Дрожащая скала - Зарубежная классика, страница-

Часть Вторая

Глава 1.Незнакомец

Вихрь революции промчался над Францией как огненный метеор. К тому времени, когда возобновляется эта история, нация, истощенная десятилетними потрясениями и конвульсиями, начала увлекаться исключительно славой, словом – это было в начале Консульства, в ту эпоху усталости и ослабления, когда взаимная ненависть сословий перегорела, так сказать, от самой силы своей, и отечество снова отверзлось для изгнанников.

В один великолепный весенний день, после полудня, некий старик уединенно отдыхал на берегу моря, в северной оконечности острова Лок, недалеко от Дрожащей Скалы. Позади него расстилался зеленый и улыбающийся остров с его свежими лугами, дубовыми рощами, белыми песчаными берегами, где бегали веселые мальчишки и устричники с пестрыми кокардами. Перед ним необозримо величественное, но тихое море отражало лазурное небо и ясное солнце. На этой обширной серо-зеленой поверхности вдали мелькали две или три белые точки, как те снежно-белые бабочки, которые весной порхают по широким лугам: то были рыбачьи лодки, которые кокетливо маневрировали, закидывая свои сети. Теплый легкий ветерок чуть заметно шелестел по этим берегам, всегда страшным своими бурями. Прилив усиливался и мерно ударял в прибрежные утесы; по мере его возвышения воздух наполнялся теми острыми, солеными испарениями, которые испускают морские травы во время периодических волнений океана.

Но внимание старца привлекал исключительно простой и наивный эпизод из этой великой сцены: старость часто легкомысленна, подобно детству. Старик наш сидел вблизи небольшой бухты, в которую низвергался ручей и где пресная вода была пополам с соленой; на этом-то уголке картины, казалось, и сосредоточивались его взоры. Было то время года, когда семга подходит к самому берегу и мечет возле него икру. Его забавляли усилия, с какими некоторые из этих прекрасных рыб старались перескочить каскад и достигнуть высшей точки берега. Вот они как будто играют на поверхности волн, но вдруг, изогнув свое мускулистое тело в дугу, взлетают в воздух с необыкновенной силой. Хотя берег возвышался над поверхностью моря футов на двенадцать, некоторые рыбы, сильнее других, с первого раза достигали вершины и исчезали в отливе. Большая же часть с шумом опять падала в волны, и их чешуя быстро сверкала на солнце, точно полированные стальные пластинки. Не отчаявшись, они снова принимались за дело до тех пор, пока отчаянное усилие не бросало их на вершину скалы, где они находили чистые и светлые воды – предмет их устремлений.

Эта игра занимала старика уже довольно долго, когда взор его, рассеянно обратившись к морю, казалось, остановился наконец. Лодки с белыми парусами, до, того спокойно лавировавшие, теперь в расстройстве бежали в различных направлениях, как будто спасаясь от кого-то. Причиной их внезапного ужаса, кажется, был корабль, еще только чуть видневшийся вдали. Хотя он не имел размеров военного судна, даже небольшого, однако все-таки был достаточно велик, чтобы устрашить мирные рыбачьи лодки.

– Гм, гм! – ворчал старик. – Неужто это англичанин осмелился так близко шататься вокруг наших берегов? Это сент-илекцы там охотились… трусы! Англичанин, однако же, вовсе не страшен, и если бы они были похрабрее… Но чего ждать от этих изменников, которые первыми подняли руку на своего господина и опустошили его жилище?

Отвернув с недовольным видом голову, он снова принялся считать скачки легких рыб, но скоро любопытство взяло верх: он не мог устоять против желания посмотреть, что делается на море. Сцена уже совершенно переменилась. Корабль, массивные формы которого он теперь легко различал, лег в дрейф и поднял испанский флаг. Лодки уже не убегали, а спокойно и беспечно занимались своей ловлей. Шлюпка, отвалив от корабля, быстро неслась к упомянутой нами бухте, направляемая четырьмя сильными гребцами.

– А! Так это не неприятель, – проговорил наблюдатель, в котором читатель, без сомнения, узнал Конана, маститого управителя Альфреда де Кердрена. – Но тогда зачем бы честному испанцу заезжать на остров? А впрочем, какое мне дело до всего этого? – продолжал он с горечью. – Я уже больше ничего не смыслю в мирских делах и мало о них забочусь!

Но, вопреки самому себе, старик внимательно следил за ходом шлюпки, которая все больше приближалась к берегу.

Конан сильно переменился за эти десять лет и был уже далеко не таков, каким мы видели его в начале этой истории. Конечно, он и теперь остался верен своему мрачному бретонскому костюму, а физиономия его по-прежнему имела вид сановитого достоинства, подобающего слуге из хорошего дома. Но отпечаток меланхолии сделался гораздо заметнее на лице его; морщин на нем стало больше и они сделались глубже, нежели в прежнее время. Длинные волосы его совсем побелели, стан сгорбился. Все в нем указывало на близкую дряхлость.

Он сидел под тенью двух или трех чахлых ив, торчащих над устьем ручья, и мог удобно наблюдать за чужестранцами, оставаясь для них незаметным. Приближающееся судно было ни больше ни меньше, как шлюпка скромного купеческого корабля. На ней, кроме упомянутых нами четырех гребцов, сидел еще один человек в матросском платье и держал руль. На борту не видно было ни офицера, ни товаров, ни сигналов, и прибытия этой лодки на уединенный берег нельзя было объяснить удовлетворительным образом.

Неизвестность не была продолжительной. Лодка скоро коснулась берега, рулевой матрос встал, накрылся старой навощенной шляпой и, взяв с лавки маленький, завязанный в платок узелок, собрался сойти на землю. Но сначала дружески пожал руки каждому из гребцов и, казалось, попрощался с ними. Гребцы расставались с ним с заметной печалью, почти с почтением; затем матрос с усилием перескочил расстояние, отделявшее его от песчаного берега, в то время сухого, и не успел он сказать несколько прощальных слов тем, кто привез его, как лодка, повернув, немедленно пустилась в обратный путь.

В этой таинственной выходке было нечто подозрительное, поэтому Конан не спешил показываться. Чужеземец неподвижно стоял на берегу со своим скромным узелком, следя глазами за удалявшимися моряками. Когда они исчезли, он медленно и уныло посмотрел вокруг себя и вдруг упал на колени и распростерся на земле, словно в страстной молитве.

Недоверчивость Конана не устояла против этого благочестивого действия, и он прошептал:

– Этот бедняга, должно быть, очень несчастлив… Посмотрим, не могу ли я чем-нибудь пособить ему.

Однако из уважения к великой горести, которую обнаруживало такое поведение путешественника, Конан не хотел нарушать его молитвы и дожидался, пока тот поднимется. Скоро неизвестный действительно с трудом выпрямился, но, встав, не спешил идти. Он обводил вокруг себя блуждающим взорам, словно не знал, в какую сторону направить ему свои шаги.

Это был человек еще молодой, но, казалось, изнурительные труды и страдания преждевременно разрушили его силы. Волосы на лбу его уже поредели; лицо имело болезненную бледность, еще более выделявшуюся на фоне черной и густой бороды. Его грубый матросский костюм представлял собой лохмотья, достойные жалости. Несмотря на это, благородство и достоинство, с которыми он носил эту бедную одежду, избавляли его от унижения. Вся его фигура изобличала крайнюю бедность и глубокое отчаяние; из глаз текли безмолвные слезы.

При шуме шагов приближавшегося Конана путешественник вздрогнул и быстро провел рукой по лицу. Потом он обернулся с печальным видом к тому, кто таким образом нарушил его спокойствие. Едва он взглянул на старого управителя, как смущение его, казалось, увеличилось; он покраснел, потом снова сделался бледным, но не произнес ни одного слова.

Конан не заметил этого смущения, причиненного его появлением.

– Друг мой, – сказал он ласково и кротко по-французски, – эта сторона, без сомнения, незнакома тебе? Если ты кого-нибудь здесь ищешь, я бы мог проводить тебя.

– Я никого не ищу, и никто не ждет меня, – отвечал незнакомец глухим голосом, понурив голову.

Честный старик почувствовал, как сердце застучало у него в груди; этот голос напоминал ему того, кого не могло изгладить из его памяти многолетнее отсутствие.

– Пресвятая Богородица! Помоги мне, – прошептал он, вперив в путешественника старые глаза свои. – Я подумал сначала… мне показалось… Но нет, нет, мертвые не выходят из могил, чтобы пугать живых…

Неизвестный все хранил молчание.

– Ты, кажется, издалека? – начал Конан.

– Из Флессингена, куда я прибыл, покинув… – он вдруг остановился.

– Из Англии? Из Лондона, быть может? – спросил добрый управитель с живостью. – Не скрывайся от меня: я не санкюлот[4] и не якобинец[5], я с самого начала угадал, что ты эмигрант… Так если ты возвращаешься из Лондона, ради Бога, скажи мне, не слыхал ли там о моем прежнем господине Альфреде де Кердрене? Вот уже десять лет, как он не подавал о себе никаких известий!

Конан с живейшим беспокойством ожидал ответа от неизвестного; тот, казалось, был в нерешительности насчет того, что следует сказать.

– Спрашивая о французах, удалившихся в чужую страну, – отвечал он наконец, – надобно быть готовым услышать плачевные вести. Действительно, я слыхал об одном человеке, который носил имя де Кердрен. Этот молодой человек добывал себе пропитание уроками фехтования, которые он давал лондонским джентльменам. Он терпел большую нужду…

– Не может быть, чтобы это был он! – вскричал Конан. – Он – глава и наследник знатной фамилии – доведен до такого унижения? Но отчего же и нет? – продолжал он с горечью после минутного размышления. – Он поехал без ничего и не хотел… Пожалуйста, скажи мне все, что ты знаешь о моем несчастном господине. Что с ним сталось? Жив ли он еще?

– Я знаю, что, истощенный трудами и лишениями, он заболел и взят был в госпиталь Челси. Это чудо, если он смог устоять против столь страшных испытаний.

– Так стало быть, он, видимо, умер; а я все еще надеялся. Но теперь уже нечего сомневаться: я больше не увижу его! Добрый господин мой, дитя мое, я не увижу тебя больше! Господи, помилуй его! Святой Конан, святой Дурлон, святой Михаил, помолитесь за него!

И бедный старик сел на берег, почти задушенный рыданиями.

Эта неподдельная, глубокая скорбь живо тронула путешественника. Лицо его одушевилось, глаза заблестели, он протянул руку к Конану, и губы его зашевелились, словно он хотел что-то сказать. Но, верно, какая-то мысль умерила этот первый порыв, потому что он уныло опустил руку, прошептав:

– К чему? Лучше пусть так, как есть! Что будет, то будет…

Помолчав, он сказал вслух:

– Не унывай, друг мой; если бы господин твой жил еще и терпел голод, холод, одиночество, тогда, действительно, надобно было бы плакать и жалеть о нем… Но смерть есть конец всем бедствиям. Она не должна оставлять по себе сожалений, когда поражает несчастливца, до дна испившего чашу всех горестей человеческих.

Конан сумел, наконец, умерить свою скорбь.

– Ты, может быть, и прав, – отвечал он. – Для Кердрена лучше лечь в могилу, нежели жить в положении, недостойном его имени и происхождения. Это была фамилия знатная и гордая, никогда не колебавшаяся между бесчестием и славной смертью. Как ни печальны твои известия, я благодарю тебя за них. Голос твой напоминает мне… Впрочем, это глупость! А если бедный Конан может быть чем-либо для тебя быть полезен, то с охотой…

– Благодарю, я ни в чем не имею нужды, – прервал незнакомец, поднимая с земли скромный свой узелок.

Потом он надвинул шляпу на глаза и застегнул свою грубую куртку, как бы собираясь уйти, но все еще не уходил.

– Так ты не из эмигрантов, которые, пользуясь амнистией первого консула, возвращаются под родной кров? – спросил Конан с участием.

– Кто тебе сказал, что я эмигрант? – горячо сказал неизвестный. – И тотчас добавил, как бы чувствуя необходимость дать более точные объяснения: – Я здешний моряк… Много лет назад за юношеские грешки я принужден был покинуть родину. С тех пор жил то там, то сям в бедственном положении. Наконец мне захотелось снова увидеть Бретань. Во Флессингене я нашел испанского капитана, который согласился высадить меня мимоходом на этот берег с условием, чтобы я исполнял матросскую работу, пока буду на борту. Ты видел, как он исполнил свое обещание.

– Очень хорошо, но лучше бы ему привезти тебя в Сен-Мало или в Брест. Там ты легко мог бы наняться на какой-нибудь купеческий или государственный корабль.

– Ах! Очень станут церемониться с простым матросом, – отвечал путешественник нетерпеливо. – Остров Лок находился на пути капитана Диего, вот меня и высадили на острове Лок.

– Но куда же ты думаешь идти?

Незнакомец назвал, словно наугад, маленький соседний порт.

– До него еще не близко, а ты, заметно, неважный ходок. Притом же ты бледен и, кажется, нездоров, руки у тебя дрожат, – старик взял руку бедного путешественника, – зубы у тебя стучат, как будто ты озяб.

– Правда, – отвечал незнакомец с усилием, – я страдал перемежающейся лихорадкой, которую получил в туманной Англии. По прибытии в Голландию она почти прекратилась, но от трудностей и изнурения в этот последний переход она обнаружилась с новой силой. Волнение, испытанное мной при вступлении на родную французскую землю, может быть, еще усилило ее. Я чувствую себя дурно: у меня головокружение и дрожь. Надобно поспешить в Сент-Илек, там я мог бы найти пособие.

