V
- Да я еще хотел сказать тебе, - сказал Нехлюдов, - отчего у тебя навоз не вывезен?
- Какой у меня навоз, батюшка ваше сиятельство! И возить-то нечего. Скотина моя какая? кобыленка одна да жеребенок, а телушку осенью из телят дворнику отдал - вот и скотина моя вся.
- Так как же у тебя скотины мало, а ты еще телку из телят отдал? - с удивлением спросил барин.
- А чем кормить станешь?
- Разве у тебя соломы-то недостанет, чтоб корову прокормить? У других достает же.
- У других земли навозные, а моя земля - глина одна, ничего не сделаешь.
- Так вот и навозь ее, чтоб не было глины; а земля хлеб родит, и будет чем скотину кормить.
- Да и скотины-то нету, так какой навоз будет? "Это странный cercle vicieux" [порочный круг], - подумал Нехлюдов, но решительно не мог придумать, что посоветовать мужику.
- Опять и то сказать, ваше сиятельство, не навоз хлеб родит, а все Бог, - продолжал Чурис. - Вот у меня летось на пресном осьминнике шесть копен стало, а с навозкой и крестца не собрали. Никто как Бог! - прибавил он со вздохом. - Да и скотина ко двору нейдет к нашему. Вот шестой год не живет. Летось одна телка издохла, другую продал: кормиться нечем было; а в запрошлый год важная корова пала; пригнали из стада, ничего не было, вдруг зашаталась, зашаталась, и пар вон. Все мое несчастье!
- Ну, братец, чтоб ты не говорил, что у тебя скотины нет оттого, что корму нет, а корму нет оттого, что скотины нет, вот тебе на корову, - сказал Нехлюдов, краснея и доставая из кармана шаровар скомканную пачку ассигнаций и разбирая ее, - купи себе на мое счастье корову, а корм бери с гумна, - я прикажу. Смотри же, чтоб к будущему воскресенью у тебя была корова: я зайду.
Чурис так долго, с улыбкой переминаясь, не подвигал руку за деньгами, что Нехлюдов положил их на конец стола и покраснел еще больше.
- Много довольны вашей милостью, - сказал Чурис с своей обыкновенной, немного насмешливой улыбкой.
Старуха несколько раз тяжело вздохнула под полатями и как будто читала молитву.
Молодому барину стало неловко; он торопливо встал с лавки, вышел в сени и позвал за собой Чуриса. Вид человека, которому он сделал добро, был так приятен, что ему не хотелось скоро расстаться с ним.
- Я рад тебе помогать, - сказал он, останавливаясь у колодца, - тебе помогать можно, потому что, я знаю, ты не ленишься. Будешь трудиться - и я буду помогать; с Божиею помощью и поправишься.
- Уж не то, что поправиться, а только бы не совсем разориться, ваше сиятельство, - сказал Чурис, принимая вдруг серьезное, даже строгое выражение лица, как будто весьма недовольный предположением барина, что он может поправиться. - Жили при бачке с братьями, ни в чем нужды не видали; a вот как помер он да как разошлись, так все хуже да хуже пошло. Все одиночество!
- Зачем же вы разошлись?
- Все из-за баб вышло, ваше сиятельство. Тогда уже дедушки вашего не было, а то при нем бы не посмели: тогда настоящие порядки были. Он, так же как и вы, до всего сам доходил, - и думать бы не смели расходиться. Не любил покойник мужикам повадку давать; а нами после вашего дедушки заведовал Андрей Ильич - не тем будь помянут - человек был пьяный, необстоятельный. Пришли к ному проситься раз, другой - нет, мол, житья от баб, позволь разойтись; ну, подрал, подрал, а наконец, тому дело вышло, все-таки поставили бабы на своем, врозь стали жить; а уж одинокий мужик известно какой! Ну да и порядков-то никаких не было: орудовал нами Андрей Ильич как хотел. "Чтоб было у тебя все", - а из чего мужику взять, того не спрашивал. Тут подушные прибавили, столовый запас тоже сбирать больше стали, а земель меньше стало, и хлеб рожать перестал. Ну, а как межовка пришла, да как он у нас наши навозные земли в господский клин отрезал, злодей, и порешил нас совсем, хоть помирай! Батюшка ваш - царство небесное - барин добрый был, да мы его и не видали, почитай: все в Москве жил; ну, известно, и подводы туда чаще гонять стали. Другой раз распутица, кормов нет, а вези. Нельзя ж и барину без того. Мы этим обижаться не смеем; да порядков не было. Как теперь ваша милость до своего лица всякого мужичка допускаете, так и мы другие стали, и приказчик-то другой человек стал. Мы теперь знаем хоша, что у нас барин есть. И уж и сказать нельзя, как мужички твоей милости благодарны. А то в опеку настоящего барина не было: всякий барин был: и опекун барин, и Ильич барин, и жена его барыня, и писарь из стану тот же барин. Тут-то много - ух! много горя приняли мужички!
Опять Нехлюдов испытал чувство, похожее на стыд пли угрызение совести. Он приподнял шляпу и пошел дальше.
