Глава V. ВСТРЕЧА СО СКЕЛЕТОМ
После полночи я покинул пирушку. Кровь моя была разгорячена, и я пошел на берег, чтобы освежиться прохладным ветром, дувшим с Мексиканского моря.
Живописная и величественная картина открылась передо мной, и я невольно задержался, любуясь. Винные пары еще усиливали мой восторг.
Яркая тропическая луна стояла в безоблачном темно‑синем небе. Под ее светом звезды бледнели и были еле видны. Отчетливо выделялись лишь пояс Ориона, Венера да лучистый Южный Крест.
От моих ног и до самого горизонта по морю тянулась к луне широкая, прямая серебряная дорога; ее прерывала линия кораллового рифа, над которым кипел и искрился фосфористым блеском прибой. Риф простирался во все стороны, как бы опоясывая островок огненным кругом. Только над ним и двигались волны, словно гонимые невидимой и подводной силой: дальше море было тихо и подернуто лишь легкой рябью.
С южной стороны в глубокой гавани стояла на якорях сотня кораблей на кабельтов друг от друга; кузова, мачты и снасти разрастались под трепетным и обманчивым светом луны до гигантских размеров. Все корабли были неподвижны, словно море превратилось в твердый лед.
Флаги безжизненно обвисли вниз, прилипая к мачтам или обвиваясь вокруг фалов. А выше, на пологом склоне, раскинулись длинные ряды белых палаток, сиявших под серебряным светом луны, как снежные пирамиды. Из одной палатки просвечивал сквозь полотно желтый свет; должно быть, какой‑то солдат сидел там, устало чистя ружье или до блеска натирая медную пряжку пояса.
Изредка между палатками мелькали неясные человеческие силуэты: то возвращались от полковых товарищей запоздалые солдаты и офицеры. Другие силуэты прямо и неподвижно стояли вокруг всего лагеря, на ровном расстоянии друг от друга, и луна поблескивала на их сторожевых штыках.
Отдаленный плеск весла, долетавший с какой‑нибудь шлюпки, тихий рокот прибоя, время от времени ‑ оклик часового «Кто идет?» и затем тихий разговор, стрекот цикад в темной чаще, вскрик морской птицы, спугнутой подводным врагом со своей влажной постели, ‑ вот и все звуки, нарушавшие глубокое молчание ночи.
Я тихо шел по берегу, пока не добрался до той стороны острова, которая обращена прямо к Мексике. Здесь густо разросся запутанный лианами чапарраль; он спускался до самой воды, где и кончался купой мангифер. В этом месте палаток не было, и нетронутая чаща оставалась пустынной и темной…
Луна уже заходила, и блуждающие тени спускались на морские воды.
Да, кто‑то скользнул в кусты! Прошуршали листья… Конечно, это какой‑то солдат пробрался за линию часовых и теперь боится вернуться в лагерь… Ага, челнок! Рыбачий, конечно. Клянусь жизнью, этот челнок ‑ мексиканский!… Но кто же мог пригнать его сюда? Какой‑нибудь рыбак с Туспанского побережья? Нет, он попал сюда не случайно; должно быть, это…
Подозрение охватило меня, и я бросился в заросли мангифер, куда только что скользнул солдат. Но, не пройдя и пятидесяти шагов, я понял все безумие своего поступка. Я попал в темный, непроходимый лабиринт; со всех сторон меня окружали стены листьев и шипов. Ветви мангифер, склоненные до земли и ушедшие в нее корнями, перепутанные и связанные крепкими лианами, преграждали мне путь.
«Если это в самом деле шпионы, ‑ подумал я, ‑ то таким путем их не поймаешь! Впрочем, я могу как‑нибудь пробраться через лес. Тыл лагеря должен быть тут недалеко. Ух, какой мрак!…»
И я двинулся вперед, перелезая через поваленные стволы, путаясь в цепких лианах. Вьющиеся стебли хватали меня за шею, шипы царапали меня, ветви мескито до крови хлестали в лицо. Я схватился рукой за свисавшую ветвь; липкое тело испуганно и злобно забилось под моим прикосновением, высвободилось и перебросилось через мое плечо и, убегая, зашуршало палым листом. Я услышал зловонное дыхание, холодная чешуя задела мне щеку. То была отвратительная игуана…
Огромная летучая мышь хлопала мне в лицо своими похожими на паруса крыльями. Она ежесекундно возвращалась ко мне; дух захватывало от ее зловония. Два раза пытался я ударить ее шпагой, но промахивался и протыкал пустой воздух. На третий раз шпага запуталась в лианах. Это было ужасно. Борьба с такими врагами пугала меня…
Наконец, после долгих усилий, я увидел просвет. За деревьями открывалась лужайка, и я радостно бросился к ней.
‑ Как хорошо! ‑ воскликнул я, выбравшись из лесного мрака. И вдруг я с криком ужаса отскочил назад. Руки и ноги отказались повиноваться мне. Шпага выпала из моих пальцев. Я стоял бледный и оцепенелый, словно пораженный молнией.