– Сент-Илек! – повторил Конан с оттенком негодования. – Сент-Илек! Это скопище санкюлотов и гнусных якобинцев! Ну, – добавил он добросердечно, – ты, кажется, честный малый, хотя и странный немного. Притом ты верующий: негодяй не стал бы на коленях благодарить Бога, как я видел, делал ты сейчас, думая, что один… Наконец ты принес мне вести о моем господине и, как ни дурны они, но я все-таки обязан тебе благодарностью. Так послушай, я страж одного дома, который еще называют замком острова Лок. Пойдем туда. Ивонна, старуха, живущая вместе со мной, будет ухаживать за тобою: у нее есть превосходное снадобье от лихорадки, не считая того, что она знает молитву к святому Мену, помогающему от этой болезни. Сделаем тебе где-нибудь в замке постель, и ты сможешь отдохнуть денька два или три, а пожалуй, и больше, до тех пор, пока не поправишься и не будешь в состоянии идти. За это мы с Ивонной ничего с тебя не возьмем, только еще раз расскажи нам про нашего любезного господина: ведь и Ивонна так же любит его, бедная старуха! Ну, пойдем, я провожу тебя. Авось, удастся нам облегчить и душу твою и тело, которые, кажется, одинаково больны.

Путешественник как будто оглушен был этим предложением. Самые разнообразные чувства отражались на его лице. Вдруг он разразился смехом: сухим, пронзительным, почти диким. Конан в сердцах выпустил его руку.

– Я не думал, – сказал он, – что мое предложение до такой степени может развеселить тебя.

Незнакомец продолжал хохотать, не замечая негодования доброго старика.

Почему же нет? – сказал он, наконец, как бы про себя. – Отчего бы мне не представиться в доме де Кердренов бродягой и нищим? Только этого еще и недоставало! – Потом, обратясь к старому управителю, он продолжал: – Извини меня. Я, может быть, кажусь тебе безумным, но если бы ты знал, каких внезапных превращений, каких странных контрастов исполнена моя жизнь! Не думай, однако, что я отказываюсь от твоего предложения. Мне не следует пренебрегать ничьим сожалением. Я следую за тобой в замок острова Лок, я принимаю твое гостеприимство.

Конан с удивлением смотрел на него: в тоне незнакомца сквозила какая-то ирония, смешанная с оскорбленной гордостью, что плохо согласовывалось с его положением и бедственным видом.

– Непонятно, – сказал старик, – чем больше слова твои и действия должны бы, кажется, отталкивать меня от тебя, тем большее я чувствую к тебе расположение. Можно подумать, что ты околдовал меня. Но пойдем! Тебе, кажется, стало хуже… Надобно поспешать, пока лихорадка не усилилась… пойдем, пойдем.

Он поднял палку и пошел по маленькой тропинке, которая, извиваясь по долине, вела к той части острова, где был замок. Но, сделав несколько шагов, он приметил, что неизвестный едва-едва тащится за ним.

– Дай мне этот узел, он стесняет тебя, – сказал Конан, завладев драным платком, содержавшим в себе весь багаж путешественника. – Хотя рука моя не имеет уже прежней крепости, однако еще может быть тебе полезной. Желал бы я, чтобы мы были уже в замке, а то проклятая болезнь идет быстрее нас.

– Благодарю, Конан, – со вздохом произнес неизвестный, у которого голова с трудом уже держалась на плечах, – ты всегда был честен и добр.

– Конан! – повторил управитель с изумлением. – Откуда ты знаешь мое имя? Кто тебе сказал?

– Не сам ли ты произнес его сейчас?

– Точно… Я забыл… Святой Керадек! Я теряю ум и память.

Они сначала шли молча. Конан был задумчив, путешественник, казалось, поглощен был своими страданиями, возраставшими с каждой минутой. Ноги его заплетались как у пьяного, он совершенно не мог идти далее без помощи. Но, несмотря на это, когда они обогнули вершину горы, с которой начинался каскад, старый бретонец почувствовал, что рука его спутника сделалась тверже, а ноги окрепли.

– Дрожащая Скала! – прошептал путешественник задыхающимся голосом. – Это Дрожащая Скала!

Перед ними действительно находился славный памятник острова Лок.

Скала пережила революции человеческие так же, как переживала революции природы; но загородки вокруг нее уже не было. Все свидетельствовало о варварском вандализме, об остервенелом желании разрушить все вокруг этого почтенного памятника древней религии. Железная решетка и стоявший на ней крест исчезли, обломки разрушенных стен заполняли углубление, в котором находился друидический памятник. Не было уже больше кустов и диких цветов, не было зеленых мхов и капризных фестонов плюща. Сам камень носил следы железных инструментов, которыми пытались разбить его или вырвать из основания; но он устоял против этих нападений. Рубцы, его бороздившие, свидетельствовали только о бессилии его врагов.

– Ты знаешь нашу Дрожащую Скалу? – спросил Конан с новым выражением удивления и недоверчивости. – Как же это, если ты никогда здесь не бывал?

Незнакомцу понадобилось большое усилие воли, чтобы отвечать внятно:

– Я тебе сказал, что я родился на этом берегу. Разве здешние моряки не имеют привычки издали смотреть на Дрожащую Скалу, когда проходят в виду острова Лок?

– Точно, – заметил старик, ударив палкой о землю, – и если бы бедный мой ум не перевернулся вверх дном, я бы вспомнил об этом. Да, – продолжил он задумчиво, – смотри, если хочешь, вот скала, о которой столько толкуют, и с участью которой связана, говорят, участь знатной фамилии… С тех пор, как настали для здешнего места, да и для всей Франции эти злые времена, она остается неподвижной, а Ивонна уверяет, что это знак гнева небесного. Еще спустя некоторое время после отъезда господина моего в эмиграцию собралось сюда более двухсот бездельников, чтобы покончить, говорили они, "с колдовством Дрожащей Скалы". Но как ни опутывали они ее канатами, сколько не подпрягали лошадей – кажется, лошадей до двадцати тут было, кроме того, что сами тянули изо всех сил, – не могли даже пошатнуть камня. Они трудились тут целый день; животные и люди выбились из сил, и все ничего не сделали. Тогда разбойники, взбешенные неудачей, принялись разбивать решетку и стену. Они хотели было разбить и саму Скалу, но только и сумели, что наделать вон тех рубцов, переломав при этом свои орудия. Так что, принужденные в тот день оставить свой план, опустошители удалились, обещая вернуться на другой день с порохом, чтобы взорвать Скалу. Но, верно, само небо заботилось о сохранении памятника. Злобная женщина, распоряжавшаяся этими буйствами, на другой день не сдержала свое обещание покончить работу, так что окончательное разрушение Дрожащей Скалы отложено было до дальнейшего времени. Старуха Лабар, наделавши в этой стороне столько зла, сколько смогла, удалилась в дальний город, где и умерла тому лет пять или шесть; и уж не знаю, заслуживал ли кто другой ада больше нее… Но это одному Богу известно, что там с нами будет! С тех пор никто не думал предпринимать что-либо против памятника, тем более, что все те, кто некогда так над ним надругались, трагическим образом погибли. Вот он и стоит в таком состоянии, в котором вы его видите теперь. А я, признаюсь, – продолжал старик с глубоким вздохом, – видя этот камень, хранитель фамилии старых моих господ, нетронутым, питал надежду на лучшие времена для имени Кердренов. Ивонна тоже разделяла мою веру в будущее и всякий вечер, на коленях перед образами, мы молились о возвращении нашего доброго господина. Но вот ты извещаешь, что не суждено нам на старости лет видеть такую радость… Камень, стало быть, нас обманул!

Между тем как Конан говорил, незнакомец, казалось, погружен был в мрачные размышления.

– Тут учинено преступление, – шептал он невнятным голосом, – тут произнесено проклятие, и Бог услышал проклятия оскорбленной матери. Да, надобно было мщение за эту невинную жертву, за это прекрасное дитя, столь благородное, столь чистое! О ней надобно жалеть… Остальное все справедливо, все заслуженно!

И слеза, тотчас высохшая, блеснула у него на щеке.

Конан не понял слов, но смущение это не ускользнуло от него.

– У тебя доброе сердце, друг мой. Это хорошо, что ты принимаешь участие в благородной фамилии, которой не знаешь… но пойдем! Если силы тебе изменят, я не сумею перенести тебя в замок.

– Да, да, веди меня, – сказал путник, снова повиснув на руке своего проводника.

Шагов пятьдесят они сделали довольно быстро, а затем прилив сил у больного вдруг иссяк, походка его сделалась тяжела и неправильна. В один миг он страшно изменился. Но его сильно возбужденные умственные способности боролись с проявлениями начинающейся горячки. Когда они вошли на плантации, он заметил поля, покрытые великолепной жатвой, в тех местах, где с незапамятных времен были только пустыри, да кое-где рос тростник.

– Кто это сделал? – сказал он, протягивая руку к этим богатым плодоносным землям.

– Ах, так, стало быть, ты бывал когда-то на острове Лок, если заметил эти перемены? – спросил Конан с изумлением. – Э, ты бы еще увидел не такие новшества, если бы имел силы прогуляться по нашему острову! Они все хотели обратить в доход, как говорят скряги! Смотри, вот Красный Песчаник, который они превратили в луг. Там, налево от тебя, они еще насеяли маис, распахав прекрасную пустошь, где во всякое время можно было видеть волшебные круги, что образуются, говорят, под ногами фей, когда они водят по ночам хороводы, и… А Большой Ров, то обширное болото, столь изобильное водяными птицами, где наш молодой господин так любил охотиться, и где в тихие ночи так громко кричали цапли, – они завалили его и устроили конопляник.

Они, пожалуй, вспахали бы и почетный двор, если бы только осмелились. Что касается замка, то я согласен, он очень нуждался в обновлении. Но если бы ты видел, какую мебель поставили в приемной зале вместо старой и почтенной мебели из черного дуба, которую разграбили или сожгли при отъезде господина! Мебель вся позолоченная, любезнейший, обита шелковой материей с большими цветами и, может быть, нарочно для того, чтобы унизить прежнюю фамилию!

Старик, увлеченный удовольствием рассказывать, как это часто случается со старыми людьми, живущими в уединении, забыл, кому он все это говорит. Путешественник, однако, слушал с живым участием эти, по-видимому, пустые подробности.

– А господин твой, он кто такой? Ты еще не назвал мне нового владельца острова Лок.

Конан язвительно улыбнулся.

– Теперешний господин острова Лок, любезнейший? – сказал он. – А, тебе любопытно знать, кто мог приобрести поместье благородных господ де Кердрен, кто расчистил эти песчаники и пустыри, кто устроил эти фермы там, на берегу моря, кто поправил замок и загромоздил его драгоценной мебелью? Действительно, есть о чем полюбопытствовать. И ты, наверно, дивишься, если недавно прибыл из чужих краев и не знаешь, как теперь во Франции идут дела.

Путешественник покачал печально головой, словно хотел сказать, что ничто не может его удивить.

– Ты, может быть, предполагаешь, – продолжал Конан тем же саркастическим тоном, – что этот богатый господин есть граф, герцог, прежний губернатор провинции? Ничуть не бывало, мой любезный. Господин острова Лок – просто-напросто маленький законовед, городской писарь с кривыми и выпачканными в чернилах пальцами. Это гражданин Туссен, сент-илекский нотариус. И он снова улыбнулся.

– Туссен! – повторил незнакомец.

– Да, Туссен, прежний прокурорский клерк, обязанный своим званием благодеяниям покойного видама де Кердрена. Тот Туссен, который похитил доверенность фамилии и которого сам господин мой, отправляясь в эмиграцию, сделал поверенным; он-то и купил за бесценок остров Лок, когда во время террора он продавался как национальная собственность. Он-то и произвел здесь столько чудесных перемен. Он завладел имуществом знатного дома, в котором был прежде служителем. Правда, уж он и плут – представил, будто для него бесчестна такая проделка – стал внушать различным лицам, а, в особенности, мне, что покупку эту он сделал не от себя, а за счет другого. Но ведь этим никого не проведешь, все убеждены, что нотариус Туссен ловил рыбу в мутной воде… Ах, друг мой, лучше бы он употреблял свое время на чтение латинских историй о старых камнях нашего острова, это было бы спасительнее для его души!

– Ну, а с тобою, Конан, – спросил путешественник, – как обходится с тобой господин Туссен?

– Не худо, мой любезный, – отвечал старик с сожалением. – Вот тут-то и есть дьявольство… я просто бешусь, что не могу упрекнуть его ни в чем, что до меня касается. Замок мы стережем одни с Ивонной. Все необходимое нам доставляется и жалованье платят исправно, словно работа наша очень трудна. Подлинно сказать, не в чем нам пожаловаться на господина Туссена, потому-то нам не раз и приходило в голову подозрение, что он говорил правду о тайном господине, у которого он был только агентом. Нотариус скуп, за свой счет он вряд ли бы стал кормить двух таких бесполезных стариков, как мы…

– Но этот неизвестный господин, о котором он говорит, ты его видел?

– Никогда. С тех пор, как поправлен замок, насчасто извещали о его скором посещении, приказав, чтобывсе было готово для его принятия, но никто не являлся… Вот недавно еще, только несколько дней назад, мы получили приказание приготовить апартаменты. Но, верно, и в этот раз будет как прежде, да я и не жалею об этом. Туссен или другой кто, только мне крайне прискорбно было бы видеть, что чужая нога оскверняет жилище де Кердренов!

В продолжение этого разговора прошли дубовый парк, свято сохраненный, и достигли главного фасада замка. Как сказал Конан, здание было в лучшем состоянии: кровля была возобновлена, на окнах были новые ставни, решетка вокруг переднего двора была позолочена; все здание имело вид опрятности и комфортабельности, вовсе непохожий на его прежнюю угрюмую наружность.

Смущение и страдания больного, казалось, увеличились, шаги его сделались медленнее. У него вырвалось несколько невнятных слов.

– Ну, друг мой, – сказал Конан, – приободрись! Еще несколько шагов, и мы пришли. Мы постараемся подать тебе помощь. Но ради Бога, – присовокупил старик, едва переводя дух и весь в поту, – переступай хоть немножко сам, я уже из сил выбился.

Вдруг неизвестный быстро выдернул свою руку и побежал к замку, шатаясь из стороны в сторону.

– Теперь я один пойду! – вскричал он в безумном исступлении. – Неужели мне изменят силы в ту минуту, когда я почти касаюсь цели, столь давно желанной? Я хочу еще раз обнять этот благословенный порог… потом умру спокойно!

– Несчастный! Подожди меня, ты упадешь! – кричал Конан, силясь догнать его. – Это же бред, бешенство! Он разобьет себе голову о камни.

