поверьте мне на слово – письмо действительно важное, и я удивляюсь, как это мой господин мог забыть о нем. Увы, бедный старый педант сильно переменился со смерти жены.) Очевидно, он очень досадовал на свою забывчивость – и недаром! – тем паче что ему некого было винить, кроме себя. В подобной ситуации, когда мне случается допустить оплошность, я всегда упрекаю других, но, разумеется, мой господин на такое не способен. Он не мог ни есть, ни пить и все больше мрачнел. Заметив его огорчение, маленький браконьер выступил вперед, словно верный паж из старинной баллады, и пообещал домчаться бегом до Комберфорда, прежде чем почту уложат в мешки. Мой господин дал ему письмо, и до утра о мальчике не было ни слуху ни духу. Отец его думал, что сын заночевал у мистера Хорнера на сеновале, как не раз уже случалось, а мой господин – что мальчик отправился спать в отчий дом.
– Ах, неужели он упал в каменоломню?
– К несчастью, да. Утром мистер Грей явился сюда донимать миледи своими прожектами и, ничего от нее не добившись, насколько я понимаю, так приуныл, что назад пошел, минуя деревню, дабы в своем сумрачном расположении духа не попасться на глаза прихожанам. Должно быть, его Господь направил! Возможно, мои слова отдают методизмом, но я готова подписаться под ними. Судите сами. Проходя вблизи каменоломни, мистер Грей услышал жалобный стон. Сперва он подумал, что вниз сорвался ягненок. Постоял, прислушался – и звук раздался снова. Тогда он заглянул через край и на каменном уступе увидел Гарри. Цепляясь за ветви деревьев, мистер Грей спустился к мальчику, который лежал полуживой, со сломанной ногой. Бедняжка всю ночь провел на камнях: поздно вечером он возвращался к своему наставнику сказать, что доставил письмо вовремя. Когда его привели в чувство и он смог говорить, его первые слова были, – (мисс Галиндо изо всех сил старалась сдержать слезы), – «Я успел, сэр! Я сам видел, как письмо опустили в мешок».
– Но где он теперь? – спросила я. – И как мистеру Грею удалось поднять его наверх?
– То‑то и оно, не в бровь, а прямо в глаз, дитя мое! Права народная мудрость: не так страшен… враг (у меня язык не поворачивается помянуть черта в доме леди Ладлоу!), как его малюют. Помнится, я говорила про доброе начало у мистера Грея, хотя порой говорю и другое, когда он делает что‑то наперекор мне: тогда я его ненавижу и думаю, что его повесить мало. Так вот, мистер Грей вынес бедного мальчика на руках, поднимаясь с уступа на уступ по камням, которые прежде служили ступенями, и осторожно положил на траву, а сам побежал за помощью и за дверью для переноски раненого. По его приказу Гарри отнесли к нему в дом и уложили на его кровать. Только тогда кто‑то заметил, что мистер Грей весь в крови – в собственной крови: повредил кровеносный сосуд. И теперь он лежит в своей крошечной гардеробной, неподвижный и бледный как мертвец, а в его постели нежится маленький браконьер – ему наложили на ногу шины, и он спит крепким сном, как будто с рождения привык к тонким простыням и пуховой перине. Признаться, теперь, когда его жизнь вне опасности, я сержусь на него: по какому праву он занимает постель мистера Грея? Случилось именно то, что всегда предрекала миледи, говоря о пагубном стирании граней между сословиями.
– Бедный, бедный мистер Грей! – воскликнула я, вспомнив о его нездоровом румянце и лихорадочном возбуждении во время визита к миледи всего за час до того, как он отдал последние силы спасению Гарри. Мне еще тогда показалось, что он очень болен, о чем я и сообщила мисс Галиндо.
– Так и есть, – подтвердила она, – потому миледи и послала за доктором Тревором. Все обернулось как нельзя лучше, ведь не будь рядом доктора Тревора, этот старый осел Принс натворил бы дел!
Под «старым ослом» подразумевался деревенский хирург доктор Принс – с ним мисс Галиндо вела войну не на жизнь, а на смерть. Прежде они часто сталкивались в домах, где поселилась болезнь. У мисс Галиндо на все случаи имелись какие‑то известные только ей диковинные рецепты, о которых доктор Принс, во всем полагавшийся на свою хваленую фармакопею, отзывался с безграничным презрением. Их вражда привела к тому, что незадолго до описываемых событий он завел правило не ходить в дома, где принимали мисс Галиндо. Однако визиты и рецепты мисс Галиндо ничего не стоили – обыкновенно все нужное для лечения было у хозяев под рукой; и хотя ни один ее визит не обходился без выговора хозяевам за то или за другое, к ней обращались охотнее, чем к мистеру Принсу.
– Старый осел вынужден терпеть меня и говорить со мной вежливо. Дело в том, что я первая появилась в пасторском доме – в известном смысле перебежала ему дорогу; однако милорд Осел не хочет уступить мне привилегию ухаживать за пастором и обмениваться мнениями с таким светилом, каковым признан в графстве доктор Тревор. Меж тем знаменитый доктор Тревор – старинный мой приятель, – (она неприметно вздохнула, и при случае я, быть может, расскажу вам о ее тайной печали), – ко мне относится с величайшим почтением, раскланивается и расшаркивается; глядя на него, раскланивается и безмозглый осел Принс, дабы не прослыть невежей в медицинских кругах, хотя от этих поклонов его с души воротит. Видели бы вы, как он поморщился – точно услыхал скрип грифеля по аспидной доске, – когда я сказала доктору Тревору, что буду оставаться на ночь, присмотрю за мальчиками (да‑да, для меня мистер Грей тоже мальчик, ну или почти, к тому же иногда весьма самонадеянный).
– Всю ночь сидеть не смыкая глаз, мисс Галиндо! Не слишком ли это утомительно?
– Это еще ничего, хуже другое. Взять, например, мамашу Грегсон, которая сидит, обливаясь слезами, у постели сына и без конца причитает: я боюсь, что она потревожит мистера Грея, и значит, кто‑то должен ее успокаивать. Вместе с тем успокаивать нужно и самого мистера Грея – ему необходим полный покой, для него это вопрос жизни и смерти, по мнению доктора Тревора. Одному надо вовремя давать лекарство, другому менять повязки. А кто прогонит толпу цыган, всех братьев и сестер Гарри Грегсона? Кто урезонит их папашу, чтобы не надоедал своей благодарностью мистеру Грею, который ничего не хочет слышать?.. Кто, если не я, скажите на милость? Единственная прислуга в доме – хромоногая Бетти, та самая, что прежде жила у меня и ушла по собственной воле, из‑за моих вечных придирок, как она выразилась… В ее обвинении была изрядная доля правды, не спорю, но ей не следовало распускать язык: изрядную долю правды всегда лучше оставить на дне колодца… И много ли проку от Бетти – хромой и к тому же глухой на оба уха?
Короче говоря, мисс Галиндо исполнила свое намерение. Тем не менее каждое утро она была на своем посту за письменным столом – несколько более хмурая и молчаливая, чем обычно. Впрочем, первое не удивляло, а второе даже радовало.
Новости о мистере Грее и Гарри Грегсоне чрезвычайно встревожили леди Ладлоу. Любая болезнь или несчастный случай вызывали у нее сочувствие и желание протянуть руку помощи; однако теперь к ее обычной отзывчивости примешивалось неприятное ощущение, что она вела себя не вполне… как бы это выразить?.. «дружелюбно»?.. (Едва ли это слово уместно, когда говоришь о графине Ладлоу и маленьком бродяге, которого она видела всего только раз – в роли посыльного.) Неприятность заключалась в том, что и с тем и с другим она рассталась не так, как желала бы, знай она о близкой беде, когда оба окажутся на волосок от смерти. Эта мысль заставляла ее принимать необыкновенное участие в них обоих. По ее просьбе доктор Тревор обращался за советом к лучшим врачам в графстве, и все его рекомендации по части диеты неукоснительно соблюдались – миссис Медликотт лично следила за приготовлением блюд, которые доставлялись из Хэнбери‑Корта в пасторский дом. А поскольку мистер Хорнер независимо от миледи отдал почти такие же распоряжения, по крайней мере относительно Гарри Грегсона, в советах и кушаньях наблюдался скорее избыток, нежели недостаток. На вторую ночь мистер Хорнер захотел сменить мисс Галиндо в качестве сиделки. Он и вправду сидел в изголовье у Гарри – и громко храпел. Бедная, изнуренная горем мать прилегла возле сына, чтобы охранять его сон, но тоже невольно уснула и спала очень крепко. Такую картину нарисовала нам мисс Галиндо. Убежденная в том, что никому, кроме нее, нельзя доверить уход за больными, она посреди ночи схватила накидку, прокралась в темноте через притихшую деревню и вошла в пасторский дом в ту минуту, когда мистер Грей тщетно пытался дотянуться до чашки с ячменным отваром, которую мистер Хорнер как нарочно поставил чуть дальше, чем следовало.
На время болезни мистера Грея нам прислали очень странного и не слишком образованного, судя по его выговору, клирика. Новый священник вечно спешил закончить службу – только для того, кажется, чтобы стать на пути миледи, когда та выходила из церкви, и склониться перед ней в самой подобострастной манере; сдается мне, он стерпел бы и брань, и побои, лишь бы какая‑нибудь графиня обратила на него свой взор. Однако миледи, всегда одобрительно принимавшая знаки почтения, даже преклонения, как дань своему высокому статусу (ту дань, от которой знатная особа не вправе отказаться в индивидуальном порядке и которую даже обязана требовать), – эта самая миледи в своей частной жизни была человеком прямым, бесхитростным и весьма неприхотливым; она терпеть не могла, по моим наблюдениям, раболепной угодливости. Поэтому мистер Кросс, временно исполнявший обязанности приходского священника, напрасно старался: очень скоро она возненавидела его заискивающие улыбки и поклоны, его готовность тотчас соглашаться с ее мнением по самому ничтожному поводу и поворачиваться, словно флюгер, куда бы она ни подула. Я уже упоминала, что миледи не любила много говорить, хотя, возможно, среди людей равного ей положения она была бы разговорчивее. Но мы все души не чаяли в своей покровительнице и научились очень верно угадывать ее настроение по мельчайшим приметам: какой‑нибудь поворот или наклон головы, непроизвольные движения изящных пальчиков прочитывались мною так ясно, как если бы она выразила свои чувства словами. И довольно скоро я начала подозревать, что миледи желала бы вновь видеть во главе прихода мистера Грея с его чрезмерной совестливостью, которая терзала его самого и доставляла немало беспокойства другим; и пусть мистер Грей считался с ее мнениями не более, чем с мнениями любой благовоспитанной женщины, она не могла не понимать, сколь выгодно отличалась его взволнованная речь от жалкого лепета мистера Кросса, только и умевшего, что повторять за ней, точно пошлое эхо.
Тем временем мистер Грей обрел в лице мисс Галиндо ревностную сторонницу. Случилось это почти сразу, как она добровольно сделалась его сиделкой.
– Скажу вам честно, миледи: рассудительность – не мой конек. Поэтому не стану делать вид, будто бы меня, как женщину разумную, здравомыслящую и так далее, убедили доводы мистера Грея относительно того или другого. Начать с того, что он, бедняжка, не в состоянии представить какие‑либо доводы, поскольку говорит едва‑едва, боясь ослушаться доктора Тревора. Где уж ему вступать в дискуссию! Но для меня важны не доводы… Когда я вижу перед собой больного, который каждую минуту думает о других и никогда о себе; вижу, как он терпелив и сколько в нем смирения… порой даже через край: однажды я застала его за молитвой, и знаете, о чем он просил Всевышнего?.. Простить его за немощь, за неисполнение своего пастырского долга!.. – (Мисс Галиндо делала страшные гримасы, пытаясь удержаться от слез, и если бы речь шла не о мистере Грее, я бы расхохоталась.) –…Когда вижу перед собой человека прямого, искреннего, богобоязненного, то как не подумать, что он идет путем праведным и, значит, мне надо идти за ним с закрытыми глазами, ухватившись за фалды его сюртука, – ибо на дороге к Царствию Небесному нас могут ждать коварные препоны. Одним словом, миледи, не обессудьте, если, восстановив свои силы, он вновь загорится идеей воскресной школы: загорится он – загорюсь и я, вполне вероятно, с удвоенным жаром, поскольку сложение у меня в два раза крепче и я привыкла идти напролом, хоть в речах, хоть в поступках. Говорю вам об этом теперь, ваша светлость, уважая ваше высокое звание… а главное – помня о вашем благорасположении ко мне с давних пор и по сей день… Вы первая должны знать обо всем, что касается до меня. Я не могу сказать, что переменила мнение: я как не видела пользы от школ и насаждения грамоты, так и не вижу. Но видит мистер Грей! И потому я готова, закрыв глаза, перепрыгнуть через ров на сторону народного образования. На днях я пригрозила Салли: «Будешь бить баклуши и сплетничать с Нелли Мейзер, вместо того чтобы заняться делом, преподам тебе пару уроков!» С тех пор я больше ни разу не застигла ее с Нелли.
Известие о том, что мисс Галиндо переметнулась на сторону мистера Грея в столь важном вопросе, несколько уязвило миледи, но вслух она лишь сухо заметила:
– Разумеется, мистер Грей откроет свою воскресную школу, если на то будет желание прихожан. В этом случае я не стану чинить препятствий. Мне остается только сожалеть, что я не умею менять свои мнения так же легко, как вы.
Миледи произнесла свои слова с натянутой улыбкой, и это не укрылось от мисс Галиндо. Она немного подумала, прежде чем ответить:
– В отличие от меня, ваша светлость, вы не имели возможности близко узнать мистера Грея. Это касательно мнений. Что же до прихожан, они во всем послушны вашей воле и никогда не изъявят желания иметь в деревне воскресную школу.
– Я никогда не навязывала им свою волю, мисс Галиндо! – строго возразила миледи.
– Еще как навязывали! – выпалила мисс Галиндо и, спохватившись, поправила себя: – Прошу прощения, ваша светлость, навязывали. Ваши предки с незапамятных времен владели здесь землей, на которой жили отцы, деды и прадеды нынешних прихожан. Вы сами родились здесь, среди них, и с первого дня были чем‑то вроде местной королевы, и ваши подданные, без сомнения, глубоко признательны вам за ласку и заботу, которыми вы столь щедро одаряете их… Но предоставим честь славословить вас мистеру Кроссу!.. Вы одна, миледи, управляете мыслями прихожан, многих избавляя от непосильной обузы думать самим, ибо они не способны отличить дурное от хорошего. Уж лучше пусть слушаются вас, миледи… если вы согласитесь с желанием мистера Грея.
– Что ж, – промолвила миледи, – когда он приходил сюда, я обещала подумать об этом. Должна заметить, что некоторые решения мне было бы легче принять, если бы все оставили меня в покое, а не говорили о них со мной беспрестанно.
Хотя тон миледи был, по обыкновению, мягок, в словах проскальзывало нетерпение – по правде сказать, я редко видела ее столь явно раздосадованной; однако она взяла себя в руки и прибавила:
– Вы не представляете, как я устала от вечных толков про образование: о чем бы ни заговорил со мной мистер Хорнер, он непременно свернет на эту тему. Конечно, он не пытается развить ее – знает меру. Но и обойти молчанием не может!
– Я знаю, отчего так происходит, – охотно подхватила мисс Галиндо. – Несчастный мальчик, Гарри Грегсон, на всю жизнь останется калекой и будет не в состоянии зарабатывать себе на хлеб физическим трудом. А мистер Хорнер радеет о Гарри, как ни о ком на свете… ну разве что о вашей светлости. – (Гарри – и миледи! Славная компания, не правда ли?) – Он лелеет надежду дать мальчику образование, и если бы мистеру Грею удалось открыть здесь школу, то, по мысли мистера Хорнера, которую поддерживает мистер Грей, Гарри мог бы со временем стать учителем, коли вы, ваша светлость, не желаете видеть его у себя в качестве письмоводителя при управляющем. Как бы я хотела, миледи, чтобы вы согласились на этот план… Мистер Грей так мечтает о школе! – И мисс Галиндо устремила на миледи долгий умоляющий взгляд.
