XXXI
Май стоял замечательно теплый.
В одно из воскресений, в конце месяца, граф и Антошка, оба одетые по-праздничному, в довольно приличных костюмах, после вкусного пирога шли в приют общества «Помогай ближнему!» навестить Анютку. В корзине, которую нес Антошка, были большой кусок пирога, полфунта колбасы и коробка леденцов.
Они поднялись в хорошо знакомую им небольшую приемную со скамьями около стен. Там уж сидели по кучкам посетители – преимущественно женщины плохо одетые – вместе с девочками, которых они навешали.
И от этой приемной, чистой, аккуратно выметенной, и от этой словно проглотившей аршин надзирательницы, и от этих приютских девочек, словно бы похожих одна на другую благодаря казенным темным платьицам и чепчикам на головах, веяло чем-то мертвящим… Все здесь напоминало не то казарму, не то хорошо устроенное тюремное заключение, а эти девочки – хорошо выдрессированных куколок с лицами, по большей части бледными, в выражении которых было что-то приниженно-лицемерное и в то же время несколько торжественно-праздничное. Не слышно было ни громкого разговора, ни веселого смеха, точно это сидели не дети, полные жизни, а какие-то крошки-монашки, приговоренные обществом «Помогай ближнему!» к неустанному покаянию, вероятно за то, что они имели счастье пользоваться милостями благотворительниц, во главе которых стояла непреклонная княгиня Мария Николаевна Моравская, обладавшая замечательными способностями накладывать печать казенщины и формализма на подведомственные ей благотворительные учреждения, которые она считала, конечно, образцовыми.
После добрых пяти минут ожидания к «графу» и Антошке подошла тихими, равномерными шажками маленькая девочка, чинная, тихая, с опущенными вниз глазами, совсем не похожая на ту востроглазую шуструю Анютку, которая прежде с особенной назойливостью приставала на улицах к «миленьким барынькам» и «добрым баринам», выпрашивая копеечку для «голодной маменьки», и строила недобрым прохожим, гонявшим ее прочь, самые оскорбительные гримасы, а подчас и запускала ругательные словечки, попрыгивая от холода на одной ножке.
Княгиня Моравская могла гордиться: разница между прежней Анюткой и этой степенной девочкой была такая же разительная, как между живым существом и мертвецом.
– Здравствуй, Анюта, – промолвил «граф».
– Здорово, Анютка! – приветствовал Антошка свою старую приятельницу, которой он всегда покровительствовал во время пребывания у «дяденьки».
– Здравствуйте, Александр Иваныч. Здравствуй, Антоша! – отвечала Анютка, делая перед Опольевым книксен.
– Ишь как тебя выучили! – засмеялся Антошка.
– Нас всему учат! – степенно заметила Анютка.
– То-то и видно… Совсем ты вроде ученой обезьяны стала, Анютка! – сочувственно заметил Антошка.
– Такие слова нехорошо говорить, Антоша. Это только мужики такие слова говорят! – нарочно громко проговорила девочка, оглядываясь на «аршин» в темном платье, сидевший неподалеку.
– Не приставай к ней, Антошка… У них тут этого нельзя! – вступился «граф». – Ну, садись около нас, Анюта… Рассказывай, как живешь… Хорошо тебе тут?.. Да вот возьми гостинца.
– Очень хорошо… Благодарю за гостинец, Александр Иваныч.
– Ой, врешь, Анютка! – проговорил Антошка. – Ничего тут у вас нет хорошего…
– Зачем я буду лгать? Лгать грешно!.. – выговорила Анютка словно затверженный урок и снова посмотрела на надзирательницу.
– Да ты не бойся этой рыжемордой, Анютка… Чего ты все на нее смотришь?.. Она не услышит…
– Она все слышит, – почти шепотом произнесла девочка.
– И бьет? – так же тихо спрашивал Антошка.
– У нас не бьют! – с обиженным видом сказала Анютка.