Путешественник не слушал его. Он быстро взбежал по крыльцу главного входа замка. Оказавшись наверху, он бросился на колени, руки и глаза поднявши к небу, как бы желая молиться. Но в ту же минуту, подавленный тройным действием горячки, изнурения и волнения, он рухнул навзничь, тяжело застонав.

Глава 2. Бред

На крики Конана прибежала из кухни старуха Ивонна, заткнувшая веретено за пояс своего передника. Увидев распростертое тело, она не смогла сдержать жест ужаса.

– Во имя пресвятой девы, Ивонна, – с грустью сказал управитель, – помоги мне оказать помощь этому бедняку. Это несчастный путешественник, которому головы приклонить негде и который при этом страдает лихорадкой.

Этот призыв к сострадательности Ивонны тотчас преодолел в ней первое движение страха.

– Да, да, поможем ему, батюшка, – сказала она с участием. – До чего же у этого бедняги болезненный вид… Как он худ и бледен! Что если и добрый господин наш возвратится когда-нибудь таким же бесприютным и жалким скитальцем?

Только с большим трудом смогли старики перенести пребывающего в полном беспамятстве незнакомца в кухню и посадить его в удобное кресло к огню; другое кресло подставили ему под ноги.

– Теперь, – сказал Конан, – дай ему несколько капель своего эликсира, который так помогает от дурноты и обмороков… потом пойди, приготовь ему постель.

– С охотой бы, а ну, если сейчас приедут, как известили…

– Ничего, ничего, Ивонна, кто богат, тот должен быть и сострадателен… но я думаю вот что: почему бы нам не поместить его в моей собственной комнате? Припадок до завтра пройдет, а тогда мы подумаем, как распорядиться с ним получше.

Кухарка, не сделавши больше никакого замечания, пошла к поставцу, где помещалась провизия, и вытащила оттуда глиняный сосуд со знаменитым эликсиром, рецепт которого был сокровищем бедной старухи, который она думала завещать своим наследникам.

Между тем собака, старая, вся изувеченная и почти слепая, которая спала подле печи в углу, на своем обычном месте, уже несколько минут выражала признаки беспокойства. Она быстро подняла голову и начала вытягивать морду то влево, то вправо, как бы обнюхивая что-то, и наконец жалобно завыла.

– Смирно, смирно, Жюно! – сказал рассеянно Конан. – Молчи, негодная. Ведь это не злодей какой-нибудь, что за вздор!

Эти увещевания остались, однако, без успеха: беспокойство собаки возрастало, напротив, с каждой минутой. Она не отводила от незнакомца своих мутных, потухших, но все еще умных глаз. Лай ее усилился. Она силилась подняться на свои ослабевшие ноги, но, будучи не в состоянии встать, легла на брюхо и вертела хвостом; все ее костлявое, изможденное тело, казалось, трепетало от радости.

Подползши к незнакомцу, она стала лизать его охладевшую, неподвижно висевшую руку и пыталась прыгать; но смогла сделать только несколько конвульсивных движений и, с отчаяния, еще сильнее завыла.

Конан рассеянно смотрел на эти странные явления, когда вошла Ивонна, неся в руке чашку, в которую она налила несколько капель драгоценной жидкости. Она внимательно посмотрела на собаку, потом на незнакомца, черты лица которого на мгновение осветил солнечный луч, проникший в окно. Вдруг чашка выпала у нее из руки и разбилась вдребезги, распространив ароматический запах.

– Конан, – сказала она тихим, но внятным голосом, – ты привел в этот дом того, кто по праву мог войти сюда. Это он, именно он!

Управитель вздрогнул; эта мысль еще не приходила ему в голову.

– Что ты хочешь сказать? О ком ты говоришь? – спросил он.

– Это он, я тебе говорю… Ни ты, ни я не узнали его, но собака не обманулась. Смотри!

Бедное животное удвоило свои ласки и словно удивлялось, почему их не возвращают ему.

– Ты с ума сошла, – грубо сказал Конан. – Эта собака слишком стара для того, чтобы помнить… Не думаешь ли ты, что я менее верен и менее знаю его, чем собака?

– Это – господин, – отвечала добрая женщина торжественно. – Это так же верно, как то, что Бог нас видит и слышит!

И она тотчас пала на колени перед маленьким образом Мадонны, украшавшем угол кухни.

Конан оставался неподвижным. Его ум был слишком предубежден, воспоминания были слишком живыдля того, чтобы в этом несчастном скитальце с плешивым лбом, с худощавым лицом и в разорванном платье узнать блестящего и веселого владельца острова Лок. Время от времени он топал ногой, упорно повторяя:

– Это невозможно! Это невозможно!

Между тем больной, казалось, мало-помалу выходил из состояния бесчувственности. Он сделал несколько движений и пролепетал какие-то бессвязные слова.

Ивонна и Конан встали по обеим сторонам кресла, с нетерпением ожидая первых признаков сознания. Скоро речь больного стала членораздельнее, глаза открылись, но бедный путешественник все еще не приходил в рассудок. Он, очевидно, находился под влиянием бреда и горячки и мучился, словно под тяжестью кошмара.

– Нет, нет, нет, – шептал он, – я не буду просить милостыню… Я хочу лучше умереть! Не должен ли дворянин уметь переносить холод и голод?.. О, грудь моя! Грудь моя! Это страдание невыносимо; я заметил, что воды Темзы черны и глубоки… Пойдем на Темзу… Мне милостыня? Шиллинг! Кто у тебя просил шиллинг, тупоумный кокни[6]? Дай его нищему. А я, я французский дворянин! Я принадлежу к одной из благороднейших фамилий Бретани. Шестьдесят предков моих пало на войне в продолжение ста лет, сражаясь против Англии… Слышите ли вы это, английские собаки, вы, которые даете шиллинг дворянину?

Он скрипел зубами и с угрожающей миной на лице сжимал кулаки.

– Господин Конан, – шептала Ивонна, – вы еще сомневаетесь? Он почти признался!

– Он в бреду, в сумасшествии! Я уверен, что это он в бреду!

Звук этих двух голосов, так близких больному, хотя они и говорили едва слышным шепотом, быстро изменил течение его мыслей.

– Конан, – сказал он, – дико вращая глазами, – дядя не спрашивал меня, пока я был на охоте? Я дважды стрелял по диким гусям, любезная Ивонна; не брани меня, если я немного повымочился… Но меня звал дядя. Я вам говорю, что видам соскучился во время моего отсутствия. Я иду, бегу в одну минуту… Возьми мое ружье, Конан! Позаботься, Ивонна, о бедной Жюно: доброе животное вполне заслужило свой суп… Но я не могу явиться к дяде в этом охотничьем костюме; мое платье с галунами, Конан, живее! Дядя выходит из терпения!.. Вот и я, господин видам, вот и я!

На этот раз бред путешественника имел значение слишком ясное для того, чтобы нельзя было узнать его. И прежде, нежели бред кончился, двое старых слуг пали на колени и омыли слезами его руки.

– Да, это он, это действительно он! – лепетал в восторге Конан. – Господин, добрый господин мой, простите меня, что я не узнал вас!

– Сама, блаженной памяти, его матушка – и та бы его не узнала, так он переменился, – сказала Ивонна.

Альфред де Кердрен – мы можем теперь называть его так – принимал эти ласки с чрезвычайным изумлением. Он глядел попеременно то на Конана, то на Ивонну, потом покачал головой. Конан хотел что-то сказать ему.

– Молчи, ради Бога, – оборвала его добрая женщина, – наше присутствие и так беспокоит его и умножает страдания. Оставь его хоть на минуту в покое!

Они замолчали. Больной опять изнемог под влиянием своих галлюцинаций.

– Я заслужил все это, – говорил он глухим голосом, заставляя трещать под собой полуразвалившееся кресло. – Ведь это следствие проклятия, произнесенного перед Дрожащей Скалой. Старуха-мать умерла, говорите вы? Но что ж из этого, если проклятие пережило ее? Я был изгнан, я терпел холод и голод. Один прохожий подал мне шиллинг в ту минуту, когда я хотел броситься в Темзу… Я служил матросом на испанском корабле вместо платы за свой переезд… И что же? Я вам повторяю, я заслужил все это! Бедная девушка не должна была остаться неотомщенной. Гнусная шутка! Бедное дитя умерло с ней, и вокруг ее могилы пели эту адскую песню; вы ее, конечно, помните.

И он попытался пропеть:

Но жестокая Розина

Столь счастливой не была:

Верно, есть тому причина…

Он вдруг остановился.

– Я убью этого Бенуа! – вскричал он. – Да, я убью его… но к чему? Ведь он трус. Так она умерла, умерла? Я заслужил мою участь, я не жалуюсь. Жозефина, я не обвиняю тебя, я никогда не роптал ни на тебя, ни на мать твою, которая прокляла меня! Но нужна ли еще и моя смерть для того, чтобы заслужить твое прощение? Я умираю, я это чувствую… Жозефина, прими дух мой и прости меня… я люблю тебя!

Мысли его делались все более и более бессвязными, наконец, он совершенно умолк.

– Ах, Боже мой! – вскричал Конан. – Не умер ли он? Он уже…

– Нет, нет, – перебила его Ивонна, более опытная в таких делах. – Это обыкновенное следствие жестокой горячки. Опасный кризис позади. Ну, что же, Конан, что нам теперь делать? Непременно надо перенести господина в постель.

– Я это и хочу сделать, Ивонна.

– Как? В твою комнату?

– Нет, нет, наверх, в парадную спальню, на эту прекрасную постель, покрытую атласом и кружевами.

– Но ты забываешь… если приедет другой!

– Я не знаю другого владетеля этого замка и острова Лок, кроме господина Альфреда де Кердрена, – возразил Конан с твердостью. – Он никому не уступал и не продавал своих прав; он здесь у себя… запомни это хорошенько, Ивонна. А я не хочу знать ни предписаний народных агентов, ни маранья этого Туссена, ни конфискаций, ни податей, ни дьявола… Владелец дома возвратился – следует повиноваться только ему!

– Очень хорошо, Конан, – с жаром отвечала старушка, – я видела, как он родился, и уж, конечно, не я откажусь от повиновения ему… Но между тем подумай немножко: если тот, из Сент-Илека рассердится и вздумает прогнать нашего господина?..

– Его прогнать! Его? – вскричал мажордом, и глаза его засверкали гордой воинственностью. – Прогнать господина Альфреда из собственного его дома? Желал бы я, Ивонна, чтобы они осмелились сделать эту попытку! Да, я желал бы на старости лет моих, чтобы они затеяли подобную подлость! В четверть часа я поднял бы на ноги всю эту страну, и на этот раз подрались бы непременно… Да пусть их. Около нас много людей, которые после революции раскаялись в том, что оставили своего прежнего господина в ту ужасную ночь, о которой мы говорили столько раз, и они поклялись мне, что если бы это началось снова… У нас есть здесь Ивон рыжий, скрипач Каду, старик Пьер, китолов Жан и множество других, которые постоят за правое дело. Они не прочь, когда понадобится, защищать господина де Кердрена, и мы могли бы выдержать осаду, да, настоящую осаду, о которой бы заговорили во всей провинции, я тебя уверяю.

И он потер от удовольствия руки.

Ивонна была очень проста и она имела слишком высокое мнение о своем начальнике, чтобы увидеть безрассудство подобного предложения. Она нисколько не сомневалась в том, что моряки и рыбаки острова Лок в состоянии победить все республиканские войска, если так утверждает господин Конан. Потому она и не возразила ничего. Старик, довольный тем, что убедил ее, продолжал торопливо:

– Пойдем, любезная Ивонна, довольно об этом. Позаботься приготовить постель. А я пока слазаю в тот шкаф, в котором мы хранили, как драгоценность, удочку и прочее имущество, оставленное здесь господином при его отъезде, и снимем с него эти матросские лохмотья. Что подумали бы – Боже мой! – если бы увидели его в таком безобразном наряде?

– Конечно так, господин Конан. Да только как нам перенести его на верх-то? Мы ведь и сюда насилу его принесли… Не лучше бы сходить поискать кого-нибудь на Бернаровой ферме?

– Ни под каким видом, Ивонна! – перебил управляющий с живостью. – Нет, нет, никто не увидит нашего господина в этом постыдном состоянии… Я не нуждаюсь ни в ком. Сейчас у меня недоставало сил, потому что дело шло всего лишь о незнакомце – о чужом, – но для моего доброго господина, для моего детища у меня появится сила Самсона!

Действительно, менее чем через четверть часа Альфред де Кердрен был уложен в той комнате, которую он занимал прежде. Но как она изменилась! Вместо прежних ветхих обоев и изъеденной червями мебели везде были дорогие ковры, зеркала и позолота. Тяжелые бархатные занавеси, с шелковыми кистями, пропускали только полусвет в эту роскошную комнату. В глубине алькова, обтянутого белым, на постели из акажу, из-под богатого покрывала видно было бледное лицо последнего из Кердренов, утопавшее в кружевах. Грубую холстину, которая так бесила доброго Конана, заменила батистовая рубашка с жабо и манжетами; не осталось никакого следа той ужасающей бедности, знаки которой носил на себе эмигрант, приставший к Локу.

Гордый слуга усердно позаботился спрятать и башмаки с подковами, и навощенную шляпу и куртку, пропитанную смолой. Взамен всего этого он разложил на стуле, в ногах постели, панталоны и шитый атласный жилет, шелковые чулки, голубой с отливом кафтан и башмаки с золотыми пряжками – роскошь, которая уже довольно устарела и не совсем была прилична для бедного изгнанника, возвратившегося на родину, но которая, по мнению этого добряка, одна только и была достойна господина де Кердрена.

Конан и Ивонна со всей осторожностью ступали по мягкому ковру, покрывавшему пол, и старались предупреждать желания своего господина. Несмотря на жаркое летнее время, в камине пылал яркий огонь. Верная Жюно не хотела оставить Альфреда, когда его перенесли в эту комнату, и приползла сюда, несмотря на все усилия прогнать ее. Улегшись в некотором отдалении и устремив глаза на постель, умное животное время от времени вертело хвостом и испускало слабые стоны. Весь этот маленький мир, животное и люди были проникнуты чувством глубокого уважения и скорби. Старики говорили очень тихо; не слышно было никакого шума, кроме легких позвякиваний серебряной ложки о края фарфора, когда Ивонна вливала несколько капель питья в пылавшие губы Кердрена.

