Анна - Отечественная классика, страница-

ГЛАВА Х

Анна Федоровна не знала вполне, насколько нелюбезно приняла Анна крестьянок, пришедших повидаться с ней, — старушке непременно хотелось как можно скорее похвастаться перед всеми соседями своей дорогой гостьей, поделиться своей радостью с людьми, искренно сочувствовавшими ее горю. На другое утро по приезде девочки она, по обыкновению, встала рано и с нетерпением ждала, когда Анна выйдет из своей комнаты. Войти же к ней в спальню, приотворить несколько скрипучую дверь она не решалась, боясь разбудить ее. Анна встала по-петербургски, когда солнце стояло уже довольно высоко на небе, и провела не менее часа за своим туалетом. Старушки почти уже собирались обедать, когда она вышла к ним в свежем, только что выглаженном платье, с лентами в волосах и на шее. Анна Федоровна с удовольствием оглядела свою хорошенькую внучку и почувствовала еще сильнее прежнего желание похвастаться ею.

— Аничка, — начала она, как только девочка позавтракала, — а что, тебе ведь, я думаю, хочется скорей повидаться со всеми своими старыми друзьями? Они все так ждали тебя! Сходим-ка мы с тобой в деревню, а?

— Извольте, бабушка, я пойду, если вам угодно, — согласилась Анна, — только я, по правде сказать, очень мало помню здешних крестьян.

— Ну, ничего, увидишь, так вспомнишь, — отвечала Анна Федоровна, не обращая внимания на неохоту, с какою девочка давала согласие.

Анна надела «простенькую» шляпку, украшенную множеством лент и цветов, натянула на руки лайковые перчатки, накинула на плечи бархатную кофточку, взяла маленький шелковый зонтик и вышла на крыльцо к ожидавшей ее старушке.

— Аничка, да к чему же это ты так нарядилась? — с некоторым испугом вскричала Анна Федоровна.

— Чем же нарядилась, бабушка? — с улыбкой спросила девочка. — Я не могу ходить по солнцу без шляпки, зонтика и перчаток.

Воображению Анны Федоровны живо представился образ загорелой, босоногой Анички. «Совсем, совсем не та», — опять мелькнуло в уме ее, и сердце болезненно сжалось при этой мысли.

Несмотря на конец мая, весенняя грязь не успела еще совершенно высохнуть на деревенской улице. Опухтинцы, правда, считали ее совершенно сухою, так как нога не вязла в ней по щиколотку и лужи воды не перерезывали ее поперек; но Анне в тоненьких прюнелевых сапожках трудно было пройти по ней, не промочив ножек; она тщательно подбирала свое светлое платьице и осторожно, не без брезгливости, пробиралась вперед.

— Аничка! — окликнула ее Анна Федоровна, когда они миновали первые три-четыре избы. — Зайдем сюда, к моей куме Марковне: ты, бывало, любила играть с ее Феклушей, она теперь уж совсем взрослой девушкой стала.

Анна последовала за бабушкой через низенькую калитку ворот в грязный двор, поразивший ее таким запахом хлева, что она принуждена была приложить к носу свой надушенный батистовый платок, и затем через две покосившиеся ступеньки лестницы в избу. В прежние годы Анна очень часто проводила целые дни в крестьянских избах; тогда она не обращала внимания ни па низкий закоптелый потолок, ни на черный пол, ни на покосившиеся от времени стены с крошечными окошечками, стекла которых от старости отливали всеми цветами радуги, ни на скудость меблировки, состоявшей из некрашеных деревянных столов да таких же деревянных скамеек, ни на удушливый, зловонный воздух; теперь все это поразило ее, как нечто новое, непривычное и притом крайне неприятное. Она остановилась на пороге, не решаясь войти в эту «гадость».

Гостей с поклоном встретила Марковна, здоровая, словоохотливая баба, мать бывшей Аниной подруги, Феклуши, и еще полдюжины ребят, из которых двое старших уже помогали отцу в полевых работах, а четверо младших сидели теперь на полу избы, вокруг деревянной чашки и с таким усердием уписывали из нее похлебку большими деревянными ложками, что даже не оборотили головы посмотреть на вошедших посетительниц. Анна Федоровна, дружески поздоровавшись с кумой, поспешила представить ей свою внучку.

