Спартак - Приключения, страница-

XIX. Битва при Модене. – Мятежи. – Марк Красс на поле действия

Невозможно было сомневаться относительно исхода битвы между Спартаком и Геллием. Пробираясь вперед посреди трупов, Эвтибидэ увидела издали слабое сопротивление римлян неотразимому натиску гладиаторских легионов, которые протянулись длинными рядами справа и слева неприятеля с очевидным намерением взять его с флангов.

В то время как смелая куртизанка остановилась и наблюдала за сражающимися, перед ней промчался как бешеный белый конь под светло‑голубым чепраком и в красивом убранстве. В глазах его стоял ужас, уши были насторожены, он метался между грудами павших воинов, перескакивая через трупы.

Эвтибидэ узнала этого коня: он принадлежал Уцилиаку, юному ординарцу Эномая, она видела, как юноша пал в самом начале кровопролитной битвы этого утра. И у нее была такая же белая лошадь, – она быстро сообразила, какую выгоду могла извлечь из этого коня для своих тайных планов.

Она направилась в ту сторону, где носился испуганный конь, и принялась звать его, прищелкивая языком и пальцами правой руки. Но благородное животное, словно предугадывая готовившуюся ему участь, со страхом убегало от куртизанки все дальше и дальше. Вдруг конь споткнулся, упал, напрасно силясь подняться на ноги; Эвтибидэ подскочила к нему и, схватив за поводья, помогла ему встать.

Поднявшись, животное старалось вырваться из рук Эвтибидэ, тряся изо всех сил головой и поводьями, за которые его удерживала куртизанка, яростно подскакивая, становясь на дыбы и лягая задними ногами. Но молодая девушка продолжала держать коня крепко, в то же время успокаивая его лаской и словами; ретивый конь мало‑помалу присмирел, позволил гречанке погладить себе шею и спину и сполна доверился руке, которая вела его.

А в это время полки консула Геллия, стиснутые со всех сторон постоянно прибывавшими силами гладиаторов, в беспорядке отступали к тому полю, где утром они вырезали германские легионы. Солдаты Спартака бешено преследовали римлян, оглашая воздух свирепыми криками, напоминавшими рев слонов, коля и рубя неприятеля, чтобы отомстить за своих так жестоко перебитых десять тысяч товарищей.

Стук мечей и щитов, громкие и неистовые крики сражающихся приближались; сеча, поначалу неясная и нестройная, с каждой минутой становилась отчетливее и решительнее. Эвтибидэ мрачно смотрела на это зрелище; лицо ее потемнело от гнева, белые зубы судорожно скрежетали от прилива ярости.

– А!.. – воскликнула она вполголоса, словно говоря сама с собой. – Великий Юпитер Олимпийский! есть ли тут справедливость?.. Я ли не старалась увлечь германцев из гладиаторского стана в надежде, что за ними последуют галлы, но галлы остаются в лагере; заставив перебить эти десять тысяч германцев, я понадеялась, что Спартак очутится в железных тисках у обоих консулов, а ему удалось со всеми своими силами поразить Геллия, затем он бросится на Лентула и разобьет его наголову, если уже не сделал этого!.. Да неужели же этот ужасный человек непобедим?.. Клянусь Юпитером Мстителем! Неужели человек этот непобедим?..

А римляне, продолжая сражаться с наступавшими на них гладиаторами, подходили все ближе и ближе к полю утреннего кровопролития. Эвтибидэ, вся бледная от негодования и гнева, держа за повод белую лошадь ординарца, направилась к тому месту, где пал и лежал теперь похолодевший, бездыханный Эномай. Здесь, облюбовав небольшое пространство между двумя грудами изрезанных тел, куртизанка остановилась и, вынув из ножен небольшой и необычайно острый меч (который она подняла, встав с того места, где лежала, притворившись мертвой), быстро вонзила его два раза в грудь бедного коня. Раненое животное бросилось в сторону, испуская громкое отчаянное ржание и пытаясь бежать. Но Эвтибидэ крепко держала коня за поводья, и после нескольких судорожных прыжков он упал на передние колена, а затем распростерся на земле, залитый кровью, которая била ручьями из двух глубоких зияющих ран. Скоро животное умерло в страшных судорогах.

Тогда гречанка прилегла на землю возле мертвого животного и одну из своих ног подсунула ему под шею, так что каждому могло представиться, что лошадь и всадница упали здесь вместе, пораженные неприятельской рукой. Между тем шум битвы усиливался и приближался к тому месту, где лежала Эвтибидэ. Свирепые проклятия галлов и жалобные стоны латинян убедили ее в полнейшем поражении римлян.

Размышляя об этом быстром появлении Спартака, так некстати разрушившем все ее расчеты, о неудавшейся мести, о затруднениях и опасностях новых козней, которые она уже придумывала с целью погубить Спартака и его предприятие, Эвтибидэ испытывала противоречивые чувства, которые, казалось, лишили силы ее члены и ослабили упорную энергию ее духа. Ею овладело какое‑то беспокойство, какая‑то истома, какая‑то непостижимая тоска, подавлявшие пыл ее гнева.

Вдруг ей показалось, что солнечный свет померкнул, окружающие предметы скрылись в густом тумане, и она ощутила острую боль в левой руке. Ощупав ее правой рукой, Эвтибидэ почувствовала, что эта рука вся мокрая: перевязка на ней насквозь пропиталась алой кровью. Лицо Эвтибидэ покрылось мертвенной бледностью; она хотела позвать на помощь, но из ее побелевших и горячих губ вышел лишь слабый стон; она хотела приподняться, но голова ее закатилась назад, и она замерла без слов, без движения. А римляне продолжали бежать, преследуемые гладиаторами с яростью, которая еще усилилась при виде германского легиона, разбитого незадолго перед тем консульским войском. Резня приняла ужасающие размеры: было изрублено более четырнадцати тысяч римлян, так что силы Геллия были вконец разбиты; сам он был ранен и спасся только благодаря быстроте своего коня. Остатки войска Геллия разбежались, потеряв обоз и знамена.

Радость, которую должна была бы принести гладиаторам эта блестящая победа, омрачилась печалью от гибели германцев. Спартак приказал, чтобы в этот день гладиаторы не предавались выражениям ликования, а занялись выполнением печальных обрядов, как подобало похоронному дню.

На другой день этой двойной битвы мятежники занялись сжиганием трупов своих павших братьев: по всем окрестностям пылали огромные костры, на которых сотнями были сложены тела погибших гладиаторов.

