Спартак - Приключения, страница-

XI. От Капуи на Везувий

Спустя два часа после событий, рассказанных в предыдущей главе, как раз в полночь, небольшой отряд гладиаторов, убежавших из школы Лентула, остановился после быстрой ходьбы у виллы Кнея Корнелия Долабеллы, расположенной на живописнейшем холме, в восьми милях от Капуи.

Под покровом ночной тьмы и с помощью трех лестниц, связанных вместе веревками, в то время как Эномай, забаррикадировав улицу, дрался с римскими легионерами, Спартак и его товарищи взобрались на верхнюю площадку городской стены с большим трудом и, рискуя сломать себе шею, таким же манером спустились наземь за стеной, предварительно прислонив составную лестницу к наружной части ее. Затем гладиаторы развязали эти три лестницы и перебросили их одну на другую через ров, который иначе им бы не перейти вследствие глубокой воды и грязи, наполнявшей его. Они бросили лестницы в ров, а сами скорым маршем пошли по открытому полю, следуя по прямой и средней линии между Ателланской и Куманской дорогами.

Подойдя к железным воротам виллы Долабеллы, Спартак несколько раз позвонил в колокольчик. Проснулись сторожевые псы, проснулся и привратник, старый фессальский раб. Последний, еще не очнувшись хорошенько от сна, появился, прикрывая левой рукой медный светильник, который нес в правой руке, и проворчал по‑гречески:

– Пусть Юпитер разразит докучливого гостя!.. Какой нахал вздумал стучаться в полночный час, когда добрые люди спят?.. Погоди у меня, завтра же доложу об этом управителю дома.

С этими словами старикашка подошел к воротам, а за ним бежали два меделянских пса, яростно лая и скаля зубы.

– Да будет милость Юпитера Олимпийского над тобой, и да поможет тебе во всех твоих делах Аполлон! – отвечал Спартак также по‑гречески. – Мы – гладиаторы, мы – греки, рабы, такие же несчастные, как ты; мы бежим из Капуи. Отвори нам добром, не заставляй нас прибегать к насилию, а не то тебе будет худо.

Легко себе вообразить, что почувствовал старик при виде этих бледных, измученных, вооруженных людей.

Привратник словно застыл, смущенный, недоумевающий, с поднятым светильником в руке, с широко разинутым ртом.

Одну минуту длилось безмолвие, прерываемое лишь лаем огромных псов. Наконец, Спартак вывел старика из неподвижного состояния, закричав громовым голосом:

– Ну что же, намерен ли ты впустить нас по доброй воле и унять этих несносных собак, или нам взяться за топоры?..

Слова эти исключили всякие колебания, и привратник принялся вынимать засовы и отворять ворота, в то же время покрикивая на собак:

– Молчать, Пирр… перестань лаять, Алкид!.. Да помогут вам боги!.. храбрые молодцы… сейчас отворю… Да замолчите ли вы, проклятые!.. Будьте желанными гостями… вот придет управляющий… он также грек!.. добрейший человек!.. вы найдете здесь, чем подкрепить свои силы…

Как только гладиаторы вошли в большую аллею виллы, Спартак приказал снова запереть железные ворота. Он поставил здесь пять своих товарищей на карауле и вместе с остальными вышел на большую площадку перед загородным домом патриция, консула Кнея Корнелия Долабеллы, окруженную деревьями всякого рода и душистыми розами, можжевельником и терном.

Здесь, сделав на скорую руку смотр своей рати, он увидал, что у него семьдесят восемь человек налицо.

Подумав немного, опустив голову и вздохнув, он снова поднял ее и обратился к юному галлу. Это был статный молодец нежного сложения, белолицый, русокудрый, с голубыми глазами, полными жизни и энергии. Он стоял возле фракийца в почтительном молчании.

– Эх!.. Борторидже!.. – сказал Спартак. – Коли бы счастье улыбнулось нашему мужеству, можно было бы начать важную войну и славное дело с этим отрядом из семидесяти восьми беглецов!.. – Затем, помолчав немного, он прибавил: – Нередко история судит о благородстве предприятия по его успеху!.. Но как знать!.. быть может, на ее страницах для этих семидесяти восьми удальцов будет отведено место возле трехсот фермопильских героев!.. Как знать, что будет!..

Спартак распорядился, чтобы у всех дверей был поставлен караул. Потом позвал к себе управителя виллы, уроженца Эпира, по имени Феодофил, уверил его, что они возьмут в вилле только немного провианта и кое‑какие необходимые для них вещи да все оружие, которое найдется здесь. Никаких убытков ни он, ни его товарищи не станут причинять хозяину его, не станут разграблять и расхищать ни виллы, ни дома. Спартак убедил управителя по доброй воле снабдить гладиаторов всем, что для них было нужно, во избежание насилия и смертоубийства.