– Не бьют? – удивился Антошка. – Значит, порют.
– И не порют.
– А как же у вас наказывают?
– Без обеда наказывают… Одну в комнате оставляют… Заставляют молитвы читать…
– И тебя так наказывали? – допрашивал Антошка.
– Нет… я хорошо себя веду; меня редко наказывают.
– А кормят хорошо? Сыта по крайней мере? – спросил «граф».
– Хорошо… Только в постные дни не очень… Только вы об этом никому не говорите, а то достанется! – опять шепотом проговорила Анютка.
– Кому ж я буду говорить, дурочка! – ласково шепнул «граф» и, поглядев с грустной улыбкой на Анютку, прибавил: – Ну и дрессирует же здесь вас, бедненьких, моя кузина…
– Какая кузина?
– Да княгиня Моравская.
Анютка широко раскрыла глаза и, видимо, не поверила, чтобы княгиня Моравская могла быть кузиной господину, который запанибрата с Антошкой.
Однако она промолчала.
– Она часто бывает у вас?
– Часто. В неделю два раза.
– И вы любите ее?
– Как же не любить? Она наша благодетельница. Мы за нее каждый день молимся.
– Гм… Похвально… Похвально! Кто же это заставляет вас за нее молиться? – спрашивал «граф».
– Начальница.
– Эх, кузина… кузина! – прошептал сквозь зубы «граф», и по его губам скользнула ироническая улыбка.
«А ведь тоже думает, что вырывает людей из когтей порока!» – пронеслось у него в голове.
Они поговорили еще с Анюткой с четверть часа, и говорить больше решительно было не о чем. И Анютка, видимо успевшая заслужить себе реноме благонравной девочки и боявшаяся надзирательницы, не особенно охотно отвечала на щекотливые вопросы, а больше бросала украдкой быстрые и жадные взгляды прежней Анютки на корзинку с гостинцами.
– Ну прощай, Анюта, – промолвил «граф», целуя девочку. – Бледненькая ты очень… Это нехорошо… Здорова?
– Я, слава богу, здорова…
– Даже и «слава богу»!.. – усмехнулся словно бы про себя «граф». – Да… скоро тут вас обрабатывают… Будь здорова, девочка.
Антошка потряс руку Анютки.
Они поднялись и хотели было уходить, как вдруг двери приемной стремительно распахнулись, в них показалась в форменном картузе голова испуганного швейцара, который громко крикнул: «Ее сиятельство!» – и в то же мгновение скрылся.
Сидевший неподвижно «аршин» в темном платье вскочил точно ужаленный и бросился через приемную к выходу, крикнув посетителям: «Встаньте!» Какая-то девочка убежала за начальницей.
В приемной воцарилась мертвая тишина. Все поднялись со своих мест.
Только один «граф» как-то особенно плотно уселся на скамейку и заложил нога на ногу, расположившись в самой непринужденной позе. Однако он был, видимо, взволнован предстоящей встречей с кузиной – она его встречала на улице года три тому назад и могла легко узнать – и нервно оправлял волосы и свою седую подстриженную бородку…
– Господин! Встаньте… Княгиня сейчас идет! – кинула ему на ходу пролетевшая начальница.
Но «граф» продолжал сидеть к ужасу Анютки и к удивлению всех присутствовавших.
Распахнулись двери, и в приемной появилась княгиня и тихо пошла, оглядывая в pince-nez публику и ласково кивая в ответ на поклоны посетителей и низкие книксены девочек.
И начальница и «аршин», следовавшие за княгиней, давно делали знаки «графу», чтоб он встал, но он как будто не замечал их и взглядывал на княгиню.
«Однако сохранилась. До сих пор и свежа и хороша… Видно, режим помогает!» – подумал Александр Иванович.
– Садитесь, прошу вас, садитесь! – говорила между тем княгиня своим низковатым контральто, обращаясь к посетителям и останавливаясь около девочек, чтобы потрепать их по щечкам, далеко не похожим на ее румяные пышные щеки. – А это к кому пришел этот господин? – обратилась княгиня к начальнице, заметив сидящего посетителя.