Но миледи лишь сухо обронила, вставая с места и тем самым давая понять, что разговор окончен:
– Как видно, мистер Хорнер и мистер Грей далеко продвинулись в своих планах прежде моего согласия. – Коротко извинившись, миледи вышла из комнаты.
– Ну вот! – воскликнула мисс Галиндо. – Опять мой длинный глупый язык все испортил! Но право же, в наши дни люди загодя строят планы, особенно если человек болен и целыми днями не встает с постели.
– Миледи скоро перестанет сердиться, – смущенно заверила я мисс Галиндо, словно бы в оправдание миледи.
После моих слов мисс Галиндо мгновенно прекратила самобичевание и обратила свой гнев на меня.
– Миледи имеет полное право сердиться на меня, как ей угодно и сколько угодно! Разве я жалуюсь на нее? С чего вы вздумали утешать меня? Да будет вам известно, что мы с миледи знакомы без малого тридцать лет, и если бы она взяла меня за плечи и вытолкала вон, моя любовь к ней стала бы только сильнее. Так что не лезьте в наши дела со своими елейными увещеваниями! Я тут болтала всякую чушь, как безмозглый попугай, и получила от нее по заслугам. На этом прощайте, мисс! И мой вам совет: узнайте леди Ладлоу, как знаю ее я, прежде чем снова уверять меня, будто она скоро перестанет сердиться! – С тем мисс Галиндо и рассталась со мной.
Я не вполне понимала, что было не так в моих словах, но больше никогда «не лезла в их дела»: остерегалась делать какие‑либо замечания в разговоре с одной относительно другой. Из этого эпизода я вынесла только то, что мисс Галиндо связана с миледи нерасторжимыми узами благодарной любви, что она прямо‑таки боготворит леди Ладлоу.
Тем временем увечный Гарри Грегсон начал понемногу ковылять по деревне. Жил он по‑прежнему в доме мистера Грея, так всем было удобнее: там он мог находиться под постоянным наблюдением доктора, получать необходимое лечение и полноценное питание. Первоначально предполагалось переместить мальчика, когда тот немного окрепнет, к мистеру Хорнеру, однако дом его стоял за деревней, в стороне от дороги, к тому же управляющий значительную часть дня проводил вне дома; ввиду перечисленных обстоятельств мистер Хорнер согласился оставить Гарри до полного выздоровления в пасторском доме, и согласился, сдается мне, весьма охотно, так как мистер Грей, несмотря на собственную немощь и запрет говорить, старался учить Гарри, а ведь именно этого мистер Хорнер желал больше всего.
Ну а что же Грегсон‑отец – дикарь, лесовик, браконьер и горе‑работник, перебивавшийся случайными заработками? Он заметно присмирел, когда увидел, какой заботой окружен его сын. Еще недавно Грегсон был один против всех, так же как все были против него. Судебное дело, о котором я вам рассказывала, – когда мистер Грей и сама миледи вступились за него и вызволили из тюрьмы, куда его бросили по неправедному обвинению, – заставило его впервые в жизни поверить, что справедливость все‑таки существует; он стал иначе относиться к здешним людям и уже не считал свой здешний дом всего лишь временным пристанищем. Я не уверена, что многих обитателей деревни обрадовало такое соседство; возможно, они бы предпочли, чтобы Грегсон не изменял своему кочевому инстинкту и поскорее перебрался на новое место, как он обычно и делал, думая, конечно же, только о личной безопасности. Гарри был одним из десяти – двенадцати его детей; некоторые из них пользовались дурной славой, и не напрасно: одного сына приговорили к ссылке за грабеж, совершенный им где‑то в отдаленной части графства. Я еще застала рассказы о том, как папаша Грегсон вернулся из суда в дикой ярости, как он не помня себя ходил взад‑вперед по деревне и клялся отомстить, как злобно сверкали его огромные черные глаза из‑под косматых волос, как он то сжимал кулаки, то воздевал руки кверху в бессильном отчаянии и как его жена с выводком маленьких детей семенила за ним, обливаясь слезами. Потом все семейство на время исчезло, предварительно заперев свою лачугу на ключ, а ключ зарыв (по свидетельству зорких соседей) под живой изгородью.
Вновь Грегсоны объявились в деревне незадолго до прибытия в Хэнбери мистера Грея. Возможно, новый пастор ничего не слышал об их сомнительной репутации, а возможно, считал, что падшие прежде других вправе ждать от него христианского милосердия; так или иначе, дикий язычник огромного роста и недюжинной силы сделался верным рабом тщедушного, нервного, вечно неуверенного в себе пастора. Грегсон‑отец признавал также авторитет мистера Хорнера, хоть это было непросто: ему не нравилось, что управляющий целиком завладел его сыном; мать Гарри намного легче переступила через свою материнскую ревность в надежде, что сын сможет выйти в люди и не будет мыкаться всю жизнь, как его родители. Управляющий мистер Хорнер и самовольный поселенец‑браконьер Грегсон слишком часто имели неприятные столкновения в прошлом, чтобы в сколь угодно отдаленном будущем между ними могли возникнуть теплые чувства. Даже теперь, когда Грегсон при виде мистера Хорнера должен был бы испытывать одну лишь признательность за сына, он торопливо сворачивал в сторону, уклоняясь от встречи; ну а мистеру Хорнеру стоило больших усилий не приводить в качестве предостережения для Гарри образ жизни его отца, и только природная сдержанность и благоприобретенная выдержка останавливали управляющего.
Иное дело мистер Грей – избегать встречи с ним у Грегсона не было никакой причины. В отношении браконьера к пастору наблюдался оттенок покровительства физически сильного слабому; вместе с тем он признавал за немощным пастором удивительную крепость духа, иначе просто не мог бы уважать его: всякий раз, когда мистеру Грею случалось застигнуть Грегсона во время противозаконной охоты, пастор сурово выговаривал ему за недостойное поведение и при этом с такой неколебимой верой взывал к лучшим чувствам Грегсона, что силач‑браконьер не посмел бы и пальцем тронуть священника, даже под угрозой ареста и тюрьмы. Смелую обличительную речь мистера Грея он выслушивал с покровительственной улыбкой одобрения, как Гулливер слушал бы назидания лилипута. Но когда за смелыми словами последовали добрые дела, Грегсон втайне от всех отдал свое сердце пастору, который с тех пор стал владыкой и хранителем его души. История эта прекрасна тем, что мистер Грей не знал о своей роли в свершившемся чуде или, может быть, считал себя лишь послушным орудием в руках Божьих. Без сомнения, он горячо благодарил Всевышнего за чудесное преображение дикаря Грегсона, а тот, как умел, изъявлял благодарность доброму пастырю. Однако бедный молодой священник – пока лежал больной и молил Бога простить ему его напрасную жизнь – даже не помышлял о том, чтобы искать свою заслугу в обращении Грегсона на путь истинный.
С последнего визита мистера Грея в Хэнбери‑Корт минуло больше трех месяцев. Все это время он не выходил из дому и редко поднимался с постели. После памятного разговора миледи и мистера Грея касательно амбара фермера Хейла они больше не встречались. Винить в этом миледи было бы крайне несправедливо – никто не мог сравниться с ней в заботе о нуждах обоих больных, в особенности мистера Грея. Она не посмотрела бы на свои разногласия с ним и непременно проведала бы его в пасторском доме; она даже известила мистера Грея о своем желании, но поскользнулась на отполированных дубовых ступенях парадной лестницы и повредила себе ногу.
Таким образом, вновь мы увидели мистера Грея только в ноябре, когда миледи доложили, что он просит принять его. Она сидела в своей комнате (где я была теперь почти постоянно) и, как я помню, несколько взволновалась, услыхав про его внезапный визит.
Миледи не могла сойти к нему в холл (нога еще сильно болела) и приказала привести его к ней.
– Ну и погоду выбрал он для прогулки! – заметила она, кинув взгляд на густой туман за окном, почти полностью скрывший остатки роскошных багряных листьев девичьего винограда, который обвивал стену дома со стороны террасы.
Он вошел – бледный, дрожащий, с каким‑то блуждающим взором – и торопливо приблизился к сидевшей в кресле леди Ладлоу. Не говоря ни слова и сотрясаясь, словно в лихорадке, он, к моему изумлению, наклонился и поцеловал руку миледи.
– Мистер Грей! – в страхе вскричала она, почуяв неладное. – Что происходит? У вас такой вид…
– Да, вы правы, случилось нечто… чрезвычайное. – Он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал спокойно. – Ко мне в дом пришел один джентльмен, с полчаса назад… мистер Говард. Он прибыл сюда прямо из Вены.
– Мой сын! – сразу поняла миледи; она подняла руки с колен и застыла в немом вопросе.
– Господь дал, Господь и взял. Да будет имя Господне благословенно.
Бедная миледи не смогла повторить за ним эти слова. Ее последнее дитя! Теперь у нее никого не осталось. А ведь когда‑то она была счастливой матерью девятерых…

Глава двенадцатая

Я стыжусь признаться в чувствах, которые в то время владели мной почти наравне с состраданием к великому горю миледи – все обитатели Хэнбери‑Корта сострадали ей, и во мне это чувство было, разумеется, сильнее и глубже всех прочих, сколь ни противоречиво звучат мои слова, особенно в свете того, о чем я намерена без утайки поведать.
Возможно, виной тому мое тогдашнее нездоровье – телесный недуг, породивший недуг душевный. Я поневоле вспоминала смерть отца, ревниво наблюдая, как все вокруг оплакивают кончину милорда, который практически ничего не сделал для деревни и прихода и даже умер на чужбине, а между тем известие о его смерти мгновенно изменило обычное течение жизни в Хэнбери. Мой же отец свои лучшие годы посвятил неустанным трудам и заботам о людях, среди которых он жил. Конечно, на первом месте в его сердце стояла семья – будь это не так, не думай он о своих близких, он и другим не делал бы столько добра. Однако сразу после семьи он всегда думал о своих соседях и прихожанах. Но вот он умер, отзвонили церковные колокола, с каждым ударом наново растравляя нам душу… А вокруг продолжалась обычная жизнь, и ее нескончаемый шум обступал нас со всех сторон: грохот телег и карет, крики разносчиков, отдаленное завывание шарманок (участливые соседи прогоняли шарманщиков с нашей улицы) – словом, жизнь… беспокойная, громкоголосая жизнь, которая ничего не желала знать о посетившей нас Смерти и назойливо напоминала о себе, поминутно действуя нам на нервы.
И потом, в церкви… в его  церкви!.. все выглядело почти как всегда, несмотря на черные кафедральные подушки под священными книгами и скромные знаки траура у большинства собравшихся. А вместе с тем разве можно сравнить роль лорда Ладлоу в жизни Хэнбери с ежедневной деятельностью моего отца в…
О, недостойные мысли! Мне стыдно за них. Наверное, если бы я увиделась с миледи – если бы осмелилась просить дозволения пойти к ней, я не унизилась бы до горечи и обиды. Она сидела одна в своей комнате, сплошь завешенной черным, не исключая даже окон с закрытыми ставнями, и довольствовалась только искусственным светом от ламп и свечей. Так продолжалось больше месяца. Только Адамс могла заходить к ней. Мистер Грей, наведываясь к нам каждый день, получал отказ за отказом. Даже миссис Медликотт не видела ее целых две недели. После их свидания она не могла молчать, хотя обычно из нее было слова не вытянуть. Роняя слезы, отчаянно жестикулируя, порой переходя на немецкий, когда английский не шел ей на ум, миссис Медликотт рассказывала нам, как миледи вся в белом сидит одна в темной комнате возле лампы с абажуром, свет от которой падает на раскрытую Библию… большую фамильную Библию… раскрытую не на поучительной главе или утешительном стихе, а на странице, где от руки записаны дни рождения девятерых ее детей. Пятеро умерли еще во младенчестве, пали жертвами жестокой системы, запрещавшей матери самой кормить грудью своих детей. Четверо жили дольше; из них первым умер Уриан, последним – Ухтред‑Мортимар, граф Ладлоу.
Миледи не плакала, уверяла нас миссис Медликотт. На первый взгляд, она была спокойна, только странно безмолвна и неподвижна. Она отстранилась от дел и всех отсылала к мистеру Хорнеру. Но если к ней обращались затем, чтобы еще каким‑нибудь образом почтить память последнего в их роду, миледи тотчас с гордой непреклонностью возвращалась к жизни.
В те дни обмен сообщениями происходил нескоро, а торжественные ритуалы тянулись много дольше, чем теперь. К тому времени, как распоряжения миледи достигли Вены, милорда уже похоронили. Миссис Медликотт краем уха слыхала о намерении вынуть гроб из земли и привезти его в Хэнбери. Однако душеприказчики милорда – родственники по линии Ладлоу – решительно возражали: если его и перевозить, то не в Англию, а в Шотландию, чтобы он покоился рядом со своими монксхейвенскими предками. Миледи оскорбилась, но не стала настаивать, пока разногласия не перешли в неприличный спор. Это новое обстоятельство лишь усилило сострадание к скорби миледи – усадьба и деревня Хэнбери погрузились в глубокий траур. Церковные колокола звонили утром и вечером. Сама же церковь изнутри была вся затянута черными полотнищами. Мемориальные доски с гербом усопшего лорда стояли и висели всюду, где только можно. Больше недели деревенские жители даже между собой говорили вполголоса, не смея вслух произнести, что всякая плоть, будь это хоть плоть графа Ладлоу, последнего из рода Хэнбери, есть трава, и не более. В местном трактире переднюю дверь заперли на засов, и любители выпивки пробирались к столам через задний ход – сидели, пригорюнившись, над своими чарками и боялись слово сказать, в кои‑то веки никто никого не перекрикивал и не задирал. У мисс Галиндо глаза распухли от слез. Не в силах сдержать очередной поток, она поведала мне, что однажды увидела, как ее горбатая Салли рыдает над Библией и впервые в жизни утирается носовым платком: прежде она всегда обходилась фартуком, но, видимо, даже ей не чуждо понятие этикета во время траура по безвременной кончине знатного лорда.
Если таково было положение вещей за стенами усадьбы, то можете себе представить, что наблюдалось внутри этих стен, – «помножьте на три», как говаривала мисс Галиндо. Мы все приглушали голос до шепота и считали своим долгом отказываться от еды; впрочем, потрясение наше было столь велико и тревога за миледи столь неподдельна, что на несколько дней мы действительно утратили аппетит. Боюсь, постепенно сочувствие уступило требованию плоти. Но мы по‑прежнему переговаривались вполголоса и с болью думали о миледи, которая сидела одна в своей зашторенной комнате, где свет падал всегда на ту же самую печальную страницу.
Нам так хотелось… о как мне хотелось!.. чтобы она приняла мистера Грея. Но Адамс сказала, что, по ее мнению, миледи приняла бы только епископа. Однако без приказа госпожи никто не решался послать за епископом.
Не меньше других страдал в то время и мистер Хорнер. Слишком долго и преданно служил он семье Хэнбери, от которой ныне осталась одна старая слабая женщина, чтобы не скорбеть об угасании славного рода. Его уважение и сочувствие к миледи были много глубже, чем могло показаться, ведь он никогда не изменял своей сдержанной, холодной манере. Мистер Хорнер страдал. От горя, от несправедливости. Душеприказчики милорда забрасывали его письмами. Миледи объявила, что ничего не желает слышать о делах и все препоручает ему. Но это «все» было так сложно и запутанно! Насколько хватало моего понимания, ситуация складывалась приблизительно следующим образом.
Принадлежавшее миледи поместье Хэнбери давно отдали в залог, с тем чтобы милорд, ее муж, благоустроил свои шотландские владения: его план требовал огромных средств, то бишь «капитала». И пока жив был ее сын, который после смерти матери унаследовал бы и то и другое имение, она не видела в этом большой беды – так миледи говорила и так чувствовала. Она отказывалась принимать какие‑либо меры, способные гарантировать возврат капитала или хотя бы возврат процентов по закладной со стороны «возможных будущих представителей и владельцев» шотландского имения «возможному будущему владельцу» Хэнбери: это означало бы противную ее натуре предусмотрительность на случай смерти ее сына.
