XV. Спартак разбивает наголову другого претора и побеждает великие искушения
Между тем в Риме стали не на шутку задумываться над оборотом войны с гладиаторским вождем в Кампаньи после поражения Публия Вариния при Аквино. Римляне со стыдом признавали смелость, отвагу и, до известной степени, военные способности человека, имевшего в своем распоряжении пятьдесят тысяч вооруженных гладиаторов. Он овладел со своей пятидесятитысячной ратью всей Кампаньей, и в этой провинции, за исключением нескольких мелких и незначительных городов, все следы римского владычества были отныне уничтожены. Спартак угрожал взятием Самниума и Лациума – этих, так сказать, оплотов Рима, и опасность становилась настолько серьезной, что невозможно было относиться к ней с легкомыслием и бороться против нее с презрительной небрежностью.
Поэтому в комициях того года почти единодушно народ и сенат избрали Кая Анфидия Ореста заместителем претора Публия Вариния и поручили новому претору сломить силу гладиаторов и подавить их восстание, покрывшее позором римское оружие. Анфидий Орест, вельможа сорока пяти лет, был опытным военным деятелем; он прослужил в течение многих лет военным трибуном, три года квестором и уже раз был, во время диктатуры Суллы, претором. Своей доблестью и проницательным умом он снискал высокое доверие и расположение как у народа, так и у сената.
Было решено, что с наступлением 681 года – следующего за тем, к которому относятся события, рассказанные нами в пяти предыдущих главах, – Анфидий Орест с тридцатитысячным войском отправится в Лациум. Новый претор надеялся ближайшей весной совершенно уничтожить силы Спартака.
Наступила весна – яркое солнце сияло на лазурном небе. Земля покрылась роскошным ковром сочной зелени и благоухающими цветами; воздух огласился сладким пением разноголосых пташек. Отовсюду повеяло таинственным сладострастием весеннего пробуждения природы, призывавшей все живое к любви, – а войска римлян и гладиаторов двинулись друг на друга, первое из Лациума, а второе из Кампаньи, чтобы оросить потоками человеческой крови зеленеющие нивы Италии.
Анфидий Орест вышел из Норбы и по Аппиевой дороге дошел до Фунди и расположился здесь лагерем, заняв такие позиции, которые давали ему возможность выгодно воспользоваться движением своей многочисленной конницы в шесть тысяч человек.
Через несколько дней Спартак прибыл в Формию и стал здесь лагерем на двух холмах, откуда открывался вид на Аппиеву дорогу. Отсюда со своей трехтысячной кавалерией он произвел рекогносцировку неприятельского лагеря, чтобы осмотреть его позиции и разведать о его намерениях.
Претор Анфидий Орест, бывший гораздо способнее всех полководцев, с которыми до сего дня сражался Спартак, ринулся на него со своей грозной конницей и после небольшой стычки, стоившей, однако, гладиаторам потери ста человек, принудил их поспешно ретироваться к Формии.
Здесь Спартак стал ждать нападения неприятеля, полагая, что легко доставшийся успех ободрит его на дальнейшие действия. Но вождю гладиаторов пришлось напрасно ждать более пятнадцати дней: Анфидий был не такой человек, чтобы так легко попасться в засаду.
Тогда Спартак прибегнул к одной из тех военных хитростей, которые всегда имеются в запасе у всех великих полководцев. Ночью, соблюдая полнейшую тишину, он двинулся из лагеря с восемью легионами, оставив Эномая с двумя остальными легионами и с конницей. Всю ночь он шел вдоль морского берега, при этом он уводил с собой заложниками и земледельцев, и рыбаков, которые ему попадались по дороге, людей всякого возраста и обоего пола, чтобы до неприятеля не могла дойти никакая весть об его походе.
Он прошел усиленным маршем через лес, который прикрывал и ныне прикрывает сбоку Террачину; дорогу ему указывали местные дровосеки и угольщики. Затем, выйдя из леса, Спартак стал лагерем на опушке его, с тылу неприятеля, в нескольких милях от последнего.
Немало изумился Орест, обнаружив себя окруженным таким образом. Он всеми способами старался удержать рвение своих легионов; вызываемые пращниками гладиаторов римляне громко требовали, чтобы претор вывел их на бой.
Спартак напрасно прождал неприятеля восемь дней. Орест решительно отказался принять вызов при этих неблагоприятных для него условиях. Тогда вождь гладиаторов придумал воспользоваться своей позицией. В один прекрасный день Орест узнал, к великому своему удивлению и ужасу, через своих разведчиков, что, кроме лагеря, который гладиаторы устроили себе у Террачинского леса, они расположились также в укрепленной позиции между Фунди и Интерамной, а также между Фунди и Пиверно, имея таким образом войска по обеим сторонам Аппиевой дороги.
Действительно, Спартак, идя длинными обходами ночью, скорым маршем, провел четыре легиона под начальством Граника из Интерамны на возвышенное место, где они расположились лагерем и укрепили его широкими рвами и грозными частоколами. Для этого Спартак заставил усердно работать двое суток двадцать тысяч гладиаторов. А в это самое время Крикс со своими двумя легионами занял и укрепил указанную ему Спартаком позицию между Фунди и Пиверно.
Таким образом, вождь гладиаторов со всех сторон обложил своими войсками Анфидия Ореста, принуждая его выйти на бой, если только претор не предпочтет сдаться через неделю вследствие голода.
В самом деле, претору не оставалось иного выбора: чтобы выйти из этого стесненного положения, ему приходилось волей‑неволей атаковать один из гладиаторских лагерей, но с какой бы стороны он ни двинулся, он не мог рассчитывать на успех. Легионы Граника или легионы Крикса могли, во всяком случае, выдержать нападение в течение трех часов, а в то время Крикс подошел бы на помощь Гранику или Граник – на помощь Криксу. Спартак набросился бы на претора с тыла. Последним на место битвы явился бы Эномай, чтобы обратить поражение римлян в кровопролитную сечу.