Вокруг костра, на который было положено только тело Эномая, безмолвно и грустно столпились все полководцы и выстроились четырехугольником четыре легиона.

Тело славного германского богатыря, покрытое двадцатью семью ранами, сперва омыли и умастили душистыми мазями и благовониями, присланными, по требованию Спартака, устрашенными жителями соседнего города Нурсия; затем его завернули в белый саван из тончайшего полотна, покрыли цветами и возложили на костер. Спартак несколько раз поцеловал мертвое лицо героя; голосом, прерывавшимся от рыданий, весь бледный, с чувством глубокой печали, он сказал ему похвальное слово, припомнил его подвиги, его непобедимое мужество, его благородную душу, а затем, схватив горящий факел, первый зажег костер, который ярко запылал от множества факелов тысячами огненных языков, распространяя дым благовоний.

Прах германца, собранный в полотно из нетленного горного льна, был положен в маленькую бронзовую урну, присланную также жителями Нурсии. Спартак постоянно имел эту урну при себе и хранил ее в числе самых дорогих для себя предметов.

Из десяти тысяч германцев, сражавшихся под начальством Эномая, только пятьдесят семь человек имело некоторые признаки жизни, хотя все они были ранены. Но осталось в живых лишь девять из них, в том числе Эвтибидэ, которая – как полагали ее товарищи – упала, храбро сражаясь, тяжело раненная в левую руку, под своего собственного коня, убитого в ту минуту, когда она, по всей вероятности, мчалась, чтобы передать какое‑нибудь приказание доблестного Эномая. Гладиаторские легионы осыпали молодую девушку единодушными похвалами. Всеобщее восхищение ее мнимой доблестью было так велико, что даже Спартак разделял его. Великодушный и благородный, он и в других чтил эти качества, поэтому он присудил гречанке цивический венок, считавшийся у древних почетной наградой, и сам возложил его на Эвтибидэ в присутствии и при громких одобрениях всех легионов, спустя двадцать два дня после битвы под Нурсией, на самом поле сражения.

Молодая девушка выказала сильнейшее волнение, принимая эту завидную почесть, с мертвенно‑бледным лицом, судорожно трепеща всем телом. Гладиаторы приписали это странное волнение ее женственной скромности, тогда как то было действие запоздалого угрызения совести.

Таким образом, получив награду за свое самоотвержение и доблестное служение общему делу, Эвтибидэ, все еще не вполне оправившаяся от раны, объявила, что желает следовать за войском мятежников, и попросила чести быть занесенной в список ординарцев Крикса. Желание гречанки было удовлетворено с общего согласия Спартака и Крикса.

После двадцатидневного отдыха Спартак вышел из‑под Нурсии и через Апеннинские горы двинулся снова на Пицены, намереваясь пройти в По, а оттуда в Галлию.

После четырнадцатидневного марша Спартак подошел к Равенне. Он стал лагерем в нескольких милях от этого города, чтобы привести в боевой порядок три новых легиона из пятнадцати тысяч невольников и гладиаторов, прибежавших в его стан в последнее время. Начальниками этих новых легионов Спартак назначил свободнорожденного гладиатора Кая Канниция, галла Каста и фракийца Идомея, выказавшего необычайную доблесть в сражениях под Камерино и Нурсией. Спартак выступил вновь в поход по дороге к По с войском из семидесяти пяти тысяч солдат.

Кай Кассий, бывший в это время претором в Галлии по эту сторону Альп, проведав о поражениях двух консулов и об угрожающем приближении Спартака, поспешно собрал войско из римской и союзной милиции, что составило двадцать тысяч; с этой ратью претор перешел По у Пьяченцы с намерением помешать дальнейшему продвижению гладиаторов.

Между тем последние подошли к Болонье и вечером, по обыкновению, стали лагерем неподалеку от этого города, который они не имели намерения осаждать. Спартак объявил гладиаторам, что они должны простоять здесь несколько дней, пока конные разведчики, посланные фракийцем, не соберут точных сведений о намерениях и силах неприятеля.

На заре следующего дня, в то время как гладиаторы были заняты обычными военными маневрами (каждого солдата из пятнадцати тысяч новобранцев обучал военному искусству и дисциплине один из гладиаторов Капуи и Равенны, так как эти гладиаторы составляли отборную силу ветеранов в войске Спартака), Эвтибидэ пришла в палатку великого полководца и вызвала Мирдзу.

Сестра Спартака вышла к ней навстречу, приняла ее радушно и ласково, так как, будучи женщиной, еще более мужчин восхищалась мужеством и отвагой Эвтибидэ.

Среди искренних излияний великодушной сестры Спартака и притворных уверений в расположении коварной гречанки последняя сказала Мирдзе, что питала к ней всегда самую горячую симпатию; в этом огромном лагере, который состоял весь из мужчин и где были только две женщины, весьма естественно, эти женщины должны были соединиться узами самой нежной и преданной дружбы.

С радостью честного, благородного сердца Мирдза отвечала на слова Эвтибидэ. Молодые девушки скрепили свою дружбу священными клятвами и горячими поцелуями, обещаясь жить и умереть вместе, и проговорили более двух часов, обмениваясь взаимными признаниями и секретами…

Наконец, Эвтибидэ собралась уходить. Еще раз поцеловав Мирдзу, гречанка обещала прийти к ней вечером, если войско не выступит в поход. А Мирдза осталась очарованной льстивыми речами своей новой подруги, которая так искусно сумела пленить бесхитростную душу сестры фракийца.

Впоследствии читатель узнает намерения пронырливой куртизанки и новые происки, ради которых она вздумала снискать дружбу Мирдзы. А пока последуем за Эвтибидэ в ту часть лагеря, где возвышались палатки галлов.

В узких проходах, которыми отделялся один ряд палаток от другого, обучались боевому искусству пять тысяч галлов, образовавших в последнее время четырнадцатый легион. Таким образом, к десяти первоначальным легионам гладиаторского войска, образовавшимся в Кампаньи, прибавилось два легиона в Апулии, и еще составилось три легиона под Равенной. Ныне же, под Болоньей, в лагере гладиаторов находилось тринадцать легионов, так как первые два, целиком состоявшие из германцев, были вырезаны сполна консулом Геллием.

Перед каждым новым солдатом стоял ветеран; держа в руке деревянный меч, он обучал новобранцев тайнам фехтования. От голосов этих пяти тысяч учителей стояли шум и гул невообразимые, наполнявшие собой все обширное пространство этого громадного лагеря.

– Защищайся!

– Держи щит!

– Опусти немного меч!

– Смотри мне прямо в глаза!

– Подними лицо кверху!

