Владимир Александрович Соллогуб
Тарантас (Путевые впечатления)
Глава I ВСТРЕЧА
Василий Иванович гулял однажды на Тверском бульваре.
Василий Иванович – казанский помещик лет пятидесяти, ростом небольшой, но такой дородности, что глядеть на него весело. Лицо у пего широкое и красное, глаза маленькие и серые. Одет он по‑помещичьи: на голове белая пуховая фуражка с длинным козырьком; фрак синий с светлыми пуговицами, сшитый еще в Казани кривым портным, которого вывеска уже сорок лет провозглашает «недавно приехавшим из Питербурха»; панталоны горохового цвета, приятно колеблющиеся живописными складками около сапог. Галстук с огромной пряжкой на затылке; на жилете бисерный шнурочек светлонебесного цвета.
Василий Иванович шел себе по Тверскому бульвару и довольно лукаво посмеивался при мысли о всех удовольствиях, которыми так расточительно изобилует Москва.
В самом деле, как подумаешь, Английский клуб. Немецкий клуб. Коммерческий клуб и все столы с картами, к которым можно присесть, чтоб посмотреть, как люди играют и большую и малую игру. А там лото, за которым сидят помещихи, и бильярд с усатыми игроками и шутливыми маркерами [Маркер (от франц. marquer) – служитель при бильярде]. Что за раздолье!.. А цыгане‑то, а комедии‑то, а медвежья травля меделянскими мордашками у Рогожской заставы, а гулянье загородом, а театр‑то, театр, где пляшут такие красавицы и ногами такие вензеля выделывают, что просто глазам не веришь. Тут Василий Иванович вспомнил про грозную и дородную супругу свою, оставленную за хозяйством в казанской деревне, и решительно улыбнулся с видом отчаянного повесы.
В это самое время на Тверском бульваре гулял также Иван Васильевич. Иван Васильевич‑молодой человек, только что вернувшийся из‑за границы. На нем английский макинтош без талии, панталоны его сшиты у Шевреля, палка, на которой он упирается, куплена у Вердье.
Волосы его обстрижены по вкусу средних зеков, а на подбородке еще видны остатки ужаснейшей бороды.
Прежде, когда русский молодой человек возвращался из Парижа, он привозил с собой наружность парикмахера, несколько ярких жилетов, несколько пошлых острот, разные несносные ужимки и нестерпимо решительное хвастовство. Благодаря бога, все это теперь вывелось. Но теперь другая крайность. Теперь молодежь наша прикидывается глубокомысленною, изучает политическую экономию, заботится о русской аристократии, хлопочет о государственном благе, и – как бы вы думали? – за границей делается она русскою, даже чересчур русскою, думает только о России, о величии России, о недостатках России, и возвращается на родину с каким‑то странным восторгом, иногда смешным и неуместным, но по крайней мере извинительным и во всяком случае более похвальным, чем прежнее ничтожество. Достойный представитель юной Руси, Иван Васильевич объездил всю Европу, и, вникая в политическую болтовню перемешанных сословий, приглядываясь к мелким страстям, прикрытым громкими именами общей пользы, свободы и просвещения, он понял, как велика и прекрасна во многом его отчизна, и с того времени загорелась в нем жаркая, хотя бессознательная любовь к родине, и с того времени он начал гордиться перед собой и перед целым светом тем, что он родился русским человеком. Независимо, впрочем, от этого чувства, наподобие прочих наших государственных юношей, привез он из‑за границы горячий восторг к парижской опере и нежные воспоминания о парижских загородных балах.
Итак, Иван Васильевич шел по Тверскому бульвару, поглядывая с удивлением на яркие наряды московских щеголих, на фантастические ливреи их небритых лакеев и напевая про себя «Nel furor della tempesta» [«В ярости бури» (итал.)], арию чудесную из беллиниевской оперы «i Pirata» [«Пират» (шпал.)]. «Господи боже мой, – думал он, – как жаль, что так мало здесь движения и жизни... Nel furor... To ли дело‑Париж... della tempesta. Ax, Париж, Париж! Где твои гризетки, твои театры и балы Мюзара... Nel furor... Как вспомнишь: Лаблаш, Гризи, Фанни Эльслер, а здесь только что спрашивают, какой у тебя чин. Скажешь: губернский секретарь‑никто на тебя и смотреть не хочет... della tempesta!»
В эту минуту загляделся он на странную громаду в белой фуражке, в гороховых занавесках около ног, которая катилась к нему навстречу. Красный улыбающийся лик показался ему знакомым. «Ба! Да это Василий Иванович, подумал он, – сосед наш по казанской деревне.
Деревня у него Мордасы. Триста душ! Хороший хозяин.
Боится жены. На именинных обедах бывает навеселе и поет тогда русские песни, а иногда и приплясывает. Он, верно, видел батюшку».
– Здравствуйте, Василий Иванович, – учтиво сказал, кивая головой, молодой человек. Василий Иванович остановился и с недоверчивостью на него поглядел.
