Анна - Отечественная классика, страница-

ГЛАВА XIII

Мелкие неприятности, о которых так легко упоминал Матвей Ильич, оказались очень и очень тяжелыми для Анны, не привыкшей ни к чему подобному. Ей беспрестанно приходилось слышать, как и прислуга, и разные торговцы бранят ее отца, упрекая его в нечестности; ее уверениям, что скоро получатся деньги и все долги будут уплачены, никто не придавал значения; лакей смотрел на нее с презрительным состраданием, повар покупал дрянные припасы и объявлял, что лучших без денег достать нельзя; Софья плохо исполняла свое дело и на всякое замечание ее отвечала: «Если я для вас нехороша, потрудитесь рассчитаться со мной, я найду себе другое место».

Анна знала, что не в состоянии рассчитаться, и принуждена была скрепя сердце переносить дерзость служанки.

Девочке, конечно, было бы гораздо легче переносить все это, если бы она в ком-нибудь видела сочувствие и поддержку, если бы отец обращался с ней, как с другом, искал в ней утешения и сам с любовью относился к ней. Но ничего подобного не было. Матвей Ильич всегда заботился, главным образом, о самом себе, а болезнь сделала его еще более эгоистичным. Он был постоянно в раздраженном, неприятном расположении духа, он беспрестанно требовал от дочери разных услуг себе: заставлял ее читать вслух по целым часам книги, в которых она не понимала ни слова; часто требовал, чтобы она ночи просиживала с ним, когда его мучила бессонница; сердился, замечая на глазах ее слезы, а на лице выражение уныния, и не старался сделать для нее жизнь сколько-нибудь приятнее. Когда она начинала жаловаться на скуку или на дерзкое обращение кредиторов, он прерывал ее на первых же словах, кричал, что у нее дурной характер, что она нисколько не сострадает его болезни, что она неблагодарна, что она уморит его. После каждого из таких припадков гнева ему действительно становилось хуже; а доктор, лечивший его, повторял каждый день, что для него всего нужнее спокойствие, что волнения не только задерживают его выздоровление, но положительно грозят его жизни. Анна не могла не чувствовать сожаления к беспомощному положению отца; мысль лишиться его и в особенности сделаться виновницей его смерти страшила ее… И вот первый раз в жизни пришлось ей в заботах о другом забывать себя, стараться казаться спокойной и веселой, чтобы развлекать отца, взвешивать каждое свое слово, чтобы не встревожить его каким-нибудь неосторожным замечанием. Усилия, которые бедной девочке приходилось делать над собой, были страшно тяжелы для нее, и, главное, первое время они редко удавались ей. Выслушав наставление доктора о том, как следует обращаться с больным, она шла в его комнату с твердой решимостью завести какой-нибудь веселый разговор, быть кроткой и предупредительной. Несколько минут ей действительно удавалось исполнять это намерение, но Матвей Ильич угрюмо относился к ее попыткам втянуть его в разговор, начинал ворчать на нее за какой-нибудь беспорядок в доме, которого она не могла устранить, — и напускная веселость ее исчезала: она теряла терпение, отвечала отцу или сердитым, или плаксивым голосом; это еще больше раздражало его, и кончалось тем, что она уходила в свою комнату вся в слезах, с горьким сознанием, что причиняет отцу вред, что ее присутствие не облегчает его страданий, а, напротив, увеличивает их.

Так шли дни за днями, и одно, что несколько утешало Анну, это была надежда на приезд тетки. Девочка и сама не могла бы отдать себе отчета в том, чего именно она ждет от этого приезда, но она была уверена, что Татьяна Алексеевна внесет в ее жизнь перемену, и перемену непременно к лучшему.

И вот в один ясный октябрьский день к подъезду подкатил щегольский экипаж Ивана Ильича Миртова, и через несколько секунд Анна услышала в передней голос тетки.

В один миг она уже была подле нее, сияя радостью и готовясь осыпать ее самыми нежными ласками. Татьяна Алексеевна встретила племянницу со своей обыкновенной, добродушно небрежной манерой. Она уклонилась от объятий, которые могли бы смять ее наряд, слегка поцеловала Анну, дружески взяла ее за руку и, оглядывая с ног до головы, заметила:

— У, как ты выросла, совсем большая девица стала! И не растолстела, не загорела. А мы уж боялись, что ты опять деревенщиной станешь. Ну что, как здоровье папаши?

Анна всегда считала свою тетку очень доброю и искренно любила ее, но в тоне и манерах Татьяны Алексеевны было что-то, подавлявшее всякие порывы нежности. Анна мечтала броситься к кому-нибудь на шею, выплакать все свое горе и услышать слово утешения и одобрения, но она с первого же взгляда почувствовала, что отнестись таким образом к изящной нарядной даме, шедшей рядом с ней в комнату больного, совершенно невозможно. Она сдержала слезы, готовые хлынуть из глаз ее, и постаралась весело отвечать на шутливые вопросы гостьи.

