Заключение
Две недели спустя после битвы у Брадано закончилась гладиаторская война. Несколько тысяч мятежников, переживших это поражение и рассыпавшихся по горам, лишенные отныне вождей и единства, энергично преследуемые с одной стороны, Крассом, с другой – Помпеем, также явившимся на место действия, были в течение нескольких дней все поголовно перерезаны и изрублены в куски; около шести тысяч были взяты в плен живыми и распяты вдоль Аппиевой дороги от Капуи до Рима.
Во время погребения римских солдат, убитых в Браданской битве, напрасно старались отыскать тело Спартака: его не нашли, и по поводу его исчезновения было сделано немало самых разнообразных и странных предположений, весьма далеких от истины.
Таким образом закончилась эта война, продолжавшаяся почти четыре года. В ней гладиаторы доказали своей доблестью, что они были достойны стать свободными и способны на великодушные подвиги, а Спартак выказал себя одним из самых храбрых и славных полководцев в мире.
Дело, за которое они стояли грудью, самое святое и справедливое дело, когда‑либо воодушевлявшее людей, это дело, за которое было пролито столько крови в те времена, за которое не меньше пролилось ее в последующие времена и в наш век, дело это имело минутный и скоротечный успех, но еще никогда не увенчивалось окончательной победой. Пала римская тирания, и на ее место заступили тысячи тираний других народов и мрачная эпоха Средних веков. Феодализм и католицизм скрепили цепи обманутых и угнетенных народов. Постепенно и медленно, но безостановочно шла работа человеческого духа; неутомимое движение науки, подобно глухому прибывающему приливу морских волн, после долгих веков кровопролитнейшей борьбы вызвало Французскую революцию 1793 года, которая восстановила наконец, по крайней мере в науке о праве, достоинство каждого гражданина и признала в принципе, быть может, отвлеченно, но бесспорно равенство всех людей на земле.
Законы, устанавливающие и регулирующие взаимные отношения государства и граждан и определяющие сумму прав и обязанностей каждого по отношению к другим и к самому себе, никоим образом не могут считаться совершенными, если мы остановим наше внимание на тех страшных переворотах, которые потрясали общество в позднейшее время, и если мы примем в соображение отдаленный и неясный гул смутного тысячеголосого ропота, который нарушает по временам мнимое спокойствие мира, являясь предвестником более сильных бурь в будущем.
А теперь завершим это повествование, введя наших читателей туда, где они найдут снова двух лиц этого рассказа, которые, мы надеемся, успели уже возбудить их сочувствие и о которых им не будет неприятно услышать несколько слов.
Спустя двадцать два дня после Браданской битвы, в то время как Красс и Помпей, обуреваемые взаимной ненавистью и взаимной завистью, приближались со своими войсками к Риму, приписывая себе каждый честь тушения пожара и на этом основании каждый требуя консульской должности, в конклаве на тускуланской вилле прекрасная Валерия сидела на скамеечке, завернутая в серую столу, в самом глубоком трауре. Дочь Мессалы была страшно бледна, и лицо ее носило печать недавнего и глубокого горя. Веки ее были красны и распухли от долгих слез; ее чудные, густые, черные волосы ниспадали длинными прядями на ее роскошные плечи, и в ее томных глазах и во всей ее наружности проглядывали тихая печаль, неизгладимая скорбь и глубокое отчаяние, терзавшие ее душу.
Она сидела, слегка опустив голову на ладонь левой руки, перед изящным мраморным столиком, на котором стояла вызолоченная бронзовая урна художественной работы греческого мастера. В правой, повисшей вниз руке она держала папирус. Ее черные глаза были неподвижно устремлены на урну, и в своей немой, глубокой горести римская красавица живо напоминала мифическую Пиобею, словно говорила вместе с ней: «Взгляните, найдется ли на свете страдание, равное моему!»
У того же столика, на скамеечке, стояла, одетая также в траур, белокурая и прелестная Постумия, которая была грациознейшим и очаровательнейшим ребенком. Малютка перебегала своими белыми ручками по фигурам, листьям и выпуклым украшениям погребальной урны, стоявшей на мраморном столе, изредка взглядывая своими умными глазками на свою скорбящую мать. Крошку начинало немного сердить это долгое молчание.