– К Анюте Бастрюковой…
– Я и не знала, что ее кто-нибудь навещает… Родной?
– Кажется, нет, княгиня… Этот господин приходит с мальчиком, знакомым Анюте…
Чуть-чуть шелестя платьем, княгиня направилась к Анютке.
Когда княгиня приблизилась, «граф» поднялся.
– Ну, как ты поживаешь, Анюта?.. Надеюсь, хорошо?.. И ведешь себя хорошо? – спрашивала княгиня, трепля своею белой пухлой рукой девочку.
– Анюта одна из лучших девочек… И учится прекрасно.
– Спасибо тебе, девочка… Радуешь ты меня…
Княгиня уже давно взглядывала на «графа» и не узнавала в этом представительном, прилично одетом господине с изысканными манерами того обтрепанного нищего в порыжелой шляпе, которого несколько раз встречала на улице. В чертах этого господина, по-видимому бывавшего в обществе, она припоминала что-то хорошо и близко знакомое когда-то раньше и досадовала, что не могла припомнить.
Взгляд, нечаянно скользнувший по Антошке, которого княгиня сразу узнала, несмотря на его костюм, мгновенно напомнил ей и прежнего ее поклонника, красавца улана Шурку, и несчастного отверженца, писавшего ей письма с просьбами трех рублей. Оба эти лица почему-то слились в одном представлении.
Она еще раз взглянула на «графа», который не спускал с нее своих темных, чуть-чуть насмешливо улыбающихся глаз, и после нескольких секунд колебания, слегка смутившаяся, обратилась к Опольеву, и предусмотрительно на английском языке, уверенная, что этого языка никто не поймет:
– Я вас совсем не узнала. Очень рада встретиться с вами и видеть вас бодрым и здоровым… В последнее время я так много слышала о вас от Нины! – подчеркнула она и протянула руку.
В голосе княгини звучала участливая нотка.
– Меня не мудрено не узнать… А вас я сейчас узнал… Вы так мало переменились с тех пор, как я имел честь встречаться с вами еще тогда… в обществе! – с рыцарской любезностью отвечал когда-то светский донжуан, почтительно пожимая руку княгине и склоняя свою седую кудрявую голову по всем правилам хорошо воспитанного светского человека прежних времен.
И по-английски он не разучился говорить.
– Ну и я постарела. Годы идут и не возвращаются! – промолвила княгиня, чуть-чуть краснея.
И словно бы боясь, чтоб разговор не продолжался на интимные темы, продолжала уже по-русски и несколько деловым тоном председательницы общества «Помогай ближнему!»:
– А вы с вашим питомцем навещаете мою девочку? Это очень мило с вашей стороны.
И «граф» тотчас же понял, чего хочет княгиня, и отвечал:
– Старая знакомая моего питомца, княгиня.
– Как же… Тогда ведь мы всех бедняжек освободили благодаря указаниям этого мальчика… А этот солдат куда-то исчез… Посмотрите, какая стала славная девочка эта Анюта и как она полюбила приют. Ты любишь приют, девочка? Говори правду… Не бойся…
– Очень люблю…
– Вот видите… А ваш мальчик так его боялся… И вы написали мне тогда такое письмо…
– Простите, княгиня, если оно было резко, – снова заговорил по-английски Александр Иванович, – но вы меня лишали дорогого существа и хотели отнять его чуть ли не силою…
– Но для его же пользы…
– Вы думаете, княгиня?..
– Уверена.
– А я так уверен, что в ваших приютах дрессируют будущих лицемеров… Взгляните, как все эти девочки забиты… Надеюсь, вы извините свободу чужого мнения? Не правда ли? А затем позвольте, княгиня, искренно поблагодарить вас за помощь, которую вы оказывали лично мне, и пожелать вам всего лучшего… Имею честь кланяться, княгиня! – прибавил «граф» по-русски и почтительно склонил голову.