Печальные думы осаждали Ореста, который день и ночь ломал себе голову над тем, как избежать грозившей ему гибели. Легионы его упали духом. Сперва солдаты роптали втихомолку, а затем стали громко обвинять претора в неспособности и трусости. Они с ужасом вспоминали позор Кавдинского ущелья. Они во всеуслышание говорили, что Анфидий Орест в данном случае выказал большее незнание военного дела, чем консулы Постумий и Ветурий. Последние попали в беду вследствие преграды, поставленной самой природой, тогда как Анфидий по собственной оплошности очутился запертым в теснине, созданной неприятелем искусственно.
В таком положении находились дела, когда претор вздумал прибегнуть к лживому посредничеству жрецов. К этому средству слишком часто обращаются еще малодушные, недалекие, а также хитрые люди, пользуясь человеческой трусливостью и потребностью невежественного народа взывать к помощи сверхъестественной силы с целью властвования над сознанием большинства людей.
Итак, в римском лагере были заказаны великие жертвоприношения в честь Юпитера, Марса и Квирина, чтобы боги эти открыли авгурам, как следовало поступить и что следовало предпринять для спасения римского войска от неминуемой гибели от рук гладиаторов.
Справа от претория в римском лагере находилось место, где совершались жертвоприношения. Здесь был устроен жертвенник из земляной насыпи, с углублением наверху, в котором зажигался огонь; сбоку жертвенника было отверстие для возлияний вина. Он был обнесен копьями, покрытыми венками из роз и других цветов. Вокруг него собирались жрецы трех богов – Юпитера, Марса и Квирина, – одетые все трое в длинные белые шерстяные мантии; на головах у них тоже были белые шерстяные колпаки. По правую сторону жрецов стояли авгуры, тоже в жреческом одеянии, с изогнутым жезлом, точь‑в‑точь как нынешний епископский посох. За ними следовал священно‑служитель, который вел жертвы к алтарю и должен был их убить, и другой, который должен был заколоть меньших жертвенных животных. На обоих жрецах были надеты длиннополые мантии с пурпурной отделкой. Первый из них брался правой рукой за топор, который он нес на плече, второй выхватывал широкий и острый нож с ручкой из слоновой кости. Оба, вместе с фламинами (жрецами) и авгурами, надевали на голову венки из цветов и обертывали шею длинной лентой, которая ниспадала до самого низа, а к ней подвязывались по длине ее кисточки из белой и красной шерсти. Такими же венками, лентами и кистями украшали голову и шею быка, овцы и свиньи, которые были назначены для жертвоприношения. Затем открывалось торжественное шествие младших священнослужителей. Они несли деревянную «колотушку», которой жрец должен был оглушить быка ударом в затылок, лепешку из белой муки, серебряный ящичек с благовониями, серебряную чашу, служившую для наполнения кадильницы, амфору с жертвенным вином и патеру (род чаши) для совершения священных возлияний. Шествие закрывал хранитель священных кур, который нес в клетке этих священных животных. Затем шли музыканты, которые должны были играть во время возлияний.
За жертвенным кортежем шло все римское войско, исключая тех солдат, которые стояли караулом у ворот лагеря, у окопов и у ограды.
Когда вся процессия разместилась вокруг жертвенника, в присутствии претора Кая Анфидия Ореста, жрецы, совершив установленные омовения, бросили благовония в кадильницы, осыпали мукой жертвы, возложили на жертвенник священную лепешку и сделали обрядные возлияния вина. Затем старший жрец с помощью своих служителей, подняв голову быка кверху (только при жертвоприношениях богам ада голова жертвы опускалась долу), сперва ударил животное «колотушкой» по лбу, затем убил его топором. Другие жрецы в это время закалывали меньших жертвенных животных. Жертвенник окропили их кровью, и часть их мяса была сейчас же положена на огонь, горевший посреди жертвенника.
Внутренности жертв были тщательно уложены на бронзовую доску с углублением посредине, установленную на четырех ножках из того же металла.
Внутренности были переданы авгурам, которые, приняв серьезнейший вид, занялись изучением по ним будущего. Хотя в описываемую эпоху идеи греческой философии и быстрое распространение учения Эпикура уже вытеснили среди большинства римского юношества нелепые верования в богов и еще более нелепые и зловредные верования в лживые проделки жрецов, но в народных и невежественных массах еще коренилось глубокое чувство благоговения к богам. Из тридцати тысяч человек, собравшихся вокруг жертвенника авгуров в фундийском лагере, – все эти люди были храбрые солдаты, привыкшие к опасностям, – ни один ни словом, ни движением не нарушил ни на мгновение порядка священной церемонии, продолжавшейся довольно долго. Только часа через полтора авгуры объявили, что будущее, разгаданное по внутренностям жертвенных животных, сулило римлянам благоприятный исход.
Затем наступила очередь кормления священных кур. Последних морили голодом в течение долгого времени. Как только им бросили зерно, они принялись жадно клевать его при бешеных рукоплесканиях и радостных кликах всех солдат, которые видели в этом необычайном аппетите кур явное доказательство божественного покровительства Юпитера, Марса и Квирина. Все эти три бога намерены были даровать победу римскому войску.
Этих счастливых предзнаменований было достаточно, чтобы ободрить суеверных римлян. Тотчас же прекратились жалобы и проклятия солдат, и снова были восстановлены условная дисциплина и доверие к полководцу. Анфидий поспешил воспользоваться этим хорошим настроением своих легионов и решился привести в исполнение план, придуманный им с целью выйти из затруднительного положения, в которое его поставил Спартак, с наименьшей потерей для римских легионов.
