Приключения Ромена Кальбри - Зарубежная классика, страница-

Глава VI

У меня был родной дядя, однако никто бы не поверил, что в жилах его течет кровь Кальбри. Он терпеть не мог моря и предпочитал ему твердую землю. Жил он в Доле, был судебным приставом и слыл богачом.

После того как я вернулся обратно домой, мама очень беспокоилась о моем будущем. Она решила написать дяде и попросить у него совета. Месяц спустя дядя неожиданно появился в Пор-Дье.

— Я не ответил на ваше письмо, — заявил он, — потому что решил приехать сам, а значит, не стоило и тратить деньги на марки. Ведь деньги наживать — дело трудное. Раньше приехать я не мог, все ждал оказии. Наконец нашел торговца живой рыбой, который привез меня сюда и взял всего двенадцать су за пятнадцать лье. А что не истратил, то нажил!

Из этих слов нам сразу стало ясно, что дядя Симон — человек скупой. Так оно и оказалось.

После того как мы посвятили его в свои дела, он сказал маме:

— Я вижу, вы не желаете отпускать своего молодца в море. Вы правы: скверное это ремесло, на нем ничего не заработаешь. Вы бы хотели, чтобы мальчик окончил ученье, начатое у старого господина Воскресенье. Надеюсь, вы не рассчитываете на меня в этом деле?

— Нет, я не собираюсь просить у вас денег, — ответила мама кротко, но с достоинством.

— А у меня их и нет. Люди говорят, что я богат, но это вранье. Я в долгу как в шелку, потому что вынужден был купить поместье, которое меня разоряет.

— Священник говорил мне, — продолжала мама, — что Ромена могли бы принять бесплатно в колледж за безупречную службу и геройскую смерть его отца.

— А кто будет за него хлопотать? Я этим заниматься не стану. У меня нет свободного времени, и я не люблю попусту беспокоить влиятельных людей. Они могут пригодиться на что-нибудь поважнее. Нет, лучше сделать иначе. Братья Леге обещали позаботиться о мальчике — их и надо заставить платить за его учение.

— Они забыли о своем обещании.

— Ну, тогда я им напомню. Я сам поговорю с ними…

Мама хотела что-то возразить, но дядя продолжал:

— Стесняться тут нечего! Требовать того, на что имеешь право, совсем не стыдно. Стыдно не тому, кто просит, а тому, кто заставляет себя просить. Запомните это хорошенько!

Маме пришлось согласиться, хотя ее гордость и возмущалась против такого решения. Дядя был из тех людей, которые не терпят противоречий.

— Имейте в виду, — сказал он в заключение, — что, если я бросил из-за вас все свои дела, вы обязаны, по крайней мере, выполнять мои советы.

Дядя не любил попусту тратить время.

— Ромен, — обратился он ко мне, — ступай сейчас же в контору братьев Леге и посмотри, там ли они. Я подожду тебя на улице. Если они оба на месте — мы войдем. Я ведь знаю все их уловки. Если говорить с каждым порознь, то один пообещает все, попросит разрешения посоветоваться с другим, а второй наотрез откажется выполнить обещание первого. Я — стреляный воробей, меня не проведешь.

Оба брата оказались в конторе, и мы вошли. И тут я стал свидетелем странной сцены, мельчайшие подробности которой навсегда остались у меня в памяти. Вероятно, я был сильно возмущен, потому что вышел от них красный как рак. Я чувствовал, что просить помощи у этих бездушных людей в награду за самопожертвование отца значило позорить его память, и мне было нестерпимо стыдно.

Услыхав коротко и ясно изложенное требование дяди, оба брата выразили на лицах глубокое удивление и так заерзали на стульях, словно сидели на иголках.

— Послать его в колледж? — удивился младший брат.

— Послать его в колледж? — закричал старший.

— Мы должны послать его в колледж? — в один голос заорали оба брата Леге.

— Разве вы не дали обещание усыновить мальчика? — продолжал мой дядя.

— Я обещал его усыновить? — воскликнул старший.

— Ты обещал его усыновить? — изумился младший.

— Мы собирались его усыновить? — завопили они вместе.

Тут поднялся бестолковый и оглушительный спор. Что бы ни сказал младший из братьев, старший в точности повторял его слова, только в десять раз громче. Когда один кричал, другой вопил истошным голосом. Но моего дядю эти крики ничуть не смутили, и после того, как братья Леге заявили хором: «Мы делаем больше, чем обещали: мы даем работу его матери», дядя так язвительно рассмеялся, что они немного приутихли.

Наконец братья принялись в пятый или шестой раз кричать, что они нам помогают, дядя потерял терпение и сказал:

— Можно подумать, что это вас разоряет. Честное слово, я впервые вижу таких скупердяев. Вы даете, вы даете!.. Как послушаешь, можно подумать, что вы ей дали целое состояние. А что вы ей даете?.. Работу! Да разве за ваши десять су и кормежку она не работает на вас целый день? Разве вы платите ей дороже, чем платили бы другой работнице?