– Гляди молодцом!

– Отбой щитом удара лезвием по голове и удар острием!

– Быстрее, именем богов!.. у тебя словно не меч в руках, а прялка!

– Шаг вперед!.. шаг назад!.. быстро! действуй ловчее!

– Защищайся!

– Отбой удара острием и удар лезвием меча в голову!

– Прыжок направо!

– Прыжок назад!

– Сильней! Вперед!.. Нападай на меня!.. Вперед!..

Все эти приказания, отдаваемые одновременно пятью тысячами смелых, воинственных голосов, непрерывное движение этих десяти тысяч солдат, которые одновременно размахивали двадцатью тысячами рук, придавали лагерю галлов удивительно оживленный вид.

Эвтибидэ подошла и остановилась, чтобы посмотреть на эту картину, полную жизни. Но внимание ее внезапно было привлечено голосами, доносившимися из соседней палатки, которая принадлежала начальнику пятого легиона, галлу Арвинию.

В палатке шли горячие переговоры. Слышался шум многих голосов, затем выделился смелый голос, который заглушал все остальные потоком громких, смелых речей. Почти все эти голоса были хорошо знакомы гречанке; вслушиваясь, она понемногу узнавала голос каждого говорившего. Притворяясь, будто вся поглощена фехтовальными упражнениями галлов, она незаметно приблизилась к палатке.

– В конце концов, – загремел грубый бас, по которому Эвтибидэ узнала начальника одиннадцатого легиона, состоявшего из нумидийцев и африканцев, по имени Ордзил, – ведь мы не бараны, которыми можно помыкать подобным образом…

– Да без нас чем был бы он сам? – воскликнул другой голос, принадлежавший свободнорожденному Каю Канницию, начальнику тринадцатого легиона.

– Человеком… даже менее чем человеком… Он был бы презренным и подлым гладиатором! – гневно заявил Брезовир.

– Не пойду я со своими африканцами в Галлию, клянусь великим могуществом бога Ваала!.. Ни за какие блага мы туда не пойдем, – продолжал Ордзил.

– Правду говорил Эномай, – заорал Каст, начальник четырнадцатого легиона, состоявшего из тех самых пяти тысяч молодцов, которые в эту минуту занимались фехтованием.

– Бедный Эномай… жертва очевидного предательства Спартака! – выпалил Онаций, самнит, поставленный после смерти Рутилия начальником восьмого легиона.

– Великие, всемогущие боги! – гневно загремел мощный голос эпирота Фессалоника, начальника седьмого легиона. – Спартака называть предателем!.. Это уже слишком!..

– Да, и он, и Крикс, и Граник, – они продают нас римскому сенату!..

– Все вы – предатели, те, что желают увести нас за реку По, подальше от Рима!

– На Рим, на Рим хотим мы идти!..

И семь‑восемь голосов разом с силой закричали:

– На Рим!.. на Рим!..

– Я доверяю Спартаку, самому благородному и самому честному из всех людей, доверяю Криксу и Гранику, этим лучшим воинам после него в нашем стане, поэтому со своим легионом, который имеет ко мне доверие, я последую за ними, а не за вами.

– И я также, – сказал Борторидже.

– Ну и уходите с ними. А мы с нашими семью легионами завтра же утром вернемся назад по Равеннской дороге и двинемся в поход на Рим.

– Поди, совершите превеликие дела, как не будет с вами Спартака, который своим проницательным умом и знанием руководит вами, – насмешливо заметил Борторидже.

– Вас всех вырежет первый же претор, который на вас нападет, – прибавил Фессалоник.

– А еще взялись за оружие добывать себе свободу!.. – иронически воскликнул Кай Канниций. – А теперь обратились в рабов такого же человека, как сами!

– Если свобода по вашему разумению – беспорядок, смута и безначалие, так мы не желаем такой свободы! – крикнул Фессалоник. – Мы предпочитаем дисциплину и порядок и останемся с тем, кто дольше двух лет показывал себя доблестным полководцем.

В эту минуту раздались хриплые звуки труб, призывавших к боевому порядку гладиаторов третьего легиона. Переговоры были прерваны, и Эвтибидэ должна была оправиться от безумного восторга, в который ее привели речи, направленные против Спартака, и недовольство начальников гладиаторских легионов.

Она обратилась в ту сторону, откуда забили тревогу, и направилась туда. В то же мгновение вожди легионов, находившиеся в палатке Арвиния, стремительно бросились вон, едва раздался неожиданный сигнал, и каждый поспешил к месту стоянки своего легиона.

Скоро затем тревога распространилась по всему гладиаторскому лагерю. Все солдаты побежали к своим палаткам, оделись в кольчуги и шлемы, вооружились и разместились в боевом порядке по манипулам и когортам.

По второму сигналу были сняты палатки, и через два часа лагерь приготовился в молчании и стройном порядке выступить в поход. По третьему сигналу начальники легионов были признаны выслушать приказания своего верховного вождя.

Они примчались к преториуму, пришпорив своих коней. Здесь Спартак объявил им, что на них идет претор Кай Кассий и будет в Модене вечером того же дня. Необходимо было настигнуть неприятеля завтра же, прежде чем другие войска присоединятся к нему, чтобы помешать желанному переходу гладиаторов через По.

Когда Спартак закончил свое извещение, наступило всеобщее молчание. Затем, после небольшого колебания, Кай Канниций, опустив взор в землю и, очевидно, смущенный, проговорил вполголоса:

– Что ж, сразимся с Кассием. Только через По мы не пойдем.

– Что такое?.. – сказал пораженный Спартак. Словно не понимая, он устремил на самнита глаза, сверкающие молниями из‑под грозно нахмуренных бровей, и спросил суровым голосом: – Что ты сказал?

– Он сказал, что мы не пойдем за тобой за реку По, – отвечал нумидиец Ордзил, дерзко смотря в лицо Спартаку.

– Семь легионов не хотят возвращаться в свою сторону, а хотят идти походом на Рим, – сказал Кай Канниций.

– Вот оно что! – воскликнул гневно, но с оттенком печали Спартак. – Опять новая крамола!.. Неужели, несчастные, вам мало примера злополучного Эномая?..

Послышался слабый ропот, но никто не ответил Спартаку.

– Великие боги! – продолжал пылко Спартак после минутного молчания. – Говорю вам, что вы – безумцы и изменники!

Мятежные начальники легионов безмолвствовали по‑прежнему.

– Теперь на нас идет неприятель, и все вы должны мне повиноваться, чтобы нам разбить Кассия. А потом мы будем держать совет и решим, как нам сделать лучше. Теперь уходите. – И повелительным жестом руки он отпустил начальников легионов.