Больной все еще находился в глубоком сне. По временам его дыхание становилось прерывистым и тяжелым, он поднимал свои иссохшие руки, которые от изнеможения опять падали на постель. Но скоро больной перестал метаться и, по всей видимости, горячка начала отступать.

Таково было положение дел почти до захода солнца. Дыхание Альфреда было ровным, сон спокоен. Но вдруг снаружи раздался сильный удар колокола.

Ивонна побледнела, а Конан сделал движение удивления и ужаса, потом оба молча взглянули друг на друга.

– Это звонят у решетки, Ивонна, – сказал наконец управитель задыхающимся голосом.

– Да, да… звонят, господин Конан.

И ни тот, ни другая не тронулись с места.

– Ты… ты не догадываешься ли, Ивонна, кто бы это мог быть?

– Я не знаю. Как бы сказать… может быть…

Тут раздался новый удар колокола, еще более сильный и резкий. Больной вздрогнул на своей постели, а Жюно глухо заворчала.

– Как тебе кажется, Ивонна, – прибавил Конан с горькой улыбкой, – ведь звонят-то… по-господски?

Ивонна ничего не отвечала и подошла к окну, выходившему на двор. Поглядев туда несколько минут, она воротилась вся перепуганная.

– Точная правда, – сказала она. – Что нам делать? Господи Боже, помоги нам!

Конан также подошел к окну и увидел группу людей, стоявших у решетки. Впереди всех был нотариус Туссен, очень заметный по своему огромному росту и черному костюму. В руке у него была огромная кипа бумаг, и он был, по-видимому, очень раздражен тем, что ему так долго не отпирают. Подле него находилась прекрасно одетая женщина, лицо которой было закрыто довольно густым кружевным покрывалом. Она тихо говорила с нотариусом и, казалось, кротко умоляла его потерпеть. Позади этих главных лиц был человек, казавшийся слугой, который держал коробки и пакеты.

Окончив свои наблюдения, Конан повернулся на каблуках и присвистнул с видом упрямства и досады. Его взгляд встретился со взглядом бедной Ивонны, которая вся дрожала и тряслась.

– Как бы ты думала, моя милая, – весело спросил он ее, – ведь этот старый Туссен, в его лета, еще подумывает о женщинах. И я держу пари, что эта птичка, несмотря на ее предосторожности скрыть себя, еще довольно аппетитна. Жаль только, что в замке Лок ему не удастся обделать свои делишки.

– Но что если эта дама – новая владелица, о посещении которой нас известили?

– Что за вздор? Ты с ума сошла.

– Пусть так, но на что вы решитесь? Вы, конечно, не имеете намерения…

– Они не войдут сюда, – сухо сказал мажордом.

– Помилуйте! Что вы затеваете? Разве вы забыли, что имение конфисковано и продано правительством, и стряпчий вправе…

– А я, я говорю тебе, – прервал старик, воодушевляясь, – что никому не удастся принять здесь на себя роль владельца, пока настоящий владелец не узнает законности прав своих, из-за которых было столько шуму! Очень я беспокоюсь об этих революциях и чернильных пиявках! Оставляя Францию, господин доверил мне охранение своих владений, и эти владения я никому не передам, кроме него. Когда он выздоровеет, он распорядится, как ему будет угодно, и каковы бы ни были его приказания, я буду им повиноваться. А до той поры никто не войдет сюда, чтобы выгнать его с бесславием из наследственного жилища, и даже – чтобы надоедать ему и возмущать спокойствие. Я этого не потерплю.

– Вы добрый человек, господин Конан, но размыслите хоть немножко, прошу вас. Если вы не отопрете ворота этой женщине и нотариусу, то завтра, а, может быть, и сегодня вечером они возвратятся с приставами, с солдатами…

– Эх, черт возьми, как ты глупа: да этого-то я и хочу! Мы выдержим десятилетнюю осаду.

Ивонна думала предложить еще какое-нибудь средство к примирению, когда колокол стал звонить безостановочно, и в то же самое время какой-то грубый голос удвоил свои требования.

Больной повернулся на своей постели, испуская слабые стоны.

– Этот дуралей, пожалуй, разбудит господина, – сказал сердито Конан. – Ну, уж если это необходимо, пойду, поговорю с ним… разговор будет непродолжителен… ты останься здесь и присматривай за нашим господином, и что бы ты ни услышала, не оставляй его ни на минуту, я сейчас вернусь.

Он побежал бегом и, чтобы быть полностью уверенным в точном исполнении своих приказаний, дважды повернул ключ в замке, коим запиралась эта комната.

Глава 3.Сиделка

Нотариус Туссен, несмотря на убеждения сопровождавшей его женщины, продолжал звонить изо всей силы в висевший у решетки колокол, когда, наконец, на главное крыльцо явился управитель и мерными шагами пошел по двору.

Конан имел вид спокойный и величественный. Лишь только нетерпеливый нотариус увидел его, как закричал изо всей силы:

– Ты что, старый плут, оглох что ли? Почему ты так долго нам не отпираешь? Если это дерзость с твоей стороны, то ты поплатишься за нее, я тебе ручаюсь!

Конан не отвечал ничего, пока не подошел к решетке. Здесь он поклонился со свойственной ему учтивостью и спокойно спросил:

– Чем могу служить вам? Что вам угодно?

– Прекрасный вопрос, черт возьми! Мы хотим войти в замок, – проревел разгневанный стряпчий. – Или вы не изволите признать меня, господин Конан? Ну, отпирай же скорее!

Мне очень досадно, – отвечал управитель со своим невозмутимым хладнокровием, – но в эту минуту никто не может войти в замок Лок.

Незнакомка и господин Туссен изумились.

– Минуточку, минуточку, – вскричал нотариус, видя, что Конан пошел назад. – Откуда эти новые капризы? Разве ты не знаешь, что я, а не кто-нибудь другой, назначил тебя привратником и сторожем замка, когда сделался законным обладателем дома и имения, принадлежащего Альфреду де Кердрену, который теперь на чужбине, и что ты зависишь единственно и непосредственно от меня? Отпирай же скорей! Эта дама думает провести в Локе день или два, и я уверен, что ты будешь иметь к ней полное уважение. Это госпожа Жерве, которую прозвали в Нанте, где она живет, матерью бедных, и никто более нее недостоин этого имени… Да ну же! Понял ли ты меня?

– Вполне, милостивый государь, – отвечал Конан, тщетно старавшийся сквозь покрывало рассмотреть черты незнакомки.

– Давно бы так… А то еще заставил меня пуститься в объяснения! Впрочем, к таким чудакам, как ты, надо быть снисходительным. Beati pauperes spiritu … [7].

Конан выпрямился.

– Все это очень хорошо, – сухо сказал он, – но я все-таки не отопру.

Длинное постное лицо нотариуса побагровело.

– Ах ты, бестия этакая, – вскричал он, топнув ногой, – так ты думаешь, что теперь все еще то же время, когда власть де Кердрена спасала тебя от наказания за твои грубости? То время уже минуло, слышишь ты? Запомни хорошенько: теперь каждый сам отвечает за свои поступки! Пойми же, милостивый государь, что если ты не отопрешь, мы возвратимся с приставами, милостивый государь! С жандармами, милостивый государь! И сила будет на стороне закона. Да, потому что в настоящее время закон выше всего, милостивый государь, и такому безмозглому тупице, как ты, не позволят…

Он закашлялся: его душило негодование.

– Во всем этом есть что-то необычное, – сказала скрытая под вуалью женщина, которая до сих пор была немой свидетельницей спора. – Я слыхала, что о господине Конане говорили, как о человеке умном и честном. И если он отказывается впустить нас в этот дом, то, должно быть, имеет на то важные причины, которых я не постигаю.

Этот голос был так приятен и трогателен, что даже непреклонный управитель растаял.

– Причины? – повторил он с волнением. – Да, сударыня, я, действительно, имею на это причины. Да, я согласен, у вас, кажется, добрая душа, хотя присутствие ваше здесь могло бы заставить думать, что… Причины такого моего поведения – это моя обязанность, мои воспоминания, моя беспредельная преданность фамилии, хлеб которой я ел. Господин де Кердрен оставил меня здесь, как верную сторожевую собаку на пороге своего жилища Если я не смогу защитить мой пост, то по крайней мере останусь на нем до конца и сумею умереть здесь… Да, – прибавил он с еще большей силой, – я не из тех неблагодарных слуг, которые, разбогатевши через благодеяния своих господ, во время их несчастия оборачиваются к ним спиной. Я не довольно учен для того, чтобы оправдывать эту подлую измену красноречивыми умствованиями, и не столько ценю богатство, чтобы добывать его через несчастия… Нотариус Туссен хорошо знает, что я хочу сказать.

Дама, которую называли госпожой Жерве, слегка вздрогнула, но частая ткань скрывала испытываемые ею впечатления. Не то было с Туссеном. Упреки Конана, столь прямые и столь горькие, глубоко потрясали его, он терял терпение.

– Все та же история! – шептал он. – Все та же несправедливость, та же оскорбительная и жестокая ненависть! Ты не знаешь, кого обижаешь, Конан, – прибавил он тоном упрека, – но, может быть, ты когда-нибудь узнаешь… Тогда увидим, кто из нас двоих…

Госпожа Жерве тихо сказала ему что-то на ухо.

– Хорошо, хорошо, сударыня, довольно, – отвечал немного успокоенный нотариус. – Я забуду эту обиду и снесу ее. Но кончим это! Господин Конан, я требую именем закона, чтобы вы открыли ворота сию же минуту. Собираетесь вы повиноваться или нет?

– Разумеется, нет, – отвечал управитель энергично. – Пусть войдет, кто может.

И он, сложив руки на груди, стал прохаживаться по двору.

Дама под покрывалом тронула нотариуса за плечо и сделала ему знак отойти на несколько шагов.

– Любезный господин Туссен, – сказала она дружеским тоном. – Во всем этом есть какая-то тайна, которую я хочу узнать непременно. Я подозреваю… Это отчаянное сопротивление… Оставьте меня здесь одну, не лучше ли я сумею поладить с этим странным сопротивлением Конана? Возвращайтесь в Сент-Илек, куда вас вызывают ваши обязанности, а я останусь здесь.

– Я в вашем распоряжении, сударыня. Но, между тем, если этот человек, при его глупом упрямстве, все-таки откажется отпереть вам, то что вы сделаете? Не угодно ли вам, чтобы у меня приготовили для вас комнату в ожидании, пока мы примем строгие меры?

– Нет, в таком случае я отправлюсь на ночлег вниз, на ферму господина Бернара, который мне предан. Виктор, – прибавила она, обращаясь к лакею, – сейчас же перенеси туда мои вещи.

Лакей удалился с узлами по направлению к ферме.

– Теперь, добрый и почтенный друг мой, – продолжала незнакомка, – воротитесь спокойно домой и нисколько не беспокойтесь на мой счет. Особенно же не вздумайте затеять какое-нибудь мщение за обиду, которую вам нанесли, пока мы не увидимся с вами опять. Завтра я приду в Сент-Илек и при свидании с вами мы поговорим об этом предмете, а до тех пор потерпите, прошу вас. Обещаете вы мне это?

– Я совершенно в вашем распоряжении, – сказал нотариус, целуя руку дамы со старомодной любезностью, – я не знаю, каково ваше намерение, но оно непременно благоразумно и достойно вас. Я исполню вашу волю.

Они обменялись еще несколькими словами, после чего нотариус откланялся, бросил последний гневный взор на замок и быстро удалился.

Только он скрылся в аллее, как госпожа Жерве подошла к решетке и ласково позвала управителя. Старик, морщась, подошел к ней.

– Друг мой, – с жаром сказала она, – ради всего, что для тебя священно, не скрывай от меня истины! Он возвратился в замок, не правда ли? Ах, признайся, что он здесь!

Конан не мог скрыть некоторого удивления, однако он спросил с поддельным хладнокровием:

– О ком вы говорите, сударыня? Я вас не понимаю.

– О нет, ты меня понимаешь! – прибавила она с нетерпением. – Я говорю о том, кого ты так любишь, Конан. Я говорю о твоем господине, о твоем друге… о господине Альфреде де Кердрене! Несчастный изгнанник возвратился ли наконец на родину, в дом отцов своих? Умоляю тебя, сжалься надо мной и не заставляй меня мучиться… Он здесь, я в этом уверена, я это знаю!

– Сударыня! Как могли вы узнать? Кто вам это сказал?

– О, не будь недоверчив ко мне, – прервала незнакомка умоляющим голосом. – Я не имею намерения вредить твоему господину. Я не враг ему. Нет, клянусь небом, что я не враг Альфреду де Кердрену!

В это самое время она подняла свое покрывало, и старик увидел такое ангельское, такое непорочное лицо, что сделался недвижен, будто ослепленный этим явлением.

Это была женщина лет около двадцати восьми, во всем блеске красоты. Все ее лицо заключало неизъяснимое выражение доброты, между тем как черные глаза, оттененные длинными ресницами, обнаруживали в ней душу пылкую, страстную в своих привязанностях. Ее поступь и манеры выражали благородство и достоинство, вызывавшие невольное уважение. Конан, казалось, был уверен, что никогда до сих пор не видел этой дамы – потому что, увидевши ее однажды, забыть это было невозможно. Он почувствовал невольное смущение.

– Сударыня, – сказал он, слегка поклонившись, – теперь, когда я увидел в вас особу, достойную уважения, благородную даму, которую господин мой, без сомнения, знал в более счастливые времена…

Она отвечала на это только неопределенным жестом и меланхолической улыбкой.

– Поэтому, мне кажется, не к чему скрываться… тем более, что эта новость не может долго оставаться тайной и, без сомнения, завтра же разойдется по округе. Что ж, я согласен, вы угадали истину. Господин здесь уже несколько часов.

– Ах, Боже мой! Возможно ли? – вскричала незнакомка, как будто она вовсе не ожидала этого признания.