— Ишь какая большая да пригожая стала, — заметила Марковна, оглядывая девочку с ног до головы. — Ну, войди же, войди к нам, сударыня; помнишь, как, бывало, с моими ребятами из одной чашки хлебала? Теперь, чай, заважничалась, брезгаешь нами?

— Полно, Марковна, с чего ей брезгать, — вступилась бабушка. — Конечно, отвыкла она от наших деревенских порядков, ей многое в диковинку стало… Что же ты, Аничка, войди, сядь на лавочку, погляди, каково живется нашим соседям.

Анна не без отвращения села на лавку сомнительной чистоты и молча, тоскливо оглядывалась кругом, ожидала, скоро ли бабушка покончит этот утомительный для нее визит. Но бабушка вовсе и не думала скоро распрощаться со своей кумой. Они уселись рядом и начали очень длинный дружеский разговор о разных хозяйственных делах Марковны, — разговор, видимо интересовавший обеих их. Дети, покончив свой обед, подошли поглазеть на гостей. Все они были крестники бабушки, она всех их знала по именам; одного пожурила за какую-то проказу, всех приласкала, всех оделила дешевыми пряниками, запасы которых никогда не переводились в ее карманах; получив лакомство, они обступили Анну и принялись разглядывать ее и разные части ее туалета с любопытством и бесцеремонностью настоящих маленьких дикарей. Один проводил грязными пальцами по ее платью, другой дотрагивался до ее зонтика, третий влез на скамейку, чтобы поближе рассмотреть цветы на ее шляпке. Анне неловко было прогнать от себя маленьких шалунов; она тихонько старалась отстранить их, но это не помогало, и они становились все смелее и смелее; спертый воздух комнаты душил девочку, дерзость детей и фамильярный тон, с каким Марковна предлагала ей разные вопросы о петербургской жизни, возмущали ее, она наконец не выдержала, встала с места и напомнила бабушке, что Матрена просила их не опоздать к обеду. Старушка не без сожаления распрощалась с кумой, еще раз перецеловала своих крестников и последовала за Анной, которая, едва удостоив поклоном Марковну, спешила скорей выйти на свежий воздух. Во дворе им встретилась молодая девушка, возвращавшаяся с реки, с двумя ведрами воды на коромысле.

— А, вот и Феклуша! — вскричала Анна Федоровна. — Не узнала ты ее, Аничка? Это ведь была твоя подруга, подойди к ней.

Феклуша поставила ведра на землю и с поклоном подошла к Анне Федоровне.

«Еще, пожалуй, надо будет целоваться с ней!» — мелькнуло в голове Анны, и она решила положить конец всей этой нестерпимой фамильярности.

— Здравствуй, голубушка, — проговорила она, слегка кивая головой в сторону Феклуши, и быстро направилась к воротам.

— Аничка, что же это ты! — вскричала Анна Федоровна. — Даже и не посмотрела на свою старую подругу, да и с Марковной не говорила: неужели ты и вправду брезгаешь бедными людьми?

— Я не брезгаю ими, бабушка; только они должны понимать свое место: не могу же я быть подругой мужички, целовать этих грязных ребятишек!

Анна Федоровна вздохнула.

— Пойдем домой, Аничка, — грустным голосом сказала она.

Она поняла, что неудобно водить по крестьянским избам петербургскую барышню, что и гостья, и хозяева вместо удовольствия, пожалуй, наделают друг другу неприятностей.

Анна радовалась, что высказалась наконец, что бабушка перестанет навязывать ей дружбу разных Феклуш, Стеш и тому подобное и поймет разницу между нею и всеми этими несчастными мужичками; ее огорчало только грустное выражение лица старушки, и она поспешила утешить ее ласкою и веселыми рассказами о петербургских удовольствиях. Утешить Анну Федоровну было нетрудно: добродушная старушка вполне готова была закрывать глаза на все недостатки своей внучки и самым искренним образом восхищаться ею. Рассказывая Матрене об обращении Анны с Марковной и ее детьми, она рассуждала так:

— Что же, Матренушка, мы с тобой старухи глупые, необразованные, нам можно вести дружбу с крестьянами, а Аничка — барышня, ей это, конечно, не годится!

— Еще бы! Известно, не годится! — несколько насмешливо заметила Матрена. — Какая дружба у петербургских бар с нами, дураками! Анна Матвеевна барышня, как надо быть, вылитый портрет своего папеньки!

