Счастливая Мэри-Мари - Зарубежная классика, страница-

Глава VIII, в которой происходит настоящая любовная история

Бостон

Четыре дня спустя

Ну вот я снова в Бостоне. Мама и остальные встретили меня на вокзале и были рады меня видеть, как и раньше. Я тоже была рада встрече, но не сходила с ума от счастья, как в прошлом году. Я хотела бы, но не могла. Не знаю почему. Может быть, потому что я и так все лето была Мари? А может, потому что мне совсем не хотелось уезжать от отца?

Мне действительно не хотелось, особенно когда я обнаружила, что он этого не желает, о чем и сказал мне во время пересадки. Поезд опаздывал, и нам пришлось ждать его.

Отец провожал меня, как и в прошлый раз, но вел себя совсем по‑другому. Он не ерзал, не изучал карты и расписание, не смотрел на часы каждую минуту с таким скучающим видом, что все понимали, что он провожает меня только из чувства долга, не интересовался, тепло ли я одета и не забыла ли чего‑нибудь. Отец просто сидел и разговаривал со мной, выразил надежду, что в этом году я была с ним хоть немного счастливее, чем в прошлом.

И я ответила, что да, лето прошло прекрасно, даже несмотря на маленькую путаницу с Мэри и Мари. А он засмеялся, хотя выглядел странновато – то ли радостно, то ли печально. Потом мы сели в поезд, и отец сказал, что ему грустно оттого, что я уезжаю.

Сказал, что мне даже представить сложно, как он скучал по мне, когда я уехала в прошлом году. Отец сказал, что пока человек или вещь не исчезает из твоей жизни, то не понимаешь, насколько они тебе дороги. Кажется, он думал больше о маме, чем обо мне, и выглядел таким грустным, печальным, благородным и красивым, что мне вдруг захотелось заплакать. Я сказала, что люблю его, люблю очень сильно, и мне очень понравилось жить с ним этим летом, и если он захочет, то в следующем году я останусь с ним на все шесть месяцев.

Отец только покачал головой, хотя выглядел при этом очень довольным, сказал, что невероятно рад это слышать и что высоко ценит любовь своей маленькой дочери. Он сказал, что человек не ценит любовь, пока не потеряет ее, поэтому хорошо усвоил урок. Конечно, тогда я поняла, что он думает о маме и прошлом. И мне стало так жаль его.

– Я останусь на все шесть месяцев в следующем году! – я еле сдерживала слезы.

Но он снова покачал головой.

– Нет‑нет, моя дорогая. Я благодарен тебе и буду рад, если ты приедешь, но для тебя гораздо лучше будет, если ты останешься в Бостоне до конца учебного года, поэтому я хочу, чтобы ты так и поступила. Те три месяца, что ты проведешь со мной, станут еще более ценными, – продолжил он очень бодро, – и не надо делать такую унылую мордашку, ты никак не виновата в этой… неудобной ситуации.

Подошел поезд, и отец посадил меня в вагон и снова поцеловал, но на этот раз я, конечно, ждала этого. Потом я уехала, а он остался стоять один на платформе. Мне было так жаль его, что всю дорогу до Бостона я думала об отце: о том, что он сказал, как он выглядел, каким красивым он был и что любая женщина гордилась бы тем, как он махал ей на прощание.

Наверное, когда я приехала в Бостон, то продолжала думать о нем и жалеть его. Мне кажется, именно поэтому возвращение меня не радовало: неожиданно я поняла, что мне хочется, чтобы он тоже был здесь.

Конечно, я понимала, что это нехорошо и гадко – так думать – по отношению к маме, что она будет очень огорчена тем, что мне мало только ее одной. Я ни за что на свете не рассказала бы ей об этом, поэтому изо всех сил старалась забыть папу ради нее. И когда мы добрались до дома, я почти забыла. Но воспоминания вернулись чуть позже, когда мы распаковывали мой чемодан.

Мама увидела два новых белых платья и милые маленькие туфельки. Тогда я поняла, что сейчас все станет известно, что она не смогла угодить отцу, хотя изо всех сил пыталась сделать из меня Мэри.

– Мари, что это такое? – спросила она, протягивая мне одно из новых платьев.