Но он умер, не оставив после себя ни детей, ни жены. Наследником шотландского имения Монксхейвен был признан эдинбургский адвокат, дальний родственник милорда, а поместье Хэнбери после смерти миледи должно было отойти к потомкам третьего сына сквайра Хэнбери, жившего еще во времена королевы Анны.
Новые обстоятельства, вносившие еще больше путаницы в дела, чрезвычайно огорчали мистера Хорнера. Он с самого начала выступал против залога и проценты по закладной платил крайне неохотно, так как из‑за них миледи приходилось сокращать расходы, жертвуя в основном собственными удобствами, что совсем не нравилось мистеру Хорнеру, считавшему подобную экономию унизительной для рода Хэнбери. Бедный мистер Хорнер! Он держался так строго и холодно, говорил так коротко и решительно, что все обитатели усадьбы его побаивались и не умели оценить по заслугам. Пожалуй, мисс Галиндо первая сказала о нем участливое слово – да хотя бы подумала о нем, в то время как остальные думали только о том, чтобы не попадаться ему на глаза.
– Боюсь, мистер Хорнер скверно чувствует себя, – сказала мне она недели три спустя после известия о смерти милорда. – Все сидит и сидит, подперев голову рукой, а когда я с ним говорю, он будто не слышит.
Я не придала значения ее словам, а мисс Галиндо больше к этому не возвращалась. К тому же миледи снова была среди нас, ужасно постаревшая – маленькая сухонькая старушка в тяжелом траурном платье. Она ни словом, ни намеком не упоминала о своем горе, но сделалась еще бледнее, тише и ласковее, чем прежде; глаза ее помутились от слез, пролитых в одиночестве. После месяца полного уединения она приняла мистера Грея. Но и ему, я думаю, она ни словом не обмолвилась о своем горе, которого не хотела поверить ни одной живой душе.
Однажды мистер Хорнер прислал сказать, что он нездоров и не сможет заняться делами в конторе; мисс Галиндо передали от него записку с просьбой сделать в его отсутствие то‑то и то‑то; в конце он выражал намерение вернуться к своим обязанностям на другой день, рано утром. Наутро он был уже мертв.
Весть о его смерти принесла, обливаясь горючими слезами, мисс Галиндо. Миледи не заплакала, хотя новость ее глубоко опечалила: вероятно, она уже физически не могла плакать – до капли выплакала все свои слезы. И, кроме того, ее куда больше изумляло, как мне кажется, что сама она еще жива, чем то, что умер мистер Хорнер. Должно быть, его смерть представлялась ей вполне естественной: верное сердце мистера Хорнера разбилось, когда семья, которой он всю жизнь служил, внезапно лишилась своей опоры, своего наследника, своей последней надежды.
О да! Мистер Хорнер был верный слуга. Не думаю, что теперь нашлось бы много подобных ему; но возможно, я просто вздыхаю о прошлом, как все старики. Когда дело дошло до его завещания, то оказалось, что вскоре после несчастного случая с Гарри Грегсоном мистер Хорнер завещал учредить из своих сбережений, коих набралось всего несколько тысяч (три, если не ошибаюсь), доверительный фонд в пользу Гарри Грегсона; душеприказчикам следовало дать Гарри хорошее образование по тем предметам, к которым мальчик, на взгляд мистера Хорнера, обнаружил большие способности. Далее мистер Хорнер, словно бы в свое оправдание, указывал на увечье Гарри, не позволявшее тому зарабатывать себе на жизнь физическим трудом, «как желала бы леди, чьи желания» он, завещатель, «обязан уважать».
Однако к завещанию был приложен кодицил, составленный уже после кончины лорда Ладлоу и написанный слабеющей рукой самого мистера Хорнера то ли в качестве черновика для нового формального завещания, то ли в качестве предварительного наброска для дальнейшего обсуждения с поверенным. В этой бумаге он аннулировал свое прежнее распоряжение в пользу Гарри Грегсона и взамен оставлял только двести фунтов мистеру Грею, дабы тот по своему усмотрению употребил их на благо Гарри. Все остальные сбережения он завещал миледи в надежде, что они помогут скопить нужную сумму для выкупа закладной, которая столько лет смущала его покой. Я не владею языком юристов и рассказываю все так, как услышала от мисс Галиндо, а она могла в чем‑то и ошибиться. Правда, голова у нее была ясная, недаром она вскоре завоевала уважение мистера Смитсона из Уорика, поверенного миледи.
Мистер Смитсон и прежде немного знал мисс Галиндо – не столько лично, сколько понаслышке. Он явно не ожидал увидеть ее в должности письмоводителя при управляющем и первое время обращался с ней свысока, не забывая, впрочем, о вежливости. Однако мисс Галиндо была умна, образованна, энергична и, когда хотела, вполне рассудительна – могла на время отказаться от привычной эксцентричности в речах и поступках, если обстоятельства того требовали. (Честно говоря, ее болтливость не знала границ и часто вызывала бы раздражение, будь мисс Галиндо чуть менее забавна и добросердечна.) С появлением в доме мистера Смитсона она стала одеваться в свое лучшее платье и рот открывала, только чтобы отвечать на его вопросы. Конторские книги и бумаги содержались у нее в идеальном порядке, записи велись методично; доклады о состоянии дел были предельно точны и сомнений не вызывали. Про себя мисс Галиндо в шутку провозгласила победу над мистером Смитсоном – над его презрением к женщине‑клерку вообще и предубеждением против нее, мисс Галиндо, в частности – из‑за ее эксцентричности, якобы несовместимой с конторской работой.
– Уф, не обращайте на меня внимания! – сказала она как‑то раз, зайдя в мою комнату и усевшись подле меня. – Этот мистер Смитсон – человек исключительно порядочный… разумный… и дельный юрист, не сомневаюсь. Вот только совсем не знает женщин. Уверяю вас, когда он возвратится в Уорик, он больше не станет слушать всех тех, кто внушил ему мысль, что я вроде как не в своем уме. Да‑да, моя милая, он так думал! Он выказывал свое недоверие в двадцать раз яснее, чем мой бедный, дорогой господин, но в угоду миледи терпел мои доклады и проверял мои книги: чего не сделаешь, лишь бы не доводить сумасбродную женщину до беды – пусть уж тешит себя фантазией, будто бы от нее есть польза. О, я вижу его насквозь! А он меня – нет, по счастью. Если и видит, то очень узко, с одной стороны. Ведь когда я хочу достичь цели, я могу изменить свое поведение. Возьмем для примера того же мистера Смитсона. Этот джентльмен явно из тех, кто считает, что женщина в черном шелковом платье – особа респектабельная, положительная, не терпящая беспорядка. Ну так, пока он здесь, я женщина в черном шелковом платье! Он убежден, что женщина не способна выводить на бумаге ровные строки или сложить два и два без подсказки мужчины? Ну так я в угоду ему разлиновала свои конторские книги и не таясь обращалась к Кокеру (несколько чаще, чем сам мистер Смитсон). Но мое главное достижение заключается в том, что я сумела прикусить язык. Он не посмотрел бы ни на мои книги, ни на подсчеты, ни на черное шелковое платье, начни я говорить, когда меня не спрашивают. За эти десять дней я погребла в себе столько разумных мыслей, сколько не высказала за всю свою жизнь. Я говорила так коротко, так отрывисто и так омерзительно скучно, что должна винить только себя, если теперь мистер Смитсон считает меня достойной быть мужчиной… Однако пора возвратиться к нему, как ни жаль мне бросать беззаботный разговор и вас, моя милая.
Если мисс Галиндо приятно удивила мистера Смитсона, боюсь, это стало его единственным приятным открытием. Все прочее повергло его в ужас. Не помню, от кого я узнала… Так или иначе, все в доме знали об этом. Я никогда не задумывалась над тем, как слепо мы полагались на мудрость сурового, молчаливого мистера Хорнера, пока он не покинул нас. Миледи и сама неплохо разбиралась в делах, учитывая ее принадлежность к слабому полу. Когда отец ее понял, что дочери предстоит унаследовать Хэнбери, он дал ей воспитание, считавшееся в те дни необычным для юной леди, и она привыкла чувствовать себя королевой в своих владениях и самостоятельно улаживать все вопросы со своими арендаторами. Возможно, мистер Хорнер вел бы такие дела осмотрительнее, но нельзя сказать, что она вовсе не интересовалась его мнением. Их разговор складывался следующим образом. Вначале она четко и ясно изъявляла свою волю – как она желала бы поступить и как не желала бы. Если мистер Хорнер был согласен с ней, он кланялся и немедленно шел исполнять ее указания; если был не согласен, кланялся и не двигался с места так долго, что в конце концов миледи обращалась к нему со словами: «Итак, мистер Хорнер! Какие у вас возражения?» Она хорошо понимала, отчего он молчит: в хозяйстве вечно не хватало наличных денег. После смерти жены мистер Хорнер сделался вял и угрюм, он был уже не тот, что год или два назад, – не всегда успевал навести порядок даже в своих делах; его прежний подручный в конторе к тому времени одряхлел и не мог за счет собственной расторопности и смекалки поддержать упавшего духом мистера Хорнера.
Из‑за дурного положения дел в имении мистер Смитсон нервничал и сердился, с каждым днем это было заметнее. Как и все, кто состоял на жалованье у миледи, он был связан с Хэнбери давними прочными узами. Потомственный юрист, Смитсон происходил из семьи поверенных рода Хэнбери. Ни одно торжество в поместье не обходилось без Смитсонов, и те имели весьма полное представление о личных качествах и родственных связях многих членов этого когда‑то большого, разбросанного по разным концам страны знатного семейства.
Покуда во главе дома Хэнбери стоял мужчина, поверенные держались как слуги и советы давали, только когда их спрашивали. Но в случае печально известного залога они нарушили традицию и решительно воспротивились желанию миледи, чем вызвали ее молчаливое недовольство. С тех пор отношения между ней и отцом вышеупомянутого мистера Смитсона всегда были несколько натянутые.
Я очень жалела миледи. В ходе проверки мистер Смитсон обнаружил, что некоторые дальние фермы пришли в упадок, а в ежегодной ренте имеются большие задолженности. Вину за все упущения он возлагал на мистера Хорнера, хотя ему хватило такта не обвинять открыто покойного управляющего. Но миледи тотчас угадала направление его мыслей и без колебаний восстановила истину: если бы не ее вмешательство, объявила она, мистер Хорнер давно применил бы к нерадивым и должникам самые строгие меры, несовместимые, однако ж, с ее наследственным чувством справедливости в отношениях между лордом и арендатором. Коснулась она и недостатка наличных денег, полагая, что может легко исправить положение, еще больше урезав собственные траты и высвободив таким образом дополнительные пятьдесят фунтов в год. Но стоило мистеру Смитсону заговорить об экономии иного масштаба, которая неизбежно затронула бы благополучие других людей или нанесла ущерб высокому статусу фамильного гнезда Хэнбери, миледи сделалась неумолима. Ее прислуга насчитывала человек сорок, из них добрая половина уже плохо справлялась со своими обязанностями, однако ни в коем случае не желала с ними расстаться; и только для того, чтобы не обижать стариков, все делали вид, будто они по праву занимают свою должность, тогда как миледи нанимала им в помощь людей и платила жалованье тем и другим. Если бы она согласилась назначить старикам пенсию и с тем отпустить на покой, можно было бы сэкономить, согласно расчетам мистера Смитсона, несколько сотен в год. Но миледи не хотела и слышать об этом. А еще я случайно узнала, что он уговаривал ее распустить по домам некоторых из нас, подопечных миледи. (Как ни горько было бы нам разлучиться с леди Ладлоу, нас не пришлось бы долго упрашивать, знай мы в то время о ее стесненных обстоятельствах.) Миледи оборвала его на полуслове:
– Если я не могу делать добро всем, кто в этом нуждается, как велит моя совесть, что ж, впредь мне придется отказаться от плана, который в последние годы был для меня источником большого удовольствия; во всяком случае, я не стану осуществлять его в прежних размерах. Однако это никак не касается молодых леди, которые любезно согласились пожить со мной и ныне пребывают под моим кровом. Я в долгу перед ними, мистер Смитсон, и обещаний своих не нарушу. Так что оставим этот разговор!
С этими словами она вошла в комнату, где я лежала, и следом за ней вошел мистер Смитсон. Им понадобилось достать из бюро какие‑то бумаги, но они не ожидали увидеть меня, и мистер Смитсон несколько смутился – ведь я могла что‑то слышать. На лице у миледи не дрогнул ни один мускул. Да хоть бы весь мир слышал ее!.. Она не боялась, что кто‑то ложно истолкует высказанные ею минуту назад справедливые, добрые, чистые мысли. Прежде чем перейти к поиску нужных бумаг, она ласково поцеловала меня в лоб.
– Миледи, вчера я совершил объезд коннингтонски ферм и с огорчением увидел, как худо они содержатся: земля либо пропадает зря, либо страшно истощена – годами сажают один и тот же злак и не вносят ни ложки навоза! Особенно разительный контраст представляет соседство фермы Хардинга с полями, где все устроено наилучшим образом: изгороди поновляют, посевные культуры правильно чередуют от года к году, на пустошах сажают неприхотливую кормовую репу и овцы съедают ее прямо на корню!..
– Чья же это ферма? – спросила миледи.
– К моему большому сожалению, похвальные методы ведения хозяйства внедрены не на одной из ферм вашей светлости, как я надеялся, когда подъехал спросить, кому принадлежит земля. Ответил мне странного вида человек, сидевший в седле точно портной на табурете и не спускавший глаз с работников. Он отрекомендовался владельцем фермы. Имени своего он не назвал, но мы разговорились, и я узнал, что, сколотив некоторый капитал на торговле в Бирмингеме, он купил это имение (площадью, кажется, пятьсот акров), где некогда родился, и решил серьезно заняться сельским хозяйством. Чтобы уяснить, как лучше взяться за дело и перенять полезный опыт, он не поленился проехать полстраны!..
– Должно быть, это Брук, бирмингемский пекарь‑баптист, – сказала миледи самым ледяным своим тоном. – Извините, мистер Смитсон, я слишком задержала вас. Вам нужны были письма, вот они.
Миледи ошибалась, если думала осадить мистера Смитсона. Едва взглянув на письма, он вернулся к прерванному разговору.
– Мне пришло в голову миледи, что, если бы подобный человек появился у вас на месте мистера Хорнера, он и ренту собирал бы своевременно, и за землей следил бы как надо. Может быть, даже сам этот бирмингемец согласился бы управлять вашим имением. Переговоры я готов взять на себя – мы с ним теперь друзья: он пригласил меня к завтраку, и мы сошлись очень коротко.
Леди Ладлоу пристально смотрела на мистера Смитсона в продолжение всей его речи и потом еще долго молчала, прежде чем ответить:
– Вы очень добры, мистер Смитсон, но вам нет нужды обременять себя устройством моих дел. Я сегодня же напишу капитану Джеймсу, сослуживцу одного из моих сыновей, который получил тяжелое ранение при Трафальгаре, и попрошу его оказать мне честь занять место мистера Хорнера.
– Капитану Джеймсу!.. Флотский офицер будет управлять вашим имением, миледи?
– Если соблаговолит. Своим согласием он сделал бы мне одолжение. Как я слышала, ему придется оставить службу, здоровье его слишком расстроено, и доктора настоятельно советуют капитану пожить в деревне. Я питаю надежду заманить его сюда. Насколько мне известно, лишившись службы, он потеряет свой главный источник доходов.
– Капитан Джеймс! Морской офицер… калека!..
– Вы, верно, думаете, что я слишком многого требую для себя, – невозмутимо продолжила миледи. (Я до сих пор не знаю, чего было больше в ее превратном истолковании слов и тона мистера Смитсона – наивности или безотчетного злорадства.) – Но по рангу он даже не капитан, а всего лишь коммандер, и пенсия у него будет очень скромная. Предлагая ему должность и свежий сельский воздух, я, может быть, поспособствую его выздоровлению.