— Мы ей платим наличными денежками, — с самодовольным видом ответил младший Леге, — и мы намерены… даже твердо намерены не ограничиваться этой помощью. Но, когда вы говорите, что Кальбри погиб, спасая наше имущество, это уже неправда. Он умер, спасая людей, таких же матросов, как и он сам. А это, как вы знаете, вовсе не наше дело, а дело государства. У государства есть специальные фонды для тех, кто занимается героизмом. Тем не менее, когда его мальчишка вырастет и научится работать, пусть приходит к нам, и мы дадим ему работу… Правда, Жером?

— Конечно, дадим, — подтвердил старший. — Пусть работает сколько влезет.

Больше дядя ничего не мог от них добиться.

— Вот это люди! — воскликнул он, когда мы вышли из конторы.

Я думал, что он долго сдерживал гнев и теперь его злоба прорвется, но ошибся.

— Замечательные люди! — продолжал дядя, пораженный тем, что встретил еще более черствых людей, чем он сам. — Бери с них пример! Они умеют говорить «нет». Запомни хорошенько слово «нет», Ромен. Только при помощи твердого «нет» можно накопить деньги.

После неудачной попытки поместить меня в колледж за счет братьев Леге дядя предложил маме взять меня к себе. Ему нужен помощник. Конечно, сейчас я еще слишком мал, чтобы справиться с этой работой, и вряд ли первое время оправдаю расходы на свое содержание; но если я обязуюсь прослужить у него без жалованья пять лет, он в конце концов сумеет возместить то, что на меня затратит. К тому же я его племянник, а ему хочется чем-нибудь помочь своей семье.

Увы! Это, конечно, был не колледж, о котором мечтала бедная мама, но все же предложение дяди мешало мне сделаться моряком. Итак, мне пришлось уехать с ним. Отъезд был очень грустным. Я горько плакал, мама горевала еще больше меня, а дядюшка, глядя на наши слезы, ругал нас обоих, не щадя ни того, ни другого…

Доль, несомненно, очень живописный городок, если смотреть на него глазами путешественника, но на меня он произвел самое мрачное впечатление. Мы прибыли туда ночью, под холодным, пронизывающим дождем. Выехав утром из Пор-Дье в повозке торговца рыбой, направляющегося в Канкаль, мы вылезли в пяти-шести лье от города, а дальше двинулись пешком по грязным, болотистым равнинам, перерезанным канавами, наполненными водой, Дядя шагал впереди, а я с трудом поспевал за ним. Я шел со стесненным сердцем. К тому же я был страшно голоден, и ноги у меня подкашивались от слабости. За все время нашего долгого путешествия дядя ни словом не обмолвился о том, что пора бы остановиться и закусить, а я не смел ему об этом напомнить. Наконец перед нами замелькали огни города; мы прошли две-три пустынные улицы, и дядя остановился перед высоким домом с крытым подъездом. Дядя вынул ключ и отпер замок. Я хотел войти, но он меня остановил: оказалось, что дверь еще не отперта. Он вынул из кармана второй ключ, а за ним третий, огромных размеров. Наконец дверь открылась с таким ужасным скрипом и лязгом, какой мне довелось потом слышать только в театре, когда на сцене изображали тюрьму. Эти три замка удивили и испугали меня. У нас дома дверь закрывалась на простую щеколду, подвязанную веревочкой, а у господина Биореля — на задвижку. Почему дядя так старательно запирает свой дом?

Он снова запер двери на три замка, затем велел дать ему руку и повел меня в темноте через какие-то комнаты, показавшиеся мне огромными; мы шли по каменным плитам, и наши шаги звучали гулко, как в пустой церкви. Здесь стоял какой-то странный, незнакомый мне запах: запах старого пергамента, заплесневелой бумаги; так пахнет обычно в канцеляриях и в конторах дельцов. Дядя зажег свечу, и я увидел, что мы, должно быть, находимся на кухне. Но кухня эта была так заставлена какими-то буфетами, ларями и старыми дубовыми стульями, что я не мог разобрать ни ее формы, ни величины.

Несмотря на неуютный вид этой кухни, я все же обрадовался: наконец-то можно будет согреться и поесть!

— Дядя, хотите, я разведу огонь? — предложил я.

— Огонь? Это зачем?

После такого резкого ответа я не осмелился сказать ему, что промок до костей и дрожу от холода.

— Сейчас мы поужинаем и ляжем спать, — добавил он.