Мне хотелось расплакаться. Наверное, по моему лицу мама поняла, как ужасно я себя чувствую из‑за ее находки. Конечно, она догадалась, что что‑то случилось. Мама подумала, что… Она посмотрела на меня строго и печально и сказала:

– Мари, как ты могла? Мне стыдно за тебя! Разве ты не могла поносить платья Мэри каких‑то три месяца, чтобы порадовать своего отца?

Тогда я заплакала. После всего, через что я прошла, она обвинила меня в том, что я купила эти платья! Это было невыносимо! Я рассказала ей все, хотя из‑за плача мало что было понятно. Я поведала, как тяжело по очереди быть то Мэри, то Мари, даже когда я понимала, кем они хотят меня видеть. Но когда она пыталась сделать из меня Мэри, а папа хотел, чтобы я была Мари, то вообще перестала понимать, чего они хотят от меня. Раз уж мне не суждено быть простой Сьюзи, Бесси или Аннабель, то тогда лучше бы я вообще никогда не рождалась, чем быть Мэри Мари, которых все путали. А теперь даже я перестала понимать, кто я.

И я заплакала еще сильнее.

Тогда мама бросила платье, проводила меня к дивану и сказала, что я просто устала и перенервничала, поэтому могу плакать, сколько захочу, а потом, когда успокоюсь, могу рассказать обо всем ей.

И я рассказала.

Как я старалась быть Мэри всю дорогу до Андерсонвилля и то время, что была там; как совершенно случайно узнала, что отец готовился к встрече с Мари и совсем не хочет, чтобы я была Мэри, именно поэтому у него появились кузина Грейс, автомобиль, герани на подоконнике и все остальное, что делало дом таким уютным. А потом они купили мне новые белые платья и изящные белые туфельки.

Я сказала маме, что, конечно, прекрасно быть Мари, мне это нравится, но я знала, что ей будет неприятно, что ее старания сделать из меня Мэри напрасны, ведь она отцу не нужна.

– Думаю, тебе не стоило об этом тревожиться, – прошептала мама, ее лицо раскраснелось, а выражение казалось каким‑то странным, но она ничуть не злилась. Мама продолжила тем же странным, немного дрожащим голосом: – Почему… почему… твой отец хотел, чтобы ты была Мари, а не Мэри?

И тогда я рассказала его историю, что он всегда помнил о ситуации в гостиной в тот день, когда я устала быть Мэри и надела вещи Мари, чтобы немного отдохнуть. И когда настало время моего приезда, он решил устроить так, чтобы мне не пришлось быть Мэри. Вот так. Я сказала маме, что все в порядке, мне все понравилось. Только ужасно неудобно не понимать, кто что хочет, когда мне быть Мэри, а когда Мари, ведь они оба говорят мне совсем не то, что раньше. И это трудно, хотя я и так стараюсь изо всех сил.

И я снова расплакалась.

Мама попыталась меня успокоить, погладила по плечу и сказала, чтобы я больше не волновалась. Она все поняла, в отличие от меня. На самом деле мама начала понимать многое из того, чего не понимала раньше. Со стороны отца было очень‑очень мило поступить так, и мне не стоило беспокоиться о том, что я ее расстрою. Она всем довольна и верит, что отец хотел, чтобы так и было. Мама сказала, что мне больше не нужно думать, кем быть – Мэри или Мари, а нужно просто быть хорошей и любящей девочкой для них обоих. Это все, о чем она просит, и она уверена, что отец тоже хочет только этого.

Я поделилась своими мыслями, что отец рад тому времени, которое мы проводим с ним, что он будет скучать по мне. Я рассказала ей о его словах, сказанных сегодня утром на вокзале, – о том, что нужно ценить любовь, что человек не понимает, как люди ему дороги, пока он не потеряет их, что он усвоил свой урок и все такое.

Мама снова раскраснелась, но выглядела довольной. Я знала это. Она произнесла много красивых слов, которые уже говорила однажды, перед моим отъездом, что смысл жизни не в том, чтобы быть счастливым самому, а в том, чтобы дарить счастье другим. И я как будто снова оказалась во время церковной службы, среди тихой музыки, цветных витражей и коленопреклоненных людей. Я была так счастлива! И это чувство длилось весь вечер, пока я не уснула.