Таким образом, гладиаторы могли поесть и выпить вина, чтобы подкрепить свои силы, и по приказанию Спартака запаслись съестными припасами на три дня. Что касается мужественного фракийца, который уже несколько дней не имел отдыха и больше суток ничего не ел, – он едва прикоснулся к пище и питью, но нашел на вилле римского патриция нечто такое, что доставило ему большое утешение. Здесь содержалось девяносто невольников для различных полевых и домашних работ; между ними был также лекарь, грек, по имени Дионисий Эвдней, на обязанности которого лежало пользование больных невольников и господина виллы во время его пребывания здесь. Этот лекарь осмотрел с большим вниманием руку рудиария и, вправив вывихнутую кость, забинтовал руку надлежащим образом и посоветовал Спартаку восстановить свои силы сном и покоем, предупредив его, что в противном случае он рискует захворать серьезно, так как у него уже была довольно сильная лихорадка вследствие утомления, изнурения и тревог, пережитых им за эту неделю бурных треволнений.

Поэтому Спартак, отдав Борторидже самые полные и подробные инструкции, растянулся на удобной постели и проспал до позднего утра. Хотя он приказал галлу разбудить себя на заре, но Борторидже, по совету врача Дионисия Эвднея, не стал тревожить его сон. Когда Спартак встал, освеженный и подкрепленный, чувствуя в душе прилив веры и надежды, солнце уже ярко озаряло прелестную виллу и окружающие ее холмы; по одну сторону открывались крутые Апеннинские горы, покрытые лесом, а по другую – расстилалась длинная и привлекательная перспектива городов и вилл, которые тянулись вплоть до самого моря.

Спартак созвал всех рабов Долабеллы на площадку виллы и сопровождении управителя и надсмотрщика отправился в тюрьму, – тюрьмы имелись на всех виллах и дачах, принадлежавших римлянам, где помещались те рабы, которые были закованы в цепи и работали в железных наручниках и ножных оковах. Спартак выпустил на свет божий более двадцати несчастных заключенных и собрал их вместе с другими на вышеупомянутой площади. Здесь в горячей и ясной речи он объяснил этой толпе рабов, большей частью греков, почему бежали из Капуи он и его товарищи по несчастью, о задуманном им деле, исполнению которого он отныне посвятил всю свою жизнь. Яркими красками описал Спартак святость своих целей, возвращение прав угнетенным, отнятых тиранической властью притеснителей, уничтожение рабства, освобождение всех людей, – эти благороднейшие задачи войны, к которой он приготовлялся.

– Те из вас, кто желает сделаться свободным и кто предпочитает жалкой жизни, на которую он осужден, честную смерть с мечом в руке на бранном поле, те из вас, кто храбр и силен духом и кто готов вынести все беспокойства, неприятности и опасности войны против покорителей всех народов, те из вас, кто чувствует весь позор цепей, – пусть возьмет какое ни на есть оружие и следует за нами.

Разумные и красноречивые слова Спартака произвели необычайное действие на душу этих несчастных, забитых, но не вконец утративших чувство своего человеческого достоинства. Посреди пламенных криков восторга и радостных слов более восьмидесяти человек из этих обездоленных взялись за топоры, косы и трезубцы и приняли присягу, которая связывала и объединяла всех братьев Союза угнетенных.

Спартак, Борторидже и самые доблестные из гладиаторов вооружились теми немногими мечами и копьями, которые нашли на вилле Долабеллы. Фракиец поручил каждому из гладиаторов одного новобранца, чтобы они перелили в душу своих новых братьев усердие и мужество. Построив в боевом порядке свою небольшую когорту, в которой уже насчитывалось сто пятьдесят человек, Спартак за два часа до полудня вышел из виллы Долабеллы и направился к Неаполю через поля и виноградники, по пустынным проселочным тропинкам.

Скорым маршем, без помехи, отряд гладиаторов под вечер, по команде Спартака, сделал привал в нескольких милях от Неаполя близ патрицианской виллы. Фракиец приказал своим приверженцам запастись оттуда провиантом на следующие три дня и взять все оружие, которое они там найдут; при этом строго запретил им насилие и грабеж.

Через два часа он ушел оттуда, уводя за собой еще пятьдесят рабов и гладиаторов, которые, разбив свои оковы, покинули своего надсмотрщика и свои карцеры на патрицианской вилле, чтобы вместе со Спартаком отдать свою жизнь славному делу свободы.

Ночью Спартак продолжал свой поход со знанием и предусмотрительностью, которые сделали бы честь самому опытному полководцу. Он вел свою рать по извилистым дорогам и, двигаясь зигзагами по полям и прелестнейшим душистым пригоркам, лежавшим между Неаполем и Ателлой, останавливался у каждой виллы и у каждого загородного дома, чтобы забрать оружие и призвать рабов к следованию за собой. Таким образом, он дошел на рассвете дня к подножию Везувия, к той дороге, которая из Помпеи вела по окраине этой горы к увеселительным дачам патрициев, разбросанным по всему склону горы вплоть до того места, где начинались дремучие леса и скалистые обрывы.

Мили за две от Помпеи Спартак остановился. Он занял несколько садов, которые тянулись по сторонам дороги, и за кустами акаций, мирта и розмарина, запахом которых был пропитан окружающий воздух, укрыл своих приверженцев, теперь их было более трехсот человек. Здесь он приказал им дождаться, храня глубокое молчание, восхода солнца.