Между тем как последние приводили в порядок своих лошадей, Спартак прибавил громким голосом:

– Во время похода и битвы берегитесь выказывать малейшее ослушание, а не то, клянусь Юпитером, первый, кто позволит себе одно мятежное слово или движение, погибнет от моего меча, который еще ни разу не промахнулся!

Новым жестом он отпустил своих военачальников; побежденные величием Спартака, они безмолвно удалились каждый к своему посту.

Гладиаторское войско двинулось в поход на Модену и, промаршировав всю ночь, пришло туда за час до наступления следующего дня.

Кассий занял здесь два высоких холма и обнес свой лагерь крепким частоколом и широким рвом.

В полдень Спартак повел своих солдат в атаку на рать претора Цизальпинской Галлии. Занятая претором позиция на склоне холмов была довольно благоприятна для римлян.

Но гладиаторское войско превосходило их численностью и с таким рвением бросилось в атаку, что скоро одержало полнейшую победу над ними. Двадцать тысяч римских воинов, большей частью ветеранов Мария и Суллы, дравшихся с отчаянным мужеством, были разбиты в каких‑нибудь два часа. Преследуемые гладиаторами со всех сторон, римляне обратились в бегство. Почти десять тысяч римлян легли в этой битве мертвыми; другие рассеялись по окрестностям, спасаясь бегством. В числе последних находился сам претор, под которым была убита лошадь. Лагерь и обоз римского войска достались в руки победителей, потери которых на этот раз были очень незначительны.

На следующий день после этой победы, третьей победы, одержанной Спартаком над римлянами в течение месяца с небольшим, гладиаторские легионы выстроились в четырех рядах четырехугольником на равнине, вдоль реки Скультенны. Спартак созвал своих солдат, чтобы решить сообща, идти ли им дальше за реку По и вернуться каждому в свою страну или обратным маршем двинуться на Рим.

Спартак обратился к гладиаторам с пламенной речью, доказывая им целесообразность и своевременность первого плана, несомненный вред, который повлечет за собой второй план; припомнил оказанные им услуги святому делу угнетенных, которому он посвятил десять лет своей жизни с полным самозабвением, и, напоминая об этом, имел в виду не удовлетворение пустого тщеславия, а желание более наглядно убедить своих товарищей по несчастью, войне, страданиям и победам, что он настаивал на необходимости покинуть Италию, так как был уверен, что страна эта будет могилой гладиаторов; она уже стала могилой галлов Бренна, греков Пирра, карфагенян, тевтонов, кимвров и всех других чужестранных народов, которые хотели воевать с ней в ее пределах. Спартак торжественно поклялся, что имел в виду только благо гладиаторов, когда защищал и продолжает защищать первый план действий. Пусть солдаты его решают: он готов подчиниться воле большинства. Полководцем или простым солдатом он всегда будет сражаться рядом с ними, довольный, если в книге рока ему суждено пасть и умереть с ними.

Речь Спартака вызвала горячие рукоплескания. Быть может, если бы тотчас же вслед за ней перешли к голосованию, предложенный им план был бы принят, вероятно, большинством. Но многие выдающиеся победы, одержанные над римлянами, главным образом благодаря военному искусству Спартака, сделали гладиаторов не в меру дерзкими. Многим из военачальников, быть может в душе мнивших себя достойнее фракийца, стала невыносима железная дисциплина, которую он строго поддерживал в своем войске, дисциплина, запрещавшая грабеж и расхищение. Мало‑помалу это породило глухое недовольство и возмущение сперва среди отдельных личностей, а затем постепенно проникло, подобно чумной заразе, в массу солдат.

«Теперь‑то, – думала Эвтибидэ, – настало удобное время извлечь пользу из этого мятежного состояния, которое тлело в стольких душах, и возбудить гладиаторское войско против Спартака, чтобы обрушить на его голову страстно желанное мщение». Ради этой цели хитрая куртизанка сумела подчинить своей воле Эномая, который мог быть признан всеми мятежниками достойным преемником Спартака, по крайней мере по храбрости и доблести.

Мы уже знаем, как благодаря своей упорной энергии Крикс сумел удержать галльские легионы от пагубного примера германских и как были разрушены злые планы гречанки.

Но пример германцев, вырезанных почти поголовно, вместо того чтобы вызвать в солдатах Спартака спасительное раскаяние, только подлил масла в огонь и разжег желание массы идти на Рим, отчасти для отмщения за перебитые легионы, отчасти для разграбления города, причем каждый рассчитывал получить львиную долю добычи. Кроме того, склоняясь к плану похода на Рим, за который стоял и умер всеми любимый Эномай со своими германцами, многие гладиаторы как будто выражали свою преданность павшему герою и стремление совершить подвиг, достойный его памяти и приятный его бессмертному духу.

Кай Канниций ловко воспользовался всеми этими страстями, медленно клокотавшими среди легионов, и этим настроением умов. Прежде чем продаться в гладиаторы, он был постоянным завсегдатаем народных сборищ на вечевой площади Рима и умел говорить ярко и убедительно. Заговорив после Спартака, Кай Канниций начал восторженными восхвалениями его доблести и проницательности (чтобы не возбудить подозрения в злых умыслах, которые питал против Спартака, что ослабило бы действие самой речи), а затем в ярких красках изобразил неприглядные условия римлян и их бессилие в данную минуту сопротивляться нашествию грозного гладиаторского войска, представлявшего силу семидесяти пяти тысяч мечей. Он горячо доказывал, что не следовало упускать столь благоприятного случая, который, быть может, никогда более не повторится, завладеть Римом, и в заключение предложил войску мятежников завтра же двинуться быстрым маршем к берегам Тибра.

– На Рим!.. На Рим!.. – разнесся громовой гул пятидесяти тысяч голосов, когда Кай Канниций закончил свою речь. – На Рим, на Рим!

При подсчете голосов получился следующий результат: семь легионов, как один человек, приняли предложение Канниция; остальные шесть отвергли его неполным большинством. Только конница почти единодушно держалась за предложение Спартака. Итак, более пятидесяти тысяч гладиаторов желали похода на Рим, тогда как число солдат, желавших последовать совету Спартака, не составляло и двадцати тысяч.

Легко себе представить, как огорчил Спартака этот неожиданный исход голосования. Таким образом, расстраивались все его планы, и, по его убеждению, мятежники не приближались к достижению конечной цели своих усилий ниспровергнуть Рим и его тираническое могущество, а удалялись от нее.