Она снова набросила на себя вуаль и через несколько минут продолжала совершенно изменившимся голосом:

– Не обманывай меня, Конан. О, если бы ты знал… это было бы слишком жестоко! Он возвратился! Но как это случилось? Никто не видел ни здесь, ни в Сент-Илеке, как он пришел сюда. Его появление было бы событием во всей округе! Верно, он пришел жалким бедняком, которого не могли узнать и самые близкие друзья его?

Это предположение, столь близкое к истине, было именно таким, которое Конан всячески старался отклонить.

– Жалким бедняком! – повторил он с видом оскорбленного самолюбия и даже некоторой досады. – Я начинаю думать, что вы, сударыня, вовсе не знаете того, о ком говорите. Господин де Кердрен, в каком бы он ни находился положении, всегда будет уважаем соответственно сану; он везде найдет друзей или подчиненных, которые почтут за счастье служить ему. Эта фамилия такая древняя и знаменитая! Единственно только во избежание шумных восторгов со стороны вассалов господин решился сегодня утром инкогнито и без свиты выйти на берег в Анс-дю-Рюнсо… Он запретил даже испанскому капитану, который привез его – человеку тоже благородного происхождения, умеющему жить в свете, – салютовать себе хоть одним или двумя выстрелами. Он боялся привлечь этим внимание, а он так скромен! Между тем большая часть экипажа захотела проводить его до берега и…

Конан плыл на всех парусах в океане мечтаний и неизвестно, когда бы кончил свое разглагольствование, если бы незнакомка не прервала его.

– Довольно. Значит, я ошиблась. А я думала… Но пусть так! Он богат, знатен, он нашел сильных друзей в своем изгнании, – благодарение небу! Но, – прибавила она, – отчего же он с таким упорством прячется? Чего он теперь боится? Для чего он так старается скрыться?

– Он не прячется, сударыня, – отвечал Конан, обрадованный тем, что мог, наконец, согласовать истину с желанием поддержать важность своего господина. – Но надо признаться, он в эту минуту опасно болен горячкой и почти без памяти.

Молодая женщина побледнела.

– Он болен, быть может опасно болен! – вскричала она. – Друг мой, веди меня к нему сейчас же! Он без памяти, значит, не может… Конан, ты один с Ивонной в этом пустынном доме, вы нуждаетесь в человеке опытном, который бы помог вам ухаживать за вашим господином: пустите меня… Я привыкла к больным, в Нанте, где я живу, я долго исполняла обязанности сестры милосердия, и, лишь только восстановится во Франции религия, я думаю поступить в этот монашеский орден. Веди меня к больному, умоляю тебя. Это будет доброе дело, и Бог тебя наградит за него.

Глаза госпожи Жерве наполнились слезами. Она была действительно так прекрасна, так трогательна, что, казалось, невозможно было ей противиться. Между тем – странное дело! – этот самый жар пробудил в Конане подозрения, и на этот раз он дошел до жестокости.

– Гм, гм! – проворчал он. – Я не позволю одурачить себя медовыми глазками и слезами женщины. Мне нужно получше узнать вас, прежде нежели я позволю вам быть подле господина. Кто вы такая, и заслуживаете ли вы подобного доверия?

– Я тебе сказала: я – друг его…

– Да, и вместе с тем друг негодного стряпчего, который сейчас здесь был. Послушайте, сударыня, мне не хотелось бы думать о вас слишком дурно, но можно спросить, однако, какой вы находите интерес в тесном сближении с моим господином, который имеет так много причин быть недоверчивым?

Он остановился. Госпожа Жерве бросила на него взгляд, в котором было столько выразительности, столько упрека, что недоверчивый управитель покраснел и, в сильном замешательстве, перешел к противоположной крайности.

– Выслушайте меня, сударыня, – сказал он с чувством. – Я, наверное, злой человек… Несчастья и опасное время, в которое мы живем, испортили мой характер и сделали меня несправедливым. Простите меня… я хочу поправить свою вину перед вами. Да, клянусь моей душой! Я ее исправлю.

Он вынул из кармана ключ и отпер решетку.

– Войдите, – сказал он, – и вы увидите господина и свободно сможете ухаживать за ним, как будто бы вы были ему жена или сестра.

Дама торопливо проскользнула в дверь, боясь, может быть, чтобы Конан опять не раздумал.

Спустя минут пять старик ввел ее в комнату больного. Альфред, все еще спавший, оставался спокойно в том же положении, а Ивонна не могла не вскрикнуть от удивления. Она хотела расспросить Конана, но он тщательно избегал ее взгляда. Вскоре оба они обратили внимание на незнакомку. Вид ее и поступки, действительно, в сильной степени возбуждали любопытство.

Она тихими шагами и со всей осторожностью подошла к постели, на которой покоился Альфред, подняла дрожащей рукой кисейный занавес и несколько минут пристально смотрела на больного.

– Как он переменился! – сказала она со вздохом. Потом встала на колени и, схватив влажную и горячую руку, лежавшую на атласном одеяле, приложила ее к своим губам. В темноте слышны были приглушенные рыдания.

– Кто она такая? – шепотом спросила Ивонна у Конана.

– Я не могу точно сказать… Но, наверно, знатная дама… может быть, какая-нибудь графиня, которую он любил когда-то и которая не забыла его.

Госпожа Жерве наконец встала. Не произнеся ни одного слова, она сняла шляпку и вуаль, а также нечто вроде шарфа, в который была закутана. Оставшись в простом белом платье, с волосами черными как смоль, поддерживаемыми золотой гребенкой, она расположилась как сиделка у кровати Альфреда де Кердрена.

– Она, быть может, и графиня, как вы думаете, господин Конан, – сказала вполголоса Ивонна, смотря на все с удивлением, – но что до меня, то я скорее почла бы ее за одну из тех добрых фей, которые блуждают по ночам при свете луны в наших долинах. Такая красота – не земная красота!

Часть ночи прошла безо всяких приключений. Старики, обессиленные усталостью, уснули близ огня. Сон эмигранта был, однако, не столь спокоен, как прежде: в известные промежутки времени его болезненные припадки возобновлялись. Он испускал глухие стоны. Тогда Конан и Ивонна вздрагивали и бросались к постели, но каждый раз они видели незнакомую даму, неусыпно бодрствовавшую над больным.

Она, казалось, с тоской изучала эти беспокойные симптомы и, не отрывая пальцев от пульса Альфреда, аккуратно считала его биения. Чтобы не причинить раздражения слабым глазам больного, лампу поставили на другом конце комнаты, и незнакомка, подобно белой воздушной тени, бодрствовала подле прежнего владельца этого дома. Время от времени она подносила к губам Альфреда чашку со спасительным питьем и осторожно поднимала ему голову, когда из разгоряченных уст его выходило удушливое хрипение. Завидуя этой необыкновенной заботливости, Конан с Ивонной и сами хотели было оказывать своему господину кое-какие из тех маленьких услуг, которые так усердно расточала ему незнакомка. Но бездействие, на которое ее обрекали, так тяготило ее, что у них недоставало духу огорчать ее, и они снова предоставили ей полную свободу служить бедному страдальцу. Впрочем, она исполняла принятую на себя обязанность с такой легкостью и свободой, которые показывали большой навык в этом деле. И действительно, это был уже не первый опыт госпожи Жерве в уходе за больными.

Сам Альфред, несмотря на свою кажущуюся бесчувственность, был не совсем равнодушен к благодетельным услугам милой своей сиделки. Много раз он открывал глаза, смотрел на нее, и в этом взгляде было нечто разумное. Когда она наклонялась над ним, когда ее длинные черные локоны почти касались русых редких волос, его черты дышали живым чувством нежности и благодарности. Потом он в изнеможении опять падал на подушки, и оцепенение гасило это мимолетное чувство.

Между тем, по мере того, как проходила ночь, в нем чаще и чаще обнаруживались признаки болезненного беспокойства. Незнакомка подошла к старым слугам.

– Будьте настороже, – сказала она им, – горячка теперь усиливается и, без сомнения, будет сопровождаться бредом. Ваша помощь будет необходима.

Конан и Ивонна тотчас встали. Все трое окружили постель и молча стали ждать, что будет.

Предсказания госпожи Жерве не замедлили исполниться. В Альфреде стала мало-помалу проявляться неестественная сила, и он оперся на локоть. Глаза его, широко раскрытые, были мутны и неподвижны, как глаза каталептика. Не замедлил обнаружиться и бред, и больной стал с напряжением говорить. В его речах по-прежнему выражались бессвязные жалобы на судьбу. Это были все те же олицетворения его приключений на чужбине, воспоминания юности, рассказ о бедности в Лондоне – предмете, о котором он говорил чаще всего и со всеми подробностями, сохранившимися у него в памяти.

Какие нелепости говорят при этой болезни! – заметил со смущением управитель. – Будто можно поверить в самом деле, что он испытал те ужасы, о которых говорит. Господин де Кердрен… Ах, какая ужасная вещь эта горячка!

Госпожа Жерве ничего не отвечала на это замечание и, казалось, даже не слыхала его. Но этот шум привлек внимание Альфреда: он обернулся к молодой женщине и молча, пристально посмотрел на нее. Его лицо внезапно приняло выражение живейшей радости, он сложил руки и наконец вскричал напряженным голосом:

– Жозефина! Моя милая Жозефина!.. Неужели это ты? Незнакомка опустила голову, не отвечая ни слова, и отступила на шаг.

– О, как ты прекрасна! – продолжал он. – Еще прекраснее, чем прежде… Но я не понимаю, ты же умерла, и мы теперь на небе. Смерть придает девственной красоте еще больше блистательности. Ну, что же ты мне не отвечаешь, Жозефина? Неужели ты только призрак, а я – всего лишь жалкий духовидец?/

И он судорожно повернулся на постели. По лбу его струился пот.

– Сделайте милость, сударыня, – шепотом сказал Конан, – не противоречьте его фантазиям. Противоречие может усилить его страдания.

– Это вам ничего не будет стоить, – прошептала Ивонна.

Альфред продолжал метаться по постели. Кружева в беспорядке свалились с подушки, и он повторял, как бы в исступлении:

– Жозефина! Жозефина!

– Я здесь, друг мой, – сказала, наконец, молодая женщина трогающим за душу голосом, подходя к нему.

Больной тотчас успокоился и впал в прежнюю мечтательность.

– Я догадываюсь, – наконец сказал он печально, – ты не забыла моего преступления, там, внизу, у Дрожащей Скалы? О, я был низок и жесток, я знаю. Но ты, которая с небесной высоты видела мою борьбу со всеми горестями и бесславием, ты знаешь, какой ценой искупил я свой проступок… В следующую ночь, при блеске пожара, воспламененного моими врагами, я убежал из дома отцов моих. Десять лет я был предметом презрения и обид. Ты этого не знаешь – ты, которой я приносил мои страдания как искупительную жертву в моих ежедневных молитвах! Таково было действие проклятия, произнесенного твоей матерью. В минуты отчаяния у меня не было ни тени ненависти и злобы против этой женщины, бывшей орудием небесного мщения… А ты, прекрасное и благородное дитя, неужели ты не хочешь отказаться от земной ненависти? Ты не хочешь простить меня, как я простил самого себя? Жозефина, чистейшая жертва, скажи же мне, о, скажи мне, что ты меня также прощаешь!

Он взял руку госпожи Жерве в свои руки и с силой сжимал их.

– Я прощаю тебя от всей души, Альфред, – сказала незнакомка растроганным голосом, который изумил старых слуг, – ты был снисходителен к моей матери… Да будет над тобой милосердие Божие!

Больной внимал этим утешительным словам как бы в некотором восторге. Молодая женщина плакала и улыбалась одновременно, – и эта улыбка и слезы сообщали ей невыразимую прелесть.

– Ну что же, Жозефина, – продолжал Альфред в страстном восторге. – Мы находимся теперь в тех местах, где сглаживаются все титулы, исчезают все неравенства, где души, долго искавшие друг друга, наконец, встречаются и становятся родными, – так скажи мне, что ты меня любишь. А я, я никогда никого не любил, кроме тебя. После моего преступления ты была для меня божеством-покровителем в моих горестях, поверенной моих уединенных дум, утешительницей в моих несчастиях. В продолжение этих, без малого, десяти лет моя мысль постоянно была занята тобою… Но зачем говорить тебе все это? Тебе, которая с высоты горнего мира видела мою борьбу и мои страдания? Скажи же мне, что любишь меня, Жозефина, и что после смерти, как и при жизни, ты желала бы соединиться со мной!

– Ты сказал правду, – Альфред, – ты сказал правду! – вскричала молодая женщина с упоением. – Я всегда любила, и теперь люблю, и вечно буду любить одного тебя!

– В таком случае, здесь действительно жилище блаженных, – отвечал больной, лицо которого сияло неземным блаженством. – Наши несчастья кончились. Мы достигли небесной пристани, где нет ни страха, ни сомнений… Жозефина! Жозефина!

Эти последние слова были уже менее внятны: горячечный пароксизм прошел, и Альфред тихо опустился на подушки. Еще с минуту его взор, сиявший счастьем, был устремлен на восхитительную сиделку. С минуту еще радостная улыбка играла на его губах. Потом глаза его постепенно закрылись, улыбка исчезла, и он погрузился в глубокий сон.

Госпожа Жерве сама живо была растрогана этой сценой: она дрожала, грудь ее вздымалась от вздохов. Когда она увидела, что де Кердрен уснул, то попыталась высвободить свою руку из его руки, но больной не выпускал ее и жалобно застонал. Минуту спустя такая же попытка имела тот же успех. И молодая женщина не смела более возобновлять ее, боясь прервать сон, столь драгоценный после таких потрясений.

В остальное время ночи не произошло ничего особенного. Госпожа Жерве ни на минуту не отходила от постели Альфреда. Оба они были так спокойны, что Конан и Ивонна считали их спящими. Но когда, подошедши на цыпочках, они подняли скрывавший их белый занавес, то увидели, что незнакомка сидит у постели все в том же положении: рука в руках Альфреда, – и, казалось, шепчет молитву.

К утру старики, изнемогши от усталости, заснули в своих креслах. Когда они пробудились, был уже день, и солнечный луч скользил по сторонам оконных занавесок. Госпожа Жерве была на ногах, посередине комнаты, готовая уйти.

Она подошла к Конану.