– Должность! Миледи, помилуйте, да что моряк смыслит в земле! Как он сможет управлять имением? Ваши арендаторы поднимут его на смех.
– Мои арендаторы, смею надеяться, не позволят себе насмехаться над человеком, которого мне угодно поставить над ними, кем бы он ни был. И капитан Джеймс хорошо знает, как управлять людьми. Он обладает замечательными практическими талантами и редким здравомыслием – таково единодушное мнение о нем. Справедливо оно или нет, плох он или хорош, я свое решение приняла, теперь слово за ним. Могу только повторить, что почту за счастье, если он ответит согласием.
Когда миледи говорила подобным образом, возражать ей было бесполезно. Должна сказать, что она и раньше упоминала капитана Джеймса – некоего мичмана, который в свое время очень сердечно относился к ее сыну Уриану. Кажется, она говорила, что семья его небогата. Но честно признаюсь вам, как ни мало сама я смыслила в управлении землей и поместьем, я полностью разделяла мнение мистера Смитсона. Не отваживаясь вновь завести разговор с миледи, мистер Смитсон откровенно высказывал свои мысли мисс Галиндо, ну а та все внутренние и внешние новости непременно сообщала мне. Она полюбила мое общество, потому что я (по ее словам) умела поддержать беседу. На самом деле я просто умела слушать.
– Слыхали последнюю новость, – без предисловий начинала она, – про этого капитана Джеймса? Моряк… с деревянной ногой, без сомнения. Что сказал бы мой бедный покойный господин, если б узнал, кто станет его преемником! Ах, милочка, всякий раз, когда почтальон приносит письмо, я так радуюсь – и так сожалею!.. Ведь в раю мне уже не придется испытывать этой радости. Но думаю, мистеру Хорнеру надо благодарить Бога за отсутствие новостей, иначе он скоро прослышал бы и о том, как мистер Смитсон спелся с бирмингемским хлебопеком, и о том, что управлять имением будет одноногий капитан. Не удивлюсь, если капитан станет смотреть за работниками в подзорную трубу. Хотя бы не увяз в грязи со своей деревянной ногой! А увязнет, я не кинусь на помощь. Впрочем, нет, – поправилась она, – пришлось бы помочь ему из уважения к миледи.
– Вы уверены, что у него деревянная нога? – спросила я. – Я слышала, как леди Ладлоу рассказывала о нем мистеру Смитсону, но она говорила только, что капитан был ранен.
– А я вам говорю, что моряки сплошь и рядом теряют ногу. Посмотрите на пансионеров Гринвичского госпиталя: там на двадцать одноногих только один однорукий. Да будь у него хоть десять ног, управлять на земле – это вам не на море воевать! Если он воспользуется добротой миледи и приедет сюда, значит он человек без стыда и совести.
Однако ж он приехал. Спустя месяц после нашего разговора за капитаном Джеймсом послали карету, точно так же как три года назад послали карету за мной. Этому событию предшествовало столько толков и пересудов, что мы все сгорали от нетерпения наконец увидеть его и посмотреть, чем обернется столь необычный, по общему мнению, эксперимент. Но отложим на время рассказ о новом управляющем. Сперва я должна рассказать о событии не менее интересном и, на мой взгляд, не менее важном.
Миледи сняла опалу с Гарри Грегсона. Полагаю, она сделала это в память о мистере Хорнере, но я могу лишь догадываться, почему миледи делала то или другое. Так или иначе, однажды Мэри Легард сказала мне, что миледи послала за Гарри: ему велено явиться к ней, если он в состоянии пройти пешком такой путь. И на следующий день его препроводили в ту самую комнату, где некоторое время назад он побывал при весьма несчастливых обстоятельствах.
Мальчик, бледный как полотно, стал перед ней, опираясь на костыль. Миледи немедленно приказала Джону Футмену подать табурет, чтобы Гарри мог сидеть в продолжение разговора. После всех испытаний на его юном лице проступило какое‑то подобие благородной утонченности – возможно, этому впечатлению способствовала его бледность; хотя, по‑моему, бледность тут ни при чем, просто мальчик оказался впечатлительным и в нем действительно произошла перемена под влиянием сдержанной, исполненной достоинства манеры мистера Хорнера и мягкого, ласкового обращения мистера Грея. Кроме того, мысли о болезни и смерти, как правило, облагораживают человека. Покуда они владеют нами, мы не кричим и не гневаемся, перестаем заботиться о суетных мирских вещах, и все мелкие тревоги повседневной жизни отступают перед нашим благоговейным страхом – перед обострившимся ощущением близости иного, незримого мира. По крайней мере, так объяснил мне мистер Грей благотворную перемену в поведении и облике Гарри Грегсона, которую нельзя было не заметить.
Миледи так долго молчала, раздумывая, с чего ей лучше начать, что Гарри даже немного струхнул. Несколько месяцев назад ее затянувшееся молчание удивило бы меня, но после смерти милорда, ее сына, она во многом изменилась и стала нерешительнее, словно бы меньше доверяла себе.
Наконец она произнесла (и в ее глазах, если мне не почудилось, блеснули слезы):
– Бедный мальчик, за то время, что мы не виделись, ты едва не лишился жизни!..
Ему нечего было сказать на это, кроме «да», и в комнате снова повисла тишина.
– …И потерял в лице мистера Хорнера надежного, доброго друга.
У мальчика задрожали губы, и он что‑то слабо прошептал. Мне послышалось: «Пожалуйста, не надо…» – но я не уверена. Как бы то ни было, миледи уже продолжала:
– Это и моя потеря… Мы оба утратили надежного, верного друга. Он доказал свое расположение к тебе и, если бы мог, одарил бы тебя еще щедрее. Мистер Грей, вероятно, сообщил тебе о твоей доле в наследстве мистера Хорнера?
На лице Гарри не промелькнуло ничего похожего на радость, которую вполне мог испытывать мальчишка, неожиданно ставший обладателем порядочной суммы денег – по его меркам, целого состояния.
– Мистер Грей сказал, что он оставил мне деньги.
– Да, двести фунтов.
– По мне, лучше бы он сам остался в живых, миледи! – не выдержав, разрыдался Гарри.
– Я верю тебе, мой мальчик. Мы все хотели бы, чтобы наши мертвые были живы, очень хотели бы, и никакие деньги не могут возместить нам утраты. Но ты ведь знаешь… мистер Грей говорил тебе… кто́ назначает нам срок жизни и смерти. Мистер Хорнер был очень хороший человек и всегда поступал по справедливости. Так и в своей последней воле он желал быть добрым и справедливым в отношении нас обоих. Возможно, тебе не известно, – (только тут я поняла, о чем миледи собиралась сказать Гарри и почему она медлила, прежде чем начать), – что мистер Хорнер одно время думал оставить тебе намного больше, вероятно, все, что имел, за исключением скромного вспомоществования своему старому писцу Моррисону. Но он знал, что имение Хэнбери, где шестьсот лет жили мои предки, отдано в залог… обременено огромным долгом и что у меня нет возможности теперь или в близком будущем уплатить этот долг. Его очень огорчало, что старинное имение частично принадлежит уже чужим людям, которые дали нам деньги в долг… Я понятно объясняю, мой мальчик? – спросила она, пристально глядя в лицо Гарри.
Он перестал плакать и внимательно слушал ее, изо всех сил пытаясь понять; думаю, мысль о плачевном положении дел была ему в общем виде ясна, хотя про залог и долговое обременение он, вероятно, слышал впервые. Но он заинтересовался рассказом миледи и ждал продолжения, поэтому на ее вопрос лишь молча кивнул головой.
– Вот почему мистер Хорнер изменил свое решение и бо́льшую часть денег, которые он вначале хотел оставить тебе, завещал мне в надежде, что это поможет рассчитаться с долгом. Он оказал мне неоценимую услугу, и я постараюсь собрать недостающую сумму и полностью освободить имение Хэнбери из залога. Тогда я умру со спокойной душой.
Она выдержала долгую паузу, прежде чем продолжить:
– Но я не умру со спокойной душой, пока меня будет точить мысль о тебе. Не знаю, так ли уж хорошо иметь деньги… или владеть большим поместьем и получать великие почести. Однако некоторым из нас по Божьей воле суждено занимать высокое положение, и мы должны соответствовать ему: каждый обязан оставаться на своем посту, как бравый солдат… Итак, деньги, которые завещал мне мистер Хорнер, ранее предназначались тебе, Гарри Грегсон, и я возьму их для уплаты долга по имению только заимообразно: буду платить проценты мистеру Грею, твоему условному опекуну, пока ты не достигнешь совершеннолетия. Мистер Грей сам определит, как распорядиться ими, с тем чтобы, когда имение возместит тебе полную сумму, ты смог бы употребить ее надлежащим образом. Полагаю – теперь, по зрелом размышлении, – что тебе следует получить образование. Образование, как и деньги, сулит немалую опасность. Будь стойким, Гарри! И деньги, и образование можно обернуть во благо, если не поддаваться искушениям, которые они несут с собой, если уповать на Божью помощь и молитву.
Гарри молчал, словно язык проглотил, хотя он все понял, я уверена. Миледи хотелось немного разговорить его – узнать, что у него на уме, и она спросила, как бы он поступил со своими деньгами, если бы часть их мог получить прямо сейчас. На этот простой вопрос, не касавшийся его чувств, Гарри ответил без промедления:
– Выстроил бы дом для отца, с лестницей внутри, и школу для мистера Грея. Уж очень отцу хочется, чтобы желание мистера Грея исполнилось! Все камни для стен лежат на земле фермера Хейла – отец сам видел: их привезли с каменоломни и даже отесали. Мистер Грей заплатил за них из своего кармана. Отец говорит, что работал бы день и ночь, а маленький Томми подносил бы известь… если бы пастор позволил… А то мистер Грей все кручинится – никто не поможет ему, никто доброго слова не скажет!
Гарри ничего не знал о роли миледи в судьбе деревенской школы, это было очевидно. Миледи промолчала.
– Если б я мог получить часть моих денег, я купил бы немного земли у мистера Брука – он уступил бы клочок на углу Хендон‑лейн – и отдал бы его мистеру Грею. А еще, если ваша светлость разрешает мне учиться дальше, я хотел бы когда‑нибудь стать школьным учителем.
– Ты славный мальчик, – сказала миледи. – Хотя привести в исполнение твой план намного сложнее, чем ты думаешь. Однако мы попытаемся.
– Вы говорите о школе, миледи? – изумилась я, заподозрив, что она не то имела в виду.
– О школе, о школе. Ради мистера Хорнера, ради мистера Грея и, наконец, ради этого мальчика я поддержу сомнительное нововведение. Передай мистеру Грею, пусть придет ко мне после обеда, обсудим с ним, как быть с участком. Ему незачем обращаться к раскольнику. А отцу скажи, чтобы готовился строить дом и не забыл взять себе в помощники Томми.
– И мне можно будет стать учителем? – спросил Гарри, глядя на миледи горящими глазами.
– Там посмотрим, дружок. – Нетерпение мальчишки позабавило миледи. – До этого еще очень далеко.
Ну а теперь вернемся к капитану Джеймсу. Первый отзыв о нем я услышала из уст мисс Галиндо.
– Лет ему не больше тридцати, так что мне надо собрать перья и бумагу и проститься с должностью. Остаться при нем было бы верхом неприличия. Одно дело мой прежний господин, другое – молодой холостяк, даже не вдовец! А мне еще нет пятидесяти, только в мае стукнет… Представляю, какие пошли бы разговоры. И потом, он косо смотрит на меня, так же как и я на него. Мое черное шелковое платье на него не действует. Он боится, что я женю его на себе. И не подумаю! На сей счет он может быть совершенно спокоен. Мистер Смитсон уже посоветовал миледи взять другого писца – у него кто‑то есть на примете. Она, конечно, предпочла бы меня, но я решительно не могу остаться. Это было бы неприлично.
– Каков он с виду?
– Да ничего особенного. Низенький, смуглый, темноволосый… Не буду же я его разглядывать! Мне пора снова браться за ночные чепцы. Обидно было бы теперь упустить заказ – я как раз добыла чудесную выкройку!
Но когда дело дошло до прощания с мисс Галиндо, между ней и миледи возникло недоразумение. Мисс Галиндо всегда воображала, будто миледи попросила ее переписывать бумаги и вести счета в виде бесплатной услуги. Время от времени она сетовала, что из‑за ежедневной работы в усадьбе теряет выгодный заказ, но миледи она ни единым намеком своих сожалений не высказывала и с первого до последнего дня исполняла обязанности писца с видимой охотой. Миледи же не раз укоряла себя за то, что недостаточно ясно выразила свое намерение платить мисс Галиндо; должно быть, она действительно проявила излишнюю деликатность в вопросе о вознаграждении. И вот теперь мисс Галиндо была оскорблена в своих лучших чувствах, услыхав о желании миледи заплатить ей за труды – за все, что мисс Галиндо делала для нее по доброй воле и совершенно бескорыстно.
– Нет, миледи, нет, моя дорогая, можете сердиться на меня сколько угодно, но денег я не возьму. Вспомните, что было двадцать шесть лет назад – что бы я делала без вас! Да, я нуждалась в деньгах – и не скрываю этого – для вполне определенной цели. Но когда мне выпал счастливый случай оказать вам услугу… благослови вас Бог за то, что обратились ко мне!.. я крепко подумала, отказалась от одного плана, приняла другой, и теперь все решено. Бесси оставит школу и будет жить здесь, со мной. Прошу вас больше не предлагать мне денег. Вы не представляете, как я счастлива услужить вам. Верно, Маргарет Доусон? Не говорила ли я вам, что отдам за миледи свою правую руку? Разве я чурбан или камень, чтобы забыть доброту? О, я работала для вас с такой радостью!.. А скоро приедет Бесси… ни одна душа не знает о ней, как будто бедная девочка в чем‑то провинилась!
– Милая мисс Галиндо, – отвечала миледи, – я больше не буду просить вас взять деньги. Просто я думала, что мы одинаково понимаем наш договор. И потом, вы же недавно взяли деньги за шитье утренних платьев.
– Да, миледи, но где платья – и где конфиденциальная переписка! Я так горжусь вашим доверием!..
– Но кто такая Бесси? – спросила миледи. – Я ничего не знаю: ни кто она, ни почему приедет и будет жить с вами. Извольте же, дорогая мисс Галиндо, в свою очередь оказать мне доверие – откройте вашу тайну!

Глава тринадцатая

Я и раньше догадывалась, что мисс Галиндо знавала лучшие времена, хотя расспрашивать о ней казалось мне нескромным. Однако в те дни многие подробности ее прошлой жизни начали выходить наружу, и я постараюсь изложить события в том порядке, в каком они происходили, а не в каком мне о них рассказывали.
Мисс Галиндо была дочь священника в Уэстморленде. Старший брат ее отца носил титул баронета, унаследованный от одного из первых обладателей баронетства, которые получили свой титул из рук Якова I. Дядя‑баронет принадлежал к довольно распространенному в то время и в той северной части Англии типу эксцентричных чудаков. Известно о нем было немного, но это немногое поистине удивительно: еще в молодые годы он исчез из дома, и никто из членов семьи (состоявшей только из младшего брата и незамужней сестры, умершей бездетной) не знал, где он обретался, – вероятно, где‑то в континентальной Европе, куда юный баронет отправился сразу по окончании Оксфорда, чтобы расширить свой культурный горизонт, как предписывала тогдашняя мода; так или иначе, с тех пор никто его не видел. Изредка брат‑священник получал от него письмо, однако вся переписка шла через банкира, а тот поклялся хранить тайну под страхом лишиться права вести дела баронета, что было бы ему совершенно невыгодно, как он объяснил мистеру Галиндо; а кроме того, нежелательное любопытство все равно ни к чему бы не привело: сэр Лоренс сразу предупредил банкирский дом Грэма, что в случае разглашения его местопребывания он не только заберет у них свои деньги, но моментально примет меры, дабы пресечь любые попытки напасть на его след, а сам уедет на край света.