На следующий день после того, когда внутренности жертв и кормление кур предсказали римлянам победу, в лагере Спартака появилось пять перебежчиков из лагеря Анфидия. Их привели к вождю гладиаторов, и все они, в различных выражениях, рассказали одну и ту же басню: претор будто бы порешил выйти этой же ночью из своего укрепления, ринуться на гладиаторов, стоявших возле Формии, разбить их и скорым маршем двинуться на Кальви, чтобы укрепиться в Капуе. Бегство свое из римского лагеря дезертиры объяснили нежеланием быть изрубленными в куски, не имея никакой надежды на успех. Они говорили, что план Ореста неминуемо должен был разбиться о железный круг, в который заключил Спартак римские легионы.
Спартак выслушал с величайшим вниманием россказни пяти перебежчиков. Он задал им тысячу вопросов, устремив на них огромные голубые глаза, словно пронизывавшие их насквозь. Перебежчики смутились и не раз давали сбивчивые ответы, которые резко противоречили их предыдущим речам. После долгого молчания, в продолжение которого фракиец задумчиво поник головой на грудь, он наконец поднял голову и проговорил, словно рассуждая сам с собой:
– Я понял… да… так и есть… – Затем, обращаясь к одному из ординарцев, стоявшему возле него в преториате, которых был принужден избрать, прибавил: – Отведи, Флавий, этих людей в палатку и скажи, чтобы стража не спускала с них глаз.
Ординарец вышел, уводя дезертиров.
Спартак простоял еще несколько минут в молчании, затем позвал к себе начальника легиона, Артаче, отвел его в сторону и сказал ему:
– Перебежчики эти – просто шпионы.
– Не может быть! – воскликнул пораженный фракиец.
– Их подослал Анфидий Орест, чтобы ввести меня в заблуждение.
– Вот как!
– И заставить меня поверить, что он сделает нечто совершенно противоположное тому, что действительно сделает.
– Почему ты так думаешь?
– В настоящую минуту Оресту более всего желательно разбить наши силы со стороны Рима, а вовсе не со стороны Капуи… Чтобы проложить себе путь сквозь стену мечей, которой мы его окружили, ему неминуемо придется потерять немало солдат. Укрепившись в Капуе, он оставляет Лациум открытым для нас. Из Лациума до ворот Рима рукой подать, а следовательно, он должен употребить все усилия, чтобы пройти к Риму и защитить его от наших нападений. Рим – основание всех его действий. Защищая Рим, он может всегда держать нас в страхе и зависимости, даже с более малочисленным войском, чем его теперешнее. Итак, понятно, что он хочет рискнуть на отчаянное усилие с этой стороны, а вовсе не со стороны Формии, как уверяли меня по его наущению его пять дезертиров.
– Клянусь Меркурием, ты говоришь дело!
– Поэтому под вечер мы выйдем из лагеря и ближним лесом перейдем на ту сторону Аппиевой дороги. Там мы займем самую крепкую позицию, какую только можно будет найти. Таким образом, мы приблизимся к Криксу, на которого, если не ошибаюсь, завтра утром двинутся все римские легионы. Эномай выступит со своим лагерем в этот же вечер из Формии и станет ближе к неприятелю.
– Ты еще крепче затянешь кольцо, которым так тесно окружил неприятеля, – с искренним восхищением заметил молодой фракиец, понявший теперь весь план Спартака, – и…
– И какой бы путь он ни избрал, – прервал Спартак, – при этой позиции я еще более обеспечиваю себе победу над ним. Если бы он и двинулся на Эномая, мы будем в состоянии скорее подоспеть на помощь германским легионам, раз последние станут ближе к Фунди.
Спартак позвал трех приближенных солдат и приказал им мчаться во весь опор в лагерь Эномая, чтобы передать ему распоряжение немедленно передвинуть свои легионы к Фунди. Гонцы были отправлены и к Криксу, чтобы предупредить его о вероятном нападении на него Ореста в самом скором времени.
В полночь, соблюдая глубокую тишину, Эномай приказал своим легионам остановиться близ холма, густо поросшего тернием и лесом. Здесь они расположились лагерем. Хотя небо заволокло тучами и пошел мелкий холодный дождик, пронизывающий солдат до костей, Эномай, сам первый подавая пример своим воинам, приказал им тотчас же окопать рвами и обнести частоколом их новый лагерь.
Случилось именно то, что предугадал Спартак: на заре дозорные Крикса увидели приближающегося неприятеля.
Галл вывел тотчас же из лагеря два легиона, бывшие у него под командой и выстроенные им уже с двенадцати часов ночи. Он приказал пращникам двинуться на неприятеля быстрым маршем и атаковать его дротиками и камнями.
Орест уже приготовился к сражению. Как только были пущены в его воинов первые дротики, он двинул на гладиаторов своих велитов (легкую рать) и пращников.
Но едва римские велиты начали метать дротики в гладиаторов, как последние поспешили отступить к главному корпусу, и трехтысячная конница римлян кинулась на пращников гладиаторов. Крикс приказал своему войску отступить, но его пехота не могла удалиться достаточно скоро. Римская конница настигла ее, производя в ней смятение и резню. Потеря гладиаторов была очень велика: более четырехсот человек в одно мгновение были изрублены в куски. Но, на их счастье, большой речной поток задержал движение римлян, и гладиаторы успели укрыться за рекой.
Тогда Крикс подошел с первым легионом, стоявшим у реки, и на римлян, которые скучились на другом берегу ее, посыпался целый град дротиков; они были вынуждены отступить в беспорядке.
Орест снова пустил в дело свою конницу. Ему надобно было поторопиться, – каждую минуту можно было ожидать прибытия новых сил на помощь Криксу. Римляне ринулись на гладиаторов с такой страшной стремительностью, что третий легион Крикса сильно пострадал и расстроился. Но гладиаторы не падали духом. Пример и слова доблестного Арторикса ободряли их. Сам Крикс дрался в первом ряду, рубя мечом направо и налево. Гладиаторы встретили натиск римлян с таким неустрашимым мужеством, что бой обратился в кровопролитнейшую, свирепую резню.