– Ба, ба, ба, – заревел он, наконец, громовым голосом. – Ба, ба, ба, Ваня, Ванюша, Ванечка... Какими судьбами? – И, схватив испуганного щеголя огромными лапами, Василий Иванович начал душить его увесистыми поцелуями, не обращая внимания на толпу гуляющих зевак.
– Ну, брат, каким же ты чучелой выглядишь. Повернись‑ка, пожалуйста, И еще... Вот эндак. Что это, мода у вас, что ли? Ни дать ни взять куль, куда муку ссыпают.
Хорош, брат! Очень хорош. Откуда ты?
– Я был за границей,
– Вот‑с! А где, коль смею спросить?
– В Париже шесть месяцев.
– Так‑с.
– В Германии, в Италии...
– Да, да, да, да... Хорошо... а коли смею спросить, много деньжонок изволил порастрясти?
– Как‑с?
– Много ли, брат, промотыжннчал?..
– Довольно‑с.
– То‑то... а батюшка‑то твой, мой сосед, что скажет на это? Ведь старики‑то не очень сговорчивы на детское мотовство... Да и года‑то плохие. Ты, чай, слышал, что у батюшки всю гречиху градом побило?
– Батюшка писал‑с – я сам к нему теперь собираюсь.
– Хорошее дело старика утешить. А... смею спросить, какого чина?
«Так и есть», – подумал молодой человек. – Двенадцатого класса, отвечал он запинаясь.
– Гм... не важно... а уж в отставке, чай?
– В отставке.
– То‑то же. Вы, молодые люди, вбили себе в голову, что надо пренебрегать службой. Умны слишком, изволите видеть, стали. А теперь, коли смею спросить, что вы намерены делать‑с... Ась?..
– Да я бы хотел, Василий Иванович, посмотреть на Россию, познакомиться с ней.
– Как‑с?
– Я хотел бы изучить свою родину.
– Что, что, что?..
– Я намерен изучить свою родину.
– Позвольте, я не понимаю... Вы хотите изучать?..
– Изучать мою родину... изучать Россию.
– А как это вы, батюшка, будете изучать Россию?..
– Да в двух видах... в отношении ее древности и в отношении ее народности, что, впрочем, тесно связано между собой. Разбирая наши памятники, наши поверья и преданья, прислушиваясь ко всем отголоскам нашей старины, мне удастся... виноват, нам удастся... мы, товарищи и я...
Мы дойдем до познания народного духа, нрава и требования и будем знать, из какого источника должно возникать наше народное просвещение, пользуясь примером Европы, но не принимая его за образец.
– По‑моему, – сказал Василии Иванович, – я нашел тебе самое лучшее средство изучать Россию – жениться.
Брось пустые слова, да поедем‑ка, брат, в Казань. Чин у тебя небольшой, однакож офицерский. Имение у вас дворянское. Партию ты легко найдешь. На невест у нас, слава богу, урожай... Женись‑ка, право, да ступай жить с стариком. Пора и об нем подумать. Эх, брат, право‑ну! Ты ведь думаешь, в деревне скучно? Ничуть. Поутру в поле, а там закусить, да пообедать, да выспаться, а там к соседям... А именины‑то, а псовая охота, а своя музыка, а ярмарка... А?.. Житье, брат... что твой Париж. Да главное, как заведутся у тебя ребятишки, да родится у тебя рожь сам‑восем, да на гумне столько хлеба наберется, что не успеешь молотить, а в кармане столько целковых, что не сочтешь, так, по‑моему, ты славно будешь знать Россию. А?..
– Конечно, – сказал Иван Васильевич. – Оно бы недурно.
– Знаешь что? Ты в Казань едешь?
– В Казань.
– Когда?
– Да чем скорее, тем лучше.
– Прекрасно... А в чем коли смею спросить?..
– Я еще сам не знаю.
– У тебя ведь нет экипажа?
– Никак нет‑с.
– Бесподобно! Мы поедем вместе.
– Как‑с?
– Мы вместе поедем. Я отвезу тебя к старику... У тебя ведь, чай, лишних деньжонок нет?
– Помилуйте... я не понимаю..
– Полно важничать... Говори правду...
– Я точно немного стеснен теперь.
– Ну, ну, ну... вот видишь. Давно бы так... Я отвезу тебя, а с отцом мы сочтемся...
– Позвольте...
– Что еще?
– Мне совестно‑с.
– Вот вздор какой. Мы, батюшка, люди русские. Перестань, брат, франтить. Со мной без церемонии. По рукам, что ли?..
– Я очень буду вам обязан.
– Ну и хорошо, и прекрасно! А послушан‑ка, знаешь ли, в чем мы поедем? А?
– В карсте?
– Нет.
– В коляске?
– Нет.
– В бричке?
– И нет.
– В кибитке?
– Вовсе нет.
– Так в чем же?
Тут Василий Иванович лукаво улыбнулся и провозгласил торжественно:
– В тарантасе!