Ежегодно сэр Лоренс посылал брату на счет некую сумму, но время поступления денег нельзя было предугадать: иногда приходилось ждать восемнадцать‑девятнадцать месяцев, а иногда только треть этого срока, из чего как будто бы следовало, что баронет имел в виду именно ежегодный взнос. Однако, не имея с его стороны никакого словесного подтверждения, твердо рассчитывать на его помощь никто не мог; к тому же значительная часть ежегодного вспомоществования тратилась на жизнь в непомерно большом, старом, разрушавшемся фамильном доме, ибо таково было одно из немногих внятно выраженных пожеланий сэра Лоренса, соблюдать которое мистер Галиндо считал для себя обязательным. Мистер и миссис Галиндо часто говорили между собой, что надо бы им попробовать обходиться собственным скромным состоянием и своей малой долей доходов от прихода (основным получателем являлся сэр Лоренс как владелец приходской земли), а взносы баронета сберегать, чтобы обеспечить будущее своей дочери Лоренсии – нашей мисс Галиндо. Но по‑видимому, экономно жить в большом доме не получалось, даже при отсутствии арендной платы. Приходилось поддерживать старинные семейные связи с соседями и знакомыми и вести образ жизни, который соответствовал положению их семьи.
У одного из соседей, мистера Гибсона, сын был на несколько лет старше Лоренсии. Семейства довольно тесно общались, и молодые люди с детства хорошо знали друг друга. По слухам, юный Марк Гибсон необычайно располагал к себе: красивый, с твердым мужским характером и добрым сердцем, он не мог не нравиться девушкам. Родители либо не замечали, что дети взрослеют, либо не видели ничего дурного в их близкой дружбе, а возможно, и взаимной привязанности, даже если бы дело кончилось свадьбой. Впрочем, юный Гибсон долго молчал, а когда наконец заговорил, время, как выяснилось, было упущено. Пока же он то уезжал в Оксфорд, то возвращался домой, ходил на охоту или ловил рыбу с мистером Галиндо, катался зимой на коньках по замерзшему озеру и с готовностью принимал предложение мистера Галиндо сопроводить его домой и мирно отужинать с ним, его женой и дочерью. Так или почти так, никто точно не знает, все и шло, покуда мистер Галиндо не получил из банкирского дома Грэма официальное письмо, в котором его извещали о смерти сэра Лоренса – в Альбано, от малярии – и поздравляли с вступлением в наследство: отныне имение и титул принадлежали ему, сэру Хьюберту. Король умер – да здравствует король, как говорят французы.
Это известие свалилось на них как снег на голову: сэр Лоренс был всего на два года старше брата, и они никогда не слышали, чтобы он болел, а тут на тебе – умер! Конечно, они огорчились – такое несчастье! – однако наследство и баронетство немного вскружили им голову. Лондонские банкиры отлично управляли финансами покойного баронета. В распоряжении сэра Хьюберта оказалась крупная сумма, и это не считая доходов от земельной ренты – без малого восемь тысяч годовых. Лоренсия в один миг стала наследницей большого состояния! Ее мать, дочь бедного священника, начала мечтать о блестящей партии для дочери, да и отец в своем честолюбии не отставал от жены. Они взяли ее с собой в Лондон, куда отправились покупать новые экипажи, платья, мебель… Тогда‑то она и познакомилась с миледи. Уж как так вышло, что они друг другу понравились, я не могу вам сказать. Миледи принадлежала к старой знати и держалась соответственно – величаво, сдержанно, безупречно вежливо, однако с сознанием своего превосходства. Мисс Галиндо, должно быть, всегда была слишком стремительна, и ее неуемная энергия даже в молодые годы находила, я думаю, выход в жадном любопытстве и некоторой странности поведения. Но я не берусь ничего объяснять, я только рассказываю, как все было. Случилось так, что элегантной и крайне разборчивой графине чем‑то понравилась молодая девица из сельской глуши; а та не скрывала своего восхищения миледи. Полагаю, благорасположение знатной леди внушило родителям мысль, что их дочь может рассчитывать на самого выгодного жениха – шутка ли, наследница восьмитысячного годового дохода и уже вращается среди графинь и герцогинь!
Поэтому, когда они возвратились в свой ветхий Уэстморленд‑Холл и Марк Гибсон явился предложить руку и сердце (а в неопределенном будущем еще и отцовское имение с доходом девятьсот фунтов в год) милой Лоренсии, «которая с детских лет была его самым дорогим и близким другом», сэр Хьюберт и леди Галиндо надменно отказали ему и под каким‑то предлогом не позволили даже поговорить с Лоренсией, несмотря на мольбы молодого человека, так как желали упредить его и привести все возможные доводы, чтобы уверить дочь – девушку некрасивую и трезво себя оценивавшую, – будто бы мистер Марк Гибсон и в мыслях не держал жениться на ней, пока ее отец не разбогател: если он и влюблен, то не в нее, а в ее состояние. Нам не дано знать, была ли в этих инсинуациях какая‑нибудь доля истины. Леди Ладлоу всегда считала, что была. Но возможно, последующие события, о которых она узнала только теперь из рассказа мисс Галиндо, заставили ее изменить свое мнение. Так или иначе, Лоренсия отказала Марку, хотя ее сердце разрывалось на части. Узнав, в чем его подозревали и в чем убедили свою дочь сэр Хьюберт и леди Галиндо, молодой человек отбросил церемонии и заявил, что они просто слепы, если не верят в его искренность. Пусть он сделал предложение после смерти сэра Лоренса, это ничего не меняет… его отец мог бы подтвердить – ему давно известны чувства Марка к Лоренсии! И только определенные обстоятельства – то, что он, Марк, старший из пяти детей в их семье, сам еще не встал на ноги, – вынуждали его таить, а не открывать свои чувства, которые, как он думал, были взаимными. Он надеялся после Оксфорда поступить в адвокатскую палату и таким образом получить собственный доход, на который они с Лоренсией могли бы жить, если бы она приняла его предложение. Так или приблизительно так говорил молодой человек. Но его ссылка на отца произвела двоякое впечатление. Все знали, что мистер Гибсон‑старший падок на деньги. Вполне вероятно, он и подтолкнул Марка к решительному шагу, едва Лоренсия превратилась в богатую наследницу, хотя долгое время удерживал его от этого, судя по речам самого Марка. Когда молодому человеку передали столь нелестное мнение о мотивах мистера Гибсона‑старшего, он оскорбился и оставил попытки объяснить свои действия, гордо заметив, что кто‑кто, а Лоренсия могла бы знать его лучше. Вскоре он вновь уехал в Лондон изучать право. Сэр Хьюберт и леди Галиндо вздохнули с облегчением. Но Лоренсия еще долго упрекала себя – упрекала, думаю я, всю жизнь. «Она могла бы знать меня лучше!» Эти горькие слова, услужливо пересказанные каким‑то доброхотом, снова и снова звучали у нее в голове, навеки отпечатавшись в памяти.
На следующий год отец и мать снова повезли ее в Лондон, но она избегала общества и почти не выходила на улицу, даже от прогулок в экипаже отказывалась, страшась повстречать Марка Гибсона и прочесть укор в его глазах. Она чахла от тоски. Миледи с сожалением отмечала перемену в облике и поведении девушки, и леди Галиндо поведала ей, в чем причина, изложив, конечно же, свою версию поступков и помыслов Марка. Впоследствии леди Ладлоу никогда не касалась этой темы в разговорах с мисс Галиндо, но всячески старалась развеять ее грусть чем‑нибудь приятным и занимательным. Именно тогда мисс Галиндо узнала многие подробности прежней жизни миледи и впервые услышала о Хэнбери. Старинное поместье, которое так любила миледи, заочно очаровало ее, и она решила когда‑нибудь непременно там побывать и увидеть все своими глазами. В конце концов, как мы знаем, она переехала в Хэнбери насовсем.
Но прежде случилось нечто непредвиденное. Завершая свой второй визит в Лондон, сэр Хьюберт и леди Галиндо получили письмо от нанятого ими поверенного, в котором тот извещал их, что сэр Лоренс оставил после себя наследника – законного сына от какой‑то безродной итальянки – и что в иске, присланном на имя поверенного, содержится требование о передаче этому юноше титула и всего имущества сэра Лоренса. Надо сказать, покойный баронет был по натуре скорее искатель приключений, романтик и эстет, нежели праздный любитель роскоши, что вполне подтвердилось в ходе судебного разбирательства. Вкусив в Италии прелесть свободной от условностей, простой и прекрасной жизни, он взял себе в жены дочь неаполитанского рыбака (родня невесты, желая не упустить свою выгоду, настояла на том, чтобы брак заключили по всем правилам). Молодые год за годом путешествовали вдоль всего побережья Средиземного моря и вели счастливую, беззаботную жизнь, не омраченную никакими обязательствами, за исключением обязательств в отношении многочисленных неаполитанских родственников. Жена сэра Лоренса была совершенно довольна своей судьбой: любовь мужа к ней со временем не ослабевала и они никогда не нуждались в деньгах. Но Англию – злую, холодную, богопротивную Англию – она ненавидела всей душой и ничего не желала знать об английской поре в биографии мужа. И когда он умер в Альбано и тамошний итальянский доктор объявил, что долг велит ему сообщить печальную новость семейству Галиндо, она пришла в ярость и на несколько минут забыла даже о своем неутешном горе. Больше всего она боялась, что варвары‑англичане воспользуются ее беззащитностью и заберут у нее детей. Она укрылась с ними в Абруццо и жила на деньги от продажи мебели и драгоценностей, оставшихся после смерти сэра Лоренса. Когда этот источник иссяк, она вернулась в родной Неаполь, где не показывалась после свадьбы. Отец ее к тому времени умер, однако брат унаследовал отцовскую сметливость. Он сумел заручиться поддержкой католических клириков, которые быстро разведали, что родовое богатство Галиндо сто́ит борьбы за него в пользу наследника, воспитанного в истинной вере. Собрав необходимые бумаги, они обратились в английское посольство, которое направило письмо поверенным сэра Хьюберта с требованием передать в законные руки имение и титул, а также возместить все израсходованные средства.
Сэр Хьюберт отчаянно сопротивлялся. Ему претила мысль, что брат мог жениться на иностранке, на папистке, на дочери простого рыбака… чего доброго, братец и сам заделался папистом! Он с содроганием думал о том, что их родовое имение может достаться потомству от столь чудовищного мезальянса. Он вцепился в свои права мертвой хваткой и, окончательно восстановив против себя новоявленных родственников, потерял в итоге даже то имущество, которое всегда принадлежало ему. Он не слушался адвокатов и требовал продолжать борьбу, хотя все, кроме него и его жены, давно понимали, что упорствовать бесполезно. В конце концов его вынудили признать поражение, выехать из усадьбы, оставить свой приход… Для него настали черные дни. Если бы он мог, то сменил бы имя, чтобы стереть всякую связь между собой и беспородным папистом‑баронетом, его матерью‑итальянкой и его малолетними братьями и сестрами, которые вместе с няньками наводнили Уэстморленд‑Холл после отъезда мистера Хьюберта Галиндо и, прожив там всего одну зиму, упорхнули назад, в свой солнечный Неаполь. Чета Галиндо поселилась в Лондоне, где мистер Галиндо получил скромное место в одном из многочисленных городских приходов. Теперь они были бы счастливы, если бы Марк Гибсон возобновил свое предложение; теперь никто не заподозрил бы его в корысти. Но он не оправдал их надежд. В его бездействии они увидели доказательство своей правоты: не зря они обвиняли молодого человека в неблаговидных намерениях. Мне неизвестно, что думала по этому поводу мисс Галиндо, но, как говорила мне леди Ладлоу, наветы родителей на отвергнутого жениха резали ей ухо. Миледи считала, что Марк должен был знать о пребывании семьи Галиндо в Лондоне, – отец его во всяком случае знал, и зачем бы он стал утаивать это от сына? Кроме того, фамилия Галиндо очень необычная, поэтому маловероятно, чтобы Марк не обратил на нее внимание: в газетах печатались объявления о благотворительных проповедях, которые с большим успехом читал новый красноречивый священник церкви Святого Марка в Восточном Лондоне. Благоволя к мисс Галиндо, леди Ладлоу не теряла их семейство из виду и после смерти обоих родителей горячо поддержала мисс Галиндо в ее решимости не обращаться за помощью к итальянскому кузену‑баронету, а довольствоваться сотней фунтов в год: такое содержание ее дед, старый сэр Лоренс, назначил жене и детям своего младшего сына Хьюберта.
Мистер Марк Гибсон достиг некоторых высот на адвокатском поприще – в качестве барристера Северного судебного округа, – однако умер холостяком еще при жизни своего отца (по слухам, из‑за чрезмерного пристрастия к спиртному). Доктор Тревор, тот самый доктор, которого вызвали к мистеру Грею и Гарри Грегсону, в свое время женился на сестре Марка. Это все, что знала миледи о семействе Гибсон. Но кто такая Бесси?
Однако не будем забегать вперед. Однажды, за несколько лет до моего приезда в Хэнбери, мисс Галиндо отправилась в Уорик по какому‑то делу, которое требовало поездки в главный город графства, где, кстати сказать, проживал доктор Тревор с женой и детьми. Миссис Тревор и мисс Галиндо были знакомы с далекой уэстморлендской поры, хотя первая, скорее всего, не знала о том, что ее брат сватался к последней, поскольку в те годы была слишком юна, а в благородных семействах не принято говорить о подобных вещах, если они закончились неудачей. Естественно, представительницы двух семей, Гибсон и Галиндо, долгое время соседствовавших в Уэстморленде, пожелали возобновить старую связь, когда обе по воле судьбы оказались вдали от родных краев и сравнительно близко друг к другу. Если мисс Галиндо приезжала в Уорик для закупок, она всегда просила отправлять пакеты в дом доктора Тревора. Если бывала проездом, но не могла пересесть в дилижанс сразу по прибытии из Хэнбери, то дожидалась следующего дилижанса у Треворов. Ее встречали как члена семьи и сажали за стол; впоследствии миссис Тревор вела за нее все дела по лабазу.
В тот день, о котором я хочу рассказать, она пошла к доктору Тревору отдохнуть с дороги и, может быть, пообедать. Почту в те времена могли доставить в любой утренний час, и на сей раз письма принесли уже после того, как доктор Тревор отправился на обход пациентов. Вернулся он только к обеду, когда мисс Галиндо усаживалась за стол с миссис Тревор и их семерыми детьми. В столовую доктор вошел с каким‑то странным выражением на лице. При первой же возможности он отослал детей и сообщил миссис Тревор, что брат ее умер. (В присутствии мисс Галиндо доктор видел благоприятное обстоятельство: жене поневоле придется сдержать первые бурные изъявления горя, а после, пока он вновь будет обходить больных, подруга постарается утешить ее.) Марк занемог во время служебной поездки на север и спешно возвратился в Лондон – только для того, чтобы там умереть. Миссис Тревор долго не могла унять рыданий, но мисс Галиндо, как говорил потом доктор Тревор, приняла это известие довольно равнодушно, по крайней мере на его взгляд. Она помогла ему успокоить жену, пообещала остаться с ней до ужина, отменив запланированный отъезд в Хэнбери, а вечером предложила пробыть у них сколько понадобится, чтобы доктор мог съездить на похороны, не тревожась о жене и детях. Слух о давней любовной истории между Марком Гибсоном и мисс Галиндо дошел до Треворов только благодаря старым уэстморлендским знакомым, которые вспоминали, как повелось, разные случаи из жизни покойного, провожая его в последний путь. Тогда мистер и миссис Тревор начали восстанавливать в памяти некоторые детали последнего визита мисс Галиндо. Пожалуй, она была бледнее и молчаливее, чем всегда; глаза временами казались припухшими, нос покраснел… но подобные внешние признаки у дамы ее лет обыкновенно приписывают насморку, а не какой‑то сентиментальной причине. Треворы относились к мисс Галиндо как к доброму другу, как к приятной в общении, безотказной, эксцентрической старой деве. На большее она и не претендовала. Зачем им знать, что у нее могли быть когда‑то другие надежды, другие чувства: все это ушло вместе с молодостью. Вернувшись из Лондона с похорон, доктор Тревор сердечно поблагодарил ее за то, что она не оставила в горе его жену. А когда дети ушли спать и мисс Галиндо хотела деликатно удалиться, предоставляя супругам возможность обсудить все наедине, он попросил ее задержаться. Сообщив дамам разные не известные им обстоятельства из жизни покойного, он внезапно умолк. И потом, запинаясь, вымолвил:
– Марк оставил ребенка… маленького… девочку…
– Но он не был женат! – воскликнула миссис Тревор.