Вскоре на высочайшей вершине горы, которая в темноте как будто касалась своей макушкой лазоревого свода небес, утопая в их синеве, появились сероватые и беловатые облачка; они становились все светлее и светлее, словно тончайшие струи дыма, предшествующего пожару, который внезапно вспыхивал на окраинах недалеких Апеннинских гор и самого Везувия.

Облачка из белых становились розовыми, из розовых пурпурными и вскоре принимали вид тончайших покровов, сверкающих золотом. Гора, которая только что была мрачной и черной массой гранита, сразу окунулась в волны яркого света, которые обрисовывали ее величавые контуры, оттеняли ее уступы, одетые темными и густыми лесами, черные пропасти, зиявшие между слоями пепла и лавы, и открытые, залитые солнцем, пышные склоны ее, тянувшиеся вокруг на целые мили, словно чудный ковер, затканный цветами и зеленью и разостланный у подножия горного великана – Везувия.

В те времена Везувий имел совершенно другой вид, чем ныне: он не страшил и не грозил своими извержениями. В настоящее время признано бесспорным, что вулканические извержения выходили из его недр в самые отдаленные времена, о которых не сохранилось воспоминания в описываемую нами эпоху; это мнение достаточно подтверждается наслоениями лавы, которые тянутся на много миль вдоль этой горы и на которых оски построили Стабию, Геркуланум и Помпею. Но с незапамятных времен огонь, клокотавший в недрах Везувия, не нарушал райского благополучия этих прелестных склонов, где под кровом темно‑синего, как сапфир, неба, окруженные мягкой и теплой атмосферой, счастливо жили народы, воспетые поэтами, как обитатели преддверий Елисейских полей, дыша чистым благовонным воздухом и погружаясь в чудную прохладу серебристо‑зеленых вод Тирренского моря.

Только подземные расселины да землетрясения, время от времени потрясавшие Кампанью, нарушали спокойное блаженство; но явления эти были так часты и в то же время причиняли так мало вреда, что к ним здесь привыкли и о них даже не думали. По той же причине вся нижняя часть Везувия была роскошным скоплением садов, виноградников, рощ, вилл, дворцов, оливковых и фруктовых насаждений, так что казалась одним громадным сплошным садом, одним огромным городом.

Зрелище, которое представляли в это утро Везувий и весь Неаполитанский залив при блеске лучезарного дневного светила в момент его появления, было так величественно, так великолепно, так грандиозно, что из груди гладиаторов и их вождя вырвался невольный крик восхищения, а затем все словно замерли, безмолвные, удивленные, в восторженном созерцании этой обворожительной панорамы. Неподалеку от них виднелась Помпея, словно брошенная среди морских волн, богатая и роскошная Помпея: ее еще скрытые стены напоминали о том участии, которое десять лет назад жители ее принимали в союзнической войне против римлян. Сулла, желая оказать жителям Помпеи милосердие, разрушил только стены. А неподалеку от Помпеи лежали развалины сожженной Стабии, где только местами выглядывали редкие дома, свидетельствуя о беспощадной жестокости того же самого Суллы. Наконец, Спартак оторвался от очарования, которое навевает на душу этот дивный солнечный восход. Он обратил свои взоры на вершину горы, щуря глаза, чтобы лучше рассмотреть, куда шла дорога, вымощенная лавой, на которой находились его гладиаторы, – доходила ли она до самого верха горы. Но дремучие леса, которые становились чаще к вершине Везувия, мешали Спартаку определить, где кончалась эта дорога. Подумав немного, он решился послать Борторидже с тридцатью самыми ловкими из своих молодцов для рекогносцировки дороги. Сам он, с главной частью рати, обойдет соседние виллы и смежные загородные дома, чтобы раздобыть оружие и освободить рабов; отряд же из семидесяти гладиаторов останется под прикрытием этих изгородей на главном пункте дороги; здесь Борторидже, закончив свою рекогносцировку, и Спартак, вернувшись из осмотра, сойдутся снова до наступления полудня.

Все было сделано так, как приказал фракиец. Через три часа возвратившийся Борторидже нашел Спартака. Раздобыв новое оружие и увеличив свою рать еще двумястами воинов, набранных среди рабов и гладиаторов в соседних виллах, рудиарий образовал из своих пятисот молодцов когорту и разделил ее на пять рот (манипулов). В одну роту вошло только восемьдесят человек самых молодых и самых отважных гладиаторов, которых он мог вооружить копьями и дротиками и которых поэтому, постоянно следуя военному порядку в римских войсках, он назвал копейщиками, и начальство над ними отдал Борторидже. А другим четырем ротам – каждая состояла из ста человек – он дал следующие названия: косарей – тем, что были вооружены косами, рецариев – тем, которые вооружились трезубцами и вертелами; две роты, вооруженные мечами, ножами и другим коротким оружием, Спартак назвал фракийцами. Над каждым десятком солдат поставил декана, в каждой роте – двух центурионов, низшего и высшего, который являлся в то же время ротным командиром. И тех и других Спартак выбрал из семидесяти гладиаторов, убежавших с ним из Капуи, потому что знал их преданность делу и мужество и мог вполне положиться на них.