Прямо передо мной, не более как в трех шагах, стоял, простирая ко мне костлявые руки, образ самой смерти. Я ясно увидел белый обнаженный череп с пустыми глазницами, длинные голые кости ног, неприкрытые иззубренные ребра, костлявые пальцы скелета…
Немного справившись со своим страхом, я услыхал в кустах шум. Казалось, двое человек отчаянно боролись там.
‑ Эмиль, Эмиль! ‑ кричал женский голос. ‑ Не убивай его, не надо!
‑ Прочь! Не мешай мне, Мари! ‑ отвечал низкий голос мужчины.
‑ О нет, ‑ продолжала женщина, ‑ не надо, не надо, нет, нет.
‑ Проклятие всем женщинам! Говорят тебе, пусти!
Послышался звук яростного удара… вскрик… и в ту же секунду из кустов вынырнул человек.
‑ А, капитан! Удар за удар! ‑ закричал он по‑французски. Больше я ничего не слышал. Страшный удар обрушился на меня, и я упал замертво…
Первое, что я увидел, придя в сознание, была длинная рыжая борода Линкольна, потом сам Линкольн, потом бледное лицо маленького Джека и, наконец, кучка солдат из моей роты. Оглянувшись, я увидел, что лежу в своей палатке, на своей походной кровати.
‑ Как? Что?… В чем дело?… Что такое? ‑ заговорил я, нащупывая рукой мокрую повязку на голове.
‑ Лежите смирно, капитан, ‑ сказал Боб, отнимая мою руку от повязки и укладывая ее вдоль тела.
‑ Ожил, ожил! Вот и хорошо! ‑ воскликнул ирландец Чэйн.
‑ Ожил? Да, что же со мною было? ‑ спросил я.
‑ Ох, капитан, ведь вас чуть не убили. Всё они ‑ эти мерзавцы французы, чтоб им всем провалиться!…
‑ Убили? Мерзавцы французы? В чем дело, Боб?
‑ Понимаете, капитан, вы ранены в голову. И мы думаем, что это те французы…
‑ Ах, теперь вспоминаю! Удар, да… но смерть?… Смерть?
Я приподнялся на постели, словно ко мне вернулся мой ночной призрак.
‑ Смерть, капитан? Какая смерть? ‑ спрашивал Линкольн, поддерживая меня своими крепкими руками.
‑ Капитан, верно, вспомнил скелет, ‑ сказал Чэйн.
‑ Какой скелет? ‑ спросил я.
‑ Ну, да, старый скелет, что наши ребята нашли в лесу, капитан! Он висел на дереве, под которым вы лежали, и качался над вами, словно знамя. Вот подлые французы!
Больше я о «смерти» не расспрашивал.
‑ Но где же французы? ‑ спросил я, помолчав.
‑ Удрали, капитан! ‑ отвечал Чэйн.
‑ Удрали?
‑ Удрали, капитан! Как он говорит, так и есть, ‑ подтвердил Линкольн.
‑ Удрали? Что вы хотите этим сказать?
‑ Дезертировали, капитан…
‑ Почем вы знаете?
‑ Да ведь здесь их нет.
‑ На всем острове?
‑ Мы обыскали все кусты.
‑ Но о каких французах вы говорите? Что за французы?
‑ Дюброск и тот малый, что всегда был с ним.
‑ Вы уверены, что они пропали совсем?
‑ Мы обыскали все закоулки, капитан! Гравениц видел, как Дюброск пробирался со своим ружьем в лес. Потом мы скоро услышали выстрел, но думали, что это пустяки. Утром же один солдат нашел на земле испанское сомбреро, а Чэйн узнал, что пуля пробила палатку майора Твинга. А там, где вы лежали, мы нашли вот эту штуку.
И Линкольн показал мне мексиканскую саблю ‑ мачете.
‑ Ах, вот как!…
‑ Вот и всё, капитан! Только я думаю, на острове были мексиканцы, и эти французы удрали с ними…
Когда Линкольн ушел, я принялся обдумывать всю эту таинственную историю. Память моя понемногу прояснялась, и вскоре все события прошедшей ночи связались у меня в общую цепь. Пуля, которая чуть не убила меня в палатке у Твинга; челнок; французские слова, которые я услышал перед тем, как удар поразил меня; самое восклицание «удар за удар» ‑ все говорило за предположение Линкольна.
Это Дюброск стрелял в палатку, это он ударил меня по голове!
Но кто же была женщина, умолявшая его пощадить меня? Мысли мои вернулись к юноше, убежавшему вместе с Дюброском. Этого юношу я часто видел в его обществе. Между ними чувствовалась какая‑то связь; юноша казался преданным рабом сильного и гордого креола. Неужели же он был женщиной?…
Я вспомнил, что меня всегда удивляли его тонкие черты, нежный голос, маленькие руки. В его повадке были и другие особенности, всегда казавшиеся мне странными. Когда Дюброска не было, юноша часто взглядывал на меня с каким‑то непонятным выражением. Мне вспомнилось и многое другое, прежде казавшееся неважным. Все, что я мог припомнить, убеждало меня, что юный друг Дюброска и женщина, чей голос я слышал в лесу, ‑ одно лицо. И я невольно улыбнулся своему ночному приключению…
Через несколько дней мои силы вполне восстановились. Рана оказалась неглубокой: фуражка ослабила удар, а оружие француза было очень тупо…