Небо было пасмурно, и дождь продолжал моросить. Печально раздавались кругом звяканье оружия и дикий крик сражающихся.
Но с правого фланга гладиаторов приближался другой римский легион. Едва Борторидже двинулся ему навстречу, во главе четвертого легиона гладиаторов, как последний легион Ореста также стал наступать на правый фланг гладиаторов. Отныне исход битвы зависел от численности. Крикс понял, что его десять тысяч солдат будут вырезаны все до последнего, если Спартак не подоспеет к нему на помощь через полчаса. Не зная, успеет ли Спартак вовремя подойти, Крикс приказал Борторидже ретироваться в должном порядке; сам же, продолжая сражаться, приказал и третьему легиону отступить к лагерю.
Но отступление это не могло обойтись без тяжелых потерь для гладиаторов, которых римляне преследовали по пятам. Для спасения всех гладиаторы должны были пожертвовать двумя когортами.
Эти тысячи галлов сражались как герои. Они падали не только полные отваги, но почти с радостью; в короткое время умерло более четырехсот галлов под ударами мечей в грудь. Гладиаторы, успевшие войти в лагерь, побежали к ограде и осыпали римлян такой тучей камней и дротиков, что принудили их ретироваться и прекратить сражение.
Орест приказал трубить к отступлению. Легионы его порядком поредели после этой упорной двухчасовой сечи: нужно было привести их в порядок. Решено было идти на Пиверно, и Орест внутренне поздравлял себя с успехом своей военной хитрости, посредством которой он удалил Спартака от Террачины и отодвинул его силы к Формии.
Но не успел авангард римского войска пройти двух миль по Аппиевой дороге, как пращники легионов Спартака атаковали левый фланг преторианских легионов, направлявшихся через Пиверно к Риму.
Увидев это, Орест пал духом. Тем не менее он приказал своим полкам остановиться, двинул часть конницы на пращников Спартака, и в то же время выстроил свои легионы таким образом, что два из них встали лицом к Спартаку, а два – тылом к первым – приготовились дать отпор Криксу: Орест понял, что Крикс снова обрушится на него.
В самом деле, едва схватились пятый и шестой легионы гладиаторов с римлянами, как уже Крикс вышел из лагеря со своими двумя легионами, значительно поредевшими вследствие большого числа убитых и раненых, и бешено ринулся на войско претора.
Началась кровопролитная и ожесточенная резня. Уже полчаса яростно сражались обе стороны, не уступая друг другу ни в доблести, ни в хитрости, как вдруг на вершине холмов, закрывавших Фунди от взоров сражающихся, показался авангард легионов Эномая. При виде битвы, происходившей на равнине, гладиаторы бросились с ужаснейшими криками на римские легионы. Окруженные с трех сторон и не имея возможности сопротивляться постоянно возраставшему числу гладиаторов, римляне начали поддаваться и скоро обратились в бегство, отступая по Аппиевой дороге к Пиверно.
Гладиаторы преследовали беглецов, и Спартак приказал всем своим легионам, не переставая, рубить неприятеля мечами с тыла. Только таким образом можно было парализовать действия римской конницы; если бы последняя вздумала атаковать гладиаторов, ринувшихся за римлянами врассыпную, то одновременно ей пришлось бы рубить и валить бежавших римлян.
Последним прибыл на поле брани корпус Граника. Приход этого корпуса завершил победу гладиаторов. Победители произвели страшную резню в римском войске: убито было более семи тысяч человек да около четырех тысяч взято в плен. Одна лишь конница почти без потерь добралась до Пиверно. Туда же ночью подошли остатки разбитых легионов.
Гладиаторам эта кровопролитная битва стоила более двух тысяч убитых и стольких же раненых.
На рассвете следующего дня, пока гладиаторы с честью хоронили своих павших в бою товарищей, претор Анфидий Орест ретировался с остатками своего войска в Норбу.
Так плачевно закончился второй поход римлян на Спартака. Грозное имя вождя гладиаторов стало страшить жителей Рима и возбудило также серьезные опасения в сенате.
Через несколько дней после битвы при Фунди Спартак созвал военный совет из начальников гладиаторских войск. Единогласно все признали невозможность предпринять что‑либо против Рима, где каждый гражданин был в то же время солдатом: благодаря этому Рим мог выставить в самый короткий срок стодесятитысячное войско. Поэтому порешили устремиться на Самниум, а оттуда на Апулию, чтобы собрать всех невольников, которые пожелали бы восстать против своих угнетателей.
Спартак так и сделал. Не встретив никаких препятствий, он проникнул во главе своего войска в Самниум, а оттуда двинулся в Апулию.
Между тем весть о поражении претора Ореста при Фунди возбудила в Риме сильное смятение. Сенат созвал тайное заседание, чтобы серьезно подумать о том, как прекратить это восстание, разросшееся в серьезную войну, покрывшую позором римские войска.
Никто не знал, какое решение было принято римскими сенаторами. Узнали только, что в ту же ночь консул Марк Теренций Варрон Лукулл в сопровождении нескольких слуг, без знамен и без ликторов, в одежде частного человека отправился из Рима по дороге через Прэнэстэ.
Два месяца спустя после вышеописанной битвы Спартак стоял лагерем со своим войском близ Венузии. Он был занят формированием двух новых легионов, одного из фракийцев и другого из галлов, – все это были невольники, прибежавшие из апулийских городов пополнить ряды воинственных гладиаторов. В одно прекрасное утро, около двенадцати часов, ему доложили о прибытии в его стан посланника от римского сената.