Впервые мне пришла в голову прекрасная мысль: если мама старалась угодить отцу, а он – ей, разве не прекрасно и не чудесно было бы, если бы они влюбились друг в друга заново и поженились? Представляете, какая бы из этого получилась история любви?

* * *

Октябрь

Как же я хочу, чтобы то блаженное ощущение, которое я испытывала, продолжалось долго, но, к сожалению, так не бывает. На следующее утро, когда я проснулась, шел дождь, который меня ничуть не обрадовал. Но, когда я вспомнила вчерашний вечер, меня охватил настоящий восторг от прекрасной мысли, с которой я заснула.

Я решила спросить у мамы, может ли такое случиться и готова ли она, если отец согласится. Поэтому, не одеваясь, я побежала к ней и рассказала о своей идее и обо всем остальном. Когда я спросила, могли бы они с отцом заново полюбить друг друга и пожениться, то она ответила: «Какая глупость!» – и сказала, чтобы я не забивала себе голову ерундой. Она ничуть не покраснела, не расплакалась, как накануне, и говорила совсем иначе.

Началась обычная рутина, и мама больше никогда не вела себя так, как в день моего приезда.

Однако вчера кое‑что произошло. В этом месяце в Бостоне состоится большая астрономическая конференция, такая же, как много лет назад, когда мой отец познакомился с мамой. Дедушка рассказал, что отец будет одним из главных докладчиков, и сказал маме, что ей стоило бы пойти послушать.

Я не могла понять, шутит он или нет (я никогда не могу понять, когда дедушка шутит). Но тетя Хэтти приняла его слова всерьез и, фыркнув, добавила, что так себе и представляет картину, как Мэдж слушает доклад доктора Андерсона!

И тут произошла забавная вещь. Я посмотрела на маму и увидела, как она резко вздернула подбородок.

– Да, я подумываю пойти, – сказала она самым спокойным и холодным голосом. – Когда он выступает, папа?

Тетя Хэтти ворчала, что не понимает, как она может так поступать, но мама ответила:

– Хэтти, Чарльз Андерсон – отец моей маленькой девочки, и я думаю, что она должна послушать его доклад, поэтому я намерена взять ее с собой.

А потом она снова переспросила дедушку.

Я так волнуюсь! Все время представляю, как мой отец будет стоять на большой сцене рядом с умными, важными людьми, а я буду слушать его! Он будет самым умным и самым красивым среди всех. Вот увидите!

* * *

Две недели и один день спустя

О, на этот раз мне есть о чем написать, так много всего произошло. Не знаю, сколько времени займет рассказ, а еще я слишком волнуюсь, чтобы писать. Но я все равно собираюсь все‑все рассказать.

Отец здесь, в Бостоне. Я не знаю, когда он приехал. Позавчера был первый день конференции, и он уже был здесь. В газете написали, что приехал доктор Андерсон, и опубликовали его фотографию. Там было много других, но его фотография была самая лучшая и находилась в центре страницы (а я говорила, что так и будет).

Мама увидела ее первой. Ну, мне так кажется. Она держала газету в руках и смотрела на нее, когда я вошла в комнату; завидев меня, мама быстро положила ее на стол. Если бы она не отреагировала так быстро и не выглядела при этом так странно, я бы ничего и не заподозрила. После того как она ушла, я подошла к столу и увидела газету с фотографией отца прямо на первой странице – и это была самая большая фотография. Конечно, я поняла, на что она смотрела.

Я тоже посмотрела на фотографию и прочитала все, что было написано в газете. Это было чудесно. А я и не знала, что отец такой важный человек. Я гордилась им как никогда.

Там было написано о звездах и кометах, которые он открыл, о книгах по астрономии, которые он написал о том, что он был ректором колледжа в Андерсонвилле и что на следующий день он собирается выступить с докладом. Я прочитала эту статью полностью и сразу же решила, что вырежу ее и сохраню.