– …Девочку, – продолжал ее муж, – мать которой, видимо, умерла. Как бы то ни было, ребенок находился в его квартире… ребенок и старая нянька. Она же распоряжалась у него всем хозяйством. Наверное, обдирала как липку бедного Марка.
– Погоди… Ребенок! – напомнила о главном миссис Тревор, все еще не веря своим ушам. – Откуда известно, что это его ребенок?
– От няньки. Когда я позволил себе усомниться, она посмотрела на меня с видом оскорбленной невинности. Я спросил малышку, как ее зовут, и услышал: «Бесси!» А дальше только хныканье: «Папу! Хочу папу!..» Нянька говорит, что мать умерла и мистер Гибсон нанял ее ухаживать за маленькой девочкой, которую называл своей, а все прочее ее не касается. На похоронах двое‑трое его приятелей‑адвокатов подтвердили, что знали о ребенке.
– И как теперь быть с ней? – растерянно спросила миссис Тревор.
– Не знаю, право, – ответил ее муж. – Того, что осталось после Марка, едва‑едва хватит на уплату его долгов, а твой отец умывает руки.
Поздно вечером, когда миссис Тревор легла спать, а доктор Тревор еще сидел в своем кабинете, к нему постучалась мисс Галиндо. У них состоялся продолжительный разговор, и на следующий день они вдвоем отправились в Лондон и вернулись с малышкой Бесси. Ее отвезли на ферму близ Уорика и поручили заботам деревенской няньки. Мисс Галиндо брала на себя половину расходов и обязательство снабжать ребенка одеждой; все недостающее обещал предоставить доктор Тревор – с помощью семьи Гибсон или же из собственных средств.
Мисс Галиндо не любила детей, но мне думается, не только по этой причине она боялась взять девочку к себе в дом. Леди Ладлоу не желала слышать о незаконных детях. Один из ее принципов гласил, что обществу не должно быть дела до них. И конечно, мисс Галиндо разделяла ее мнение, пока речь шла о детях вообще – пока ее женское сердце не дрогнуло. Но все же ее коробило от мысли поселить в своем доме ребенка, рожденного какой‑то чужой, никому неведомой женщиной. Время от времени она навещала девочку на ферме; по ночам она шила ей одежду, забывая про сон и отдых; а когда Бесси подросла и пора было отдать ее в школу, мисс Галиндо принялась работать еще усерднее, чтобы покрыть возросшие расходы. Поначалу семейство Гибсон соблюдало свою часть договора, хотя и с большой неохотой, скрепя сердце, как говорится; потом они совершенно устранились, переложив эту ношу на плечи мистера Тревора, отца двенадцати детей; в конце концов почти все расходы взвалила на себя мисс Галиндо. Но едва ли можно годами жить и трудиться, строить планы и приносить жертвы во имя какого‑то человеческого существа – и не полюбить его. Бесси тоже любила мисс Галиндо; да и как было не любить ее бедной девочке, если нечастые визиты мисс Галиндо стали единственной детской радостью сироты. Одна мисс Галиндо всегда умела найти доброе слово для Бесси, ей одной хотелось приласкать дитя Марка Гибсона. Тогда как в доме доктора Тревора, где Бесси проводила каникулы, с утра до вечера клокотала какая‑то своя жизнь и никто во всей их большой и шумной семье не обращал на Бесси внимания, как будто ей только и нужно было, что стол да постель.
Думаю, мисс Галиндо много раз хотела забрать Бесси к себе; но пока она могла платить за школу с пансионом, ей не хватало духу на столь смелый шаг, за которым неизбежно последовало бы объяснение с миледи и ее слишком предсказуемая обида. Однако девушке пошел уже восемнадцатый год, а взрослых девиц в школе держать не принято; на гувернанток в те дни особого спроса не наблюдалось, а никакому ремеслу, чтобы зарабатывать им на жизнь, Бесси не учили. И мисс Галиндо действительно ничего другого не оставалось, кроме как поселить ее в своем доме в Хэнбери. Наверное, ее могли бы подержать в школе лишний год (хотя из девочки‑подростка она неожиданно превратилась в молодую женщину), если бы мисс Галиндо изъявила готовность платить; но, согласившись работать писцом у мистера Хорнера, мисс Галиндо лишилась дохода в лабазе – и, возможно, в глубине души не слишком сожалела, что обстоятельства вынуждали ее отважиться на тот самый шаг, о котором она втайне мечтала. Так или иначе, уже через несколько недель после того, как капитан Джеймс избавил мисс Галиндо от необходимости разрываться между домом и конторой, Бесси переехала жить к ней.
Долгое время я не получала никаких известий о новой жительнице Хэнбери. Миледи, верная своим знаменитым принципам, о ней не упоминала. Она не слышала и не видела тех, кто не имел законного права на существование: в ее понимании их просто не было. И если мисс Галиндо надеялась, что для Бесси будет сделано исключение, то она ошибалась. Приблизительно месяц спустя после приезда Бесси миледи послала записку мисс Галиндо с приглашением на чай, но мисс Галиндо «простудилась» и прийти не смогла. Второе приглашение она отклонила, сославшись на некие «домашние обстоятельства» и тем самым несколько продвинувшись в сторону истины. На третье приглашение она ответила, что у нее гостит «молодая знакомая», которую ей нельзя оставить одну. Миледи всякий предлог принимала на веру и в подробности не вдавалась. Я очень скучала без мисс Галиндо, мы все скучали. Пока она работала в конторе, не проходило дня, чтобы она перед уходом не заглянула к кому‑нибудь из нас, не сказала нам что‑то забавное. Но больше всего мне не хватало деревенских сплетен; вследствие инвалидного образа жизни или, может быть, природной склонности я невероятно пристрастилась к ним. И вот не стало мистера Хорнера – в прежние времена он тоже иногда заходил к нам сообщить кое‑какие новости в своей рассудительной, чопорной манере; не стало мисс Галиндо… Я очень скучала без нее, и миледи тоже, ручаюсь вам. За ее всегдашним спокойствием и мягким тоном скрывалась порой, я уверена, тоска по колоритным речам мисс Галиндо, которая совершенно забыла дорогу в ее дом с тех пор, как приехала Бесси.
Капитан Джеймс, при всех его достоинствах, не мог заменить ей старых друзей. Он был моряк до мозга костей (имея в виду тогдашних моряков): много бранился, много пил, не пьянея, в поступках являл твердую волю и доброе сердце. Вот только… капитан не привык к женскому обществу, как однажды заметила миледи, и в женских советах не нуждался. Думаю, миледи ожидала, что человек, выбранный ею в управляющие, будет во всем полагаться на ее мнение, однако капитан вел себя так, словно единолично отвечал за управление ее хозяйством и, соответственно, требовал полной свободы действия. Он слишком долго командовал людьми на море, чтобы позволить женщине влиять на его решения, даже если женщина – сама миледи. Полагаю, в нем говорило то самое здравомыслие, о котором с похвалой отзывалась миледи; однако же когда здравомыслие оборачивается против нас, мы склонны преуменьшать его ценность.
Леди Ладлоу всегда гордилась тем, что сама управляет своим имением, и любила рассказывать, как отец, бывало, брал ее с собой в поездки по угодьям, указывал на то или другое или советовал ни в коем случае не допускать того‑то и того‑то. Однако в первый же раз, когда она заговорила об этом с капитаном Джеймсом, он объявил ей, что наслышан от мистера Смитсона о бедственном состоянии ферм и просрочках по ренте и потому намерен крепко взяться за дело, изучить сельское хозяйство и принять надлежащие меры. Представляю, с каким изумлением слушала его миледи! Но что ей было делать? Перед ней стоял человек, которого она сама избрала на должность; человек, готовый упорно бороться с собственным невежеством, а ведь именно в отсутствии у него знаний и опыта заключалось главное возражение всех тех, кто высказывался против его назначения. Пока капитан залечивал раны, он прочел «Путешествия» Юнга и теперь с сомнением качал головой, внимая рассказам миледи о том, как здесь с незапамятных времен засевали или оставляли под паром землю. У него уже созрел план, и он без колебаний начал его осуществлять – попытался внедрить слишком много нововведений разом. Миледи смотрела на его эксперименты в гордом молчании, но среди фермеров и арендаторов поднялся переполох, все предрекали новичку сотню провалов. Наверное, в пятидесяти случаях из ста его опыты действительно провалились – леди Ладлоу опасалась, что их число будет вдвое больше. Но это было несоизмеримо больше того, с чем мог бы смириться капитан! Он во всеуслышание признал свои промахи и тем сразу вернул себе популярность. Простой деревенский люд не понял бы молчаливого раскаяния гордеца, обманувшегося в своих ожиданиях, но все сочувствовали человеку, громогласно проклинавшему свои неудачи, хотя и посмеивались у него за спиной. Один мистер Брук, бывший торговец, не испытывал никакого сочувствия и безжалостно порицал горе‑управляющего за глупые ошибки и площадную брань. «Ну да чего и ждать от моряка?» – язвительно вопрошал мистер Брук, иной раз даже в присутствии миледи, которая, как он должен был знать, лично поставила капитана Джеймса управлять имением в память о его прежней дружбе с мистером Урианом. Подозреваю, презрительный отзыв бирмингемского хлебопека повлиял на решение миледи поддержать капитана и дать ему второй шанс. Она не могла признать свой выбор недальновидным, ибо это означало бы согласиться с торгашом и раскольником, единственным человеком во всей округе, который разгуливал в цветной одежде, в то время как остальные еще носили траур по ее сыну.
Капитан Джеймс незамедлительно отказался бы от должности, если бы миледи, желая оправдать свой выбор, не принялась упрашивать его остаться. Тронутый ее доверием, капитан торжественно поклялся (употребив весьма сильные выражения), что на будущий год имение принесет такие доходы, каких здесь еще не видывали. Не в правилах миледи было передавать кому‑то чужие слова, и тем более слова, нелестные для ее собеседника. Поэтому навряд ли она обмолвилась капитану Джеймсу о мнении мистера Брука – будто бы моряк не может управлять имением. А капитан так жаждал преуспеть в своей повторной попытке, что смиренно отправился к самому благополучному и дельному хозяину мистеру Бруку с просьбой научить его, каким способом превратить имение в прибыльное предприятие. Думаю, если бы мисс Галиндо наведывалась в усадьбу с прежним постоянством, мы услышали бы о новом знакомстве управляющего намного раньше, но обстоятельства изменились, и, конечно, миледи не могло прийти в голову, что капитан Джеймс, всецело (едва ли не более самой миледи!) преданный святой Англиканской церкви и английской Короне, сойдется с бирмингемским пекарем‑баптистом, пусть даже из благих побуждений служить интересам ее светлости.
Впервые мы услышали эту новость от мистера Грея, который теперь частенько навещал миледи: с того рокового дня, когда он принес ей известие о смерти милорда, между ними установилась незримая связь. Она не забыла его проникновенных молитвенных слов, и хотя говорил он не о земном, а о таинстве жизни и смерти, скорбная торжественность пастора нашла отклик в душе миледи, и она уступила его желанию открыть школу в деревне. Нельзя сказать, что она дала согласие с легким сердцем или что ее прежние страхи перед народным образованием сменились надеждами; однако она позволила выстроить на общинном лугу возле церкви простое, без всяких прикрас, школьное здание – как бы в память милорда – и, полагаясь на свою несомненную власть, мягко, но настоятельно рекомендовала учить мальчиков только чтению, письму и первым четырем правилам арифметики, а девочек – только чтению и элементарному счету в уме, в остальное время пусть учатся чинить одежду, вязать чулки и прясть. Миледи подарила школе больше прялок, чем там было учениц; по ее мнению, которое школе следовало принять как закон, девочкам полагалось спрясть столько‑то куделей льна и связать столько‑то пар чулок, прежде чем раскрыть букварь. Бедная миледи! Она как могла старалась найти выход из безвыходного положения. Все в ее жизни переворачивалось вверх дном. В один прекрасный день мистер Грей вынул из кармана моток тончайшей пряжи (поверьте, я знаю в этом толк), потом достал пару отлично связанных чулок и положил все перед миледи, чтобы она оценила первые плоды с его школьного дерева, если можно так выразиться. Помню, как она нацепила очки, придирчиво осмотрела образчики и, передав их мне, удивленно сказала:
– Хорошая работа, мистер Грей, я очень довольна. Вам повезло с учительницей. Она разбирается в рукоделии и очевидно имеет терпение. Как ее зовут? Она из нашей деревни?
– Миледи… – запинаясь и краснея, как в давно минувшие дни, начал мистер Грей, – …мисс Бесси по доброте своей учит девочек всем премудростям женского ремесла… Мисс Бесси, а бывает, что и сама мисс Галиндо.
Миледи, глядя на него поверх очков, задумчиво повторила: «Мисс Бесси…» – и погрузилась в молчание, словно силясь припомнить, кто бы это мог быть. От ее взгляда у мистера Грея пропало желание развивать эту тему, и он заговорил о другом, сообщив миледи, что счел своим долгом отказаться от благотворительной подписки в пользу школы, так как предложение исходило от мистера Брука, раскольника, который передал его через капитана Джеймса; и мистер Грей опасался, что невольно обидел капитана своим отказом принять денежное вспомоществование от человека сомнительных убеждений – от еретика, называя вещи своими именами, ибо мистер Грей подозревал, что этот Брук заражен ересью Доуэлла.
– Боюсь, тут какое‑то недоразумение, – сказала миледи, – или я неверно поняла вас. Чтобы капитан Джеймс подрядился в посыльные к раскольнику Бруку, которому вздумалось осчастливить вас своей благотворительностью!.. Нет, в это невозможно поверить. Я даже не думала, что капитан Джеймс знаком с ним.
– Они знакомы, миледи, и очень коротко. К моему сожалению, я много раз видел, как капитан и мистер Брук вместе прогуливались, осматривали поля… И люди в деревне говорят… – Он замешкался, и миледи взглянула на него вопросительно. – Я сам противник сплетен, и, вероятно, это всего лишь домыслы, но в деревне говорят, что капитан Джеймс весьма расположен к мисс Брук.
– Не может быть! – вознегодовала миледи. – Капитан Джеймс – человек долга, и он истинный христианин. Прошу меня простить, мистер Грей, но этого не может быть.

Глава четырнадцатая

Как и многое другое, о чем говорят «не может быть», фантастический слух, будто бы капитан Джеймс весьма расположен к мисс Брук, в полной мере подтвердился.
От одной мысли, что ее управляющий знается с раскольником, торговцем, бирмингемским демократом, которого дурным ветром занесло в наш добропорядочный, правоверный, аристократический и аграрный Хэнбери, у миледи портилось настроение. Проступок мисс Галиндо, поселившей у себя мисс Бесси, казался простительным недомыслием в сравнении с близостью капитана Джеймса к «Дрожжевому дому», как Бруки величали свою уродливую ферму‑коробку. Миледи так часто вспоминала теперь мисс Галиндо, словно в душе уже простила ее, а однажды она даже упомянула мисс Бесси – признала‑таки ее существование. Но насчет капитана… Давайте я расскажу вам про долгий дождливый вечер, когда мы сидели с миледи вдвоем и вели неторопливую беседу о том о сем. Всякий раз, едва разговор прерывался, миледи снова и снова возвращалась к капитану Джеймсу в поисках ответа на один и тот же неотвязный вопрос: как вообще ему пришло в голову свести знакомство с этим Бруком? Мало‑помалу она перебрала в памяти все те слова капитана и все те случаи, которые могли пролить свет на эту загадку.