Долго стоял он мрачный, безмолвный. Наконец, подняв побледневшее и затуманенное печалью лицо, он обратился с горькой иронической усмешкой к Криксу, Гранику и Арториксу, которые молча окружили его, грустные и пораженные не менее его.

– Клянусь олимпийскими богами, после стольких трудов, стольких опасностей и стольких огорчений не особенно много приверженцев у меня между гладиаторами!.. Право, если бы меня не поддерживали чувство долга и голос совести, было бы отчего пожалеть, что я не принял предложений консула Марка Теренция Варрона Лукулла!.. Прекрасно!.. клянусь Геркулесом! Хорошая мне награда за все!

Постояв несколько минут в раздумье, он быстро оправился и, обернувшись к легионам, все еще хранившим молчание в ожидании решения, громко сказал:

– Хорошо. Пусть будет по‑вашему: вы пойдете на Рим, но под предводительством другого полководца, потому что с этого часа я отказываюсь от звания вашего верховного вождя, которое вы когда‑то на меня возложили и которым почтите ныне другого, более достойного, чем я.

– Нет!.. клянусь именем богов! – закричал Грандений, самнит, начальник двенадцатого легиона. – Ты всегда будешь нашим верховным вождем, потому что нет между нами равного тебе.

– Да будет Спартак снова утвержден нашим верховным вождем! – воскликнул во весь голос Борторидже. – Спартак – верховный вождь!

– Спартак – наш верховный вождь!.. – закричали, как один человек, семьдесят тысяч гладиаторов, высоко поднимая свои щиты.

Когда этот страшный гул стих, Спартак загремел:

– Нет!.. Никогда!.. Я против похода на Рим и не хочу вести вас туда!.. Выберите одного из тех, кто уверен в победе.

– Тебя хотим вождем… тебя!.. Спартак, ты – наш вождь! – закричали насколько раз тридцать или сорок тысяч голосов.

Крикс, желая прекратить беспорядочный шум, сделал знак, что хочет говорить. Когда молчание водворилось вновь, он сказал:

– Здесь сто тысяч вооруженных гладиаторов… но лишь один может и должен быть их полководцем… Победитель при Аквино, при Фунди, под Камерино, под Нурсией и под Моденой один только может и должен быть нашим вождем!.. Да здравствует Спартак‑император!

По всей равнине, где собрались гладиаторы, разнесся потрясающий, оглушительный клик:

– Да здравствует Спартак‑император!

Возмущенный фракиец сопротивлялся, в сильных выражениях отказывался принять этот титул и всячески старался отделаться от настоятельных просьб своих друзей. Но все начальники легионов, а между ними горячее остальных Арвиний, Ордзил и Кай Канниций, все шестьдесят пять военных трибунов, все центурионы и декурионы от имени своих полков упорно просили его сохранить за собой высшее начальство над гладиаторскими легионами. Наконец, видимо тронутый до глубины души этой блестящей демонстрацией любви и уважения со стороны своих товарищей в самый момент их непокорности его желаниям, Спартак сказал:

– Вы желаете этого?.. Пусть будет так. Я даю свое согласие, потому что понимаю, что избрание другого вождя на мое место неизбежно повело бы нас к внутренним раздорам; соглашаюсь сражаться рядом с вами, умереть во главе вас.

И в то время, как все солдаты благодарили его – одни целовали его одежду, другие – его руки, третьи громко восхваляли его доблести и заслуги, – Спартак прибавил с необычайно печальной улыбкой:

– Я не сказал, что поведу вас одержать победу, так как мало верю в успех этой безрассудной войны. Во всяком случае, мы выступим в поход на Рим. Завтра мы двинемся через Болонью.

Таким образом, Спартак был вынужден попытать счастья в таком деле, которое считал невыполнимым. На следующий день лагерь его снялся, и фракиец повел свое войско через Болонью к Римини.

В ряды гладиаторов проникли ослабление дисциплины и непослушание, и это уже столь грозное войско, одержавшее столько блестящих побед под предводительством искуснейшего полководца, каким был Спартак, над самым могущественным народом в мире, начало распадаться и приходить в расстройство под влиянием алчного стремления к грабежу, которое отныне овладело им.

Как ни старался Спартак противодействовать этому стремлению, он не мог помешать, чтобы то тот, то другой легион, а иногда и несколько легионов вместе не разграбляли и не опустошали города, через которые гладиаторы проходили; такое поведение было вдвойне гибельно: оно лишало легионы гладиаторов достоинства дисциплинированного войска, низводя его на степень разнузданных разбойничьих орд и вызывая среди обиженных народов ненависть и проклятия; а кроме того, постоянные остановки задерживали быстроту переходов, которая до сих пор составляла главную тайну побед Спартака.

Негодование последнего при виде таких бесчинств легче вообразить себе, чем пересказать. Вначале он пришел в неописуемую ярость, осыпал энергичной бранью, громил проклятиями тринадцатый легион, бывший под начальством Кая Канниция, первый, подавший пример грабежа; но Спартаку не удалось прекратить это зло, так как не далее как через два дня пятый и шестой легионы, шедшие в хвосте колонны, пока Спартак вступил в Фавенцию, вошли в Имолу и предались здесь неистовому грабежу, так что фракиец вместе с Криксом и тремя фракийскими легионами принужден был вернуться, чтобы водворить порядок и дисциплину среди грабителей. А пока он был занят этим прискорбным делом, одиннадцатый легион (африканский) удалился из лагеря под Фавенцией, вступил в Бертинорум, небольшой городок, где предался безудержному грабежу и насилию. Спартак должен был поспешить также туда, чтобы положить конец бесчинствам солдат.

Между тем в Риме быстро разнеслись вести о последовательных поражениях консулов и затем об обращении в бегство претора Цизальпинской Галлии, что возбудило сильный ропот и ужас среди римских граждан. Очень скоро дошло известие о принятом гладиаторами решении идти на Рим, что усилило всеобщую панику в народе и сенате.

До сих пор еще не собрались комиции для избрания консулов на следующий год: после поражения Лентула и Геллия значительно уменьшилось число кандидатов, которые уже ходатайствовали об избрании их на эту должность. Тем не менее эти два вышеупомянутых поражения дали Каю Анфидию Оресту смелость просить консульской должности. Он доказывал, что не по его вине, с таким незначительным войском, он был разбит при Фунди Спартаком; ведь и двух консулов с шестидесятитысячной армией постигла та же участь. Наоборот, битвы при Камерино и Нурсии, повторял он, служили ему полнейшим оправданием, более того, являлись наглядным доказательством его заслуг, которые до сих пор отрицались и оставались непризнанными. Он говорил, что битва при Фунди была для римлян менее убыточна, а гладиаторам принесла больше потерь, чем две последние консульские битвы, в которых Спартак вырезал совершенно римские войска.