Вечером я пошла в библиотеку, чтобы забрать газету, но ничего не вышло. Она лежала на прежнем месте, но нужной страницы уже не было. Ее и след простыл. Кто‑то вырвал страницу. Тогда я даже не подумала о маме, но теперь верю, что это была она, потому что…

Но я не должна сейчас рассказывать вам про это. Сюжет – он как еда. Положено есть – то есть рассказывать – в правильном порядке и не подавать мороженое вместо супа. Поэтому я пока не буду рассказывать, почему подозреваю маму в том, что это она вырвала страницу с фотографией отца.

На следующее утро отец читал лекцию, и мы с мамой пошли ее послушать. Конечно, дедушка тоже был там, но он сидел с другими астрономами. А тетя Хэтти вовсе не пошла. Так что мы с мамой были вдвоем и сидели сзади, на галерке. Я хотела сесть впереди, как можно ближе, лучше всего – на самый первый ряд, о чем и сообщила маме, но она только вскликнула: «Боже, нет!» – отошла еще на два ряда назад и спряталась за колонной.

Наверное, она боялась, что отец увидит нас, но я‑то именно этого и хотела. Я хотела, чтобы он в самый важный момент своей лекции посмотрел вниз и увидел прямо перед собой свою маленькую Мэри и ту, которая была его любимой женой. Вот это было бы по‑настоящему интересным для моего сюжета, особенно если бы он вздрогнул, или покраснел, или побелел, или начал заикаться, или запнулся, или замолчал, или еще что‑нибудь сделал, чтобы показать, что увидел нас – и ему не все равно.

Здорово было бы…

Но мы сели там, где хотела мама, за колонной. И конечно, отец вообще нас не видел.

Это была прекрасная лекция. Я не собираюсь делать вид, что все поняла. На самом деле я ничего не поняла. Но голос отца был очень красивый, и выглядел он невероятно величественно, и свет красиво падал на его благородный лоб, и он выражался такими чудесными и умными словами. Слушатели хлопали, переглядывались, кивали, а пару раз даже рассмеялись. Когда отец закончил, то все снова захлопали, очень‑очень громко. Я так гордилась им, что мне захотелось встать и крикнуть: «Это мой отец! Отец!» – и погромче. Но, конечно, я этого не сделала. Я просто хлопала вместе со всеми и жалела, что у меня не такие большие руки, как у джентльмена рядом со мной, и что я хлопаю так тихо.

Потом выступил еще один человек, но уже не так хорошо, как отец, а потом все закончилось, люди встали, начали собираться. Толпа собиралась у прохода, а я увидела, что отец стоял перед сценой и пожимал руки посетителям.

Тогда я посмотрела на маму, которая страшно побледнела, но глаза у нее лихорадочно блестели. Кажется, ей показалось, что я что‑то сказала, потому что она покачала головой:

– Нет‑нет, я не могу, но ты‑то можешь, дорогая. Беги и поговори с ним, но не задерживайся. Помни, мама ждет тебя.

Тогда я поняла, что она все прочитала на моем лице, потому что мне очень хотелось поговорить с отцом. И я, конечно же, пошла.

Сначала он меня не заметил. Очередь была очень длинной, а какой‑то толстый господин так долго говорил с отцом, что какое‑то время она и вовсе не двигалась. А потом я оказалась всего в каких‑то трех шагах от него, и он заметил меня. Мне так понравилось выражение его лица в этот момент! Он так удивился и обрадовался! Мне даже захотелось заплакать. (Подумать только – заплакать! Из‑за того, что я увидела отца! Подумать только!)

Двум людям передо мной он уделил не очень много внимания, а потом сразу выдернул меня из очереди, и мы одновременно заговорили о том, как рады видеть друг друга. Я точно знаю, что взглядом он искал маму. Потому что, едва заметив меня, он посмотрел поверх моей головы на женщину, стоявшую позади. И все время, пока он говорил со мной, его взгляд перебегал с меня на толпу в зале. Но отец не увидел ее. Я поняла это по выражению его лица и сказала, что мне пора уходить. Тогда он спросил:

– А твоя мать… хотя, наверное, нет… она не здесь? – задавая этот вопрос, он краснел все сильнее.

Я сказал, что она здесь и ждет меня, поэтому мне пора.

Тогда он сказал:

– Да‑да, конечно, до свидания.