Подойдя к одному из шкафов, он вынул оттуда каравай хлеба, отрезал два ломтя и положил на каждый ломоть по маленькому кусочку сыра; один дал мне, а другой оставил на столе для себя, затем спрятал каравай в шкаф и запер шкаф на ключ.

Не знаю, какое чувство испытывает заключенный, когда его запирают в камеру, но, мне кажется, я почувствовал почти то же самое, что и он, услышав, как щелкнул замок этого шкафа. Мне стало ясно, что второго куска хлеба просить нельзя, а между тем я бы легко осилил пять или шесть таких ломтей.

В ту же минуту в кухню вбежали три тощие кошки и стали тереться у дядиных ног. Я обрадовался: кошки хотят есть, дяде придется отпереть шкаф, и я попрошу у него второй кусок хлеба.

Но дядя не отпер шкафа.

— Негодницы хотят пить, — сказал он. — Надо их напоить, а то они еще взбесятся.

И он налил им в миску воды.

— Теперь, когда ты будешь жить в моем доме, — продолжал он, — не забывай их поить. Это твоя обязанность.

— А чем их кормить? — спросил я.

— В доме много мышей и крыс — они могут ими питаться. Если кошек кормить до отвала, они обленятся и не станут ловить мышей.

Мы быстро покончили с ужином, и дядя объявил, что теперь он проводит меня в комнату, которая отныне будет моей.

На лестнице, по которой мы поднимались, как и на кухне, громоздилась всевозможная рухлядь. Хоть лестница и была очень широка, по ней приходилось пробираться с большим трудом. На ступеньках лежали заржавленные железные решетки от каминов, старые стенные часы, деревянные и каменные статуи, вертелы, фаянсовые вазы, разная глиняная посуда причудливой формы и еще какие-то предметы, названия которых я не знал и о назначении которых не имел понятия. На стенах висели рамы, картины, шпаги, каски, и все это в полном беспорядке; их очертания казались мне фантастическими при тусклом мерцающем свете огарка. К чему дяде такая куча вещей?

Я задал себе этот вопрос, но не находил ответа. Только много времени спустя я узнал, что с должностью судебного пристава дядюшка совмещал другую, более доходную профессию.

Уехав из Пор-Дье еще совсем ребенком, дядя целых двадцать лет прожил в Париже у одного оценщика, работавшего на аукционах, после чего переехал в Доль, где приобрел себе контору. Но эта контора существовала только для отвода глаз, а основным занятием дяди была торговля старинной мебелью и разными антикварными вещами. Как судебный пристав дядя присутствовал на всех аукционах, был вхож во все дома, знал о всех выгодных распродажах и лучше всякого другого мог ими воспользоваться. Через подставных лиц он скупал редкую мебель, старые произведения искусства и перепродавал с огромной выгодой известным парижским антикварам, с которыми держал постоянную связь. Поэтому его дом от погреба до чердака представлял собой настоящую лавку древностей.

Как и все покои в старом доме, словно выстроенном для великанов, комната, куда ввел меня дядя, была огромна, но так завалена вещами, что ему пришлось показать мне, где кровать, иначе я бы ее не нашел. На стенах висели старинные ковры с вытканными на них людьми в натуральную величину, а к потолку были подвешены чучела животных: баклана и крокодила с красной разинутой пастью. В углу стояло полное рыцарское облачение, ноги ниже колен были спрятаны за сундуком, а низко опущенный шлем, казалось, скрывал лицо живого воина.

— Ты что, боишься? — спросил меня дядя, заметив, что я дрожу.

Я не посмел признаться в своем страхе и ответил ему, что мне очень холодно.

— Тогда раздевайся живей. Я сейчас унесу свечу, у нас ложатся спать без света.

Я скользнул в постель, но едва дядя затворил за собою дверь, как я окликнул его. Мне показалось, что рыцарские доспехи покачнулись и зазвенели. Дядя вернулся.

— Дядя, там живой рыцарь!

Он подошел к моей кровати и пристально поглядел на меня:

— Чтобы я никогда больше не слышал от тебя подобных глупостей, а то тебе здорово влетит!

Больше часу лежал я без сна, закутавшись с головой в сырые простыни, дрожал от страха, холода и голода. Наконец, расхрабрившись, я заставил себя поднять голову и открыть глаза. Лунный свет падал из двух высоких окон и делил комнату на три части: две светлые и одну темную. На дворе было ветрено, стекла дребезжали в оконных рамах, по небу неслись маленькие облачка и порой закрывали луну. Я не сводил с нее глаз и готов был смотреть на луну всю ночь; мне казалось, что она для меня сейчас — то же, что маяк для моряков, и, пока она будет сиять, я не погибну. Но луна поднималась выше, и, хотя свет ее еще проникал в комнату, из окна ее уже не было видно. Я закрыл глаза. Но в каждом углу, за каждым предметом мне чудилась неведомая опасность, которая притягивала мой взор, как магнит, и заставляла меня невольно открывать глаза. Внезапно порыв ветра потряс весь дом, рассохшиеся стены затрещали, ковер закачался, и от него отделился красный человек, размахивающий саблей; крокодил, разинув пасть, принялся танцевать на конце веревки, чудовищные тени побежали по потолку, а рыцарь, которого, очевидно, разбудил весь этот шум, зашевелился в своих доспехах. Я хотел закричать, протянуть руки к рыцарю, умолять его спасти меня от красного человека, но не мог пошевелиться, не мог произнести ни звука — мне казалось, что я умираю.