Борторидже сообщил Спартаку, что дорога, на которой они находились, тянулась на две мили в окружности по прелестнейшему склону горы, затем переходила в обрывистую и узкую тропинку, которая вела по лесу на вершину горы; на известной высоте тропинка эта терялась окончательно в неприступных пропастях и утесах.

– О!.. после стольких испытаний, – воскликнул Спартак, сияя от радости, – великие боги начинают оказывать покровительство нашему делу! Итак, поднимемся, братцы, туда, в эти лесные чащи, где вьет свое гнездо орел и где дикие звери имеют безопасное пристанище от людских обид и посягательств. Там и водрузим наше знамя освобождения; там рать свободы разобьет свой не великий пока лагерь. Судьба не могла бы предоставить нам более удобного места… Вперед!

В то время как гладиаторская когорта двинулась в поход на вершину Везувия, Спартак удержал возле себя, назвав их по именам, девять гладиаторов из школы Лентула. Он щедро снабдил их деньгами и приказал им отправиться поскорее, каждому по различной дороге: трем в Рим, трем в Равенну и трем в Капую, чтобы известить своих товарищей по несчастью, находившихся в школах этих трех городов, что Спартак с пятьюстами солдат стал лагерем на Везувии. Пусть идут сюда все они, поодиночке, ротами, легионами, кому как удастся и как можно скорее, драться за свободу.

Посылая по три человека в каждый из названных городов, Спартак рассчитал, что в худшем случае, если бы даже из его девяти посланцев было убито несколько человек, по крайней мере трое дойдут до назначенного места. Спартак отпустил девять гладиаторов, наказывая им держать себя хитро и осторожно. Затем фракиец быстрым шагом догнал передовой отряд колонны, которая поднималась на вершину горы.

Вскоре когорта гладиаторов миновала дорогу, которая шла между садами, жилыми строениями и виноградниками, и вступила в лесистую часть горы. Чем круче становился подъем, тем полнее ощущалось отсутствие людей и безмолвие, царившие в этих лесных чащах, где мелкий кустарник постепенно сменился терновником, падубом, вязом, столетними дубами и гигантскими тополями.

В начале восхождения на гору гладиаторы натыкались на целые толпы поселян и крестьян, направлявшихся с корзинами и ослами, нагруженными овощами и плодами, на соседние рынки в Помпею, Неаполь и Геркуланум. Люди эти, полуизумленные, полуиспуганные, смотрели подозрительным и боязливым оком на этот длинный ряд вооруженных молодцов. Но когда они углубились в лесную чащу, то лишь изредка им попадался навстречу какой‑нибудь пастух, овцы и козы которого паслись в кустах и на утесах, и среди окружающего безмолвия звуки горного эхо печально повторяли жалобное блеяние этих жалких стад.

После двухчасового утомительного восхождения на гору когорта Спартака подошла к широкой площадке на вулканическом утесе в нескольких сотнях футов от самой высокой точки Везувия, покрытой широкой, хотя и неглубокой полосой снега, словно огромной белой простыней.

Здесь Спартак приказал своим солдатам остановиться. Пока они отдыхали, он осмотрел всю эту площадку, которая с одной стороны примыкала к утесистой, круто спускавшейся тропинке, по которой пробрались сюда гладиаторы, а с другой стороны – к высоким и неприступным скалам с острыми отвесными склонами, отделявшими эту площадку от главной вершины Везувия. С третьей стороны площадка, занятая Спартаком, выходила на другой склон горы, у подножия которой, после целого ряда крутых спусков и утесов, поросших лесом, виднелась вся прелестная долина виноградников, оливковых деревьев и зеленеющих лугов, составлявших цветущие и обширные территории Нолы и Ночеры, тянувшиеся вплоть до подножия Апеннинских гор, вершины которых величественно вырисовывались вдали на горизонте. Спуск и восхождение с этой стороны были еще затруднительнее, чем со стороны Помпеи, вследствие чего эта высота была почти недоступной для нападения.

Наконец, с юга, откуда открывался вид на Салерно, место, избранное Спартаком для своего лагеря, представляло прочную и неодолимую крепость, потому что утес, на котором находилась площадка, с этой стороны круто обрывался в глубокое и страшное ущелье, окруженное почти с каждой стороны высочайшими кручами, которые делали из этого ущелья нечто вроде волчьей ямы. Внутренние стены были недоступны не только для людей, но даже козы не могли бы вскарабкаться на них.

Ущелье это, в которое едва проникал свет через множество расселин в скалах, заканчивалось гротом, откуда внезапно открывался доступ к той пышной и цветущей части горного хребта, которая на целые мили тянулась вплоть до долины.

Тщательно исследовав эту местность, Спартак остался в высшей степени доволен ею; ему казалось, что нельзя было вообразить себе более удобного местоположения для его войска, пока не подойдут вспомогательные силы из Капуи, Рима и Равенны. Он тотчас же приказал одной из двух рот фракийцев взяться за топоры и секиры и идти в ближайшую чащу нарубить лесу, чтобы зажечь костры для защиты гладиаторов от сильных ночных заморозков, которые на такой высоте в феврале месяце были, по всей вероятности, весьма чувствительны.