Но отец все еще держал меня за руку, а его глаза блуждали по всему залу, поэтому мне пришлось повторить, что мне правда пора, и с силой вытянуть свою руку, прежде чем я была на свободе. Наверное, я бы не смогла уйти, если бы в это мгновение к нему не подошли другие люди.

Я пошла к маме. Зал был почти пуст, но мамы нигде не было видно, пока я не нашла ее стоящей прямо за дверью. Тогда я поняла, что ее не было в зале, поэтому отец ее и не увидел. Наверное, она специально вышла.

Ее лицо все еще оставалось белым как мел, а глаза сияли. Она захотела во всех подробностях узнать, о чем мы говорили. Я рассказала, что отец спросил, здесь ли она. Но мама ничего не ответила. И за обедом она не проронила ни слова, пока дедушка рассказывал тете Хэтти про лекцию и пересказывал какие‑то ее отрывки.

Дедушка сказал, что доклад был восхитительным, научным и убедительным, или что‑то в этом роде. По его мнению, доктор Андерсон стал куда представительнее, и манеры у него улучшились; говоря это, он смотрел прямо на маму, но она продолжала молчать.

После обеда я погуляла с одной из подружек, а когда вернулась, то мамы нигде не было – ни внизу, ни в ее, ни в моей комнатах. Тетя Хэтти сказала, что мама никуда не уходила и должна быть где‑то в доме.

Тогда я поднялась на самый верх, думая, что мама где‑то здесь. Мне казалось, что я просто обязана ее найти, и мне этого очень хотелось.

Я нашла ее.

В маленьком чуланчике, где тетя Хэтти хранит чемоданы и сумки, напичканные шариками от моли. Мама сидела на полу в углу и плакала. Я вскрикнула и, подбежав к ней, увидела, что она сидит возле открытого старого чемодана. На ее коленях лежало прекрасное бледно‑голубое атласное платье, отделанное серебристым кружевом, которое уже успело почернеть. А мама плакала и плакала, словно у нее сейчас разорвется сердце.

Конечно, я пыталась успокоить ее и умоляла рассказать, в чем дело. Но ничего не помогало. У меня случайно вырвались слова о том, что платье очень красивое, только жаль кружева, они совсем почернели.

Она всхлипнула и начала говорить короткими фразами, захлебываясь рыданиями, поэтому я едва ее понимала. Но постепенно смысл становился понятен. Она сказала, что кружева совсем потемнели и что все, к чему она прикасается, так же запятнано: ее жизнь, брак, жизнь отца и моя – все стало грязным, как потускневшее кружево на платье. И все это из‑за ее бездумного эгоизма и отсутствия самодисциплины.

Я всячески пыталась убедить ее, что это не так, что я не чувствую себя запятнанной и что она не запятнана, и отец тоже, но мама еще сильнее начинала плакать и мотала головой.

Она сказала, что это платье было на ней на большом приеме, где она впервые встретила отца. Тогда оно было безупречного голубого цвета, а серебряное кружево сверкало в лучах солнца, как иней. Она была горда и счастлива, когда отец, красивый и величественный, сразу выделил ее и весь вечер не мог оторваться от нее ни на минуту. А через четыре дня он попросил ее выйти за него замуж, и это предложение сделало ее еще счастливее и заставило еще больше гордиться.

Мама сказала, что вначале их супружеская жизнь была похожа на это прекрасное платье, блестела, была безупречна и идеальна, но не прошло и двух месяцев, как на ней появилось маленькое пятнышко, а потом еще и еще.

Она была эгоистична, своенравна и требовательна, хотела, чтобы отец полностью посвятил себя ей, и совсем забыла, что у него есть важная работа и положение в обществе, что его жизнь не должна ограничиться женитьбой и исполнением ее прихотей. Теперь мама все это понимает, а тогда она была слишком молода и избалованна, ей никогда не отказывали ни в одной мелочи. Пока она говорила, перед моим взором появилась коробка с шоколадом, который я должна была есть по одному кусочку, но, конечно, ничего не сказала! Тем более мама продолжала говорить.

Все становилось хуже, и только по ее вине. Она была кислой, раздражительной и неприятной. Теперь мама это осознавала, но тогда не понимала, что делает. Она всегда думала только о себе: своих правах, ошибках, обидах, желаниях и мечтах. Но она ни разу не подумала, что у отца тоже есть права, ошибки и обиды.