Когда я очнулся, было совсем светло, и дядя тряс меня за плечо. Прежде всего я посмотрел на красного человека. Он снова неподвижно застыл на вышитом ковре.

— Впредь постарайся всегда просыпаться сам, да пораньше, — сказал дядя. — А сейчас поторапливайся! Перед уходом я хочу показать тебе, чем ты должен заняться.

Дядя чрезвычайно деятелен и суетлив — черта, свойственная людям маленького роста. Энергия, присущая всем Кальбри, заключенная в таком тщедушном теле, доходила у него до какого-то неистовства. Он вставал ежедневно в четыре часа утра и спешил в свою контору, где работал без отдыха до прихода клиентов, то есть часов до восьми-девяти. Всю работу, сделанную им за четыре или пять часов, я должен был затем переписать, потому что все акты судебного пристава обязательно должны иметь копии.

Едва лишь дядя вышел из дома, я бросил порученную мне переписку; с тех пор как проснулся, я думал только об одном — красном человеке. Я чувствовал, что, если ночью он снова сойдет со стены, я этого не перенесу и умру от страха. Когда я вспоминал его угрожающее лицо и поднятую саблю, холодный пот выступал у меня на лбу.

Я начал шарить по всему дому, отыскивая молоток и гвозди. Найти их оказалось нетрудно, так как дядя имел обыкновение сам чинить сломанные вещи; затем я поднялся в свою комнату и направился прямо к красному человеку. Он с самым безобидным видом спокойно стоял на своем ковре. Но я не поверил этому коварному спокойствию, взял гвоздь и двумя ударами молотка приколотил его руку к стене. Рыцарь пробовал шевельнуться под своими доспехами, но сияло яркое солнце, час призраков миновал, и я сильно ударил его молотком по шлему, а крокодилу погрозил кулаком, давая понять, что и ему попадет, если он не будет вести себя хорошо.

После этого я совсем успокоился; совесть моя была чиста, потому что я пробил красному человеку только руку, а не вбил ему гвоздь прямо в голову, как собирался вначале. Затем я спустился в контору и успел к возвращению дяди закончить свою работу.

Он как будто остался мною доволен и сказал, что после работы я могу для развлечения заниматься уборкой: смахивать пыль с вещей, чистить щеткой и протирать шерстяной тряпкой мебель из старого дуба.

Как ни похожа была моя новая жизнь на счастливую и беззаботную жизнь у господина Биореля!

Постепенно я смирился с тем, что мне приходилось работать по четырнадцати часов в сутки, однако я никак не мог привыкнуть к голодовке, на которую обрек меня дядя. Хлеб всегда был заперт в шкафу, а на обед и ужин он выдавал мне только по одному ломтю.

На четвертый или пятый день я не выдержал: голод так истерзал меня, что, когда дядя стал запирать шкаф, я невольно протянул руку. Мой жест был настолько красноречив, что дядя сразу понял, в чем дело.

— Ты хочешь получить еще ломоть? — проговорил он, запирая шкаф. — Очень хорошо, что ты сказал мне об этом. С сегодняшнего вечера я буду давать тебе сразу целую ковригу. Она будет твоей, и в тот день, когда ты будешь очень голоден, ты сможешь отрезать от нее сколько хочешь.

Я был готов его расцеловать, но он продолжал:

— Однако на следующий день придется есть меньше, потому что ковриги хлеба тебе должно хватить на неделю. В пище, как и во всем, необходим порядок. Ничто так не обманчиво, как аппетит, а у таких ребят, как ты, глаза завидущие: им всегда хочется съесть больше, чем положено. В богадельнях выдают по триста восемьдесят граммов, или по тридцать восемь декаграммов хлеба в день. Такова же будет и твоя порция. Если этого хватает взрослому, то тем более хватит и тебе. Иначе ты станешь обжорой, чего я не могу допустить.

Как только я остался один, я разыскал в словаре слово «декаграмм» и выяснил, что он равен десяти граммам, или двум драхмам плюс сорок четыре зерна. Но эти цифры мне ровно ничего не говорили, и я решил выяснить этот вопрос.