– Ого! Клянусь громами Юпитера! – воскликнул Спартак, и в глазах его блеснул луч радости. – Как низко пала гордость римского народа, если римский сенат не стыдится вступать в переговоры с презренным гладиатором!.. – Спустя минуту он прибавил: – Клянусь великими богами Олимпа, я должен жить по правде и совести и совершить немало великих дел, коль скоро они даруют мне такие почести и дают мне возможность воспользоваться ими!
Завернувшись в свой повседневный плащ темного цвета (императорскую мантию Спартак надевал лишь в торжественные дни, чтобы доставить удовольствие своим легионам), он сел на низенькую скамейку у входа в свою палатку. Спартак обернулся к Арториксу, к Эвтибидэ и другим пяти или шести приближенным лицам, с которыми вел дружескую беседу, когда ему доложили о прибытии посла от сената.
– Извините меня, что более не могу оставаться в вашем обществе, – сказал он, улыбаясь. – Мне было бы гораздо приятнее беседовать с вами, чем с римским посланником… Но я должен его выслушать!
Отпустив соратников приветливым жестом руки, он приказал:
– Введи сюда сенатского посланника!
Посланник и его четверо провожатых были введены несколькими гладиаторами. По обычаю, глаза у прибывших были завязаны.
– Вот, римлянин, ты и в преториуме нашего лагеря, перед лицом нашего вождя, – сказал посланнику военный декан.
– Привет тебе, Спартак! – сказал тотчас же важным и твердым голосом римлянин, с достоинством делая приветственный жест правой рукой по направлению к тому месту, где, по его предположению, должен был находиться Спартак.
– Приветствую также и тебя! – отвечал фракиец.
– Мне надобно переговорить с тобой наедине, – продолжал посланник.
– Ты и останешься со мной один, – отвечал Спартак.
Затем, обратившись к декану и к солдатам, которые сопровождали римлян, Спартак сказал:
– Отведите их в соседнюю палатку, снимите повязку с их глаз и угостите их хорошенько.
Когда декан, гладиаторы и провожатые посланника удалились, Спартак подошел к последнему, снял повязку с его глаз и указал ему рукой на небольшую деревянную скамейку напротив той, на которой сидел сам.
– Садись, – пригласил он его. – Можешь досыта насмотреться на лагерь презренных и подлых гладиаторов.
Он уселся опять на свое место, наблюдая пытливым взглядом за патрицием, посланным к нему из Рима. О благородном происхождении посланника свидетельствовала его туника, обшитая широкой пурпурной каймой.
Это был человек пятидесяти лет, высокого роста, плечистый, дородный, с седыми, коротко остриженными волосами, с благородными выразительными чертами лица. Поступь у него была величественная, несколько надменная, не скрывавшая, однако, изящной вежливости, которая проглядывала в улыбке, в наклоне головы и в телодвижениях его, когда он отвечал на речи Спартака. Как только была снята повязка с его глаз, он стал пристально рассматривать вождя гладиаторов.
Они стояли друг против друга в молчании, обмениваясь взглядами. Спартак заговорил первый:
– Прошу тебя, садись. Конечно, эта скамейка – не курульное кресло, к которому ты привык, но все же тебе будет удобнее на ней, чем стоя.
– Благодарю тебя, о Спартак, за твою любезность, – отвечал патриций, усаживаясь против Спартака.
Тут он обратил взор свой на огромный лагерь, открывавшийся с высоты холма, где находился преториум. Он не мог удержаться от восклицания, выражавшего удивление и восторг:
– Клянусь великими богами!.. Только у Кая Мария видел я такой лагерь!..
– Э! – отвечал с горькой иронией Спартак. – Но то был римский лагерь, а мы – только презренные гладиаторы.
– Я не для того явился сюда, чтобы препираться с тобой, или унижать тебя, или выслушивать презрительные намеки, – с достоинством заметил римлянин. – Брось свой насмешливый тон, о Спартак, ты видишь, что я восхищен и удивлен.
Он замолчал и еще долго, глазами опытного ветерана, любовался на прекрасное устройство лагеря.
Затем, снова обращаясь к Спартаку, сказал:
– Клянусь Геркулесом, Спартак, ты родился не для того, чтобы быть гладиатором.
– Ни я, ни те шестьдесят тысяч несчастных, которые, как ты видишь, расположились здесь лагерем, ни миллионы людей, равных вам и которых вы поработили грубой силой завоевателей, не родились для того, чтобы быть невольниками себе подобных.
– Рабы существовали испокон веков, – отвечал посланник, с сожалением качая головой. – Они явились с того дня, как человек поднял меч на другого человека. Человек – волк для другого по своей природе, по своему характеру. Поверь, Спартак, твоя великая душа мечтает о недосягаемом: законом природы суждено, чтобы одни были господами, а другие – рабами. Так всегда было и будет вечно.
– Нет, не всегда существовали эти несправедливые различия! – пылко воскликнул Спартак. – Они явились с того времени, как земля не стала давать плодов для всех своих обитателей; с того времени, как человек, сотворенный земледельцем, перестал обрабатывать землю, на которой родился и из которой должен был извлекать свою пищу; с того времени, как справедливость, жившая посреди земледельцев, покинула поля и переселилась на Олимп. Тогда‑то породились чрезмерные желания, необузданные вожделения, роскошь, алчность, распри, войны, гнусная резня…
– Да разве ты хочешь вернуть людей к их первобытному состоянию?.. И возможно ли это?
Спартак замолчал, потрясенный и почти сраженный этим столь простым и в то же время столь грозным вопросом, который показывал ему почти полную невозможность осуществления его высоких идеалов. А патриций продолжал:
– Если бы с тобой соединился державный римский сенат, и тогда тебе не увидеть торжества твоего предприятия. Одни лишь боги властны изменить человеческую природу.