И постепенно пятен становилось все больше и больше. Она сказала, что ничто так не портит прекрасную ткань супружества, как эгоизм. (Какая красивая фраза, правда? Я снова и снова повторяла ее про себя, чтобы точно запомнить и вставить в книгу. Мне кажется, это прекрасно.)

Она говорила еще много, очень много, но я не могу вспомнить всего. (Кое‑что я упустила, пока повторяла это предложение про себя.) Она говорила, что со временем пятна стали заполнять и мою жизнь и это было хуже всего – что страдал невинный ребенок, чья юная жизнь с самого начала была омрачена ужасным, карикатурным укладом жизни на два дома. Мама плакала и умоляла меня простить ее; я тоже плакала и пыталась сказать ей, что ничуть не возражаю против такой жизни. Конечно, я повзрослела и стала понимать, что мало приятного в том, когда ты изо всех сил стараешься не быть Мари, когда должна быть Мэри, или наоборот. Только в последнее время я все чаще путаюсь, о чем и сообщила ей; потом, наверное, еще немного поплакала.

Мама вскочила и заохала, мол, о чем она думала, когда так откровенно говорила со мной – от этого не будет ни капли пользы, если не станет только хуже. Потом она сказала, что мои слова только доказывают ее правоту в том, что она портит мою жизнь и заставляет меня плакать, хотя уж кто‑кто, а я совсем не виновата в этом ужасе.

Мама сложила платье обратно в чемодан и закрыла крышку, затем мы спустились вниз, где она заставила меня умыться холодной водой и сама сделала то же самое. Мама снова была разговорчивой и ужасно веселой, смеялась и рассказывала всякие истории. За ужином она вела себя так же, пока дедушка не упомянул завтрашний прием и не спросил, пойдет ли она.

Тогда мама покраснела, страшно покраснела! И ответила, что, конечно же, нет, но быстро добавила, смешно затаив дыхание, что должна отпустить Мари и пускай меня сопровождает тетя Хэтти.

Тогда поднялась страшная суматоха. Тетя Хэтти вскинула брови и всплеснула руками:

– Ребенка! На прием! Вечером! Мэдж, ты с ума сошла?

А мама сказала, что нет, не сошла, так как это будет единственный шанс для отца повидаться со мной и она не считает себя вправе лишить его этой привилегии, как не считает, что со мной что‑то случится, если я выйду из дома поздно вечером. Она отпустит меня.

Тетя Хэтти не одобрила ее решения и высказала еще много всего, но тут вмешался дедушка и принял мамину сторону, сказав, что, по его мнению, Мэдж абсолютно права, и что справедливо дать человеку возможность немного пообщаться с собственным ребенком, и что если тетя Хэтти не захочет взять на себя эти хлопоты, то он с удовольствием возьмет меня с собой.

Тетя Хэтти обиделась и сказала, что дело не в этом, что она будет очень рада присмотреть за мной и, если мама окончательно решила, что хочет отправить меня на прием, значит, все решено.

Мама подтвердила. Я еду! Надену новое белое платье с отделкой из бутонов роз. Не могу дождаться завтрашнего вечера. Но… Как же мне хочется, чтобы мама тоже пошла!

* * *

Два дня спустя

Теперь я думаю, что все будет хорошо! У меня дрожат руки, и я с трудом могу писать, но так хочется поскорее все рассказать. Но я сдержусь и расскажу все по порядку, а не съем мороженое вместо супа.

Так вот, вчера вечером я ходила с дедушкой и тетей Хэтти на прием, и мама сказала, что я выгляжу чудесно и любой отец будет гордиться мной в таком платье. Дедушка погладил меня по плечу, надел очки и сказал:

– Господи боже мой, это что, наша маленькая Мэри Мари?

И даже тетя Хэтти сказала, что если я буду вести себя так же хорошо, как выгляжу, то у меня все получится. Мама поцеловала меня и быстро убежала наверх, но я поняла, почему она так торопилась, потому что заметила слезы в ее глазах.