Перед отъездом мама подарила мне монету в сорок су. Я пошел к булочнику, жившему напротив, и попросил дать мне тридцать восемь декаграммов хлеба. После долгих объяснений булочник отвесил мне три четверти фунта.

Значит, три четверти фунта — вот чему равнялись тридцать восемь декаграммов, так великодушно выделенных мне дядей. Я тут же съел этот кусок хлеба, хотя после завтрака не прошло и часа. Зато вечером за ужином я уже не чувствовал себя таким голодным.

— Я так и знал, — сказал дядя, не догадываясь, почему я отрезал такой скромный кусок от своей ковриги. — Я так и знал, что теперь ты будешь воздержаннее. Можешь мне поверить, это бывает всегда. Свое добро человек бережет, а чужое пускает на ветер. Вот увидишь: как только у тебя появятся собственные денежки, тебе захочется их придержать.

У меня оставалось тридцать су, но я их берег недолго: в две недели я истратил их, ежедневно покупая себе по двести пятьдесят граммов хлеба. Стоило дяде уйти из дома, как я бежал в булочную купить себе дополнительную порцию хлеба, и вскоре познакомился с хозяйкой пекарни.

— Мы с мужем не умеем писать, — как-то сказала она мне (в тот день у меня как раз кончились деньги), — а нам нужно подавать каждую субботу счет одному из наших покупателей. Если ты будешь писать нам эти счета, то каждый понедельник можешь получать два черствых пирожка по своему выбору.

Конечно, я с радостью согласился на такое предложение, хотя и предпочел бы вместо двух пирожков получить один фунт хлеба. Однако я не осмелился попросить ее об этом. Дядя не покупал хлеба в здешней булочной, ему привозили хлеб из деревни, что обходилось на су дешевле за фунт, и потому булочница хорошо знала о его скупости. А мне было совестно признаться ей в том, что я голодаю, когда она и без того имела достаточно оснований презирать дядю за жадность.

Почему же мне не хватало порции хлеба, вполне достаточной для взрослого человека? Да потому, что в богадельнях и тюрьмах, кроме хлеба, дают еще суп, мясо и овощи. А у нас хлеб был основной едой, и добавлением к нему служили какие-то невероятные кушанья, самым питательным из которых была копченая селедка, ежедневно подаваемая на завтрак. Если дядюшка бывал дома, мы делили ее пополам; но «пополам» значило, что дядя, конечно, брал себе большую долю; когда же он уезжал, я обязан был оставлять вторую половину себе на завтра.

Впрочем, как я в то время страдал от голода, можно судить по следующему случаю.

Позади нашего дома находился небольшой двор, отгороженный от соседней усадьбы забором. Эта усадьба принадлежала некоему господину Бугуру, не имевшему ни жены, ни детей и страстно любившему животных. Любимцем хозяина дома был чудесный сенбернар с белой шерстью и розовым носом; его звали Пато. Так как Пато было вредно жить в закрытом помещении, ему выстроили красивую будку около нашего забора. Присутствовать при обеде хозяина и есть такие лакомые блюда, как говядина и сладости, тоже считалось вредным для Пато: это вызывает у собак болезни кожи, — и потому два раза в день ему приносили в конуру красивую фарфоровую миску, полную молочного супа.

Как все избалованные собаки, Пато ел плохо. Иногда он только завтракал, но не обедал; иногда только обедал, но не желал завтракать, и его миска с молоком часто оставалась нетронутой. Гуляя по двору, я не раз видел через забор полную миску с плавающими в молоке кусочками белого хлеба, а рядом сладко спящего Пато. В заборе была дыра; Пато нередко пользовался ею и прибегал на наш двор. Дядя на это не жаловался: Пато считался очень злой собакой. Он был прекрасным сторожем, более надежным, чем всякие замки, и, самое главное, сторожем бесплатным. Несмотря на его свирепый нрав, мы с ним быстро подружились, и, когда я выходил во двор, Пато сейчас же прибегал поиграть со мной. Однажды он затащил мою фуражку к себе в конуру и ни за что не хотел приносить ее обратно. Тогда я решил отправиться за ней сам и пролез в дыру. Миска стояла на своем обычном месте, до краев наполненная чудесным густым молоком. Дело было в субботу вечером. За неделю я уже съел почти весь свой хлеб, и на обед у меня осталась лишь маленькая горбушка. Голод жестоко терзал меня. Я встал на колени и принялся жадно пить молоко прямо из миски, а Пато смотрел на меня и дружески вилял хвостом. Добрый Пато! В эти тяжелые дни он был моим единственным другом и товарищем. Он ласково облизывал меня розовым языком, когда я по вечерам прокрадывался к нему, чтобы разделить с ним его ужин, поминутно протягивал мне лапу и смотрел на меня большими влажными глазами. Странная дружба завязалась между нами: он как будто понимал, что выручает меня, и, наверно, был этим доволен.