Татьяна Алексеевна просидела больше часа у больного и была так весела, рассказывала так много интересного о своих путешествиях, что Матвей Ильич совершенно оживился и сбросил всю свою угрюмость. Прощаясь с гостьей, он сказал ей:

— Уж вы, сестра, пожалуйста, не оставьте мою бедную Анну. Ей скучно со мной, калекой, а одну я не могу ее никуда отпускать: позвольте ей иногда выезжать с вами.

— Еще бы, конечно! — вскричала Татьяна Алексеевна. — Annette должна почаще приезжать к нам, и я сама буду за ней заезжать. Нужно только подумать об ее туалете. В прошлом году она одевалась еще, как девочка; теперь уж это не годится, она выглядит совсем взрослой девицей. Barbe и Lise навезли себе множество обнов из-за границы… Они тебе покажут, душенька, когда ты к нам приедешь. Мы тогда и о твоих костюмах поговорим. Выпроси только у папá побольше денег — я тебя научу, как ими распорядиться.

Татьяна Алексеевна пожала руку больного, ласково потрепала по щеке Анну и вышла из комнаты, слегка шурша длинным шлейфом своего шелкового платья.

Приезд ее действительно внес нечто новое в жизнь Анны, но это новое было нечто другое, как новая забота. Опять бывать в доме тетки, выезжать с нею вместе — об этом удовольствии Анна давно мечтала, но это требовало новых расходов, траты денег, которых у отца ее не было. Откуда, как достать эти деньги? А ведь если не достать их, это будет значить не только отказаться от всяких удовольствий, но и прямо признаться в своей бедности, в невозможности пользоваться ими.

Анна сидела, печально опустив голову и совсем забыв о своем намерении принимать при отце веселый вид.

— Ну, девочка, чего же ты так задумалась? — обратился к ней Матвей Ильич. — Неужели ты не радуешься возвращению тетки?

— Я думаю, мне нельзя будет часто видеться с ней, — проговорила Анна, и слеза блеснула на ее глазах. — Вы слышали, папа, что она говорила о деньгах!

— Ах, ты вот о чем! — вскричал Матвей Ильич. — Неужели же ты думаешь, я не понимаю, что ты не можешь быть одета хуже других. Пожалуйста, будь спокойна! Послезавтра мне обещали достать денег, и я дам тебе довольно на все!

Лицо Анны озарилось радостью, и она от души поблагодарила отца за его доброту.

Через день она имела удовольствие отвезти тетке довольно крупную сумму на свой туалет, она провела несколько часов со своими кузинами и Жоржем, любуясь их заграничными обновками, слушая их рассказы, и среди веселой болтовни забыла на время все свои заботы и огорчения.

Через неделю в комнату ее стали приносить из разных магазинов новые платья, шляпки и прочие вещи, заказанные для нее Татьяной Алексеевной. Анна все находила прелестным, всем восхищалась и начинала чувствовать себя счастливою, но удовольствие ее продолжалось недолго.

В комнату вошла Софья. Она оглядела обновки барышни с видом знатока, похвалила их и затем спросила:

— Это что же, барышня, тетенька вам все подарила?

— Совсем нет, — обиженным тоном отвечала Анна, — это мне купил папенька.

— Папенька?! — удивилась девушка. — Как же это, у вашего папеньки не хватает денег, чтобы платить людям, которые ему служат, а хватает на такие покупки! Нехорошо, барышня: вон вы будете как щеголять, а я уж третий месяц не могу ни копейки дать своей старухе-матери, она чуть с голоду не помирает!

Софья оттерла слезу, показавшуюся в глазах ее, и быстро вышла из комнаты. Анна почувствовала и горе, и стыд. Она поняла, что не имеет права тратить на себя деньги, которые по справедливости должны принадлежать другим; изящные платья и хорошенькая шляпка вдруг потеряли для нее всю свою прелесть; ей показалось, что у нее никогда не хватит духа надевать их, носить их при ком-нибудь, знающем положение отца ее.

Она тотчас же побежала в комнату Матвея Ильича, высказала ему все свои мысли и просила его не покупать для нее ничего больше, пока они не расплатятся с долгами.

— Пожалуйста, оставь ты эти глупые фантазии, — нетерпеливым голосом отвечал Матвей Ильич. — Долги делаешь не ты, а я, значит, и заботиться тебе о них нечего. А одеваться хорошо ты должна, я этого требую! Очень мне приятно прослыть за нищего, который не в состоянии сделать дочери порядочного платья!

Анна видела, что должна покориться, что ей вменяется в обязанность то, что она считала просто удовольствием.

