30. Дракон под колесницей
Пятое сентября явилось для Аси знаменательной датой. И не только потому, что это был день возвращения колонистов в Москву.
Сразу же после завтрака Ася помчалась в зал, в высокий двухсветный зал, щедро пронизанный солнечными лучами. Центральная часть его вот уже с неделю освобождена от стульев и скамей и отдана детдомовским художникам. Поэтому Ася и переселилась, можно сказать, в этот зал.
Талантов в доме имени Карла и Розы всегда было вдосталь, не хватало возможностей, позволяющих этим талантам проявить себя в полную силу. Однако когда детский дом начал готовиться ко Дню советской пропаганды, возможности у детдомовских талантов стали почти безграничны – так, во всяком случае, утверждал Федя Аршинов, председатель комиссии по проведению этого знаменательного дня.
Федя и оба его помощника (у всех троих не так давно появились членские билеты с буквами РКСМ на обложке) раздобыли в недрах Наркомпроса два рулона обоев, на обратной стороне которых, по уверению Феди, не побрезговал бы рисовать и сам Репин. Райкомовцы, удивляясь собственному размаху, отсыпали детскому дому в пять бумажных фунтиков сухой краски. Пять разных колеров – это почти спектр!
Остановка была за кистями и кисточками, но энергичная тройка надумала изготовить их «из подходящего сорта волос». В поисках этого «подходящего сорта» Федя, к возмущению Аси, не раз помянул отсутствующую в Москве Катю, чьи кудри, непригодные, как он твердил, для целей искусства, были бы ценным материалом при производстве сапожных щеток.
Поддержанный общественностью, Федя укоротил пушистую косу Вавы Поплавской и прошелся ножницами по встрепанному, заросшему за лето затылку Ванюши Филимончикова. Бедный Ванюша: стало похоже, будто он пострадал от стригущего лишая.
Так или иначе, художники были оснащены, и за их творчеством следили десятки взыскательных глаз. Ведь нельзя ограничиться украшением своего дома одними осенними листьями, даже если они красных, революционных оттенков, даже если они перемешаны с огненными гроздьями рябины. Пропаганда есть пропаганда.
В сарафанчике, особенно запестревшем после общения с красками, Ася стоит над своим творением, разостланным на полу. Картина предназначена для вестибюля, чтобы каждый вошедший в детский дом был распропагандирован в первую же минуту. Тема картины одобрена всем коллективом.
Суровые, непреклонные идут с винтовками наперевес воины Красной Армии. Их лица и руки желты оттого, что другого, более подходящего оттенка в наличии не оказалось. Красноармейцы спешат на защиту Советской Республики, которую Ася изобразила в виде женщины, несущейся на колеснице Революции. Под колесами ярко‑красной колесницы, поглотившей чуть не ведерко киновари, корчится дракон в цилиндре, окрашенном сажей. Ася добилась того, что цилиндр, на котором оставлены белые блики, кажется выпуклым и блестящим. Дракон этот – как поймут даже малыши, младшие из младших, – есть издыхающий, ненавистный империализм.
День пропаганды назначен на седьмое сентября, но в детском доме почти все готово к пятому. Вон Панька Длинный кладет на свой плакат последний вдохновенный мазок, вон Оська Фишер стирает тряпкой след чьей‑то нахальной подошвы, наступившей на небо, голубеющее над головами демонстрантов. Все готово ради приезда долгожданных колонистов.
Ждет ли черниговцев Ася? Ждет! Она очень скучает без Кати. Ждет и трусит. Как‑то она встретится с Ксенией? Говорят, Ксения здорово организовала жизнь колонистов. Наверное, стала еще сознательней и Асю окончательно запрезирает…
Скоро минет месяц с того мига, как Ася, подбадриваемая Федей, вымокшая и счастливая, вбежала под гостеприимную колоннаду детского дома. Татьяна Филипповна позаботилась, чтобы Ася не слышала слишком много упреков, не пожалела, что вернулась к себе.
Правда, расспросов было немало, всем хотелось послушать, как Асе жилось в мире капитализма. Федя так и разъяснял: тетка пристроила Асю в самое пекло старого мира. Ася красноречиво расписывала это пекло.
Хорошо бы и Ксения послушала Асю… Хотя, кто знает, еще скажет: «Соприкасалась», не поверит, что на мир Казаченковых Ася сумела взглянуть сквозь «сито будущего».
Из оцепенения Асю выводит радостный возглас ожившей за лето Сил Моих Нету:
– Вещи приехали! Два ломовика! Сами колонисты еще не дошли, а вещи приехали, и Юрка хромой с ними.
По словам Нюши, телеги ломовиков набиты невиданными богатствами. На весь двор несет сушеными грибами! И еще есть мешок чая из сухого смородинового листа!! А гербарии? (Нюша сказала «бергарии».) А миллион коробок с дохлыми бабочками и жуками?
– До чего богато приехали! Сил моих нету…
Приехали!.. Ася в волнении представила себе многолюдную улицу. На перекрестке рабочие устанавливают ко Дню пропаганды деревянные щиты с наглядными таблицами и всякими сведениями про Советскую власть. Девушки из Союза молодежи весело расклеивают на стенах и заборах плакаты и листовки. Вот по такой улице, прямо по трамвайным путям, шагают сейчас загорелые колонисты, и Катя, обозревая Москву, так и вертит курчавой головой. А Ксения? Ксения, разрумянившаяся от ходьбы, знай покрикивает: «В ногу! Эй, анархисты, не путать ряды!»