Очень часто наша жизнь зависит от самых ничтожных случайностей. Если бы меня не разлучили с Пато, со мной, вероятно, не произошло бы тех приключений, о которых я собираюсь вам рассказать. Но настало лето, хозяин Пато увез его с собой на дачу, а я остался один в малоприятном для меня обществе дядюшки и на своем голодном пайке.

Это были печальные дни. Порой случалось, что мне нечего было делать, и я сидел один в мрачной конторе и с грустью думал о родном доме. Мне очень хотелось написать письмо маме, но денег у меня не было, а почтовая марка стоила шесть су. Зная, что мама зарабатывает только десять су в день, я не хотел обременять ее такими расходами и потому никогда не отсылал своих писем без марок. Мы ограничивались тем, что передавали друг другу приветы через торговца рыбой, приезжавшего в Доль в базарные дни.

Прибавка к пище, которую я получал в последнее время у Пато, давала мне возможность спокойнее относиться к моей скудной ежедневной порции. Но, когда этой прибавки не стало, я начал замечать, что моя обычная порция как будто еще уменьшилась. Дядя всегда запирал свою краюху хлеба в шкаф, а моя оставалась незапертой. Но к нам никогда никто не приходил, и я не считал нужным ее прятать. Однако, понаблюдав несколько дней, я понял, что был не прав. Как-то раз я спрятался за дверью, а когда внезапно открыл ее, увидел, что дядя собирается отрезать ломоть хлеба от моей краюхи.

Негодование придало мне храбрости, на которую раньше я не считал себя способным.

— Дядя, вы взяли мой хлеб! — закричал я.

— Да разве я беру его для себя? — спокойно ответил он. — Это для нашей белой кошечки. У нее теперь котята, и ты, конечно, не захочешь, чтобы она подохла с голоду. Надо всегда жалеть животных — помни, Ромен!

Я и раньше не чувствовал к дяде ни малейшей привязанности, а теперь стал ненавидеть и презирать его. Лицемер, вор, подлый и злой человек… Я краснел от стыда при мысли, что я его племянник.

Основной чертой его характера была скупость. Жадный на прибыль, он не щадил себя в работе, был равнодушен к лишениям и в жизни любил только деньги. Он заранее страдал от того, сколько ему придется истратить завтра, и не мог утешиться, думая о деньгах, истраченных накануне.

Теперь, когда я вспоминаю его скупость, мне становится смешно; но тогда я кипел от негодования, потому что в молодости часто относишься трагически к тому, что позднее кажется скорее комичным.

Этот человек, как вы можете себе представить, совсем не заботился о своей внешности. И потому я был крайне удивлен, увидев его однажды утром перед большим зеркалом, висевшим в прихожей. Надев на голову шляпу, он оглядывал ее со всех сторон. Затем снял ее, вычистил щеткой, снова надел и снова начал смотреться в зеркало. Но самое странное, что верх шляпы он вычистил, как следует, по ворсу, а низ — против ворса, и таким образом одна половина шляпы стала гладкой, а другая — взъерошенной. Я решил, что дядя сошел с ума: обычно он очень заботился о своей шляпе. В жаркие дни, например, чтобы предохранить подкладку от пота, он, прежде чем надеть шляпу, обертывал голову полосой старой бумаги; бумага нередко размокала и прилипала у него ко лбу. Когда же он снимал шляпу, чтобы с кем-нибудь поздороваться, на его голове красовалась очень забавная корона, которая вызывала неудержимый смех даже у тех, кто хорошо его знал, а следовательно, имел основание бояться…

— Поди сюда, — сказал дядя, видя, что я наблюдаю за ним. — Посмотри на меня хорошенько. Что ты скажешь о моей шляпе? Как ты ее находишь?

Я мог бы многое сказать о ней, но решил, что лучше не стоит, и ответил только:

— Я нахожу, что она хорошо сохранилась.

— Я тебя совсем не об этом спрашиваю. Имеет ли она траурный вид? Похож ли взъерошенный ворс на креп? Скончался мой брат Жером из Канкаля, и мне надо ехать на похороны. Дорога и без того обойдется недешево, а потому глупо тратить деньги на покупку траурной ленты, чтобы надеть ее всего один раз. Я вовсе не собираюсь носить траур по простофиле, который не оставил после себя ничего, кроме долгов.

Смех мгновенно замер у меня на губах. Я не знал умершего дядю Жерома и слышал только, что он на год старше дяди Симона, что он всегда был очень несчастлив, что в детстве братья росли вместе и дружили до тех пор, пока жизнь не разлучила их. Я снова принялся за работу в полном смятении. Его слова никак не вязались с моими представлениями о семье. Что же такое братская любовь? Где уважение к мертвым?