Татьяна Алексеевна стала раза два-три в неделю брать племянницу к себе и возить вместе со своими дочерьми в театр, к знакомым, на гулянья. Туалет, сделанный Анне осенью, пришлось возобновлять раза три в течение зимы; кроме того, девочке требовалось немало денег на разные безделушки. Матвей Ильич всегда отыскивал средства удовлетворить этим так называемым потребностям дочери, но она видела, каких забот и неприятностей это стоит, и не могла по-прежнему беззаботно веселиться. Она видела, как отец посылал закладывать свои часы или серебряные ложки, чтобы сделать ей бальное платье, и как тщательно скрывал он это от знакомых; она знала, что он отказывается принимать дорогое лекарство, предписанное ему доктором, чтобы сберечь деньги ей на перчатки и ленты; она краснела всякий раз, проезжая в карете мимо дворника своего дома и соседних лавочников: ей казалось, что все они глядят на нее с упреком и насмешкой. От Софьи же и остальной прислуги она положительно прятала свои обновы: так стыдно ей было щеголять перед людьми, не получавшими вознаграждения за свой труд.

Анна пробовала один раз откровенно поговорить с теткой и на приглашение ее ехать куда-то на вечер прямо объяснила, что не может сделать себе нового наряда.

Татьяна Алексеевна выслушала ее очень сухо.

— Я не знала, что положение отца твоего так дурно, — заметила она, — муж мой говорил мне об этом, но я ему не совсем поверила: он все видит в мрачном свете; конечно, в таком случае тебе нечего и думать о выездах — бедные девушки должны сидеть дома и заниматься работой. Я очень жалею, что до сих пор брала тебя с собой, тебе лучше отвыкать от роскоши.

После этого разговора Анна целых две недели не получала от тетки приглашения. Матвей Ильич очень удивлялся и тревожился этим. Когда Анна рассказала ему, в чем дело, он ужасно рассердился.

— Глупая, неблагодарная девчонка! — кричал он на дочь. — Я всеми силами стараюсь, чтобы ты жила в порядочном обществе и не стояла ниже других, а ты смеешь играть со мной такие шутки! Неужели ты думаешь, что приятно слыть нищей? Вон тетка и знать тебя не хочет после твоих умных признаний. Да еще бы! Очень ей нужно возиться с бедной родственницей: она тебя и на порог к себе не пустит!

Анна должна была в тот же день написать под диктовку отца письмо, в котором просила тетку забыть их прежний разговор, уверяла, что преувеличила несколько стесненное положение отца, и объявляла, что получила от него сумму денег, которой хватит на десяток бальных платьев.

На другой день Татьяна Алексеевна заехала навестить больного; они вместе смеялись над глупыми фантазиями девочки, которой представляется интересным разыгрывать роль обиженной судьбой. Татьяна Алексеевна была по обыкновению весела, любезна и увезла с собой Анну, чтобы ехать вечером в оперу.

Этот случай произвел на Анну тяжелое впечатление. До сих пор она думала, что тетка искренно любит ее и заботится о ней; теперь же оказывалось, что она любит вовсе не ее, а просто богатую девочку, которую может одевать по своему вкусу и всюду вывозить с собой. Обедней она совсем — и ее, как говорил отец, не пустят даже на порог дома богатых родственников; случись с ней горе, несчастье — и она не посмеет пойти рассказать им его, попросить у них совета, утешения! А между тем какою доброю кажется с виду ее тетка! Как все выхваляют ее чувствительность, ее нежное сердце! Значит, все это маска, маска, под которою скрывается черствость и сухой эгоизм! Анна и прежде давно уже замечала, что люди умеют казаться при других совсем не такими, каковы они на самом деле. В обществе, при гостях. Варя и Лиза обращались с ней, как с нежно любимой младшей сестрой, но наедине они не упускали удобного случая сказать и сделать ей что-нибудь неприятное, чем-нибудь оскорбить и уколоть ее. Она уже привыкла к дурному нраву своих кузин, сама не любила их и всегда считала их особенно дурными, не похожими на других людей. А теперь оказывалось, что и мать их, если не совсем такая же, как они, то отчасти похожа на них. Да и она ли одна? Может быть, и многие из тех лиц, которые представляются ей такими милыми и хорошими, на самом деле вовсе нехороши.

И вот девочка начала с недоверием относиться к окружающим. Она стала внимательнее прежнего присматриваться и прислушиваться к тому, что говорилось и делалось вокруг нее, и часто казалось ей, что она подмечает неискренность и лицемерие там, где прежде все казалось ей таким очаровательным. Часто, отвечая на ласковый прием какой-нибудь хозяйки дома, она думала про себя: «Все это она мне говорит, потому что считает меня богатой: если бы она знала, что я бедна, она, может быть, выгнала бы меня от себя». И девочка невольно становилась задумчивой, теряла свое прежнее оживление и остроумие.