Тем временем он поставил небольшой караул с восточной стороны площадки, которая была почти неприступна сама по себе, и караул, составленный из полуроты, – с той стороны, которая выходила на Помпею и с которой он поднялся на эту вершину. С того времени эта вершина долгое время называлась лагерем гладиаторов.

К вечеру вернулись те солдаты, которые ходили за дровами: они принесли не только топливо для костров, но также массу зеленых ветвей и свежих сучьев, что дало им возможность – насколько это дозволила скалистая почва горы – устроить для себя палатки и шалаши. А между тем все гладиаторы под руководством самого Спартака загородили тропинку, по которой поднялись сюда, огромными древесными стволами и большими каменными глыбами; они вырыли позади этой баррикады широкий ров и покрыли древесные стволы и камни землей, так что соорудили нечто вроде крепостного вала с той единственной стороны, откуда их лагерь мог подвергнуться нападению. За этим валом разместились солдаты той полуроты, которая должна была стоять здесь караулом. Рота разделилась на множество патрулей, которые расположились на различном расстоянии одни от других, так что ближайшие часовые находились в полумиле от лагеря гладиаторов.

Вскоре последние, утомленные трудами и тягостями этих дней, улеглись спать, и с наступлением ночи все затихло и успокоилось на этой площадке, где пламя еще не вполне догоревших костров, вспыхивая и потрескивая, озаряло спавших гладиаторов и сероватые скалы, служившие тоном для этой фантастической сцены.

Один Спартак бодрствовал. Его мощная фигура, прямая и неподвижная, посреди этих скал, этого пустынного безмолвия, полуозаренная мерцающим блеском лагерных огней, – резко выделялась в этом полусвете, и воображение могло принять ее за одного из тех исполинов, которые пошли войной на Юпитера и которые, по сказанию поэтов, поселились возле Везувия, когда приготовились нагромоздить одни горы на другие, чтобы взять приступом небо.

Среди этого торжественного затишья всего земного Спартак уже некоторое время следил с глубочайшим вниманием за светлой точкой, которая сияла на одном из судов, стоявших в Помпейской гавани.

Но в то время как глаза его, по‑видимому, были заняты этим зрелищем, ум его погрузился в бездну дум и размышлений, которые мало‑помалу увлекли его далеко от тех мест, где он находился. Одна мысль, чередуясь за другою, одно воспоминание, теснясь за другим, перенесли его душой в родные горы его Фракии; перед ним пронеслись ранние годы его детства, былое счастье, промчавшееся так быстро, словно дуновение нежного ветерка. Лицо его, которое при этих воспоминаниях стало спокойным и ясным, снова омрачилось, когда его мысленному взору представились нашествие римлян, кровопролитные битвы и поражения фракийцев, истребление стад, разграбление домов и рабство дорогих его сердцу и…

Внезапно Спартак, уже более двух часов погруженный в эти волны воспоминаний и дум, вздрогнул и стал прислушиваться: ему показалось, что со стороны горной тропинки, по которой гладиаторы поднялись на эту высоту, послышался отдаленный гул. Но все пребывало безмолвным; только изредка легкий порыв ветра колыхал ветви деревьев в лесных чащах нижнего склона горы.

Спартак уже собирался пойти лечь в палатку, которую, несмотря на его живейшее сопротивление, товарищи его соорудили для него из древесных ветвей, покрыв эту палатку козьими и овечьими шкурами, взятыми ими во дворцах и виллах, где они побывали за два дня до этого. Но, сделав несколько шагов, Спартак снова приостановился, еще раз прислушался и пробормотал:

– Вот тебе и на!.. Ведь это солдаты поднимаются на гору!.. – Повернувшись к насыпи, устроенной вечером, он прибавил вполголоса, как бы говоря с самим собой: – Уже! Я никак не ожидал этого!

Спартак не успел еще подойти к тому посту, где половина гладиаторской роты стояла караулом, смутный гул которой доносился до него, как вдруг, среди ночной тишины, раздался звучный и ясный голос передового часового, грозно окликнувший:

– Кто идет?..

И тотчас же затем еще громче голос прибавил:

– К оружию!

Позади насыпи все пришло в смятение: все гладиаторы, которые не спали, схватились за оружие и построились в боевую линию позади вала.

В эту минуту к караулу подошел Спартак с мечом в руке.

– Готовьтесь к нападению… но с этой стороны неприятелю не войти к нам, – добавил он спокойно.

– Нет! – загремели, как один человек, гладиаторы.

– Пусть один из вас поднимет тревогу в лагере и от моего имени прикажет сохранять порядок и молчание.

Между тем на оклик часового те, которые взбирались на гору, ответили лозунгом гладиаторов: постоянство и победа! В то время как прибежал декан с восемью или десятью солдатами для того, чтобы опросить новоприбывших, весь лагерь пришел в движение в мгновение ока, и без шума, без замешательства каждый гладиатор взял свое оружие и занял место в своей роте. Когорта выстроилась, словно она состояла из старых легионеров Мария и Суллы, готовая дружно и мужественно отразить нападение какого бы то ни было врага.