– Однажды он объявил, что хотел бы внедрить у нас норфолкскую систему посевов, и с восторгом отзывался о мистере Коуке из Холкема (который, между прочим, такой же Коук, как и я, – по боковой женской линии, а это практически ничто с точки зрения наиболее известных и старых, «чистокровных» буржуазных семейств) и его новых аграрных методах. Разумеется, новые люди несут с собой новые методы, но из этого вовсе не следует, будто старое лучше нового. Однако капитан Джеймс сделался пылким сторонником репы и костного удобрения. А я, признавая за ним энергию и здравомыслие и уважая его желание исправить прошлогоднюю неудачу, согласилась на его опыты. Теперь я вижу свою ошибку. Мне давно говорили, что в городе пекари плутуют – смешивают пшеничную муку с костной; и конечно, капитан Джеймс тоже слышал об этом, потому и отправился к Бруку узнать, где ее можно купить.
Миледи удивительным образом не замечала, что небольшие поля мистера Брука используются намного лучше ее собственных, хотя во время своих поездок по округе могла видеть все своими глазами. Она действительно не понимала, зачем, кроме как за костной мукой, было ее управляющему обращаться к какому‑то самозваному фермеру, вчерашнему хлебопеку, – уж не за советом же по земледелию!
Мало‑помалу миледи стала отовсюду получать свидетельства, подтверждавшие слух о тесной дружбе капитана Джеймса с человеком, которого она невзлюбила больше всех на свете. (Невзлюбила почти инстинктивно, и потому на душе у нее было неспокойно: совестливым людям требуется моральное оправдание для своей неприязни к ближнему, хотя они, как и многие другие, подчас не могут объяснить, чем не угодил им тот или этот.) Впрочем, капитан Джеймс был не из тех, кто стыдится своих поступков и пытается действовать скрытно. Невозможно представить, чтобы его зычный голос вдруг понизился до полутонов. Когда он в первый год потерпел неудачу, об этом знала вся деревня. Он горько сетовал, каялся, злился, обзывал себя дураком, и не где‑нибудь, а прямо посреди деревенской улицы. В итоге, несмотря на его характер, куда менее сдержанный, чем у мистера Хорнера, арендаторы любили его куда больше. Вообще, люди скорее симпатизируют тому, чьи мысли и чувства каждую минуту открыты и понятны им, нежели тому, чьи помыслы и предпочтения раскрываются лишь спустя время, через те или иные поступки. И только Гарри Грегсон хранил верность мистеру Хорнеру. Мисс Галиндо не раз видела, как мальчик торопливо ковылял в сторону от дороги, завидев вдали капитана Джеймса, словно услышать от капитана два‑три ничего не значащих приветливых слова было бы изменой памяти его прежнего благодетеля.
Зато Грегсон‑отец легко поладил с новым управляющим, и однажды, к моему великому изумлению, «бродягу‑браконьера» (только так все и звали Грегсона, когда я приехала в Хэнбери) назначили егерем, и поручился за него не кто‑нибудь, а сам мистер Грей. Тогда я подумала, что это не более чем эксперимент, притом весьма рискованный, однако же он оказался успешным, как и большинство рискованных опытов мистера Грея, который постепенно становился абсолютным властелином в деревне, хотя и не догадывался о своем возвышении. Он по‑прежнему робел и терялся, если дело не касалось нравственного выбора. Но если пастор был уверен в своей правоте, он бесстрашно бросался в атаку на любое зло, «прямо как бодливый баран», по выражению капитана Джеймса, описывавшего очередной подвиг мистера Грея. Обитатели деревни никогда не знали, какую цель атакует пастор в следующий раз или где он внезапно объявится. Мне рассказывали, что он мог отважно выйти на середину кружка браконьеров, собравшихся для ночной вылазки, или неожиданно зайти в трактир, который стоял на общинной пустоши возле внешней границы владений миледи, а значит, и прихода, – в тот самый трактир, куда с окрестностей в радиусе нескольких миль стекалось разное отребье и где пастор наравне с констеблем был нежеланным гостем. Вместе с тем у мистера Грея случались продолжительные приступы уныния, когда он чувствовал себя беспомощным, ни на что не годным, напрасно живущим на свете. Все, что он делал, казалось ему ничем в сравнении с той задачей, какую он ставил перед собой. Возможно, приступы отчаяния объяснялись его физической слабостью, а возможно, врожденной нервозностью, из‑за которой он вел себя так неуклюже в доме миледи. Даже миссис Медликотт, теперь боготворившая землю, по которой он ступал, признавалась, что мистер Грей, входя в покои миледи, вечно опрокидывал, а то и вдребезги разбивал какую‑нибудь вещицу. И он, без сомнения, предпочел бы столкнуться лицом к лицу со злостным браконьером, нежели с безобидной молодой леди. По крайней мере, мы так думали.
Мне трудно сказать, что́ в конце концов сподвигло миледи примириться с мисс Галиндо. Может быть, ее тяготило молчание давнего друга и ей захотелось вернуть прежние отношения; может быть, прекрасные образцы пряжи и белого шитья, изготовленные руками учениц, заставили ее смягчиться к мисс Бесси. Так или иначе, однажды я с удивлением узнала, что вечером мисс Галиндо и ее молодая знакомая пожалуют к нам на чай. Миледи попросила миссис Медликотт известить меня об этом и сделать кое‑какие приготовления в ее будуаре – небольшой персональной гостиной, где я проводила большую часть дня. Судя по характеру этих приготовлений, миледи намеревалась с честью встретить гостей. Уж если леди Ладлоу кого прощала, то целиком, а не наполовину, как некоторые. Кто бы ни пришел к ней в дом, будь посетительница знатной леди или простой безымянной девицей, миледи отдавала приказ соответственно приготовиться к визиту. Из этого не следует, что приготовления во всех случаях были одни и те же. Перед визитом жены пэра миледи распорядилась бы приготовить Белую гостиную и снять чехлы с мебели (за все время моей жизни в Хэнбери их не снимали ни разу), дабы взору гранд‑дамы предстала роскошная обстановка, под стать той, которой она была окружена у себя дома. (Ах, почему ни одна гранд‑дама не посетила нас – я так мечтала увидеть эту мебель без чехлов!) К визиту мисс Галиндо миледи готовилась не менее тщательно, хотя и с меньшей помпой. Хорошо зная, какие вещи могли заинтересовать мисс Галиндо, миледи велела выложить их для обозрения. Но мое внимание привлекли большие альбомы гравюр вроде тех, которыми миледи старалась развлечь меня в первые дни моей болезни, – с работами мистера Хогарта и других художников. Я не сомневалась, что их принесли для мисс Бесси.
О, эта таинственная мисс Бесси, известная нам только по имени, но не по фамилии, и оттого еще в двадцать раз более таинственная! Я сгорала от любопытства наконец увидеть ее. В свое оправдание (мне стыдно вспоминать о моем неуемном любопытстве) могу лишь напомнить вам, что я на протяжении многих лет вела чрезвычайно тихую и однообразную жизнь прикованной к дому калеки и почти не видела новых лиц, а тут мне предстояло увидеть девушку, о которой я столько думала наедине с собой… Наверное, меня все же можно простить.
Чай подали, разумеется, в парадном холле; вместе с гостьями за столом сидели четыре молодые леди, еще находившиеся, как и я, на попечении миледи. Из девиц, которые жили в Хэнбери, когда я попала туда, никого не осталось: одни вышли замуж, другие возвратились домой, под крыло к отцу или брату. Я и сама подумывала соединиться с родными. Мой брат Гарри получил приход в Уэстморленде и хотел, чтобы я переехала жить к нему; впоследствии так и случилось. Но теперь речь не об этом, я должна рассказать о мисс Бесси.
Итак, я считала минуты до встречи с мисс Бесси, хотя хорошо знала, каков ритуал приема гостей в доме миледи: сперва угощение в парадном холле и чинная, но дружелюбная беседа, затем небольшой променад по холлу и анфиладе гостиных, с остановками возле отдельных картин и рассказом миледи об истории их создания и запечатленном сюжете. (Таким образом, описывая характеры и деяния великих предков, живших здесь до нее, миледи словно бы вводила каждого нового посетителя в семейный круг, позволяя ему несколько освоиться в старинном фамильном гнезде: она считала это своим долгом хозяйки.) Наконец послышались шаги, приближавшиеся к комнате, где я лежала. Я так разволновалась, что, если б не мое увечье, вскочила бы с дивана и убежала куда‑нибудь. А между тем для волнения не было причины, во всяком случае мисс Галиндо ничуть не изменилась, разве только нос у нее еще больше покраснел (скорее всего от слез радости, пролитых ею тайком в предвкушении счастливой минуты, когда она вновь увидит свою дорогую леди Ладлоу). Несмотря на удовольствие лицезреть мисс Галиндо, я оттолкнула бы ее в сторону, если б могла, чтобы она не заслоняла таинственную мисс Бесси.
Мисс Бесси казалась старше своих восемнадцати лет. Темные волосы, темные глаза, высокая статная фигура, хорошее умное лицо, на котором не было и тени беспокойства по поводу столь устрашающего, на мой взгляд, события, как формальное знакомство с миледи, не желавшей до того дня даже слышать о ней, – такой запомнилась мне мисс Бесси при нашем первом свидании. Судя по всему, она исподволь наблюдала за всеми (а я за ней), но в разговоре почти не участвовала и невозмутимо занялась приготовленными для нее альбомами гравюр. Когда я представляла себе эту встречу, то думала (наивно), что мне нужно будет взять ее под свое покровительство, помочь ей преодолеть смущение. Но она устроилась вдалеке от меня, поближе к свету, и держалась совершенно спокойно, по‑видимому вовсе не нуждаясь ни в моей опеке, ни в моем ободрении. Одна вещь мне особенно понравилась в ней – она то и дело поглядывала на мисс Галиндо, словно бы подтверждая, что и мыслями и душой она постоянно с ней. Говорила мисс Бесси не много, но к месту, и голос ее звучал твердо и ясно, хотя в речи чувствовался налет провинциальности. Через некоторое время миледи предложила нам обеим поиграть в шахматы (незадолго до того я научилась этой игре по совету мистера Грея). Но за шахматной доской мы с мисс Бесси тоже больше молчали. Тем не менее между нами, мне кажется, возникла взаимная симпатия.
– У вас задатки сильного игрока, – заметила она. – Вы играете всего полгода, если не ошибаюсь? И скоро сможете разбить меня, а я играю уже несколько лет.
– Я учусь шахматам с ноября. Помню, в один ненастный, хмурый день мистер Грей принес мне «Шахматную игру» Филидора…
Отчего она так внезапно оторвала свой взор от доски, какой невысказанный вопрос вспыхнул в ее глазах? Отчего сразу умолкла, ушла в себя, а после совсем иным тоном заговорила о чем‑то постороннем?
Меж тем миледи и мисс Галиндо продолжали беседу. Обе часто упоминали капитана Джеймса. Наконец миледи отложила работу и, чуть не плача, сказала:
– Я не могла… не могу в это поверить! Он же знает, что она дочь раскольника, пекаря… а он ведь джентльмен не только по званию, но по чувству и убеждению, хотя его манеры порой оставляют желать лучшего. Ах, дорогая мисс Галиндо, куда катится мир?
Вероятно, мисс Галиндо хорошо понимала, что поневоле внесла свою лепту в столь огорчавшее миледи современное состояние мира, хотя ее светлость проявила великодушие и теперь их размолвка забыта; но само ее прощение – сам факт, что благородная леди согласилась принять мисс Бесси в своем родовом замке, – знаменовало неотвратимость того будущего, которое внушало миледи тревогу. Даже понимая все это, мисс Галиндо, недавно на себе испытавшая горечь опалы, не могла не вступиться за другого провинившегося – капитана Джеймса, чье поведение оскорбляло тонко развитое чувство приличия и сословного долга миледи.
– Что сказать вам, миледи, – философически начала она, – я давно перестала доискиваться, почему Джек любит Джилл – или Джилл Джека. Не лучше ли верить, что браки заключаются где‑то не здесь, не по законам и логике нашего земного мира? Не берусь утверждать, будто они заключаются на небесах; когда я говорю «не здесь», то скорее представляю себе волшебную мастерскую. Как бы то ни было, я больше не ломаю голову над вопросом, почему происходит так, а не иначе. И в том, что капитан Джеймс истинный джентльмен, у меня нет ни малейших сомнений. Еще прошлой зимой я видела, как он кинулся поднимать старую мамашу Блейк, когда та поскользнулась на спуске; а мальчишку, который смеялся над ней, он отругал и наградил парой затрещин, отчего озорник сам упал и заплакал… Однако же нам всем нужен хлеб, и хотя лично я предпочитаю выпекать хлеб дома, в своей славной кирпичной печке, некоторые просто не умеют печь хлеб; и очень хорошо, если кто‑то хочет быть пекарем. Я смотрю на это занятие, миледи, всего лишь как на способ зарабатывать деньги своим ремеслом, то есть способ совершенно законный. Тут не идет речи о какой‑то машине, отнимающей заработок у живого человека, вроде ненавистного ткацкого стана – страшно подумать, сколько мастериц из‑за него лишатся дохода и раньше времени сойдут в могилу, вот уж поистине бесовское изобретение!
– Полностью согласна с вами! – поддержала ее миледи.
– Но пекарское дело – это добросовестный, честный ручной труд. Слава богу, никто еще не додумался испортить его каким‑нибудь механическим приспособлением. По‑моему, препоручать человеческую работу бездушному железу (которое понятия не имеет о труде в поте лица!) противно природе и Слову Божию. Поэтому я утверждаю: все профессии, где железо берет на себя труд, назначенный человеку со времен Грехопадения, попросту противозаконны, и я никогда не стану их защищать. Теперь вернемся к пекарю Бруку, который собственноручно месил тесто, давал ему подняться и выпекал хороший, пышный хлеб; и люди, не имевшие, может быть, пригодной печки, охотно покупали его. Таким образом, пекарь честно зарабатывал каждый грош и постепенно разбогател. И тут, миледи, я позволю себе сказать, что он, наверное, был бы не прочь родиться одним из Хэнбери или с колыбели носить титул лорда. Но коли ему суждено иное, можем ли мы укорять его за то, что он, сделавшись пекарем, пек добрый хлеб, и заработал денег, и купил клочок земли? Не по своей вине, а на свое несчастье он не родился джентльменом.
– Согласна с вами, – поразмыслив, сказала миледи. – Однако ничто не мешает пекарю исповедовать истинную веру. Даже ваше красноречие, мисс Галиндо, не убедит меня, что и здесь нет его вины.
– Простите, миледи, но у меня на это несколько иной взгляд, – возразила мисс Галиндо, окрыленная первым успехом. – Насколько я знаю, баптисты не совершают крещения над младенцами, и, соответственно, у них отсутствует само понятие о крестном отце или крестной матери, не так ли, миледи?..
Прежде чем выразить согласие, миледи хотела бы знать, не ведет ли оно в логическую ловушку; тем не менее она молча кивнула.
– …В то время как у нас крестные родители дают тройную клятву от имени своего крестника, когда тот еще ничего не смыслит и умеет только кричать. И в этом наше великое преимущество. Однако не будем суровы к тем, кому оно не даровано – у кого никогда не было крестных родителей. Один родится с серебряной ложкой во рту: крестный дарит ему подарки, учит катехизису, готовит к первому причастию – словом, заботится о том, чтобы крестник его вырос добрым христианином и посещал церковь; а другой родится с деревянным уполовником. И эти последние – несчастные люди, обреченные весь свой век жить сиротами без крестных родителей, жить раскольниками; и если они соблазнятся торговлей, их участь еще незавиднее. Но не лучше ли явить христианское смирение, миледи, а не кичиться тем, что мы родились в истинной вере?
– Вы слишком торопитесь, мисс Галиндо! Я не поспеваю за вами. И потом, разве церковный раскол – не порождение дьявола? Отчего они не хотят принять нашу веру? Зачем упорствуют в своем лжеучении? Ведь это грех, это ересь и вероотступничество, что, как вы знаете, осуждается в Библии наравне с колдовством.
По‑моему, доводы мисс Галиндо не вполне убедили миледи. Проводив гостей, она велела миссис Медликотт принести из большой библиотеки наверху определенные книги, обернуть их бумагой и перевязать бечевкой.