— Какая ты нынче скучная, Анна! — говорил Жорж. — Бывало, я любил болтать с тобой, ты была такая веселая, а теперь от тебя слова не добьешься!

— Я становлюсь старше, у меня больше мыслей в голове, — с улыбкой отвечала Анна, — я не могу быть такой, как прежде.

— Воображаю себе, какие у тебя мысли! — вскричал Жорж. — Еще когда ты жила у нас и чему-нибудь училась, можно было надеяться, что из тебя выйдет сколько-нибудь умная женщина, а теперь твое образование считают оконченным; ты, кроме танцев да пустой болтовни, скоро и знать-то ничего не будешь.

Слова Жоржа, сказанные по обыкновению насмешливо и без всякого серьезного намерения, огорчили Анну. Она чувствовала, что ее двоюродный брат прав, что образование ее окончено при самом начале, что у нее нет никакой возможности приобретать знания и развивать свой ум.

— Что же мне делать, Жорж?! — жалобным голосом проговорила она. — Я бы хотела учиться, но папенька не желает (бедная девочка не решалась сказать: не имеет средств) нанимать мне учителей.

— Право не знаю, что тебе делать, — небрежным голосом проговорил Жорж. — Может быть, ты могла бы читать? У меня есть книги, я бы тебе давал, только я решительно не знаю, какие книги читают обыкновенно девочки.

— Ничего, Жорж, я попробую читать хоть какие-нибудь, — это все же лучше, чем никаких, — обрадовалась Анна.

С этих пор Анна нашла, чем заполнить те часы, которые оставались у нее от ухода за больным отцом и от выездов с теткой. Сначала ей трудно было понимать многое в тех книгах, которыми снабжал ее Жорж, но мало-помалу, по мере привычки к чтению и к умственному труду, мысли ее прояснились, и она стала без труда усваивать себе то, что прежде считала недоступным для себя.

За книгой ей удавалось иногда проводить приятные часы и на время забывать окружающие неприятности. А неприятности эти становились все сильнее и сильнее. Здоровье Матвея Ильича не только не поправлялось, но заметно ослабевало; с этим вместе возрастала и его раздражительность. Анна привыкла терпеливо переносить его капризы, улыбаться ему, когда на сердце ее было невыносимо тяжело, забывать о себе, чтобы доставлять ему минуты спокойствия и развлечения. В комнате больного она умела сохранять веселый вид и ровное расположение духа, но усилия, какие приходилось для этого делать над собой, утомляли ее больше самой тяжелой работы. И только что она собиралась отдохнуть, являлся посланный от тетки: она должна была наряжаться и ехать веселиться, не забывая ни на минуту придавать лицу самое любезное выражение, казаться милой, веселой, всем довольной. По возвращении домой ее ждали упреки прислуги, длинные счета лавочников, часто приходивших лично заявлять свои требования, и, наконец, даже лишения в вещах первой необходимости. Матвей Ильич продал и заложил все, что возможно было из своих вещей, задолжал всем, кто соглашался верить ему в долг, и, наконец, ему приходилось, чтобы сколько-нибудь сохранить вид богатого человека, отказывать себе и дочери в необходимом и тратить все получаемые деньги на предметы роскоши. Эти лишения особенно тяготили Анну ради отца: она понимала, как необходима ему здоровая пища и аккуратный прием лекарства, а он готов был по целым неделям не есть мяса и не исполнять предписаний доктора, только бы устроить богатое угощение приятелю, зашедшему посетить его, только бы купить дочери какую-нибудь роскошную безделушку! О, как противны стали Анне все эти безделушки теперь, когда они покупались такою дорогою ценою; как искренно хотелось ей лучше жить в бедности, чем казаться тем, чем она не могла быть на самом деле! Пока наряды и вся роскошная обстановка доставались ей совершенно даром, она любила их и придавала им большое значение. Но теперь у нее часто стала являться мысль: «Да из-за чего же мы хлопочем? Стоит ли так много заботиться и мучиться для того, чтобы люди, к которым мы совершенно равнодушны, говорили: «Как прелестно одета Миртова! Как к ней идет этот наряд!» или «Миртовы, должно быть, очень состоятельные люди: он хоть и болен, а как хорошо живет, как мило одевает свою дочь!»

Она видела, что удовлетворенное тщеславие не может наполнить всю жизнь, не может заставить забыть действительных неприятностей, и мало-помалу похвалы окружающих стали радовать ее меньше прежнего. Она стала делать меньше усилий, чтобы заслуживать их, она стала даже находить оскорбительным, когда ею восхищались за ее богатый наряд; ей думалось, что лучше было бы жить с людьми, которые не видели бы в ней только богатую барышню, а уважали бы ее одинаково во всяком костюме, во всякой обстановке.

Страница 13 из 16«‹121314 ›»

Предыдущая Следующая