В то время как декан опрашивал с надлежащими предосторожностями отряд, подошедший близко к лагерю, Спартак и караул за валом стояли в молчании, внимательно прислушиваясь к тому, что происходило на горной тропе. Вдруг они услыхали радостный возглас декана:

– Это Эномай!

И все гладиаторы, бывшие с ним, повторили:

– Это Эномай!

И вот в ту же минуту послышался громовой голос германца:

– Постоянство и победа! Да, товарищи, это я с девяносто тремя нашими братьями, убежавшими поодиночке из Капуи.

Легко представить себе, какую радость возбудил этот приход в душе Спартака. Он стремительно бросился за вал навстречу Эномаю, и оба гладиатора обнялись с большим жаром, хотя Эномай старался сдерживать себя, чтобы не повредить вывихнутую руку рудиария.

– О, мой милый Эномай! – воскликнул фракиец с выражением самой глубокой привязанности. – Не надеялся я, что увижу тебя так скоро!

– Я тоже не думал, что так будет, – отвечал германец, гладя своими громадными ручищами русые волосы Спартака и целуя его несколько раз в лоб.

Эномай рассказал Спартаку, что он отчаянно сопротивлялся в продолжение часа римским когортам; затем последние разделились: одна рота продолжала драться с гладиаторами лицом к лицу, а другая двинулась по улицам Капуи, чтобы захватить Эномая с тыла. Поняв их намерение, он оставил баррикады, воздвигнутые на улице, и, зная наверное, что гладиаторам, которые убежали со Спартаком, достаточно было часа для того, чтобы спастись от преследования римлян, решился бежать. Он уговорил гладиаторов, сражавшихся с ним, разойтись в разные стороны и спрятаться на всю ночь, где удастся, а на другой день переодеться и выйти из города поодиночке. Они должны были присоединиться к нему под арками водопровода, где Эномай обещался дожидаться товарищей вплоть до вечера следующего дня. Двадцать гладиаторов пали в ночной схватке близ школы Лентула. Из ста двадцати человек, которые вместе с ним отражали нападение римлян, а затем разошлись в разные стороны, только девяносто три гладиатора поодиночке сошлись у водопровода, где он их поджидал. Они отправились прошлой ночью и окольным путем подошли к Помпее, здесь случайно повстречались с одним из посланцев Спартака в Капую и получили от этого гонца точные указания, где расположился лагерь беглецов из школы Лентула.

В лагере гладиаторов возбудил большое ликование приход шестой роты. Костры снова запылали: приготовили скромное угощение, за которым новоприбывшим предложили хлеб, сухари, сыр, фрукты и орехи. И посреди беспорядочной сутолоки раздавалось разом несколько голосов: знакомые и приятели узнавали друг друга, затем следовали приветствия, обнимания и расспросы вроде следующих:

– Ах, и ты здесь?

– Как поживаешь?

– Откуда вы все пришли?

– Как добрались сюда?

– Это место отлично расположено для обороны…

– Да, здесь мы в безопасности.

– А что было в Капуе?

– А наши товарищи?

– А Тарминд?

– Бедняга!..

– Он умер?

– Как настоящий герой!

– А Помпидий?

– Он здесь, с нами… Эй, Помпидий!

– А школа Лентула?

– Она разойдется вся, как один человек.

– Все они придут сюда?

– Все!

Немало времени прошло в оживленных разговорах, обетах, надеждах, возбужденных в сердцах товарищей Спартака этим прибытием помощи, и только после полуночи все снова затихло в стане мятежников.

Когда взошло солнце, десять человек из рабов и гладиаторов по приказанию Спартака взялись кто за пастушеский рожок, кто за флейту или свирель, заиграли на своих инструментах и разбудили спавших гладиаторов.

Как только они встали, тотчас же построились в боевом порядке. Спартак и Эномай на построении дали новые распоряжении, внося полезные изменения, воодушевляя каждого солдата и снабдив каждого по возможности полным вооружением. Затем был сменен караул. Из лагеря были отправлены две роты: одна – за съестными припасами, а другая – за дровами.

Все же гладиаторы, оставшиеся на площадке, по примеру Спартака и Эномая, с помощью топоров и других земледельческих орудий, которых у них в лагере было великое множество, принялись выкапывать из окружных скал камни. Последние предназначались для метания их в неприятеля рукой или пращами, которые им удалось приготовить с помощью того небольшого запаса веревок, которым они располагали. Камней этих, которые гладиаторы тщательно оттачивали с одной стороны, были собраны громадные кучи в лагере, главнейшим образом со стороны Помпеи, откуда следовало наверняка ожидать нападения.

Так провели повстанцы весь день и всю следующую ночь. Но на рассвете дня часовые разбудили их криком, призывающим гладиаторов к оружию. На этот раз то были две римские когорты числом около тысячи солдат; они взбирались на гору под предводительством трибуна Тита Сервилиана, чтобы атаковать гладиаторов в их убежище.