– Опасность миновала, – сказала она своим нежным голосом, – когда господин твой проснется, то вместе с пробуждением к нему возвратится и рассудок… Но надо, чтобы он не видел меня здесь, и я ухожу.

Конан хотел благодарить ее за великодушное участие к больному.

– Не ты должен благодарить меня, – меланхолически сказала молодая женщина, – скорее мне следует сделать это, и я буду тебе признательна всю мою жизнь… Но послушай, господин Альфред де Кердрен решительно не должен знать, что неизвестная особа сидела у его постели, что он принимал еще другие услуги, кроме ваших. Не забудь этого, потому что нескромность могла бы повлечь за собой большие несчастья.

– Несчастья! – повторил с изумлением управитель. – Дадля когоже?

– Для него… для меня… для всех, кто его любит!

– Я не понимаю вас, сударыня, но довольно: я обещаю за Ивонну и за себя, что тайна ваша будет сохранена, как если бы была рассказана на исповеди духовнику.

– Я полагаюсь на твое слово, Конан, равно и на эту добрую женщину. Может быть, когда-нибудь я и расплачусь с вами… А пока надейтесь, что несчастья де Кердрена кончились. Вы скоро увидите этому доказательство, только смотрите, не забудьте своего обещания.

Уходя, она еще раз взглянула на альков, где покоился больной, и сделала движение, словно желая подойти к нему в последний раз. Но она остановилась, глубоко вздохнула и пошла за Конаном, который должен был проводить ее до наружной решетки замка.

Оставшись одна, Ивонна повторяла, покачивая головою:

– Она сказала, что несчастья нашего господина кончились… Кто бы это была она, что говорит с такой уверенностью? Но что же? Как только будет мне можно выйти, я пойду – погляжу, правду ли она сказала, и Дрожащая Скала возвратила ли прежние свойства… Да сохранит нас Пресвятая Дева!

Глава 4. Жители Лока

Спустя несколько часов Альфред де Кердрен опамятовался, как и предсказывала таинственная сиделка. Солнце, свободно проникая в его комнату, приводило в движение миллионы блестящих атомов, кружившихся около золоченой мебели. Больной, упершись локтем в подушку, сидел на постели и с живым любопытством слушал рассказ Конана о том, как узнали его во время его беспамятства. Его лицо по временам выражало нечто вроде такого же комического замешательства, какое испытал один из героев «Тысячи и одной ночи», заснувший бедняком в своей тесной каморке, а пробудившийся султаном во дворце Багдада. Живши так долго в грязных захолустьях Лондона и в вонючих каютах на корабле, он, казалось, не мог свыкнуться с окружавшей его роскошью. Ему странно было слышать, что Конан величает его господином, как и в былые дни. Наименование это чрезвычайно изумляло его и заставляло сомневаться в смысле этих слов.

Управитель рассказал, как он вчера не впустил сюда нотариуса Туссена, который приходил принять в свое владение замок. Но, верный своему обещанию, не намекнул ни одним словом на госпожу Жерве и закончил рассказ, попеняв своему господину за то, что он скрыл от него свой приезд на остров Лок.

Альфред протянул ему руку.

– Прости меня, мой добрый Конан, – сказал он с чувством, – я хотел избавить моих друзей от неприятного зрелища моего унижения, а также пройти неузнанным через прежние свои владения, не возбуждая ни сожалений, ни сострадания. Бог не допустил этого!

– Ах, сударь, это было бы дурно! Но, как вы говорите, Бог этого не допустил и, может быть, не без причин. Он привел вас в замок Лок.

Альфред задумался.

– Конан, – спросил он после минутного молчания, – ты мне не все рассказал. Кто ходил за мной в последнюю ночь, во время жестокого припадка, которые недавно кончился?

– Да я с Ивонной, сударь, – отвечал старик, несколько смутившись.

– И никто больше?

– Нас только двое и живет в замке.

– Это странно… А мне казалось между тем, что на том самом месте, где ты теперь стоишь, я видел женщину восхитительно прекрасную, взгляд которой наполнял меня счастьем и радостью. Мне казалось, я касался ее атласной руки, вдыхал ее чистое дыхание… один раз даже – мы оба были в темноте – я чувствовал, не видя ее, что она близко от меня, и мне показалось, что ее горячие губы коснулись моего лба.

– Удивительно, как эта болезнь переворачивает вверх дном бедный мозг ваш, – пробормотал Конан.

– Да, да, я обманулся, – отвечал Альфред со вздохом: это очаровательное видение, эти нежные заботы, этот чистый поцелуй – все это глупый сон… Как предположить, чтобы особа, давно умершая!.. Это все еще совесть неспокойна, – прибавил он. – Эти обольстительные образы были посланы мне для того, чтобы сделать мою жертву еще более полной и более мучительной! – Потом, после короткого молчания, он снова продолжал: – Я не могу здесь более оставаться, я теперь чужой в этом доме и должен уступить место настоящим владельцам… Ты незаконно отрицаешь их права, Конан. Как можно скорее исправь свою вину. Через час я оставлю остров Лок, это решено.

– Что вы затеваете, сударь? При такой болезни и слабости…

– Припадок не возвратится раньше завтрашнего вечера. Отправившись теперь же, я буду далеко от этого места, где прошлое в таком разладе с настоящим. Да и эта мягкая постель, которая не принадлежит мне более и на которой я лежал, мне кажется набитой колючками… Я уйду сейчас же. Конан, дай мое платье.

Старый слуга сначала отказывался, но не в силах более противиться настойчивости своего господина, подал ему великолепный прежний костюм его.

– Что это такое? – сказал Кердрен с улыбкой. – Ты хочешь сделать меня предметом общего смеха. Зачем эта мишура, шитье? Подай мне платье, которое было на мне вчера.

– Этот костюм между тем как бы ваш, сударь: он был в комнате, в которую негодяи не входили, когда грабили замок, и я так заботливо берег его, дожидаясь вашего возвращения…

– Друг мой, дай мне мой бедный матросский костюм. Он соответствует моему теперешнему состоянию.

Но Конан был столько же упрям, сколько горд господин его. Он просил, умолял и кончил клятвой, что вчерашнее платье было сожжено "из уважения к чести фамилии". Между тем Альфред, решительно отказавшись надеть придворное платье и шитый жилет, заставил добряка, не перестававшего ворчать, найти круглую шляпу, длинный сюртук и скромные охотничьи панталоны, которые с трудом на себя надел.

Окончив при помощи Конана свой туалет, он хотел идти; но у него еще тряслись ноги и кружилась голова. Он принужден был сесть.

– Это так только на первый раз, – сказал он, – а там я буду покрепче. Немножко погодя можно будет идти! Сейчас пройдет.

В эту минуту вошла Ивонна и сказала, что из Сент-Илека пришел доктор.

– Доктор! – вскричал Кердрен, покраснев. – Но кто же приглашал его? Стало быть, в округе знают, что я здесь?

– Я тут ровно ничего не понимаю, – сказал, немного подумав, Конан, разве что… А что, в самом деле, сударь: ведь он пришел очень кстати. Примите его, а от него самого и узнаем, кто его прислал.

Альфред согласился на это, и Ивонна тотчас ввела доктора. Но их любопытство нисколько не было удовлетворено. Доктор был молодой человек, молчаливый и с ледяным взглядом. Еще недавно поступивший сюда, он почти никого здесь не знал. Его уведомили, по его словам, что помощь его необходима в замке де Лок, и он поспешил сюда, не имея больше никаких иных сведений.

Дав эти объяснения, он пощупал у больного пульс, задал ему обыкновенные вопросы и стал писать рецепт.

– Это пустяки, – сказал он со своей невозмутимой флегматичностью. – Отдых, спокойствие духа и питье, которое я прописал, не дадут горячке вернуться. Но если опять будут припадки, то известите меня.

Потом он встал, почтительно раскланялся и вышел.

– Да уж, не болтлив он! – сказал обманувшийся в своих ожиданиях Альфред.

– Дело! Дело! Он имеет, может быть, на то свои причины, – прошептал Конан. – Но, несмотря на это, говорят, он искусен, и нам надо подумать, как бы достать прописанное им лекарство.

– Конан, – спросил де Кердрен с замешательством, – как ты думаешь, дорого ли это будет стоить?

Старый управитель взглянул на своего господина. Мысль, что бедность могла довести владельца острова Лок до крайности – отказать себе в лекарстве, от которого зависели его здоровье, быть может, сама жизнь, – терзала его до глубины души.

– Ах, сударь, – сказал он тоном упрека, – если вы не хотите ничего принять от тех, кто ограбил вашу фамилию, то не забудьте, по крайней мере, что все, что имеет ваш старый слуга, принадлежит вам.

– И я принял бы, друг мой, – с жаром отвечал Альфред. – Да, я принял бы от тебя без стыда, если бы действительная нужда… Но ты видишь, любезный Конан, что я лучше бы сделал, если бы не остался в Локе: сравнение настоящего с прошлым мучительно для нас обоих.

Он закрыл лицо руками и несколько минут был погружен в глубокое раздумье.

Вдруг по дороге к замку послышались голоса и раздался шум шагов. В толпе спорили, кричали. В одно мгновение от залпа ружейных выстрелов сотряслись окрестности.

– Господи Боже! Что это там? – вскричал испуганный Конан.

– Это, без сомнения, наш приятель законовед исполняет свое обещание, – сказал Альфред с горечью. – Он возмутил сент-илекцев, чтобы те помогли ему овладеть замком. Он мог бы между тем избавить себя от хлопот вести за собой столько народа. Ни ты, ни я, Конан, нисколько не расположены к сильному сопротивлению.

Говоря таким образом полунасмешливо, полупечально, он встал, взял со стола маленький узел, заключавший в себе кое-какие убогие принадлежности его туалета, завязанные в платок, который дал ему Конан, и потом с видом спокойным и решительным стал дожидаться, что будет.

Конан подбежал к окну и с живым беспокойством стал рассматривать приближавшуюся толпу.

– Что это? – вскричал он. – У них ружья и пистолеты! Неужели они осмелятся?.. Да нет, здесь есть и женщины, и дети, а вот и Каду со своей скрипицей… О, я узнаю, чего они хотят; и если у них дурные затеи… Останьтесь здесь, сударь. Я пойду приму их.

Он торопливо сбежал по лестнице.

Сначала слышны были переговоры у наружной решетки замка, потом раздалось оглушительное "ура", сопровождаемое новым залпом из ружей. В то же время тяжелые железные ворота повернулись на своих петлях, толпа ворвалась во двор, наводнила лестницы и коридоры, испуская неистовые крики.

Шум быстро приближался, но у дверей почетной комнаты глубочайшая тишина заступила место безумной стукотни.

Альфред, не зная, не атакован ли он, оставался неподвижен, будучи готов на все. Наконец дверь отворилась, и первым явился Конан, крича восторженным голосом:

– Вот он, друзья мой! Вот наш добрый господин, наш любимый господин… Бог возвратил нам его! Идите, идите все… Он будет так рад видеть вас!

– Да здравствует господин, – вскричала сотня голосов. – Да здравствует Альфред де Кердрен!

И вслед за старым управителем в комнату ворвалась целая толпа: здесь было почти все население острова Лок – матросы, рыбаки, земледельцы с их семействами. Они были в лучших своих платьях и держали в руках огромные букеты. В одну минуту Альфред был окружен, задавлен, задушен их ласками. Это было какое-то исступленное обожание. Одни овладели его руками и крепко жали их, другие целовали края его одежды.

Все говорили разом, называли его самыми нежными именами и плакали от умиления. Матери, бывшие позади других, поднимали вверх детей, чтобы показать им потомка прежних господ, о благодеяниях которых они им рассказывали по вечерам различные легенды. Старики благословляли его. Букеты были собраны на столе, возле которого стоял де Кердрен, и образовали настоящую цветочную гору.

Альфред, ошеломленный этим неожиданным триумфом в ту минуту, когда он готовился ко всевозможным оскорблениям, не знал, кого и слушать. Между тем, когда он понял, а чем было дело – когда в наполнявших его комнату лицах узнал друзей своей молодости, – он и сам растрогался. Особенно ласково он обошелся с Каду, с Ивоном Рыжим, с китоловом Жаном, а больше всего – со стариком Пьером, хозяином "Женевьевы", на которой он отправился в Англию в 1789 году. Он расспрашивал об их семейных новостях, осведомлялся с трогательной добротой, как они поживали в его долгое отсутствие. Добрые люди, гордясь этой благосклонностью и этим лестным вниманием, не знали, как выразить ему свою признательность.

– Да здравствует господин де Кердрен! – повторяли они в восторге.

Альфред поднял руку в знак того, что хочет говорить; крики тотчас прекратились.

– Друзья мои, – сказал эмигрант растроганно, – благодарю вас за выраженные мне знаки привязанности… Но теперь они относятся уже не к владетелю острова Лок, не к господину вашему. Я теперь не более, чем бедный путешественник, скромный гражданин, и подобные почести не для меня.

Среди собравшихся прокатился вздох удивления. Большая часть присутствующих, видя Альфреда де Кердрена возвратившимся в дом его предков, окруженного всей роскошью и всеми принадлежностями прежнего его состояния, не могли, по своей простоте, вообразить, что последствия продолжительной и кровавой революции не изгладились до сих пор, и что кто-то еще может оспаривать его наследство.

– В самом деле, – отозвался старый Пьер, – ведь имение продано – и как все горевали об этом!

– Э! А кто имел право продать его? – вскричал в сердцах Конан. – Кто имел это право кроме господина Альфреда де Кердрена, бывшего тогда в ссылке? Эта продажа была нелепой и подлой! Вора как ни назови – Петром ли, Павлом, или нацией, – разве он менее вор, и его поступок разве справедливее от этого?

Логика Конана имела самый блистательный успех.

– Что правда, то правда! – сказал старый Пьер, бывший Нестором для этой толпы.

– Да, да, – повторяли другие, – эта продажа была несправедливостью, это настоящее воровство!