– Если завтра капитан Джеймс придет сюда, я поговорю с ним об этих Бруках. Я и раньше могла бы потребовать объяснений, но боялась обидеть его – чтобы он не подумал, будто я верю слухам о его дружбе с недостойным семейством. Однако теперь пришло время исполнить мой долг перед ним – и перед ними. Пусть ознакомятся с великими богословскими книгами и обратятся наконец в лоно истинной церкви.
Хотя миледи зачитала мне вслух все названия, содержание этих книг осталось для меня загадкой. Отчасти, вероятно, потому, что мне не терпелось посоветоваться с миледи относительно моего переезда на новое место жительства. Я показала ей письмо, которое получила в тот день от брата Гарри, и мы принялись обсуждать возможные последствия столь существенной перемены для моего подорванного здоровья. С миледи я могла говорить совершенно свободно и прямо, не опасаясь, что она неверно истолкует мои слова или затаит на меня обиду: она всегда больше думала о других, чем о себе. Я сказала ей, каким счастьем были для меня годы, проведенные под ее кровом, и призналась, что в последнее время стала задумываться о своих обязательствах перед родными – перед братом, которому я могла бы помогать по хозяйству (в меру своих сил, разумеется, иного никто и не ждал от калеки); быть может, ежедневные заботы скорее отучили бы меня от привычки жалеть себя по всякому поводу, к чему у меня намечалась досадная склонность. Немалые надежды я возлагала также на здоровый, бодрящий северный воздух.
Тогда же было решено, что мой отъезд из Хэнбери, где я жила так долго и счастливо, состоится уже через несколько недель. Когда какой‑то этап нашей жизни подходит к концу, мы оглядываемся назад с тихой грустью и умилением; так и я, без страха вступая в будущее, невольно перебирала в памяти все свои дни в доме миледи с той минуты, как вошла сюда робкой, неловкой девочкой, едва простившейся с детством, до нынешнего времени, когда я стала взрослой женщиной, простившейся не только с детством, но – из‑за характера моей болезни – уже и с юностью… И теперь я прощалась со своей жизнью в доме миледи. Случилось так, что я никогда больше не увидела ни ее, ни ее дома. Подобно обломку кораблекрушения, я поплыла по волнам судьбы все дальше и дальше от тех мирных, счастливых и незабвенных дней!
Мне вспоминался добродушный весельчак мистер Маунтфорд – его вечные сожаления, что ему нельзя держать свору («совсем крошечную свору») гончих, его шуточки и чревоугодие; вспоминался приезд мистера Грея и попытки миледи укротить его пыл, когда он заводил речь о пользе образования… А ныне в деревне стоял новенький школьный дом; и с тех пор как мисс Бесси была звана к миледи на чай, ее светлость дважды посетила школу, чтобы дать указания относительно заказанной ею пряжи для столового белья. Миледи давно отошла от своего старого обычая сокращать церковную службу (когда ей не хотелось слушать проповедь) и не возвращалась к нему даже при временно возглавлявшем приход мистере Кроссе, хотя все собравшиеся в церкви были бы только рады, не сомневаюсь.
И мистер Хорнер умер, и капитан Джеймс стал управлять имением вместо него… Положительный, честный, замкнутый, немногословный мистер Хорнер, пунктуальный как часы… в сюртуке табачного цвета и башмаках с серебряными пряжками!.. Иногда я спрашиваю себя, о ком мы сожалеем больше, когда теряем: о людях кипучей энергии, полных жизни, за которыми невозможно угнаться, так внезапно они появляются тут и там, о людях, с которыми несовместима сама мысль о могильной тишине, столько в них движения, страсти, напора, – или о людях неторопливых, серьезных, которые не только действуют, но и слова произносят, кажется, строго по часам; которые вроде бы вовсе не влияют на течение нашей жизни, пока пребывают с нами, но чьи методические привычки переплетаются с корнями нашего повседневного существования, в чем мы с удивлением убеждаемся, когда эти люди уходят от нас. Думаю, я больше сожалею о последних, хотя, возможно, больше любила первых. Капитан Джеймс никогда не был для меня тем, чем был мистер Хорнер, притом что прежний управляющий не сказал мне и десяти слов…
И конечно же, мисс Галиндо!.. Я хорошо помню то время, когда знала ее только по имени – очень странному, надо сказать. Помню, какой она виделась мне поначалу: чудаковатая, непредсказуемая, вздорная, во все сующая свой нос старая дева. А теперь я всем сердцем любила ее и даже немного ревновала к мисс Бесси.
О мистере Грее я никогда не думала с любовью; он внушал мне чувство, близкое к благоговению. Если бы я хотела рассказывать только о себе, вы узнали бы, сколь многим я обязана ему за все, что он делал для меня на протяжении всех томительных лет моей неизлечимой болезни. Но точно так же он относился и к другим, богатым и бедным, от миледи до карлицы Салли, служанки мисс Галиндо.
Пока я жила в Хэнбери, деревня преобразилась. Не знаю точно, по какой причине, но вы уже не встречали на перекрестке стайку молодых бездельников, которым в этот час полагалось бы трудиться засучив рукава. Я не говорю, будто все произошло исключительно благодаря мистеру Грею: работы в поле настолько прибавилось, что людям просто некогда стало слоняться без дела. А дети тихо сидели в школе и даже за ее дверьми вели себя лучше, чем в те дни, когда я еще ходила в деревню по поручению миледи. Теперь я нигде не бывала, поэтому не могу вам сказать, каким образом мисс Галиндо удовлетворяла свою неистребимую потребность браниться, но, судя по ее здоровому и довольному виду, она предавалась этому полезному занятию с прежней регулярностью.
Прежде чем я покинула Хэнбери, слух о том, что капитан Джеймс намерен взять в жены мисс Брук, старшую из двух дочерей и наследниц пекаря Брука, перестал быть только слухом. Капитан сам объявил эту новость миледи. Мало того – с отвагой, закаленной в годы морской службы, когда ему не раз случалось направлять свой корабль в самое пекло сражения, – он спросил ее светлость графиню Ладлоу, можно ли ему привести в Хэнбери‑Корт свою невесту (дочь пекаря‑баптиста!) и представить ее миледи.
Я рада, что не присутствовала при этом, иначе сгорела бы от стыда за него и с трепетом ждала бы ответа миледи. Она, разумеется, милостиво согласилась, но я догадываюсь, какое грозное изумление читалось в ее взгляде. Интересно, заметил ли что‑нибудь капитан Джеймс.
После того как представление состоялось, я не осмелилась прямо спросить миледи, что она думает о невесте капитана, но издали намекнула на свое любопытство. Если бы упомянутая молодая особа обратилась к миссис Медликотт в надежде получить место кухарки и миссис Медликотт наняла бы ее на работу, сказала мне миледи, против этого, вероятно, нечего было бы возразить. Но поскольку речь шла не о кухарке, а о невесте капитана Королевского флота, мысленно продолжила я, то миледи явно было что возразить.
Через год после моего отъезда из Хэнбери мне принесли письмо от мисс Галиндо. Кажется, я сохранила его… Да, вот оно.

Хэнбери, 4 марта 1811 года
Милая Маргарет!
Вы просите рассказов про наши новости. Вам ли не знать, что в Хэнбери не бывает новостей! Когда вы слышали, чтобы здесь что‑то случалось? Так вот, если вы покивали головой в знак согласия, то угодили в мою ловушку и жестоко ошиблись. В Хэнбери нынче полно новостей – столько событий, что не успеваешь перевести дух. Я изложу их в газетном порядке: рождения, смерти, свадьбы. Начнем с рождений. На той неделе Дженни Лукас родила двойню. Это уж слишком, скажете вы, хорошенького понемножку, и будете правы. Однако близнецы сразу умерли, так что рождение их не имело последствий. А тут еще кошка моя окотилась, принесла трех котят, и, может быть, это тоже слишком, по вашему мнению; так оно и было бы, если бы не одно обстоятельство, о котором я вам сейчас сообщу. Капитан и миссис Джеймс выбрали себе дом по соседству с Пирсоном, а в доме том мышей видимо‑невидимо, но для меня это такая же удача, как для Дика Уиттингтона  – кишащее крысами Царство Египетское. Моя окотившаяся кошка навела меня на мысль отправиться к молодой жене капитана и предложить ей взять в дом котенка. И она благоразумно согласилась – благоразумия ей, кажется, не занимать, несмотря на баптизм, Бирмингем, булочника Брука и кое‑что похуже, о чем вы непременно услышите, если наберетесь терпения. Собираясь нанести ей визит, я надела свой лучший капор – купленный в девяносто девятом году, когда бедный лорд Ладлоу в последний раз приезжал в Хэнбери, – и считала, что своим посещением оказываю ей большую честь (все‑таки мой отец был некоторое время баронетом); хотя, вы же знаете, я не столь высокого мнения о себе, если на мне мое будничное платье. И кого я вижу в доме молодой четы, как не саму ее светлость леди Ладлоу! Внешне миледи не изменилась, по‑прежнему изящна и хрупка, но у нее стало легче на сердце с тех пор, как старый городской купец по фамилии Хэнбери, возомнивший себя потомком младшей ветви графского рода, оставил ей порядочное наследство. Можете не сомневаться: имение уже выкуплено из залога и деньги мистера Хорнера – или миледи, или Гарри Грегсона, выбирайте, что вам больше нравится, – вложены в банк на имя последнего, так что все решилось наилучшим образом. Говорят, в школе он на голову выше остальных, делает баснословные успехи в греческом и не знаю в чем еще и собирается поступать в университет. Подумать только, Гарри Грегсон, сын браконьера! Ну и времена настали! 
Но я ничего не рассказала о свадьбах. История с женитьбой капитана Джеймса, конечно, занимательная, но это никому уже не интересно, теперь у всех на уме мистер Грей. Да‑да, мистер Грей женится, и на ком бы вы думали? На моей Бесси! Она полжизни будет нянчиться с ним, уж больно хил наш пастор, я прямо так ей и сказала. А она говорит, ну и пусть: покуда в слабом теле держится прекрасная душа, ей нечего больше желать. Подумайте, какая цельная и смелая натура моя малышка Бесси! Хорошо хоть не придется наново метить все ее белье и одежду. Намедни она связала себе чулки, и я посоветовала ей взять в качестве своей метки букву «Г» – от «Галиндо» (если уж не от «Гибсон»): кто, если не я, заменит ей родителей? По счастью, фамилия Грей начинается с той же буквы. Итак, у нас две свадьбы подряд, и, согласитесь, для Хэнбери этого более чем достаточно. И Бесси обещает взять у меня другого котенка.
Теперь о смертях. Умер фермер Хейл, бедный старик! Жена его, надо думать, вздохнула с облегчением: муж бил ее, когда бывал пьян, а трезвым его и не видели, несмотря на все увещевания мистера Грея. Проживи фермер Хейл еще несколько лет, мистер Грей не набрался бы смелости попросить руки Бесси (о чем я сказала ему в лицо), уж очень близко к сердцу принимал он грехи старого пьяницы и только себя винил в том, что грешник не желал превращаться в святого. Еще у нас умер приходский бык. Моей радости не было конца. Но все говорят, что скоро появится его преемник. Пока же я без страха хожу удобной дорогой, через общинный луг, а ходить приходится часто – надо смотреть за ремонтом в доме мистера Грея. 
Вы, верно, думаете, что теперь‑то я сообщила вам уже все хэнберийские новости? Ан нет, главное впереди. Не стану мучить вас и сразу перейду к делу, вы все равно никогда бы не догадались, о чем пойдет речь. Леди Ладлоу созвала гостей, довольно разношерстную компанию, словно для нее это в порядке вещей. Мы пили чай с гренками в Голубой гостиной; прислуживали старый Джон Футмен и молодой Том Дигглз в ливрее и с напудренной головой, все как полагается (давно ли мальчишкой гонял ворон с полей фермера Хейла!). Чай готовила миссис Медликотт в покоях миледи. Сама миледи казалась сказочной королевой преклонных лет – в черном бархате и старинных кружевах, которых я ни разу не видела на ней после смерти милорда. Кто же были ее гости? – спросите вы. Пастор из Кловера, пастор из Хэдли, пастор из Меррибэнка с женами; фермер Донкин и две мисс Донкин, его дочери; разумеется, мистер Грей и при нем мы с Бесси; капитан и миссис Джеймс; а также мистер и миссис Брук, представьте себе! Я не уверена, что пасторам это понравилось, однако деваться некуда. Во‑первых, мистер Брук помогал капитану Джеймсу привести в порядок угодья миледи; во‑вторых, его дочь вышла замуж за управляющего миледи; и в‑третьих, мистер Грей говорит (а он за свои слова отвечает), что, ежели разобраться, баптисты не самые дурные люди, хотя, как вы помните, в не столь отдаленные времена тот же мистер Грей сурово их осуждал. Жена мистера Брука – нешлифованный алмаз, вот уж поистине! То же самое говорят обо мне, я знаю. Только мне повезло родиться в семье, где с детства учат манерам, и я вспоминаю об этом при надобности. Но бедняжку миссис Брук никто не учил манерам. И когда Джон Футмен протянул ей поднос с чашками, она уставилась на лакея без малейшего понятия, чего от нее хотят. Хорошо, я сидела с ней рядом! Притворилась, будто не замечаю ее конфуза, быстро добавила сливок и сахара и успела бы незаметно сунуть чашку ей в руку, если бы Том Дигглз, дерзкий юнец с убеленной головой (от пудры – не от почтенной седины!) не подскочил предложить ее вниманию поднос с аппетитной сдобой, печеньем, кексами – всеми лакомствами, которые так изумительно готовит миссис Медликотт. К этой минуте три пасторши вперили взоры в миссис Брук, чтобы не пропустить очередной ее промах (она еще раньше успела блеснуть незнанием этикета) и обменяться многозначительными улыбками, хотя по своему воспитанию недалеко ушли от нее. Их предчувствия оправдались – она вынула большой чистый носовой платок из индийского шелка с красно‑желтым узором и разостлала его на коленях поверх нарядного шелкового платья, совершенно нового: я слыхала от Салли, а та – от своей кузины‑молочницы на ферме у Брука, что мистер и миссис Брук невероятно обрадовались приглашению миледи и хотели не ударить лицом в грязь. Вообразите картину! Негодник Том Дигглз уже молча скалил зубы (сам‑то давно ли вылез из грязи, вечно ходил оборванцем – пугало и то одевают приличнее). И пасторша из Хэдли (не помню, как ее звать, впрочем, не важно, на редкость невоспитанная особа; надеюсь, Бесси будет вести себя лучше!) уже давилась от смеха, того и гляди заржет по‑ослиному, как вдруг… Что делает миледи? Ах, одна лишь моя драгоценная леди Ладлоу способна на это, благослови ее Бог! Миледи вынимает белоснежный батистовый платок и невозмутимо кладет его на свое черное бархатное платье, словно в точности так она и поступает каждый божий день, подобно жене пекаря миссис Брук. И когда последняя встала стряхнуть крошки в камин, миледи вновь последовала ее примеру. Но с каким изяществом! И каким взором она окинула всех нас! Том Дигглз покраснел до ушей, а пасторша из Хэдли проглотила язык до конца вечера. На мои старые глупые глаза навернулись слезы, а мистер Грей, все время смущенно молчавший (я советую Бесси поскорее излечить его от этой напасти), так вдохновился поступком миледи, что стал говорить без умолку и сделался душой общества. 
Милая Маргарет Доусон! Иногда я думаю, не напрасно ли вы уехали от нас. Конечно, теперь вы живете с братом, и родня есть родня. Но когда я смотрю на миледи и мистера Грея, при всей их несхожести между собой, я ни с кем в целой Англии не хотела бы поменяться местами.

Увы, увы! Мне не суждено было снова увидеться с миледи. Она умерла в одна тысяча восемьсот четырнадцатом, и мистер Грей ненамного пережил ее. Приход Хэнбери возглавляет ныне достопочтенный Генри Грегсон, женатый на дочери мистера Грея и мисс Бесси.