Валерия вдруг вздрогнула и, взглянув на письмо, которое было у нее в правой руке, снова принялась его перечитывать. Вот что заключалось в этом письме:
«Божественной Валерии Мессале от Спартака. Привет и счастье.
Из любви к тебе, моя божественная Валерия, я говорил с Марком Крассом и предложил ему сложить оружие. На все согласился бы я ради тебя, ради нашей возлюбленной Постумии; но сицилийский претор предложил даровать мне жизнь и свободу ценой предательства. Я решился скорее быть неблагодарным относительно тебя, жестоким к моей дочери, чем предать моих братьев и покрыть имя мое вечным позором.
Когда ты получишь это письмо, меня, вероятно, уже не будет: произойдет великая окончательная битва, в которой я доблестно расстанусь с жизнью. Такова будет воля злополучного рока.
Перед смертью мне хочется, о моя обожаемая Валерия, испросить у тебя прощения за все причиненные мной тебе страдания. Прости меня и живи, радостная сознанием, что, умирая, я благословляю твое великодушие, твое благородное и любящее сердце.
Будь сильна и жива. Живи из любви ко мне, живи для нашего невинного ребенка. Это мое заветное желание, просьба умирающего.
Слезы сжимают мне горло, – я задыхаюсь. Меня ободряет лишь одна мысль, что мой бессмертный дух обнимет тебя в лучшем мире.
К тебе с последним поцелуем унесется последняя мысль, последнее биение сердца твоего Спартака».
Закончив чтение письма, Валерия поднесла его к губам своим и зарыдала горькими слезами.
– Ах, мамочка!.. отчего ты так плачешь? – спросила с выражением печали малютка.
– Ох, моя бедная деточка! – воскликнула Валерия тоскующим голосом, продолжая рыдать и лаская белокурую головку Постумии. – Ничего!.. не обращай на меня внимания!.. – успокаивала она девочку, смотря на нее с невыразимой любовью. – Не огорчайся!.. моя дорогая крошка! – И, притянув к себе голову девочки, она покрыла ее лоб поцелуями и слезами.
– Отчего же ты плачешь, мамочка? – спрашивала Постумия с упреком. – Когда я плачу, ты называешь меня нехорошей девочкой!.. Вот теперь, мама, ты нехорошая!..
– Ох, не говори так!.. не говори!.. – воскликнула бедная женщина, еще сильнее лаская и целуя девочку. – Ох, если бы ты знала, мое сокровище, как мне больно от твоих слов!..
– Мне тоже больно, когда ты плачешь.
– Ох, как ты мила и как ты жестока, светлая и отныне единственная любовь моя!
И с этими словами несчастная снова поцеловала письмо и спрятала его у себя на груди. Затем она взяла Постумию на руки и посадила ее к себе на колени, стараясь сдержать свои слезы.
– Ты права, моя бедная крошка, я стала нехорошая… – говорила Валерия, целуя и гладя волосы ребенка, – но с этого часа я буду хорошая и стану думать только о тебе, и буду так крепко, так крепко‑крепко любить тебя, моя чудная девочка, что никакими словами не сказать этого! А ты всегда будешь любить свою бедную маму?
– О, всегда, всегда, вот так, вот так!
Говоря это, девочка подняла головку и, прижавшись к шее матери, осыпала ее поцелуями.
Освободившись из материнских объятий, малютка стала гладить ручонками урну.
В конклаве снова водворилось продолжительное молчание. Вдруг Постумия обратилась к своей матери со следующими словами:
– Скажи мне, мама, что там в урне?
Глаза Валерии наполнились слезами, и, набожно подняв взор к небу, она воскликнула:
– Ох, бедная малютка!.. В этой урне, моя сиротиночка, лежит прах твоего отца! – прибавила она, с трудом сдерживая душившие ее рыдания.
И снова залилась горючими слезами.