Таким образом, Анна могла быть спокойна: и бабушка, и старуха-няня признали в ней «барышню», поняли, что между нею и прежнею босоногой Аничкой нечего искать никакого сходства. Для всех опухтинцев это стало очень скоро точно так же ясно: несмотря на свое невежество и наружную грубость, крестьяне безошибочно угадывали, в какие должны становиться отношения с окружающими. С первых же дней жизни Анны в деревне никто в селе не приветствовал ее иначе, как холодно почтительным поклоном, никто не искал сближения с нею. Она могла устраивать свою жизнь совершенно по своему желанию и вкусу — никто не стеснял ее.

Вставала она обыкновенно поздно, не торопясь занималась своим туалетом, затем до обеда читала какую-нибудь из привезенных книг или рисовала, после обеда проводила несколько времени с бабушкой, затем, когда жар спадал и нельзя было бояться загара от солнечных лучей, она ходила гулять по окрестным полям, рощам или по заросшим аллеям старого господского сада, половина которого была уже превращена предприимчивым арендатором в огород. Прогулки эти ей приходилось делать одной, так как бабушка была слишком стара, чтобы сопутствовать ей, а пригласить кого-нибудь из соседей показалось бы ей и унизительным, и скучным. Постоянно одетая в светлое, изящное платье, в шляпке, в лайковых перчатках, с модным зонтиком в руке, выступала она тихими, важными шагами по уединенной дороге между полями или по узенькой тропинке среди рощи. Иногда ей казалось, что по деревне удобнее было бы ходить в простом ситцевом, чем в нарядном кисейном платье: раза два у нее являлось искушение снять перчатки и шляпку, но ей тотчас же представлялся грустно насмешливый тон, с каким тетка сказала бы про нее: «Бедняжка! Она все еще не понимает, как неприятно иметь черные руки и грубый цвет лица!» — и она спешила победить искушение. Она одевалась так, как будто шла гулять по Невскому со своими кузинами, и раз двадцать в день подбегала к зеркалу посмотреть, не отступила ли она в чем-нибудь от того образца благовоспитанной барышни, к которому стремилась последние четыре года.

Сначала эти одинокие прогулки, при которых ей не встречался никто, — крестьян, работавших в полях, не стоило считать за кого-нибудь — казались Анне очень скучными и утомительными; она выходила на них только потому, что сидеть в душных комнатах бабушкиного домика и прислушиваться к однообразным, вовсе не интересовавшим ее рассказам старушки было еще скучнее, но мало-помалу она стала находить в них удовольствие. Никогда прежде не думала она, что в деревне можно найти так много красивых и привлекательных видов. Один раз она рассеянно бродила по полям и вдруг неожиданно вышла на самый берег речки. Солнце близилось к закату, быстрые струйки воды, искрясь и отливая золотом, как будто бежали навстречу его лучам, обливавшим мягким светом и ярко-зеленый луг, и стадо коров, медленно возвращавшееся с пастбища, и группы деревьев, бросавших длинные тени на дорогу. Анна остановилась, пораженная прелестью картины, открывшейся перед ней, и долго простояла на одном месте, не отрывая глаз от окружающего ландшафта, не отдавая себе отчета в том, что именно так привлекало ее. С этих пор она стала глядеть по сторонам не с прежнею безучастностью; она отыскивала в своих прогулках те места, с которых открывался особенно красивый вид на окрестность; она часто останавливалась полюбоваться то ровною мягкою зеленью молодых хлебных всходов, то переливами света и тени в роще, то красивыми зигзагами дороги, серой лентой извивавшейся среди лугов, то картинными группами вековых деревьев в саду своего отца; ей стало приятно прислушиваться к пению птиц, она часто с удовольствием следила глазами за полетом пестрых бабочек; она полюбила цветы и охотно украшала свою комнату букетами из сада бабушки, перемешивая их васильками и другими полевыми цветами.

Сначала она гуляла от скуки, потом прогулки начали доставлять ей удовольствие, а под конец она стала искать в них убежища от разных неприятных мыслей и чувств, которые как-то невольно и бессознательно приходили к ней в голову, когда она оставалась дома.

Жить под одной крышей с Анной Федоровной и Матреной и не иметь никакого понятия о том, что делалось у соседей, было совершенно невозможно. Обе старушки принимали такое живое участие в судьбе всех окружающих, так сочувствовали всякому горю и всякой радости, что это участие и сочувствие невольно прорывалось во всех их разговорах.