Впрочем, ежедневное общение с дядей поколебало во мне не только эти понятия; и не потому, что он пытался мне что-нибудь внушить — дядя и не думал ничему учить меня, ни хорошему, ни дурному, — а потому, что я постоянно наблюдал за ним и видел все, что происходило у нас в доме.

Провинциальный судебный пристав — это поверенный и свидетель всех человеческих нужд и страданий. С этой профессией дядя соединял еще профессию банкира, или, вернее, ростовщика, а потому коллекция разных несчастных и мошенников, посещавших его контору, была весьма поучительна. Мы работали с ним за одним столом, сидя друг против друга, и я невольно присутствовал при всех его переговорах с клиентами; он удалял меня из комнаты, только когда решались особо важные дела. Никогда я не слыхал, чтобы он уступил чьей-либо просьбе, отсрочил или отклонил судебный иск; он оставался глух к мольбам, к слезам, к самым убедительным и трогательным доводам. Когда же ему кто-нибудь надоедал, он вынимал часы и клал их перед собой на письменный стол.

— Я не могу больше терять время, — говорил он. — Если вы желаете мне еще что-нибудь сообщить, я к вашим услугам. Но только предупреждаю: каждый час моего времени стоит четыре франка. Сейчас четверть первого, можете продолжать!

Было бы очень долго рассказывать о всех несчастных женщинах, со слезами умолявших его о снисхождении, о мужчинах, на коленях просивших отсрочки платежа на месяц, неделю или на несколько часов, и я упоминаю о них лишь для того, чтобы объяснить, почему я постепенно проникался к своему дяде глубоким отвращением. Однако, хоть я и видел, насколько он неумолим и безжалостен, и горячо сочувствовал его жертвам, я, к счастью, по молодости лет, не мог понять всех уловок, хитростей и подлых обманов, к каким он прибегал, ведя свои дела.

В первый же раз, когда я заметил такой явный обман, что он бросился в глаза, я не стерпел и, как увидите, дорого поплатился за свое вмешательство.

Дядя купил старинное дворянское поместье, которое он хотел целиком переделать, чтобы оно приносило побольше дохода, и по субботам к нам всегда являлись рабочие и подрядчики за деньгами.

Как-то в субботу в контору пришел мастер-каменщик и очень удивился, застав меня одного. По его словам, дядя назначил ему этот день для уплаты денег за выполненную работу. Он уселся и стал ждать.

Прошел час, второй… прошло четыре часа — дядя все не появлялся, а мастер не уходил. Наконец в восемь часов вечера дядя вернулся домой.

— А, это вы, Рафарен! Очень сожалею, но дела, дела — сами понимаете!

У моего дяди была особая манера держаться, какую я впоследствии не раз замечал у так называемых деловых людей: они стараются казаться важными, а становятся просто смешными. Вместо того чтобы поговорить с Рафареном, он стал меня расспрашивать, что произошло без него в конторе, и читать полученные письма; затем просмотрел некоторые документы, проверил мою работу и, потратив на все эти дела больше получаса, обратился наконец к ожидавшему его мастеру:

— Чего же вы хотите от меня, милейший?

— Вы обещали сегодня уплатить по счету.

— Это верно, но у меня, к сожалению, нет денег.

— Завтра день платежа рабочим, а кроме того, я еще должен заплатить тысячу франков по векселю одному из ваших коллег, который меня сильно допекает. Вот уже шесть месяцев, как вы меня водите за нос, а сегодня вы обещали уплатить, и я поверил вашему слову…

— Слово! Какое слово! — перебил его дядя. — Разве я сказал вам: даю честное слово уплатить в эту субботу? Ведь нет? Значит, я просто заметил мимоходом: «Заходите в субботу, я вам заплачу». А такие слова ни к чему не обязывают. Видите ли, Рафарен, слово слову рознь — никогда этого не забывайте!

— Вот как! А я и не знал… Что ж, извините, я человек простой… Когда я говорю, что заплачу в субботу, я и плачу в субботу.

— А если вы не можете заплатить?

— Если я обещаю — значит, я могу. Вот потому-то я вас и беспокою. Я обещал уплатить свой долг, и, если я этого не сделаю, мой кредитор подаст ко взысканию.

Рафарен стал подробно объяснять свое положение. Он взял взаймы, рассчитывая на то, что дядя заплатит ему за работу, и, если завтра он не внесет денег по векселю, в понедельник судебный пристав опишет его имущество. Жена его при смерти, и это ее просто убьет.