Сервилиан узнал два дня спустя после той бурной ночи, когда ему посчастливилось помешать восстанию десяти тысяч гладиаторов школы Лентула, что Спартак и Эномай с несколькими сотнями мятежников отправились на Везувий, разграбляя виллы, через которые проходили, – что было неверно, а молва раздувала и преувеличивала, по обыкновению, сущность фактов, – и призывая к свободе и оружию всех невольников, которые им попадались на пути. Поэтому трибун побежал в капуанский сенат, собравшийся в страхе и ужасе в храме Юпитера. Сервилиан высказал, что им было сделано для спасения Капуи и Римской республики, а затем попросил позволения сказать, что, по его мнению, оставалось предпринять для полнейшего подавления мятежа в самом его начале.

Зная, что подавление этого восстания могло принести за собой большие почести и повышение по службе, отважный юноша доказывал сенату, как опасно оставить Спартака и Эномая на воле хотя бы в течение нескольких дней, потому что к ним будут убегать ежечасно рабы и гладиаторы, пополняя ряды мятежников и увеличивая опасность: необходимо было броситься за ними в погоню, настигнуть, изрубить в куски и вернуться с их головами, воткнутыми на копья, чтобы выставить их в школе Лентула Батиата для устрашения десяти тысяч гладиаторов.

Совет этот понравился капуанским сенаторам, которые уже пережили столько тревожных часов, испуганные восстанием гладиаторов. Страх совершенно перевернул вверх дном вялый покой их сладкого и беспечального существования, поэтому они охотно приняли предложение Тита Сервилиана и издали указ, в котором предлагалась награда в два таланта за головы Спартака и Эномая; эти гладиаторы приговаривались тем же указом, как люди бесчестные по своему званию, ставшие еще бесчестнее вследствие того, что сделались разбойниками, вместе со своими товарищами к распятию на кресте, причем запрещалось, под страхом строжайших наказаний, свободным людям и рабам оказывать беглецам какую бы то ни было помощь.

Другим указом капуанский сенат вручал трибуну Титу Сервилиану начальство над одной из двух когорт легионеров, находившихся в Капуе; другая же когорта вместе с городской милицией, под предводительством центуриона Попилия, оставалась для охраны школы Лентула и защиты города. Титу Сервилиану было дано в то же время полномочие собрать в соседнем городе Ателла другую когорту. С этими силами ему повелевалось идти на гладиаторов, чтобы в самом начале подавить эту безумную попытку мятежа.

Указы эти были отнесены для подписи префекту Мецию Либеону, который еще не успел оправиться от здоровенного пинка, которым его угостил Эномай, и, потеряв способность мыслить от страха, уже два дня не вставал с постели, мучимый сильнейшей лихорадкой. Несчастный готов был подписать не только два указа, но целых десять тысяч таких указов, лишь бы надолго устранить от себя рискованную необходимость снова провести ночь, подобную той, после которой у него еще трепетала душа и болели бока.

Таким образом, Тит Сервилиан отправился ночью того же дня; в Ателле он взял другую когорту и во главе своих тысячи двухсот солдат подошел по кратчайшей дороге к Везувию, куда, как он узнал от жителей деревень и окрестностей, удалились гладиаторы. Ночь он провел на склоне горы, а с ранней зарей, после краткого и горячего воззвания к своим солдатам, повел их на вершину горы. С восходом солнца Сервилиан подошел со своим войском к стану гладиаторов.

Несмотря на то что римские когорты шли осторожно и в молчании, ближайший к неприятелю караул услыхал их приближение и увидал их гораздо раньше, чем они подошли. Его призывный крик к оружию был повторен следующим ближайшим караулом, и тревога распространилась одновременно по всем караулам, которые быстро удалились за бруствер, где стояли гладиаторы с камнями и пращами, приготовляясь встретить римских легионеров градом камней.

Когда среди уединения горных скал гулко и резко раздался призыв к оружию и эхо неприступных пещер повторило его, между тем как гладиаторы поспешно строились в боевом порядке, трибун Сервилиан, поднимаясь бегом, первый дал страшный сигнал к атаке, который мало‑помалу повторили тысяча двести голосов его легионеров. Крик этот скоро принял размеры рева морских волн в бурю, – то был ужасный, внушающий страх врагам рев слона, традиционный крик, с которым римские легионы бросались в атаку. Как только Сервилиан и голова первой когорты очутились у неприятельского вала, пятьдесят гладиаторов, которые стояли позади него, осыпали римлян жесточайшим градом камней.

– Вперед!.. Вперед во имя Юпитера созидающего!.. Смелей, ребятушки! Этому сброду не запугать нас! – воскликнул трибун, отважно бросаясь вперед. – Мы одним духом будем в лагере этих разбойников и перережем их всех до последнего.

И, несмотря на ушибы к раны, причиненные этим каменным ураганом, который разразился над ними и который по мере их приближения к стану гладиаторов становился чаще, сильнее и гибельнее, римляне продолжали бежать к валу; приблизившись к нему, они наконец могли употребить свое оружие в дело, с яростью бросая дротики в тех гладиаторов, которых не защищал вал.

Тогда крики и вопли стали оживленнее, и стычка перешла в ожесточенное кровопролитие.