Такой способ рассуждения казался несколько странным с точки зрения здравого смысла: если Анфидий Орест был лучше других, но все же он был плох; но отныне война с гладиаторами повлияла таким удручающим образом на мышление римлян, что логика Анфидия Ореста была найдена основательной, и ввиду незначительного числа соискателей консульской должности большинством были избраны консулами на следующий год вышеназванный Анфидий Орест и Публий Корнелий Лентул Фура, родственник того самого Лентула Клодиана, которого Спартак разбил при Камерино.

Между тем движению Спартака на Рим мешали наглое поведение и непослушание тех самых легионов, которые так шумно требовали этого похода. Остановившись на месяц в Римини, Спартак отказался от начальства и по целым дням сидел у себя в палатке, отклоняя от себя просьбы и мольбы. И вот в один день все войско прибежало к преториуму, поверглось на землю и, громко оплакивая свои собственные преступления и злодейства, умоляло своего вождя о прощении. Это заставило Спартака выйти из палатки.

Когда фракиец предстал перед войском с мертвенно‑бледным лицом, на этом благородном, открытом лице ясно отражались следы страданий, на которые его осудило недостойное поведение его солдат. Вид у него был измученный и расстроенный, а веки его покраснели от горьких и тяжких слез.

При взгляде на него вопли гладиаторов, выражения преданности и раскаяния стали еще громче и энергичнее.

Спартак сделал знак, что желает говорить. Наступило молчание. Суровым и сильным голосом он стал укорять легионы, которые проявили себя не людьми, страстно стремящимися к свободе, а самыми подлыми разбойниками по своим гнусным поступкам. Он решительно отказывался идти с ними, если только они не дадут ему полного и неограниченного права примерно расправиться с зачинщиками грабежа и возмущения.

Когда легионы единодушно сдались на его требование, Спартак снова принял на себя начальство над гладиаторской ратью и ознаменовал свою власть рядом строжайших мероприятий, чтобы восстановить в сердцах мятежников уснувшее чувство долга и снова вдохнуть в них дух самой суровой дисциплины.

Он приговорил к смертной казни нумидийца Ордзила, самого свирепого и буйного из начальников легионов, который запятнал себя гнусным преступлением в Бертиноруме. В присутствии всех легионов он был распят на кресте своими же нумидийцами по приказанию Спартака.

Затем Спартак приказал отодрать розгами и прогнать из лагеря двух других начальников: галла Арвиния и самнита Кая Канниция.

Потом он осудил на распятие двести двадцать трех гладиаторов, которые во время происшедших разграблений выказали особенное зверство.

После этой расправы он перетасовал все легионы и распределил их не по народностям, а, наоборот, ввел в каждую роту и в каждую когорту соразмерное число солдат различных национальностей, так что каждая рота (манипул) была составлена из сорока галлов, тридцати фракийцев, двадцати самнитов, десяти иллирийцев, десяти греков и десяти африканцев.

Таким образом переформированное войско было разделено на четырнадцать легионов, и начальниками поставлены следующие гладиаторы:

Первый легион – Брезовир, галл.

Второй легион – Фессалоник, эпирот.

Третий легион – Каст, галл.

Четвертый легион – Онаций, самнит.

Пятый легион – Мессембрий, фракиец.

Шестой легион – Ливий Грандений, самнит.

Седьмой легион – Идомей, фракиец.

Восьмой легион – Борторидже, галл.

Девятый легион – Артак, фракиец.

Над десятым легионом был назначен командиром необычайно храбрый македонец Эростэн, над одиннадцатым – важный, суровый, презиравший опасности нумидиец Вибсальда, над двенадцатым – галл Элиал, старый и бесстрашный гладиатор пятидесяти лет от роду, покрытый рубцами от пятидесяти ран, над тринадцатым – юноша патрицианского происхождения, родом из Либурнии, богатый, которого сделали рабом и гладиатором; он был слепо предан Гранику и отличался почти сверхъестественной храбростью. Наконец, начальство над четырнадцатым легионом было поручено галлу богатырского сложения, сурового вида, со всклоченной густой бородой по имени Индуциомара, который пользовался огромной популярностью у своих соотечественников. Спартак разделил все эти легионы на три войсковых корпуса; первый состоял из шести первых легионов под командой Крикса, второй – из седьмого, восьмого, девятого и десятого легионов под командой Граника и третий – из последних четырех легионов под начальством Арторикса. Кавалерия, состоявшая из восьми тысяч человек, по‑прежнему осталась под начальством Мамилия.

Но Спартак скоро увидел, что необходимо было сплотить эти заново сформированные легионы, прежде чем идти на Рим; поэтому, выйдя из Римини, он подвигался небольшими переходами по Умбрии, чтобы дать солдатам время ознакомиться и сдружиться между собой, а также привыкнуть к своим новым начальникам.

В Рим тем временем уже долетели вести о разграблениях, учиненных гладиаторами в области сеннонов, в преувеличенном виде, благодаря стоустой молве, ненависти к имени гладиатора и страху, у которого, как известно, «глаза велики». Переполох и ужас, вызванные этими слухами, усилились до того, что народные трибуны принялись громко вопить на форуме: пора‑де наконец взяться за ум и позаботиться о спасении отечества, которое находится в опасности.

Сенат собрался. Одни высказывали сожаление, что сенаторы Древнего Рима были вынуждены благодаря неспособности полководцев, которым до сих пор поручали это дело, серьезно обсуждать смехотворное восстание гладиаторов, обратившееся в страшную вой ну, угрожавшую самому Риму; другие кричали, что настало время выступить со всеми силами государства против гладиаторов, раз римляне допустили себя до такого позора.

С другой стороны, сенат постановил своим решением, что консулам нечего более вмешиваться в эту войну, так как оба консула, состоявшие на должности, были разбиты Спартаком, а от двух, назначенных на следующий год, нельзя было ждать ничего хорошего; один из них тоже потерпел поражение от мятежников, а другой вообще не смыслил в военном деле. Сенат полагал поручить ведение этой войны хорошему и доблестному полководцу, в распоряжение которому надлежало предоставить сильное войско и дать неограниченные полномочия, дабы он поскорее покончил с этим предерзостным Спартаком, который, не довольствуясь столькими победами, осмелился, наконец, угрожать стенам Рима.