– Да если даже неизбежно должны существовать на земле богатые и бедные, – молвил Спартак после минутного молчания и раздумья. – Неужели необходимо, чтобы существовали рабы? Неужели необходимо, чтобы на потеху победителям бедные гладиаторы резали и убивали друг друга? Да разве этот кровожадный и свирепый инстинкт, присущий диким зверям, нераздельно связан с человеческой природой и составляет непременное условие человеческого счастья?..
Римлянин замолчал, в свою очередь, перед этими суровыми вопросами и опустил голову, охваченный глубокой думой.
Спартак прервал наступившее молчание и спросил у своего собеседника:
– Зачем ты приехал?
Патриций оправился и отвечал:
– Я – Кай Руф Ралла, всадник. Меня послал к тебе консул Марк Теренций Варрон Лукулл с двумя поручениями.
Спартак улыбнулся своей полунасмешливой, недоверчивой улыбкой и быстро спросил:
– Во‑первых?
– Предложить тебе возвратить за условную цену римлян, взятых тобой в плен во время битвы при Фунди.
– А затем?..
Посланник, казалось, смутился. Он открыл рот, как бы собираясь что‑то сказать, остановился, затем заговорил:
– Ответь мне сперва на высказанную мной просьбу.
– Я возвращу вам четыре тысячи пленных за десять тысяч испанских мечей, десять тысяч щитов, десять тысяч кольчуг и сто тысяч дротиков. Все эти вещи должны быть сделаны лучшими мастерами в ваших лучших оружейных.
– Как?.. – спросил разгневанный и удивленный Кай Руф Ралла. – Ты требуешь… Ты хочешь, чтобы мы сами доставили тебе оружие для продолжения войны с нами?
– И повторяю тебе, что требую оружие самого лучшего качества. Оружие это должно быть доставлено в мой лагерь в двадцатидневный срок, иначе я не возвращу четыре тысячи пленных.
Затем, через минуту, Спартак прибавил:
– Я мог бы заказать все эти вещи в соседнем городе, но это потребовало бы гораздо больше времени, что для меня неудобно: за эти дни у меня набралось два новых легиона, для которых требуется полное вооружение, и…
– И именно потому, – с яростью отвечал посланник, – ты оставишь у себя наших солдат, взятых тобой в плен, и не получишь оружия. Мы – римляне; Геркулес и Аттилий Регул подали нам пример, что, как бы ни была велика жертва, никогда не следует делать того, что может обратиться во вред отечеству и принести выгоду врагу.
– Прекрасно, – спокойно возразил Спартак. – Через двадцать дней вы мне пришлете требуемое оружие.
– О, клянусь Юпитером!.. – вскричал Руф Ралла с плохо скрытым бешенством. – Или ты не понимаешь, что я тебе говорю?.. Не будет у тебя оружия, повторяю тебе: не будет! Пусть пленные остаются при тебе.
– Ладно, ладно, – нетерпеливо отвечал Спартак, – мы это увидим… А теперь передай мне второе предложение консула Варрона Лукулла. – И снова он насмешливо улыбнулся.
Римлянин помолчал несколько минут, затем заговорил спокойным, мягким и вкрадчивым голосом:
– Консул поручил мне предложить тебе сложить оружие.
– О! – мог только воскликнуть пораженный Спартак. – А на каких условиях?
– Ты любишь и взаимно любим римской матроной знатнейшего происхождения, так как благородная Валерия происходит от Сабина Волуза, пришедшего в Рим с Тацием в царствование Ромула, основателя римского государства, а Волуз Валерий Публикола был первым консулом Римской республики.
При первых словах Руфа Раллы Спартак встал; лицо его вспыхнуло, и глаза загорелись гневом. Но понемногу он овладел собой. Побледнев, он снова сел на свое место и спросил у римского посланника:
– Кто говорит это?.. Что знает об этом консул?.. Да и какое вам дело до моих привязанностей?.. Разве они могут иметь какое‑нибудь отношение к войне, которую я веду с Римом?.. Что общего между ними и миром, который вы мне предлагаете?
Посланника смутил этот ряд вопросов. Он пролепетал несколько односложных слов, которые было трудно разобрать. Наконец, как бы решившись, он быстро и самоуверенно заговорил:
– Ты любишь Валерию Мессалу, вдову Суллы, которая также любит тебя. Сенат, желая снять с нее нарекание, которому ее может подвергнуть эта любовь, готов сам упросить Валерию стать твоей женой, а когда ты станешь супругом ее, консул Варрон Лукулл предлагает тебе на выбор два рода деятельности. Жаждешь ли ты боевых подвигов? Ты будешь назначен квестором под начальством Помпея в Испании. Желаешь ли спокойствия домашнего очага? Ты будешь послан префектом в один из городов Африки по собственному выбору. Таким образом ты можешь иметь возле себя Постумию, дочь твоей преступной любви к жене Суллы. В противном случае девочка эта будет отдана под опеку Фауста и Фаусты, других детей диктатора, и ты не только потеряешь всякое право на нее, но потеряешь также всякую надежду когда‑нибудь обнять ее.
Спартак поднялся во весь рост. Вытянув горизонтально левую руку, правой рукой он поглаживал бороду; губы его насмешливо улыбались, а глаза, устремленные на римского посланника, метали молнии гнева и презрения. Но римлянин, занятый своей речью, не замечал этого. Когда он перестал говорить, гладиатор продолжал смотреть на него, покачивая головой и слегка время от времени отбивая такт правой ногой. После долгого молчания он спросил спокойным, почти тихим голосом:
– А мои товарищи?
– Они должны разойтись. Рабы должны вернуться в свои тюрьмы, а гладиаторы – в свои школы.
– И… – сказал Спартак, медленно отчеканивая свои слова, – и… всему будет конец?..
– Сенат забывает и прощает.
– Великое ему спасибо!.. – воскликнул с насмешливым хохотом вождь гладиаторов. – Как добр, как милостив, как великодушен сенат!