А в это время Спартак с высоты скалы, на которой стояли стройные ряды его солдат, окинул неприятельское войско взглядом, достойным Ганнибала и Александра Македонского, и сразу обнаружил грубую ошибку, сделанную по легкомыслию юношеской отваги римским полководцем. Сервилиан вел своих солдат плотно сомкнутой колонной по узкой тропинке, где невозможно было фронту развернуться далее десяти рядов и где, наоборот, эта глубокая и плотная масса должна была неминуемо подвергнуться граду камней, которыми осажденные могли засыпать ее с уверенностью, что ни один камень не упадет напрасно. Спартак понял эту ошибку и тотчас же извлек из нее все преимущество, которое только дозволяло извлечь положение, занятое им. Он велел своим солдатам подвинуться вперед и построил их в две линии на всем протяжении площадки с той стороны, откуда шла атака, и приказал им без перерыва изо всей силы швырять камни в неприятеля.

– Через четверть часа, – воскликнул Спартак, который в числе первых поднялся на вал, бросая камни в римлян, – они обратятся в бегство, а мы погонимся за ними с мечами и изрубим их в куски.

Случилось именно то, что он предугадал. Трибун Сервилиан вместе со многими отважными легионерами храбро протиснулся на вал. Здесь, сражаясь с гладиаторами копьями, римляне пытались проникнуть за вал. Но помимо мужественного сопротивления, которое они здесь встретили, они не могли употребить в дело копий и мечей из‑за плотности собственного строя, их нестерпимо колотил каменный град, ежеминутно падавший на них все чаще, повреждая щиты и кольчуги, покрывая лица синяками, оглушая и повергая наземь силой ударов. Очень скоро колонна осаждающих пошатнулась, пришла в смятение, попятилась назад, скучиваясь в беспорядке. Сервилиан охрипшим от усилия голосом требовал от своих солдат невозможного, а именно, чтобы они «стойко» держались против урагана; но в передних рядах, которым доставалось особенно сильно от неприятельских камней, произошло большое замешательство: легионеры топтали друг друга, падали одни на других и очень скоро обратились в бегство.

Тогда гладиаторы перескочили через вал и погнались с копьями и мечами за римлянами; последние, увлекаемые вниз крутым спуском горы, вскоре пришли в полное расстройство. Этот длинный ряд солдат с высоты вала, откуда теперь за ними устремились свирепые гладиаторы, до самого тыла римской колонны, который вследствие бегства обратился в голову ее, представлялся издали огромным змеем, извивавшимся по склону горы.

Эта короткая битва, так неожиданно обратившаяся в поражение римлян, замечательна тем, что более двух миль ни беглецы, ни преследователи не могли остановиться, – они неудержимо опрокидывались, валились одни на других. Гладиаторы по той же причине не могли остановиться. Теснота тропинки, почти отовсюду окруженной скалами и лесом, и крутизна спуска дали этому человеческому потоку роковое движение: подобно снежной лавине он мог остановиться только у подножия горы.

И действительно, только в том месте, где горная тропа переходила в большую дорогу и спуск становился более отлогим, беглецы получали возможность рассыпаться по близлежащим полям и соседним садам, подобно бурному потоку, затопляющему подножие горы. Только там и гладиаторы могли развернуть свой фронт, преследуя легионеров, рубя и коля их направо и налево.

Сервилиан остановился у прелестного загородного дома; трибун ослабевшим голосом призывал солдат своих собраться вокруг него и храбро сопротивляться гладиаторам; но его услышали немногие, и еще меньшее число ратников сплотилось около него, чтобы встретить лицом к лицу бешеный натиск врага. В другом месте центурион Кай Элпидий Солоний собрал вокруг себя около пятидесяти легионеров, вооруженных мечами, поставив перед преследователями живую преграду. То здесь, то там старшие воины из тех, что участвовали в победах над тевтонами и кимврами с Марием, над греками и Митридатом с Суллой, пытались также собрать горсть смельчаков и поправить дело, но их геройские усилия были бесполезны, потому что самая большая часть легионеров в смятении, беспорядке и паническом страхе обратилась в бегство, и каждый думал отныне лишь о спасении своей собственной шкуры.

Спартак с ротой гладиаторов набросился на Сервилиана и его молодцов, дравшихся с ним рядом. Завязалась ожесточенная кровопролитная сеча. Но Сервилиан пал, сраженный рукой Спартака; число гладиаторов прибывало с каждой минутой, – римляне были обессилены и изрублены в куски. Эномай в то же время одним ударом меча снес голову храброму центуриону Солонию и вместе со своими товарищами истребил тех немногих римлян, которые продолжали еще сражаться.

Поражение двух римских когорт было полное. Более четырехсот легионеров пали мертвыми. Свыше трехсот раненых и не раненых были взяты в плен. По приказанию Спартака они были обезоружены и отпущены на все четыре стороны. У победителей было убито человек тридцать да ранено пятьдесят.

После полудня гладиаторы, нагруженные добычей, все одетые в кольчуги, отнятые у неприятеля, с их копьями и дротиками в руках, опоясанные их мечами и щитами, вернулись в свой стан на Везувии. Они принесли с собой огромное количество оружия, чтобы снабдить им своих товарищей по несчастью, которые не замедлят прийти к ним на помощь многочисленными толпами.

Страница 12 из 25«‹111213 ›»

Предыдущая Следующая