Поэтому решили возложить усмирение Спартака на сицилийского претора, которого избирали как раз в это время.

Как только разнеслась весть об этом решении, все кандидаты на должность сицилийского претора отказались от кандидатуры, испуганные важностью этой войны. Приближался день комиций (народного собрания), и все оставались в нерешительности, так как не представлялось никого для избрания.

Римляне сожалели об отсутствии Метелла и Помпея: за первым числились старые подвиги, а второй отличился недавней доблестью. Оба легко могли справиться с этой трудной задачей. Многие предлагали отозвать из Азии Лукулла, который приобрел славу храбрейшего и проницательнейшего полководца, и возложить на него ведение войны с гладиаторами.

Друзья Юлия Цезаря уговаривали последнего предложить себя в полководцы для предстоящей кампании; они обещали исходатайствовать у сената и народа для Цезаря войско из восьми легионов, доказывая ему, что, имея в своем распоряжении сорок тысяч легионеров и двадцать тысяч легкой рати и кавалерии союзников, ему легко будет одержать победу над гладиаторами.

Но Цезарь, которому не давали спать триумф и победы Помпея, ни за что не хотел взяться за это дело, которое, представляя такие же трудности, как война в Африке (доставившая Кнею Помпею триумф), имело то неудобство, что победителю не принесло бы ни триумфа, ни даже почетной овации: ведь гордые римляне не согласились бы оказать презренным гладиаторам честь, поставив их на одну доску с обыкновенным врагом.

– Если уж мне поручат вести войну, то война эта должна быть такого рода, чтобы после победы я мог рассчитывать на триумф, который послужит мне к достижению консульского поста.

Вот что ответил Цезарь своим друзьям. Нетрудно, однако, догадаться, что другая, более могущественная причина побуждала его к такому отказу. Цезарь орлиным взором изучал бедствия, которые терзали республику внутри, понимая, что причины этих бедствий лежали в ее прошедшем и должны были, несомненно, отразиться на ее будущем. Он отлично понимал, что эти мятежники гладиаторы, взявшиеся за оружие, эти несчастные рабы, присоединившиеся к ним, и эти жалкие самнитские пастухи, последовавшие за их знаменем, представляли собой три класса из той огромной массы обездоленных и угнетенных, страсти и силы которых он намеревался употребить в дело, чтобы навсегда сломить заносчивость и тираническую власть олигархии. А потому он понимал также, что при привлечении на свою сторону симпатий и любви этих злополучных классов ему было бы невыгодно явиться к ним в роли освободителя, запачканного кровью этих несчастных гладиаторов.

Таким образом, в день комиций вместо Цезаря на форуме предстал, завернувшись в белую тогу, Марк Лициний Красс, прося, чтобы его назначили претором Сицилии. Его поддерживали самые влиятельные сенаторы, его бесчисленные клиенты; добиваться этой должности побуждало его главным образом личное честолюбие. Ему было мало считаться первым богачом в Риме, пользоваться здесь самым широким кредитом и влиянием: его смущала неудержимая жажда военных лавров, которые уже стяжал себе великий и славный Помпей.

В те годы Марку Лицинию Крассу было около сорока лет, и он уже несколько лет сражался под начальством Суллы, сперва в союзнической войне, а затем принимал деятельное участие в междоусобных распрях и стычках, выказав при этом не только силу духа и необычайную доблесть, но также недюжинный ум и способность к ведению более значительных предприятий.

Итак, народ, увидев Красса в белом одеянии, приветствовал его продолжительными и шумными рукоплесканиями, что доказывало, как велико было народное доверие к нему в этот момент всеобщего смятения и ужаса, какие надежды возлагались на его будущие действия против гладиаторов.

Наступило молчание. Народный трибун Луций Аквилий Лемнон обратился к римлянам с речью, увещевая народ и сенат к единодушному избранию Красса в полководцы, лучше которого им нельзя было желать в эти тяжелые времена для похода на Спартака. Необходимо было, по словам трибуна, снабдить Красса такой силой, которая дала бы ему возможность быстро покончить с этой постыдной войной, растянувшейся на три года.

Все одобрили речь Луция Аквилия, и Красс единогласно был избран в преторы Сицилии. Ему было даровано право собрать шесть легионов со вспомогательными войсками и было дозволено переформировать остатки войск Лентула и Геллия, чтобы образовать четыре новых легиона. Таким образом Красс получал в свое распоряжение шестьдесят тысяч легионеров и двадцатичетырехтысячную вспомогательную рать, а всего восемьдесят четыре тысячи солдат. Такого огромного войска римляне еще никому не давали со времени возвращения Суллы из Италии по окончании войны с Митридатом.

На следующий день после своего избрания Красс обнародовал эдикт, которым призывал к оружию граждан для войны со Спартаком. Декретом сената обещались чрезвычайно высокие награды тем ветеранам войск Суллы и Мария, которые захотят принять участие в этой кампании.

Декрет и эдикт подняли упавшее мужество граждан: народ был охвачен новым приливом воинственного пыла; между юношами знатнейших фамилий возникло благородное соревнование, и все они бежали записаться в ряды легионов Красса.

С лихорадочной поспешностью последний занялся устройством своего войска и выбрал квестора и трибунов среди самых знаменитых военных деятелей Рима, не обращая внимания на положение или ранг данного лица. Таким образом, в квесторы Красс избрал Публия Элия Скрофу, землепашца из Тубура, который после деятельного участия в одиннадцати войнах и более чем в ста тридцати битвах и сражениях, получив двадцать две раны, много наград и венков, удалился на покой. Красс не поленился самолично отправиться к нему, чтобы попросить его присоединиться к экспедиции против Спартака. Скрофа, глубоко тронутый посещением Красса, охотно согласился быть квестором его войска и, покинув мирную обитель родных веселых холмов Тиволи, последовал в Рим за Крассом, откуда последний, через две недели после избрания своего в преторы, двинулся во главе четырех легионов, составленных из старых солдат, собранных в Риме и в пограничных легионах. Один из военачальников Красса, Авл Муммий, собирал и обучал два других легиона и союзные войска.

При отходе Красса из Рима весь народ радостно вышел пожелать ему доброго пути и успеха за Рутаменские ворота, где стоял его лагерь. Претора сопровождали не только усердные пожелании всего римского населения, но и покровительство богов, которые, согласно предзнаменованиям, отнеслись благосклонно к этой экспедиции.

Все родственники, друзья и клиенты Красса и его военачальников провожали легионы довольно далеко. После четырехдневного марша Красс пришел в Отриколи и здесь стал укрепленным лагерем, решившись заняться устройством своего войска. В то же время он был убежден, что эта позиция служила прикрытием Рима от нападения гладиаторов как со стороны Умбрии, так и со стороны Пицен.