– А что же еще? – надменно спросил Руф Ралла. – Сенату следовало бы велеть распять на крестах всех этих мятежных рабов, а он вместо того прощает. Или этого недостаточно?
– А!.. слишком много, наоборот!.. сенат прощает врагу во всеоружии, врагу‑победителю… В самом деле, никогда еще не бывало примера такого высокого великодушия!
На мгновение он замолчал, а затем сказал с горечью:
– Итак, целые восемь лет своей жизни свои умственные способности и привязанности своей души я посвятил справедливому, святому, благородному делу: подвергал себя всяческим опасностям, заставил шестьдесят тысяч своих товарищей по несчастью взяться за оружие, вел их к победе, чтобы сказать им в одно прекраснее утро: «Вы принимали за победу поражения. Мы не можем добиться свободы. Возвратитесь к вашим господам и наденьте опять на свои сильные руки кандалы». И ради чего все это?..
– Или ты ставишь ни во что честь, которую даруют тебе, варвару, – из презренного рудиария ты превращаешься в римского квестора или префекта, да притом еще тебе даруют в жены римскую матрону?
– Вот куда простирается держава римского сената! Он распоряжается не только всей землей, но даже привязанностями своих жителей!
Оба собеседника помолчали немного. Затем Спартак спокойно спросил:
– А если гладиаторы не захотят послушаться моих уговоров и советов разойтись?
– Тогда… – сказал медленно и нерешительно римский патриций, опустив глаза и теребя полу своей тоги, – тогда… такой искусный полководец, как ты… ведь в конце концов ты действуешь лишь для блага этих несчастных… такой искусный полководец всегда найдет способ провести войско… в трудные места…
– Где консул Марк Теренций Варрон Лукулл, – сказал Спартак, внезапно побледнев, словно мертвый, тогда как глаза его, сверкавшие гневом и ненавистью, придавали лицу его грозное выражение, резко противоречившее спокойствию его речи, – ожидает его со своими легионами и окружает его. Тогда по необходимости войску придется сдаться, все произойдет тихо и гладко, а консул вдобавок может приписать себе честь этой легкой и заранее условленной победы. Не так ли?
Римлянин еще ниже опустил голову на грудь и молчал.
– Не так ли? – закричал Спартак громовым голосом, от которого вздрогнул Руф Ралла.
Он поднял лицо свое близко к лицу Спартака, но глаза и все лицо последнего пылали таким гневом, что римлянин невольно отступил назад.
– Клянусь всеми богами Олимпа, – сказал фракиец суровым и угрожающим голосом, – поблагодари богов своих, что этот низкий и презренный гладиатор умеет уважать права народов и что гнев, который бушует во мне, не в состоянии помрачить моего разума и заставить меня забыть, что ты явился сюда в качестве посланника… Низкий и коварный, как твой сенат, как твой народ, ты явился предложить мне предательство, самое подлое, самое гнусное предательство!.. Ты явился искушать самые заветные чувства души моей!.. Ты пытался подкупить во мне человека, любовника, отца, чтобы добиться победы обманом там, где победу может дать только сила оружия…
– Перестань, варвар! – воскликнул с негодованием Руф Ралла, отодвигаясь на два шага и впиваясь в Спартака воспаленным взглядом. – Ты, кажется, забыл, с кем ты говоришь!
– Ты – злой и малодушный консул Рима. Марк Теренций Варрон Лукулл, ты забыл, где ты находишься и с кем говоришь! А! ты думал, что я тебя не знаю?.. И ты явился сюда под вымышленным именем, тайно и обманом попытаться подкупить мою душу, о которой судил по своей собственной душонке, и ты считал меня способным на те подлости, которые способен сам совершить, злой и коварный человек!.. Уходи… вернись в Рим… собери новые легионы и выходи драться со мной на открытом поле. Там, если ты посмеешь стать со мной лицом к лицу, как стоишь сегодня, там дам я тебе ответ, достойный твоих гнусных предложений.
– И ты надеешься или воображаешь, жалкий безумец, – возразил консул Варрон Лукулл с видом величайшего презрения, – что долго в состоянии продержаться в борьбе с нашими легионами? Ты обольщаешь себя мыслью, что одолеешь окончательно силу и могущество Рима?..
– Я надеюсь отвести в их дома этих несчастных рабов. Там, в наших землях, я надеюсь возбудить против вас, римлян, негодование всех угнетенных народов и положить конец вашему ненавистному и гнусному владычеству. – И повелительным жестом правой руки Спартак пригласил консула выйти вон.
Варрон Лукулл величественно завернулся в свою тогу и собрался уходить, сказав:
– Мы увидимся вновь на бранном поле.
– Да позволят это боги… но я этому не верю.
Теренций зашагал прочь от преториума. Спартак окликнул его:
– Послушай, консул Рима… Так как мне заведомо известно, что немногие из моих солдат, попавшихся во время этой войны к вам в плен, были распяты; так как я вижу, что вы, римляне, не признаете за нами, гладиаторами, общенародных прав, то предупреждаю тебя: если в течение двадцати дней не получу в свой лагерь требуемых оружия и бранных доспехов, то ваши четыре тысячи солдат будут также распяты на крестах.
– Как?.. Ты осмелишься это сделать?.. – вымолвил консул, бледнея от ярости.
– Все позволительно с такими людьми, как вы, для которых нет ничего святого, ничего заветного… с вами – позор за позор, убийство за убийство, резня за резню… Уходи!..
На зов Спартака прибежали воинский декан и гладиаторы, которые привели к Спартаку посланника и его свиту. Им же Спартак приказал проводить римлянина до ворот лагеря.
Оставшись один, фракиец стал прохаживаться перед своей палаткой; самые мрачные и печальные мысли осаждали его душу, и шаги его то замедлялись, то ускорялись.