В зал вошла Татьяна Филипповна. Крупная, чисто одетая, с круглым гребнем в гладких волосах. Ася ждет, что она похвалит ее плакат, а заметив, что он закончен, спросит, исполнено ли и ее поручение. Вчера она сунула Асе клочок бумаги со словами Ленина о том, что школа должна перестраиваться немедленно и коренным образом, как перестраивается сейчас вся жизнь. Эти слова Ася обещала написать на полотнище обоев красиво и четко и вывесить написанное в комнате педагогов, чтобы вдохновить их к началу учебного года. Сейчас Асе придется оправдываться почему еще не готова эта надпись.
Но Татьяну Филипповну заботит другое, она собирает ребят на разгрузку телег… Все дела свалились на Татьяну Филипповну: Нистратова чуть не каждый день приглашают на лекции и беседы – то в рабочие клубы, то в Политехнический музей или в казармы. А Татьяна Филипповна постоянно заменяет его, и детдомовцы ждут, пока у нее дойдут руки, чтобы покроить теплые платья из бумазеи, вытребованной к началу учебы Наркомпросом в Центротекстиле.
– Так как же, ребята? – громко спрашивает Татьяна Филипповна. – Пойдете сгружать?
Она вербует на разгрузку, забирает с собой всех художников. Всех, кроме Аси. Той поручено стеречь не только произведения живописцев, но и все их хозяйство. Федя на этот счет строг.
Однако не он ли спешит сюда? Ася всегда узнает его уверенный, быстрый шаг. Дернул дверную ручку, пошел по залу, – плакаты, разостланные по полу, сдвинулись, как от порыва ветра. Рослый, плечистый, почему‑то насупленный. Светлые брови хмуро сошлись у переносицы. Что с ним? Встал над Асиным плакатом и молчит. Ася оробела.
– Ну как?
– Всех их туда!
– Куда?
– Под колесницу. Каждого дракона туда сунуть. Поняла?
Ничего Ася не поняла.
Федя протянул ей газету.
– Видишь? «Развращение детей». Об одном детском санатории в Сокольниках.
Ася не была ни в каких Сокольниках, но тон Феди ее уязвил. В чем дело? Ведь не ей же посвящена сегодняшняя «Правда»?
Палец Феди движется по строчкам, слегка размазывая нестойкую типографскую краску. «Читай!» – указывает палец. Ася читает: «Мещанская ненависть к коммунизму»… «Слово «большевик» для них: разбойник, мошенник, непонятное пугало»… Ася покосилась на Федю. Уж не спутал ли автор статьи насчет Сокольников? Не описывает ли он иное место? Ася продолжала читать:
«…педагогический персонал не разъясняет смысл событий, не разоблачает сухаревские небылицы. Когда дети играют в красную и белую гвардию, руководительницы явно на стороне последней».
В здравнице Казаченковых о Красной Армии и пикнуть не разрешалось, а уж насчет сухаревских небылиц… Тряхнув головой, Ася читает дальше:
«…находятся дети, которые протестуют, почему нет икон, даже пугают адом тех, на ком нет креста. Одного мальчика, сына коммуниста, дети травили при пассивном отношении старших, и он ушел домой до срока».
В конце заметки большевистская газета призывала: «Берегите детей не только от голода, но и от тлетворного влияния».
– Похоже? – спросил Федя.
Солнечные лучи, ворвавшиеся в зал через высокое распахнутое окно, освещали светловолосую голову с затылка, лицо Феди было в тени. Но и тень не мешала Асе различить, каким суровым огнем загорелись глаза, смотрящие на нее в упор.
– Похоже, – с виноватым видом пролепетала Ася, не вполне уяснив, чего добивается от нее Федя.
– Заметь, Аська, – Федин перепачканный палец поднялся кверху, – «Правда» в канун Дня пропаганды печатает это на видном месте. А мы молчим.
– А как… А что надо?
– Собирайся, идем!
Ася испуганно сказала:
– Нас не пустят. Там знаешь какой затвор? – Пальцы девочки пытались изобразить фигурный ключ, бдительно хранимый тетей Грушей.
– А мы не туда. Ломиться к твоим богачкам не будем. Нам есть куда идти. Тебя ведь просили, если будет невмоготу? Просили?
Асины щеки стали красней колесницы, родившейся под ее кистью. Однажды весной, после очередной стычки с Ксенией, Ася, всхлипывая, рассказала Феде и Кате о своей встрече с Крупской. Возможно, Асе в тот час очень хотелось уверить товарищей, что она своя, что она не хуже других, потому с особенным чувством прозвучали прощальные слова Надежды Константиновны: «Будет невмоготу, прибежишь сюда».
Прозвучали эти слова как‑то так, что можно было подумать: Крупская усиленно просила Асю заходить почаще…
Но Ася‑то понимает, что ждет ее страшный конфуз, что Крупская не может так долго помнить девочку в бархатном капоре, да еще болтавшую всякую чушь, что у Крупской много дел и много встреч с умными людьми…
И при ком опозорится Ася? При Феде!
– Сегодня нельзя, – быстро говорит она. – До восьмого точно нельзя! Ведь это, Федька, Наркомпрос, это внешкольный отдел, это и есть пропаганда. Ты сам говорил, что они всю работу проводят. Сегодня никак нельзя…
– Именно сегодня, – отрезает Федя. – Именно перед Днем пропаганды. «Правда» знала, когда печатать, не откладывала.
– Ладно, идем! – говорит Ася, зная, что Федю не переспоришь. – Но с условием… – Для Аси несомненно, что человек, не разрешающий детям высовываться зимой в форточку, требует от них и опрятности. – С условием, что ты вымоешь руки…
– А ты… А ты в зеркало глянь. Сама как зебра.