– Мы с вами разных взглядов… Дай бог и вам всего хорошего, а главное, мира душевного и здоровья!
Княгиня протянула руку «графу», ласково кивнула Антошке и пошла дальше.
Несколько времени «граф» и Антошка шли молча по улице.
Наконец Антошка спросил:
– По-каковски это вы говорили с этой княгиней, Александр Иваныч?
– По-английски…
– Должно быть, отчекрыживали ее?
– Положим, не «отчекрыживал», как ты выражаешься, а кое-что ей сказал! – отвечал, улыбаясь, «граф».
– Насчет приюта?
– Именно. А почему ты догадался?
– Да как же… Совсем Анютка какая-то глупая стала в этом самом приюте… Прежде она не такая была. Уж на что у этого «дяденьки» били ее, а все там она когда и веселая бывала… А здесь – порченая какая-то… Видно, что эти самые княгини да графини только людей портят…
– Ты, брат, прав… Портят… Но только думают, что спасают…
– Глупые они, что ли?
– Нет, Антошка… Они и не глупые иногда, и бывают добрые, но сами тоже порченые, как ты говоришь… Ну, куда же мы пойдем сегодня с тобой? – круто переменил «граф» разговор. – На набережную смотреть пароходы или отправимся на острова?.. День-то чудесный…
– На острова бы недурно… Только как бы вы не устали, Александр Иваныч…
– Слава богу, немало хаживал… Идем на острова. А оттуда можно и на пароходе. На днях за статистику получу деньги! – не без гордости прибавил «граф».
Часа через полтора они уже сидели на скамейке на Елагином Острове и мирно беседовали, наслаждаясь чудным свежим воздухом. По временам проезжали экипажи, и оба они смотрели на разряженных в ярких летних платьях дам и на изящных кавалеров.
Антошка расспрашивал «графа», кто это такие: князья, или графы, или просто обыкновенные господа.
– А вон, смотрите, Александр Иваныч… Один господин в большой коляске сидит… Должно, какой-нибудь богатый… Только лошади что-то не шибко бегут.
«Граф» взглянул на пожилого, видного брюнета в изящном темном пальто и в цилиндре на голове. И господин, в свою очередь, пристально и долго смотрел на «графа». Их глаза встретились, и оба они тотчас же отвели взгляды.
– Коляска проехала.
– Знаешь, кто это ехал в коляске?
– Кто?
– Братец мой… Константин Иванович Опольев! – проговорил «граф» с чувством озлобления.
– Ну? И он признал вас?
– Кажется…
– И небось не поклонился?
– Станет он кланяться!.. Поклонись даже я ему, так он отвернулся бы… Но только он этого никогда не дождется…
«Граф» помолчал и после паузы прибавил:
– И у этого человека такая прелестная дочь!
– Красивый ваш брат, Александр Иваныч! – заговорил Антошка.
– Да… сохранился.
– И важный?
– Важный.
– А богатый?
– Очень…
– Ишь ты! – воскликнул Антошка, словно бы выказал в этом отношении досаду, что такой нехороший человек и важный и богатый, тогда как Александр Иваныч из-за этого самого человека терпел…
– И любит он Нину Константиновну? – снова спросил Антошка.
– Верно, любит…
– А как же она может любить такого отца… Или не знает, как он с вами поступил?..
– И дай бог, чтоб не знала… Ну, однако, поедем, Антошка, домой… Пожалуй, не к добру нам эта встреча с родственниками…
И действительно, встреча с братом оказалась не к добру.
Через неделю, первого июня, вместо обычного приезда Нины явилась горничная ее с деньгами и объявила, что Нина Константиновна «очень расстроены… имели крупный разговор с папенькой».
– Из-за чего? – испуганно спросил «граф».
– Известно, из-за вас, Александр Иваныч! – с сердцем проговорила горничная и торопливо ушла.