Спустя некоторое время он позвал к себе Крикса, Граника и Эномая. Он рассказал им о прибытии консула Теренция Варрона Лукулла в лагерь и сообщил им ту часть его предложения, которая не касалась его тайной любви к Валерии.
Громко похвалили соратники благородное поведение Спартака. Их тронуло его великодушное самоотвержение, и они ушли от него, еще более проникнутые любовью и восторженным почтением к своему доблестному другу и верховному вождю.
Спартак вошел в свою палатку с наступлением ночи. Перекинувшись несколькими словами с Мирдзой, которая при виде его задумчивого и хмурого лица старалась нежными ласками рассеять его тревожные мысли, он удалился в то отделение великолепной палатки, устроенной ему солдатами, где находилось его ложе из свежей соломы, покрытое овечьими шкурами.
Спартак снял с себя кольчугу и оружие, которое всегда носил днем, и бросился на свое походное ложе. Но долго не мог он заснуть, беспокойно ворочался, дрожа и вздыхая, и забылся сном только поздно ночью, забыв потушить глиняный светильник, в котором еще тлел фитиль.
Сон его продолжался уже около двух часов, и во сне он сжимал медальон, данный ему Валерией, который он никогда не снимал с шеи, как вдруг его разбудил долгий и страстный поцелуй в губы. Он проснулся, быстро приподнялся на своем ложе и вскричал:
– Кто здесь?..
В то же время он повернулся в сторону, откуда слышалось тяжелое дыхание той, которая его поцеловала. И вот он увидел на коленях у своего ложа Эвтибидэ. Во всей красоте своей, с открытой белоснежной грудью, с разметавшимися по плечам золотистыми пышными косами, она сжимала, словно на молитве, свои крошечные руки и шептала:
– Сжалься, сжалься… Спартак, я умираю от любви!..
– Эвтибидэ! – воскликнул пораженный полководец гладиаторов, еще сильнее сжимая в руках заветный медальон. – Ты, ты здесь?.. зачем ты здесь?..
– Уже столько ночей, – заговорила взволнованным и полусдавленным голосом молодая девушка, дрожа всем телом, – уже столько ночей я прячусь в том уголке, – и она указала на него рукой, – ожидая, пока ты заснешь; а тогда я становлюсь на колени у твоего ложа, я гляжу, не могу наглядеться на твой чудно прекрасный лик, я плачу безмолвными слезами, обожая тебя. Да, я обожаю тебя, Спартак, как обожают богов и даже сильнее, чем обожают богов! Вот уже пять лет, пять долгих лет, пять бесконечных лет, как я люблю тебя, люблю безнадежно, как безумная, как бешеная; презренная тобой, напрасно старалась я изгнать твой образ из своего сердца… Он запечатлен там огненными буквами, и напрасно искала я забвения в наслаждениях, в опьянении, в разгуле пиров и оргий, – всемогущая страсть поглотила меня всю. Напрасно искала я душевного покоя, покинув места, где встретилась с тобой. В Греции ты стоял передо мною, как в Риме. Ни вид родной земли, ни воспоминания о днях невинной юности, ни звуки родной речи, – ничто, ничто не заглушило мучений сердца!.. Я люблю тебя, я люблю тебя, мой ненаглядный Спартак; никакими словами не могу, не умею сказать тебе, как сильно я тебя люблю!.. Так велика сила моей любви к тебе, что она привела к твоим ногам женщину, перед которой преклонялись величайшие мужи Рима!.. Сжалься, сжалься надо мной… не отталкивай меня, молю тебя. Твои презрительные слова могут сделать меня способной на все, на все… даже на самые ужасные и гнусные преступления!
Так молила влюбленная девушка голосом, полным волнения, тоски, схватив руку Спартака, которую покрывала пламенными поцелуями. Во время этого взрыва слов и страсти, хотя и не целомудренной, но пылкой, Спартаку несколько раз бросалась горячая кровь в лицо, затем он вдруг бледнел как полотно, а по жилам его разливался огненный трепет. Все крепче сжимал он в руках медальон с волосами Валерии и Постумии, – в этом талисмане мог он найти силу устоять против очарования красавицы гречанки.
Итак, сделав над собой усилие, он нежно освободил свою руку из крепких и цепких объятий Эвтибидэ. Ласковым голосом, который он старался сделать спокойным, с почти отеческим добродушием, Спартак сказал:
– Тише… успокойся… глупенькая… Я люблю другую женщину… чудную женщину, которая сделала меня отцом… а ты знаешь, Спартак верен своему слову. Как он посвятил свою душу делу угнетенных, будет жить для этого дела и умрет за него… так не станет любить иной женщины, кроме той… Выкинь же из своего разгоряченного воображения всякую мысль обо мне… перестань оказывать мне ласки, которых я не разделяю, и говорить мне о любви, которой я не чувствую к тебе…
– А! клянусь божественными Эринниями! – вскричала глухим голосом Эвтибидэ, заскрежетав зубами, когда при последних словах Спартак тихонько отстранил ее от себя. – Валерия, эта ненавистная, проклятая Валерия, вот кто отнимает тебя от моих ласк, от моих поцелуев!..
– Женщина! – воскликнул презрительным голосом Спартак. Лицо его приняло суровый, угрожающий вид.
Эвтибидэ замолчала, кусая до крови свои белые руки. Вождь гладиаторов, сдерживая свой гнев, прибавил после минутного молчания более спокойным, но столь же суровым голосом:
– Уходи из моей палатки, и пусть твоя нога никогда более не будет здесь. Завтра ты отправишься в штаб Эномая. Ты более не принадлежишь к штату лиц, находящихся при мне.
Куртизанка, опустив низко голову и стараясь заглушить рыдания, колыхавшие ее грудь, медленно вышла из палатки. А Спартак, открыв медальон, поднес его к губам и покрыл поцелуями лежавшие там локоны.