– Ну так что же? – продолжал с возрастающим жаром Конан. – Если вы так думаете, то не допустим, чтобы исполнилась несправедливость, не потерпим, чтобы наш дорогой барин, наш законный господин…

– Молчи, Конан, – прервал его Альфред, – если ты имеешь еще ко мне какое-нибудь уважение, то больше ни слова! Возмущение против установленного порядка наверняка только погубит всех тех, кто принял бы в нем участие. Друзья мои, – продолжал он, обращаясь к своим прежним вассалам, – я прибыл сюда не за тем, чтобы быть причиной беспорядка. Я с покорностью подчиняюсь переменам, происшедшим в моей судьбе. Самая драгоценная часть моего наследства есть эта, переходившая из рода в род, привязанность обитателей Лока к моей фамилии и ко мне. Эта часть не утрачена, и я благодарю вас за нее от всего сердца… А относительно остального полагаюсь на провидение.

Никто не отвечал, только несколько рыданий раздалось в тесных рядах слушателей.

– Я вас огорчаю, – продолжал Альфред, – но и я со своей стороны также чувствую, что сердце мое разрывается при мысли о расставании с вами навсегда. Ах! Кто известил вас о моем возвращении, тот не был ни вашим другом, ни моим!

– Это месье Бернар, новый фермер острова, – отвечал Пьер. – Он нездешний, а потому ровно ничего не знает ни о море, ни о судах, только и толкует, что о земледелии, плантациях и скотоводстве. Душой и телом предан старому Туссену. Сегодня утром он пришел в деревню и разблаговестил о вашем приезде в замок, а потом, как переполошил всех, сам и улизнул.

– В самом деле, его нет с нами, – заметил Ивон Рыжий. – Этот мошенник где-то шныряет.

– Извините меня, друзья мои, – прервал его де Кердрен, – если я вам напомню, что нам время расстаться. Присутствие здесь такого множества народа могло бы оскор– бить настоящего господина замка. Я вам обещаю непременно прийти повидаться с вами там, в деревне, и проститься с вами еще раз прежде, нежели оставлю эту страну навсегда.

Добрые люди готовы были с покорностью удалиться. Сам Конан, с нахмуренными бровями и сжатыми кулаками не мог более говорить о сопротивлении после того, как Альфред запретил ему это так решительно. Итак, от него еще раз ускользал найденный им случай возмутить для защиты интересов своего господина население острова. Но тут неожиданное обстоятельство изменило ход дела и разбудило только что угомонившиеся страсти.

Толпа собиралась уже разойтись, но вдруг все остановились и, казалось, подались немного назад. Люди расступились, и в комнату вошел человек высокого роста в черном платье и с бумагами под мышкой. При его приходе снова стал подниматься гневный шепот, отовсюду на него были устремлены угрожающие взгляды. Это был нотариус Туссен.

По мере того как он подходил к главной группе, в которой находился Альфред, это собрание становилось все более и более раздраженным.

– Он осмелился войти сюда! – сказал один старый моряк, жуя свой табак. – Эх, если бы позволил господин… с одного бы удара!

– Он не хочет даже и уважить его! – сказала одна из женщин, показывая законоведу кулак.

Несмотря на эти возмутительные слова, Туссен выглядел очень уверенным. По дороге он раскланивался с теми, кого знал, но все от него отворачивались.

Альфред с суровым видом дожидался его стоя. Туссен поклонился ему очень низко. Де Кердрен слегка кивнул ему головой.

– Месье Туссен, если не ошибаюсь? – холодно произнес эмигрант. – Говоря откровенно, милостивый государь, с вашей стороны не совсем благоразумно было прийти сюда в такую минуту.

– Не совсем благоразумно? – отвечал нотариус, улыбаясь. – Почему же? Я пришел сюда, как и все старые друзья фамилии Кердренов, засвидетельствовать вам мое глубочайшее почтение и поздравить вас…

– Лицемер! Он насмехается над господином, – прервал его один из слушателей.

– Да, да, он смеется над нашим господином! – вскричал Конан, который в раздражении толпы видел средство к исполнению своих любимых проектов о сопротивлении. – Вон его с острова Лок! Неужели мы так и оставим это?

– Нет! Ни даже ради всех чертей! – вскричал Ивон Рыжий. – И если он не уйдет сию же минуту…

Туссен бесстрастно посмотрел на управителя.

– Э! Так это ты, старый упрямец, запираешь дверь у самого носа посетителей, – сказал он. – Я тебе прощаю вчерашние шалости, месье Конан, потому что знаю, какие причины не позволили тебе впустить меня. Но я надеюсь, что этого больше уже не будет.

– Будет, месье Туссен, и будет каждый раз, как только вы явитесь сюда, – сухо отвечал Конан.

– Ну же, покончим с ним, что ли? – вскричал один голос. – И если он не захочет выйти в дверь, выкинем его за окно.

– Да… за окно его!

Сто рук сразу поднялось с целью выполнить это намерение, но Альфред вступился.

– Смирно, друзья мои, – сказал он серьезно. – Я, один я имею право судить поведение господина Туссена относительно меня. И если я хочу забыть его вину, то кто имеет право вспоминать о них?

Никто не осмелился возразить. Туссен, несмотря на уверенность в себе, побледнел.

– Может быть, вам не так следовало бы защищать старого друга, – сказал он изменившимся голосом, – но это, без сомнения, моя ошибка – мне давно бы следовало все объяснить… Господин де Кердрен, мне нужно сейчас же поговорить с вами наедине, сделайте такое одолжение.

– К чему это? – отвечал Альфред тоном нетерпения. – Если для того, чтобы вам оправдаться в моих глазах относительно того, как вы сделались обладателем моего имения, в таком случае скажу вам наперед, что знаю без всяких объяснений все нужды, все настоятельные потребности и стечения обстоятельств – все, что можете вы привести в свое оправдание. Довольны ли вы этим?

– Нет, господин де Кердрен, разговор, которого я прошу у вас, относится намного меньше ко мне, чем к вам. Итак, позвольте мне настоятельно просить вас, чтобы мы остались с вами наедине.

Эмигрант ничего не ожидал от этого объяснения и всячески старался избежать его. Между тем он ласково проводил своих посетителей.

– Старые вассалы острова Лок, – сказал Туссен, – все-таки не уйдут так просто из замка. Бернар распорядится, чтобы на двор была принесена кое-какая провизия и бочка сидра, который должны пить за здоровье де Кердрена. Надеюсь, никто не откажется от исполнения этой обязанности!

– Вот, что хорошо; то хорошо! Есть-таки кой-что порядочное и в этой старой мачте с гнилого судна! – про бормотал один пьяница.

"Плут, – подумал Конан, – он знает их слабость и задумывает какую-нибудь штуку".

– Ну нет же! – сказал управитель громко. – Господин не может остаться наедине с этим человеком!

Оскорбительное подозрение, выражавшееся в этом замечании, снова заставило нотариуса слегка побледнеть.

– Месье Конан может слушать наш разговор, если ему будет угодно, – холодно сказал он.

– Тогда я, с позволения моего господина, останусь здесь, – отвечал управитель. – Но этого мало…

Он подошел к группе, в которой находились старый Пьер, китолов, Ивон Рыжий и некоторые другие, особенно преданные жители. Он тихо сказал им что-то. Они энергично сжали кулаки, а потом пошли следом за толпой, которая, при известии о бочке с сидром, быстро ретировалась. Скоро в комнате не осталось никого, кроме Альфреда, нотариуса и Конана.

Глава 5. Нотариус

Альфред бросился на стул и с грустным изможденным видом указал Туссену на другой.

– Пожалуйста, милостивый государь, покороче, – сказал он, – вы ведь понимаете, как горько для меня это нежелательное возвращение к прошлому. Я тороплюсь поскорее все закончить и немедленно уехать.

– Уехать… – повторил Туссен дружеским тоном. – Вы думаете уехать, господин де Кердрен? Что же это в замке и на острове Лок вам так не понравилось? Неужели перемены, произведенные в ваше отсутствие, вам не по вкусу? Неужели вы не заметили богатых лугов, плодоносных полей, заступивших место прежних песчаных пустырей и заразных болот? Правда, это не по нутру другу нашему Конану, но рассудительно глядя на дело, с точки зрения, научной, нельзя жалеть об этих улучшениях, значительно умножающих доходы имения. Надеюсь также, что и поправки, сделанные в замке, не оставляют желать ничего большего. Тщательно сохранено все, что соприкасается с вашими воспоминаниями и фамильными вашими преданиями. Потому я просто недоумеваю, отчего в вас такое отвращение к дому ваших предков.

– Вы забываете, что чем больше я нахожу его украшенным и достойным уважения, тем скорее я должен оставить его.

– А почему это, позвольте спросить?

– Потому что он уже не принадлежит мне.

– Он не принадлежит вам? А кто это вам сказал? Вы переговорили со мною, вашим законным, официальным поверенным? Отдал я вам отчет в своем управлении? Как же можете вы знать, хорошо или дурно я вел дело, вами мне вверенное?

Альфред удивленно развел руками. Конан стоял, разинув рот.

– Но, милостивый государь, – продолжал эмигрант, – в случае высшей силы, которой является полная конфискация моего имущества государством, эта доверенность уничтожалась…

– Эх! Разве вы никогда не слыхивали, что такое в подобных случаях означает извернуться? – продолжал Туссен. – Акт, который передал мне Конан после вашего отъезда, делал меня защитником ваших интересов. Зачем выяснять, какие именно средства я употребил для достижения этой цели? Действительно, месье де Кердрен, я не мог воспрепятствовать ни описи, ни продаже вашего поместья, как имущества эмигранта. Я боролся против этого всеми силами, но был побежден. Однако, месье, – продолжал он, развертывая бумаги и с особенной ловкостью раскладывая их на столе, – если вы потрудитесь заглянуть в эти документы, то убедитесь, что и замок, и остров Лок все еще в вашем владении, и вы в полном праве требовать с него доходы и прочее, в чем я готов отдать отчет вам или тому, кого вы назначите.

По мере того, как он говорил, глубокое изумление рисовалось на лицах Альфреда и Конана; только у старого служителя оно было с примесью радости, а у господина смешивалось с недоверчивостью и осторожностью.

– Как? Месье Туссен, – вскричал старик, – и вы в самом деле поступили как честный человек? Святой Мен, святой Ильек, святой Коломбан! Кто бы мог сказать! Но нет! Это невозможно!

Нотариус тонко улыбнулся. Альфред приказал Конану сидеть смирно и не прерывать разговор.

– Месье Туссен! Я совсем не понимаю то, что вы мне говорите. Я не могу поверить, чтобы я был господином острова Лок, после…

– Господином? – повторил нотариус. – Постойте, милостивый государь, я не говорил о господстве. Как вам известно, феодальные права были уничтожены декретом Национального собрания в 1790 году и доселе, насколько я знаю, не восстановлены. Я сказал только, что вы еще владелец замка со всеми его угодьями, и объясню, каким это образом.

Тут он взял в руки разложенные на столе бумаги и пустился в самые подробные объяснения этого факта, с первого взгляда столь невероятного.

Не в состоянии, при всех своих крючкотворных уловках, воспрепятствовать продаже острова Лок, Туссен распорядился перекупить его. Цена этой перекупки, уплаченная ассигнациями, которые правительство принимало по их номинальной цене, тогда как курс их чрезвычайно упал, тем самым значительно уменьшалась. Приобретя поместья де Кердренов, нотариус должен был занять денег для их обработки, или, по выражению, столь ненавистному для Конана, чтобы обратить в доход обширные земли, до того почти невозделанные. Это поглотило самую большую часть капитала по значительности работ, которые надо было произвести. Зато спекуляция удалась как нельзя лучше: несмотря на несчастное время, доход от имения упятерился за несколько лет, так что в тот период, о котором мы повествуем, значительный долг, лежавший на поместье в связи с издержками на перекупку, поправки и удобрение земель, был совершенно полностью уплачен – и капитал, и проценты. По очистке счетов владельцу осталась еще довольно кругленькая сумма, которую нотариус вынул из кармана в виде набитого золотом мешочка и положил на стол.

Туссен, само собой разумеется, не так скоро сумел объяснить все эти подробности господину де Кердрену. На каждое обстоятельство у него был подлинный документ, который он прочитывал с подобающей пунктуальностью от слова до слова. Счета оказались в порядке: ни малейшей запутанности. Альфред стал в пять раз богаче, чем до отъезда в эмиграцию.

С благоговейным вниманием слушал он великого законоведа, который закончил словами:

– Теперь вам остается, месье де Кердрен, только получить эту сумму и дать мне расписку, а одновременно освободить меня и от управления вашим имуществом, которое я имею честь передать вам по всей законной форме. А для этого прошу вас подписать заранее подготовленную бумагу, которую я при сем и представляю. Вы увидите, между прочим, что в вознаграждение своих трудов я включил в этот акт некоторые условия и в свою пользу, а именно: я – Ансельм Игнатий Туссен, национальный нотариус, имею полное законное право посещать когда и сколько раз мне будет угодно, до самой моей смерти, дольмены, кромлехи и другие друидические памятники вышеназванного острова Лок; могу их измерять, снимать с них планы и рисунки без всяких к тому препон, и наконец, властен выпускать о них в свет диссертации, статьи, мемуары и другие письменные документы, которые сочту приличными. Как вам это условие, месье де Кердрен, не слишком ли оно обременительно и не нужно ли его ограничить?

Ученый наш нотариус был действительно уверен, что эти жалкие, ничего не стоящие милости были достаточным вознаграждением за десятилетние хлопоты и заботы. Нет уже больше таких нотариусов!

Альфред порывисто встал. Глаза его были влажны от слез.

– Месье Туссен, – сказал он глубоко смущенным голосом. – Прежде всего я должен просить у вас прощения за те подозрения, которые я имел против вас. Наружность обманула меня… Вы мой друг… Вы честный человек!

И он крепко прижал его к своей груди.

– Ах, месье де Кердрен, – бормотал растерявшийся нотариус. – Как же я, старинный слуга вашей фамилии, почтенный доверенностью вашего достойного дядюшки, покойного видама, как же я мог когда-нибудь… Ох! Бог свидетель, я желал бы ценой собственной крови отдалить несчастья, на вас обрушившиеся.

Пока нотариус и его клиент предавались взаимным излияниям, Конан подошел, схватил руку Туссена и принялся целовать ее с каким-то неистовством.