В продолжение почти целого месяца Красс простоял в Отриколи, а Спартак – в Ареццо. Каждый занят был обдумыванием новых военных хитростей и планов, чтобы опутать ими неприятеля.

Когда Спартаку показалось, что наступила удобная минута двинуться в поход, он приказал своим легионам снять лагерь в бурную ночь и, оставив на месте стоянки семь тысяч кавалерии под начальством Мамилия, отправил остальную часть кавалерии вперед как разведчиков. Под покровом страшно бушевавшего урагана, промаршировав всю ночь и почти весь следующий день, Спартак дошел до Игнувия, откуда намеревался без ведома Красса через Камерино, Асколи, Сулмону пройти к Риму.

Между тем кавалерия, оставшаяся в лагере под Ареццо, продолжала свои экскурсии и свои разведки, по обыкновению запасаясь провиантом в соседних городах на семьдесят восемь тысяч гладиаторов, с целью заставить думать устрашенных жителей, что гладиаторское войско еще стояло под Ареццо. Спартак рассчитывал, что Крассу будет сделано донесение об этом и таким образом римский полководец будет введен в заблуждение.

Фракиец же, огибая цепь Апеннинских гор, трудными переходами заставляя свое войско делать в сутки не менее двадцати пяти – тридцати миль, прошел бы через Пицены и явился бы под стенами Рима, как нежданный гость. Этот план удался бы, если бы случай не открыл Марку Крассу стратагемы Спартака.

Через три дня после отбытия из Ареццо гладиаторского войска Красс, видя, что неприятель не выходит из своих траншей, решился атаковать его, чтобы всеми средствами вызвать его на бой и сразу покончить с войной.

Поэтому он вышел из Отриколи и после быстрого четырехдневного марша (проницательный Красс понял, что со Спартаком следовало сражаться, употребляя в дело его собственную тактику) подошел к лагерю в Ареццо. Мамилий же, узнав о приближении римской армии, следуя приказаниям верховного вождя гладиаторов, вышел из Ареццо со всей кавалерией втихомолку, ночью. Когда на рассвете следующего дня лазутчики Красса прошли до укреплений мятежников, то весьма скоро убедились, что войско Спартака покинуло лагерь.

Сильно удивился Красс при этом известии и призадумался, стараясь угадать, по какой дороге двинулся Спартак; затем Красс отправил свою кавалерию обследовать все окрестные дороги из Ареццо, приказав разведчикам проехать в сторону более тридцати миль. Ему было вскоре донесено, что конница мятежников бежала из Ареццо при его приближении и направилась в Камерино, куда прошел незадолго перед тем Спартак со всем своим войском.

Тогда Красс, с проницательностью великого полководца, тотчас же понял намерение Спартака и стал обдумывать, как поправить дело. Спартак шел по дороге, огибавшей восточный склон Апеннинских гор, и Красс решился быстрым маршем отступить к Риму, идя вдоль западного склона вышеназванных гор. Спартак шел по кривой, и поэтому путь его был длиннее, а Красс шел прямой дорогой, следовательно, кратчайшей; это давало Крассу возможность выиграть три дня, что было необходимо, так как он хотел наверстать время и расстояние, пройденное уже Спартаком. После в высшей степени тяжелого марша в течение целых пяти суток, совершенного римскими легионами с похвальным рвением, Красс пришел в Риети и здесь дал своей армии суточный отдых.

А в это самое время Спартак, идя с большой скоростью, вступил в Клитернум, близ озера Фуцино, но по непредвиденной случайности его задержала река Велико, которая вздулась от проливных дождей. Гладиаторы были вынуждены остановиться здесь на два дня, чтобы соорудить мост на скорую руку и употребить целые сутки на переход через реку.

Между тем разведчики донесли Крассу о присутствии Спартака в Клитернуме, и римский полководец приказал Авлу Муммию перейти реку Велико близ Риети с двумя легионами и шестью тысячами союзников, затем быстрым маршем двинуться на Авеццано, а оттуда пройти в Клитернум. Но Красс строжайше запретил своему военачальнику вступать в битву со Спартаком, пока сам Красс не подойдет и не атакует гладиатора с тыла.

Муммий буквально исполнил приказания Красса относительно движения войска и на третий день на рассвете прибыл в Авеццано. Но он не мог стать здесь лагерем и должен был тотчас же выйти отсюда, чтобы догнать Спартака.

Несмотря на крайнее утомление своих солдат, Муммий ретировался через горное ущелье к Субиако, где занял грозную позицию у подножия утесистой и крутой горы, предполагая двинуться оттуда на другой же день.

Но трибуны его стали доказывать ему, что теперь‑то не следовало отступать перед неприятелем: отчего бы ему не воспользоваться благоприятным случаем, который ему посылала сама Фортуна, побить Спартака без содействия Красса? Ведь в этих узких горных ущельях гладиатору невозможно было развернуть свои превосходные по численности силы.

Пусть Муммий подождет его в этой грозной позиции: она обещала военачальнику Красса блестящую победу над неприятелем.

Муммия очень прельщала мысль об этой победе, которая, по всем его соображениям, почти наверняка ожидала его, и на другой день, как только Спартак подошел к тому месту, римлянин завязал с ним сражение.

Фракиец понял, что при такой позиции он не мог извлечь никакого преимущества из своих четырнадцати легионов, а потому, пока с неприятелем дрались тринадцатый и четырнадцатый легионы, Спартак собрал всех велитов и пращников других легионов в один корпус и приказал им взобраться на вершины окружных гор и, ринувшись на римлян с тыла, осыпать их огромными каменными глыбами и стрелами.

Приказ Спартака был исполнен гладиаторами с большим рвением. После трехчасовой битвы, в которой обе стороны выказали одинаковое мужество и ожесточение, римляне увидели с изумлением, граничившим с ужасом, что все соседние вершины покрылись неприятельскими пращниками и стрелками, которые, осыпая их градом камней и стрел, принялись спускаться с горы, чтобы захватить римлян с флангов и с тыла. Тогда римляне обратились в бегство, побросав оружие и щиты для того, чтобы легче было бежать.

Но оба легиона с такой бешеной пылкостью ринулись на беглецов, причем отовсюду со скал и каменных утесов выступили гладиаторы, что в этом сражении было изрублено и вырезано более семи тысяч римских солдат.

Страница 20 из 25«‹192021 ›»

Предыдущая Следующая