Но на все доводы мастера дядя твердил одно:

— Нет у меня денег, любезный, нет ни копейки! Не могу же я украсть, чтобы расплатиться с вами! А если вы подадите на меня в суд, то получите деньги только через год…

Дней пять назад я присутствовал при разговоре дяди с другим судебным приставом и слышал, как дядя советовал своему приятелю довести дело «до крайности». Хотя я еще не подозревал всей правды, которую понял позднее, то есть что кредитором Рафарена был сам дядюшка, его странное поведение показалось мне подозрительным. Я почувствовал, что, даже рискуя вызвать неудовольствие дяди, должен помочь несчастному подрядчику, и решил вмешаться в это дело. Когда дядя в десятый раз повторил: «Если бы у меня были деньги, я бы вам, конечно, заплатил», — я громко сказал:

— Деньги есть, я сегодня получил.

Едва я произнес эти слова, как дядя под столом так сильно стукнул меня ногой, что я покачнулся и, чуть не слетев со стула, ударился лицом об стол.

— Что с тобой, Мой мальчик? — спросил дядя, вставая.

Затем подошел ко мне и изо всех сил ущипнул меня за руку.

— До чего неловок этот дурачок! — продолжал он, обращаясь к Рафарену.

Рафарен не видел, как дядя ударил меня ногой и как ущипнул за руку, а потому глядел на меня с большим удивлением. Он решил, что дядя просто ищет предлога, чтобы переменить разговор, и вновь обратился к беспокоившему его вопросу.

— Если деньги у вас есть, то… — начал он. Я был возмущен до глубины души.

— Вот деньги! — закричал я и вытащил банковые билеты из того ящика, где они лежали.

Оба разом потянулись за ними, но дядя был проворнее Рафарена и выхватил пачку денег из моих рук.

— Послушайте, Рафарен, — сказал он, немного помолчав. — Я хочу сделать для вас все, что в моих силах, и доказать, что я честнее и великодушнее, чем обо мне говорят. Здесь три тысячи франков, я должен был получить их завтра и уплатить долг чести. Если я не заплачу, — а теперь я не смогу этого сделать, так как такой суммы к завтрашнему дню, конечно, не достану, — я буду обесчещен. И все же я их вам отдаю. Пишите расписку в том, что получили от меня нее сполна, и денежки ваши.

Я думал, что Рафарен, не помня себя от радости, бросится на шею дяде, который оказался вовсе не таким скверным, как можно было подумать, но ничего подобного не случилось.

— Сполна?! — воскликнул он. — Но ведь вы должны мне по счету больше четырех тысяч франков!

— Ну так что же?

— А вы снизили все расценки и уменьшили счет до трех тысяч. Эх, господин Кальбри!

— Стало быть, вы не желаете получить эти три тысячи? Премного вам благодарен, мой милый, они мне очень пригодятся. Я ведь только хотел выручить вас.

Рафарен снова начал все объяснять и просить дядю, но, видя, что тот неумолим, взял счет и расписался на нем.

— Давайте деньги, — сказал он глухим голосом.

— Получите, — ответил дядя.

Мастер встал и, надевая шапку, сказал:

— Господин Кальбри, уж лучше оставаться бедняком, как я, чем богатеть таким путем, как вы.

Дядя позеленел, губы у него задрожали, но он быстро овладел собой и насмешливо ответил:

— Кому что нравится.

Потом, улыбаясь, точно Рафарен был его лучшим другом, он проводил мастера до самого выхода.

Но, как только дверь за ним захлопнулась, выражение дядиного лица сразу изменилось, и не успел я сообразить, в чем дело, как получил такую пощечину, что свалился со стула на пол.

— Теперь я разделаюсь с тобой! — заорал он. — Я уверен, что ты заговорил о деньгах нарочно, негодяй! Ты прекрасно знал, что делал.

Мне было страшно больно, но я не лишился сознания и жаждал отомстить своему мучителю.

— Да, нарочно, — ответил я.

Дядя хотел броситься на меня, но я понял его намерение, юркнул под стол и выскочил с другой стороны, так что стол оказался между нами.

Увидев, что я от него ускользнул, дядя в ярости схватил со стола огромный том свода законов и с размаху запустил им в меня. Я кубарем покатился по земле, стукнулся головой о какой-то угол, почти лишился чувств и не мог сразу подняться.

Я привстал, держась за стену и обливаясь кровью, но дядя спокойно смотрел на меня и не сделал ни одного движения, чтобы мне помочь.

— Ступай умойся, паршивец, — сказал он, — и запомни хорошенько, что значит вмешиваться в мои дела! Если ты попробуешь сунуть в них свой нос еще раз, я тебя убью!

— Я хочу уехать.

— Куда это?

— К маме.

— Вот как? Ну так успокойся — никуда ты не поедешь! Не забудь, что ты обязан прослужить у меня пять лет, а я вовсе не желаю отказываться от своих прав. «Хочу к маме, хочу к маме, хочу к маме!» Дуралей ты эдакий!

Страница 6 из 15«‹567 ›»

Предыдущая Следующая