– А я-то, месье Туссен, я-то, – говорил он. – Я просто выживший из ума старый дуралей, скотина, осел бесчувственный… Простите ли вы меня? И простит ли меня Бог? А я, – я всю жизнь буду упрекать себя за свою злобу. Ведь я первый бросил камень в вас, восстановил против вас вассалов и, поверите ли…

Нотариус отер глаза и проворно повернулся.

– Ах! Это ты, старый ворчун? – сказал он весело. – Ну что? Я теперь уже не каторжник, не висельник, не подлая чернильная пиявка, сосущая кровь своих благодетелей? Ты довольно позабавился на мой счет, но я говорил, что придет и мой черед. Теперь ты видишь, что иногда пригодны кой к чему и старые негодные бумаги и чернильные каракульки! Что, возвратил бы ты теперь своему господину его имущество, если бы даже и удалось тебе поднять всех здешних крикунов и досужих кумушек, как не раз приходила тебе фантазия? Да, ты довольно насолил мне! Но все это кончилось, и я буду великодушен. Пусть только месье де Кердрен подпишет мне эту окончательную квитанцию, и я обещаю не вспоминать о прошлом ни одним словом.

Он обмакнул перо в чернильницу и подал его Альфреду. Тот внимательно перелистывал бумаги.

– Постойте, месье Туссен, – сказал он, отстраняя подаваемое ему перо. – Прежде чем я приму от вас это блестящее состояние, я попросил бы у вас некоторых объяснений.

– Объяснений? – повторил нотариус с некоторым беспокойством. – Извольте, милостивый государь.

И он снова сел.

– Объяснений? – начал в свою очередь Конан. – На кой черт они нужны?

Но, увидев строгое лицо своего господина, он не смел продолжать начатую тираду.

– Я не очень опытен в делах, – продолжал Альфред, – но между тем заметил в этих бумагах странные неправильности.

– Неправильности! – вскричал нотариус с гневом, скорее притворным, нежели настоящим. – Месье де Кердрен обвиняет меня в лихоимстве?

– Напротив, любезный Туссен, я жалуюсь, что тот, кто сводил эти счеты, действовал больше в мою пользу, чем в вашу… Доходы, может быть, и не преувеличены, но расходы заведомо ниже настоящей своей цифры.

– Согласитесь, однако, что вы делаете совершенно небывалый упрек стряпчему, – отвечал Туссен с принужденной шутливостью. – Мы, подьячие, вовсе не привыкли к подобным крючкам… Впрочем, укажите на какую-либо статью.

– Вот, например, в главе о покупках для фермы я нахожу, что за четырех коров и двух рабочих лошадей поставлено сто франков ассигнациями. Как бы ни были велики несчастия нашей бедной Франции, но я все же не могу поверить, чтобы скот и лошади продавались по такой низкой цене!

– Сто франков за четыре коровы и двух лошадей? – вскричал Конан с видом знатока. – Так продавец их попросту украл?

Туссен бросил на него умоляющий взгляд, отер вспотевший лоб и медленно втянул в нос щепоть табаку.

– Ах, вы заметили это? – сказал он, улыбнувшись. – Признаться, я никак не ожидал найти нашего прежнего веселого и беззаботного господина столь опытным в подобных вещах. Но надобно вам сказать, сударь, что во время террора все продавалось почти что за бесценок, особенно при продаже от судебных властей. Мы, должно быть, воспользовались таким случаем для указанных вами приобретений. Потом, может быть, и клерк мой, переписывавший эти счета, забыл поставить тут нуль, а он способен на такие промахи – преветренная и прерассеянная голова, впрочем, добрый малый. Он поступил на место этого негодяя Бенуа, сочинителя песен – вы знаете? Ах, он ведь, сказать мимоходом, все ж получил достойное наказание за свои проделки: будучи вынужден поступить в солдаты, в 1792 году был убит пулей в сражении при Жемапе.

Если нотариус рассчитывал этими окольными подробностями обратить внимание на так хорошо знакомое Альфреду лицо, то расчет его совершенно не удался. Кердрен полностью остался глух к известию о трагической смерти гонителя Жозефины, и не переставал рассматривать разложенные перед ним счета.

Туссен, заметно, был как на иголках и с отчаяния немилосердно набивал табаком свой нос. Наконец, не вытерпев, он продолжил:

– Ну, другой неправильности вы не нашли, не так ли? Решительно, в этой цифре должна быть ошибка… я непременно в этом удостоверюсь и в случае, если обнаружится ущерб, взыщу, немилосердно взыщу. Ах! Вы еще не знаете, как я строг, когда дело идет о моих выгодах!

– Теперешний случай убеждает меня, однако, в совершенно противном, месье Туссен, – сказал Альфред с твердостью. – Одним словом, старый друг мой, для меня становится ясным, что права мои на владение островом Лок не настолько полны, чтобы я мог принять его, как мою собственность.

– Как, милостивый государь? – пробормотал нотариус. – Вы отказываетесь? Это уже, можно прямо сказать, чересчур!

– Теперь господин начинает придумывать затруднения, – шептал Конан.

– Между другими, темными для меня пунктами, – продолжал Альфред со спокойным достоинством, – я не вижу тут суммы, которая уплачена за восстановление замка. А, судя по богатой мебели в этой комнате, издержки должны были быть значительными.

– Ах! Вы заметили и эти упущения? – отвечал нотариус, не пытавшийся скрыть своего огорчения. – От вас ничего не ускользает! Но это зависит от особенных обстоятельств, которые вам пора раскрыть. Одна особа, которая более всех способствовала некогда опустошению замка, терзаемая на смертном одре угрызениями совести, хотела загладить, сколько возможно, свою вину перед вами, и поручила мне, посмертному исполнителю ее завещания, восстановить замок и меблировать его за счет имеющего остаться после нее имущества…

– А кто эта особа? – вскричал Альфред торопливо.

– Я надеялся, что вы удовольствуетесь и этим объяснением. Это было дело совести… Впрочем, если вы требуете назвать имя…

– Я требую назвать его, Туссен, я настоятельно прошу вас об этом.

– Так и быть, это – госпожа Лабар, вдова, преставившаяся в Нанте в 1791 году.

– Госпожа Лабар! – вскричал де Кердрен с жаром. – Мать бедной девушки! Итак, она простила мне зло, которое я ей сделал?

– Вишь ты! Черт-то, верно, не свой брат! Струсила и старуха Лабар! – вскричал Конан.

Альфред погрузился в горестные размышления, которые пробудило в нем это имя. Наконец, он сказал:

– Не знаю, позволит ли мне совесть принять это завещание. Но это не все: на сохранение моего поместья требовались такие большие суммы, а мне кажется – может быть, я и ошибаюсь – месье Туссен не так богат, чтобы мог уплачивать их один из собственного капитала.

– Эх! Вы просто не знаете. У нас, стряпчих, есть такое множество ресурсов. Притом, если бы даже и какая-нибудь особа, хоть бы один из богатых клиентов, доверяющих нам свои капиталы, захотела присоединиться ко мне для совершения правого дела, то что же тут дурного? Заем выплачен сполна, капитал и проценты; квитанции все в порядке и находятся у меня в конторе… Чем же может тут оскорбляться деликатность де Кердрена?

Туссен говорил с особенной силой.

– Пожалуйста, старый друг мой, – сказал Альфред, – не обижайтесь на эти возражения, которые самоуважение заставляет меня так прямо высказывать вам. Я вполне чувствую признательность к вам, вполне ценю вашу преданность, но я не должен скрывать от вас свои мысли. По всему видно, что мне хотят подать, как милостыню, имущество моих предков, вместо того, чтобы возвратить законно мне принадлежащее.

– Милостыню! Месье де Кердрен, – возразил нотариус, привскочив на стуле, – как могли вы употребить такое выражение? Милостыню? Ну, положим, что одна неизвестная особа, желая вознаградить свои несправедливости к вашей фамилии или хоть к вам лично, содействовала перекупке вашего наследственного имущества. Еще раз спрашиваю: что же здесь плохого?

– В таком случае, я попросил бы вас, господин Туссен, сказать мне имя этой особы, я бы рассмотрел, по каким причинам она оказывает мне такие благодеяния.

– Никогда! – вскричал нотариус, совсем вскочивши со стула. – Никогда это имя не выйдет из моих уст. Я обещал ей… я поклялся. Не ждите от меня этого, месье де Кердрен, это невозможно.

– Ну, что же, – с твердостью сказал Альфред, также вставая. – В таком случае и я буду слушать только голос моей совести.

Это так оглушило Туссена, словно его ударили по голове дубиной.

– Господин еще болен, – смело вскричал Конан. – Верно, горячка вернулась, и голова его…

– Нет, любезный Конан, я полностью в своем уме. Честь запрещает мне принять эти дары от лица, которое скрывается и побуждения которого мне неизвестны. Решение мое неизменно.

Конан и нотариус совершенно растерялись.

– Какой я глупец! – воскликнул нотариус, ударив себя по лбу. – Такие точные, такие подробные счета! Но ради Бога, месье де Кердрен, обдумайте… Даже и в том случае, котором вы говорите, вам следуют значительные суммы владельца острова Лок. Остров продан гораздо ниже настоящей своей цены, доходы с него значительно возросли. По всей справедливости, вы вправе требовать раздела или вознаграждения.

– Ни раздела, ни вознаграждения, – отвечал де Кердрен решительно. – Тем лучше для нового владельца, если он совершил удачную спекуляцию. Я не намерен сутяжничать с ним за барыши.

– Очень хорошо! Но если вы отказываетесь с такой гордостью от такого имущества, значит, вы имеете какие-либо значительные ресурсы или питаете большие надежды на будущее?

– Ресурсы! – сказал с горечью эмигрант. – Могу ли я сказать, что даже платье, которое теперь на мне, мне не принадлежит? Что же касается до моих надежд на будущее, то это не тайна: лишь только я вылечусь от этой проклятой лихорадки, запишусь солдатом в ближайшем городе, а после первого сражения не буду в тягость ни для кого.

Нотариус и Конан уже не возражали, а лишь молча плакали.

– Возьмите, месье Туссен, это золото и эти бумаги, – продолжал Альфред, – а так как по вашим уверениям я имею право требовать некоторое вознаграждение от настоящего владельца острова Лок, то я соглашаюсь провести здесь два или три дня для поправки моих сил. По истечении этого срока я оставлю этот край навсегда, если…

– Условие? Говорите!

– Если в эти три дня я не увижу настоящего владельца острова и не узнаю от него причин его бескорыстия.

– Не надейтесь: я вам сказал, что это невозможно. Если бы вы знали! Но в продолжение этих трех дней мы, без сомнения, найдем иное средство.

– Нет другого, месье Туссен, уверяю вас.

– Увидим… Но, месье де Кердрен, – сказал нотариус, понизив голос, – удостойте по крайней мере принять, в виде займа, это золото. Вы нуждаетесь в деньгах. Впоследствии вы мне их отдадите… не откажите старому другу, который умоляет вас.

– Благодарю, Туссен, я не занимаю, когда не предвижу возможности отдать… Не говорите больше об этом, если не хотите оскорбить меня.

Законовед со вздохом взял назад мешочек.

– Есть между тем один пункт, – сказал он настойчиво, – в котором ригоризм ваш обязательно должен уступить: это насчет завещания госпожи Лабар. Вы не можете представить никакого основательного возражения против этого вознаграждения, законность которого вы сами признаете.

– Ошибаетесь, любезный Туссен, – задумчиво отвечал де Кердрен, – обдумав все хорошенько, я не приму и этого дара наравне с другими: я жестоко оскорбил эту несчастную мать, и мщение ее справедливо. Чем оно страшнее по своим последствиям, тем более я его благословляю! Вы не знаете, Туссен, – продолжал он с видом горького раскаяния, – как я преступен. Угрызения совести не давали мне ни минуты покоя… часто по ночам мне представлялась целомудренная жертва моего плачевного безрассудства. Здесь в последнюю ночь она явилась мне еще прелестнее и трогательнее, чем когда-либо, склонилась к моему изголовью, как ангел-утешитель, и шептала мне слова прощения. Признаться ли в своей слабости? Я сегодня же покинул бы этот замок, уже чужой для меня, если бы не надеялся еще раз увидеть этот небесный образ!

Нотариус был сильно взволнован, даже как будто хотел что-то сказать, но некая важная причина удержала его, и он промолчал. Альфред продолжал:

– Нет, друзья мои, богатство, уважение и благополучие – не мой удел. Когда я терплю унижения и бедность, совесть моя еще как будто успокаивается. Когда меня гнетет бремя проклятия, наложенного на меня перед Дрожащей Скалой, мне кажется, преступление мое несколько заглаживается. Но сделайся я снова богатым и могущественным, совесть убила бы меня!

Альфред, видимо, был сильно утомлен. Туссен счел нужным дать ему покой.

– Ну, месье де Кердрен, – сказал он с сердечным расположением, – затруднения, останавливающие вас, уладятся. Уж мы как-нибудь вывернемся, но победим вашу скрупулезность. Скоро я опять повидаюсь с вами и уверен, что найду вас более рассудительным.

– Вы знаете, месье Туссен, что такое слово де Кердрена, – отвечал Альфред. – Решение мое принято, и я не изменю его.

Старый нотариус печально поклонился и хотел уже выйти.

– Погодите! – вскричал Конан, подбегая к нему. – Вы не выйдете отсюда, если я не сниму часовых.

– Каких еще часовых?

Дверь отворилась, и Туссен увидел в коридоре двух человек, стоящих на часах с ружьями в руках. Двое других сторожили под окнами.

– А! Мне не доверяли? – сказал нотариус.

– Простите меня, месье Туссен, – отвечал Конан. Он подошел к часовым.

– Друзья мои, – сказал старый управитель, – это оружие больше не нужно. Мы ошибались: месье Туссен – самый преданный, самый верный друг господина нашего!

Два рыбака, не говоря ни слова, почтительно поклонились и очистили проход.

– Друг самый преданный, самый верный! – повторил Туссен как бы про себя. – Ох, нет, Конан, есть одна особа, которая любит его больше тебя и меня, вместе взятых!

Страница 2 из 4«‹123 ›»

Предыдущая Следующая