— Слышала, Матрена, у Ивана Косого горе какое? — со вздохом говорила, садясь за обед, Анна Федоровна. — Его обе коровы заболели и в поле не пошли; в Касимовке, говорят, падеж; что, как и до нас доберется!

— Оборони бог! — с тревогой отвечала Матрена. — Надо будет сходить посмотреть Ивановых коров; может, и там что-нибудь. — И Матрена торопилась есть, чтобы поскорей осмотреть больных животных: она знала несколько лекарств и для людей, и для скота и часто очень искусно применяла к делу свои знания. Анна Федоровна с нетерпением ожидала ее возвращения, с интересом выслушивала описание всех признаков болезни. Обе старушки строили предположения о том, насколько она опасна, и беспокоились об Ивановых коровах, точно о каком-нибудь близком человеке. Анну это беспокойство очень удивляло.

«Совсем из ума вон выжили старухи, — думала она про себя, — есть чем заниматься, какими-нибудь коровенками! Экая важность, если они и околеют!»

Через несколько дней коровы, несмотря на лечение Матрены, околели. Анна сидела в садике с книгой в руках, когда жена Ивана пришла со слезами сообщить эту весть Анне Федоровне.

— И что теперь с нами будет, и чем мне кормить ребяток! — с рыданиями причитывала баба. Анна не слышала, что отвечала Анна Федоровна, но через несколько минут баба ушла с горшком, полным молока, а за обедом глаза бабушки были заплаканы, и Матрена смотрела мрачнее обыкновенного.

— Господи, бабушка! — вскричала девочка, которую раздражало это «горе из-за пустяков». — Да неужели такое страшное несчастье, что околели какие-то две коровы?

— Как же не несчастье, голубчик! — отвечала Анна Федоровна. — У Ивана четверо детей мал мала меньше: чем он их кормить будет без молока? Чем он поле свое удобрит без скота?

— Да разве он не может купить себе новых коров? Разве это так дорого?

— Еще бы! Меньше как за тридцать рублей порядочной коровы не купишь; а где Ивану достать тридцать рублей! Ему для этого пришлось бы наняться в работники чуть не на целое лето; а пока он будет работать в чужих людях, у него свое поле запустеет: семья-то их большая, а работник он один!

«Тридцать рублей считается дорого! Из-за этого работать целое лето!» — Анна невольно задумалась. Сколько у нее было вещей, которые стоили вдвое дороже! Отдать разве свой коралловый прибор; на него можно, наверное, купить если не три, то две коровы; или золотой браслет, или цепочку от часов? А что скажут кузины? Они смеялись над ней один раз, когда она, вместо того чтобы купить себе новую шляпку, отдала деньги шарманщице с крошечным, дрожавшим от холода ребенком! Они опять скажут, что если она раздаст все свои деньги нищим, то ей самой придется просить Христа ради; и потом — как же она будет носить часы без цепочки, как же она останется без браслета, когда и кузины, и Лиденька, и Жюли, и Верочка, и Мери — все носят браслеты? А кораллы? Жорж говорит, что они идут к ней больше всего… И она не предлагала Ивану ни одного из своих украшений; она убеждала себя, что с ее стороны даже и смешно было бы предложить их, а между тем она чувствовала какое-то смутное недовольство собой при взгляде на печальные лица двух старушек.

— Видели, — спрашивала Матрена, — Кузьма-то послал свою Дашу жать в поле?

— Что ты? — встревожилась Анна Федоровна. — Где бедной жать, давно ли она выздоровела!

— А что ж будешь делать! Марье одной не справиться, а работницу им не из чего нанимать!

Анна не обращала большого внимания на этот разговор, но когда вечером Даша, возвращаясь домой, проходила мимо нее бледная, истомленная, едва передвигая ноги, ей опять становилось как-то неловко, — она старалась не смотреть на бедную девушку, не слушать рассказов бабушки о ее тяжелой болезни и медленном, еще не кончившемся выздоровлении.

И так много-много раз, многие разговоры старушек, многие сцены, которых она была невольной свидетельницей, вызывали в девочке неприятное, беспокойное чувство. Чтобы избавиться от этой неприятности, от этого беспокойства, она оставалась как можно меньше дома, она избегала всяких длинных бесед с бабушкой, а во время прогулок выбирала самые уединенные места, где не могла бы встретить ни Иванову жену, жалующуюся соседкам на свою бедность, ни Дашу, истомленную непосильной работой.

Страница 10 из 16«‹91011 ›»

Предыдущая Следующая