На приеме я сразу же увидела отца, но он долго не замечал меня, а просто прятался в углу, хотя множество людей подходили к нему, заговаривали с ним и пожимали ему руку. Отец кланялся и улыбался в ответ, но в промежутках, когда никто на него не смотрел, он выглядел таким усталым и скучающим. Через некоторое время он нашел себе новое место; кажется, отец искал возможность улизнуть, как вдруг его глаза, блуждающие по комнате, остановились на мне.

Боже! Он прошел сквозь толпу прямо ко мне, не обращая ни малейшего внимания на тех, кто пытался остановить его. И когда он добрался, то был ужасно рад меня видеть, только при этом продолжал искать кого‑то взглядом, как и тогда на лекции. Я сразу поняла, что он ищет маму, поэтому сказала:

– Нет, она не пришла.

– Понятно, – ответил отец, и взгляд у него стал таким грустным и обиженным, но он тут же улыбнулся и сказал: – Но зато пришла ты!

Отец болтал со мной, словно я была юной леди, которую нужно было развлекать, повел меня туда, где подавали еду, завалил мою тарелку куриными пирожками, сэндвичами, оливками, пирожными с бело‑розовой глазурью и мороженым (не сразу всем, конечно, а по очереди). И я прекрасно провела время. Отцу, похоже, тоже все нравилось, но через некоторое время он снова стал серьезным и принялся разглядывать зал.

Потом он усадил меня на маленьком диванчике в углу, и мы болтали, хотя отец почти ничего не говорил, просто слушал меня, пока его глаза не стали еще мрачнее и печальнее, и уже через некоторое время он перестал разглядывать зал, а просто неподвижно уставился в никуда. Вдруг он глубоко вздохнул и сказал почти шепотом:

– Тогда был почти такой же вечер.

Я, конечно, спросила, что он имел в виду, но поняла прежде, чем он ответил.

– Когда я впервые увидел твою мать.

– А я знаю! – воскликнула я. Мне очень хотелось, чтобы он понял: я все знаю. – Она была такая красивая в этом голубом шелковом платье с серебряными кружевами.

Он уставился на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Я его видела.

– Видела?

– Да, вчера.

– Но как? – Он нахмурился и казался очень удивленным. – Этому платью, должно быть, лет семнадцать, а то и больше.

Я снова кивнула; думаю, что вид у меня был довольный, ведь это так весело – иметь секрет и смотреть, как люди удивляются и пытаются его разгадать. И я заставляла отца удивляться и гадать довольно долго. Потом, конечно, я сказала, что платье лежит в чулане, но мама достала его.

– Но зачем твоя мама достала платье? – спросил он озадаченно.

Я поняла, что мама не хотела бы, чтобы отец узнал, что она плакала из‑за платья, которое было на ней во время их первой встречи давным‑давно! (Женщины ведь никогда не хотят, чтобы мужчины знали о таких вещах!)

Поэтому я не стала рассказывать, просто отмахнулась от него и сказала что‑то вроде того, что она перебирала вещи, но отец уже не слушал меня. Он снова заговорил, тихо, словно сам с собой:

– Наверное, сегодня, увидев тебя и этот прием, я вспомнил все. – Затем он повернулся и посмотрел на меня. – Сегодня ты очень похожа на свою мать, милая.

– Наверное, похожа, когда я Мари, – кивнула я.

Он улыбнулся одними губами, но улыбка не затронула его глаза.

– Какая причудливая у тебя фантазия, словно в тебе уживаются два человека.

– Но так и есть, поэтому я сущее противоречие и всегда иду против течения.

Я думала, он поймет, но этого не случилось. Я полагала, что отец знает, что такое противоречие, но он посмотрел на меня непонимающе.

– О чем ты?

– Дитя непохожих людей – сущее противоречие, всегда идущее против течения, – объяснила я еще раз. – Няня Сара говорила мне об этом давным‑давно. Разве ты никогда не слышал, что ребенок непохожих друг на друга людей всегда бывает противоречием и идет против течения?

– Нет, не слышал, – ответил отец странным придушенным голосом и приподнялся. Кажется, он собирался начать мерить комнату шагами, как обычно делал, но потом понял, что в обществе это невозможно. Он снова сел, долго хмурился и смотрел в пустоту, а потом снова заговорил, бормоча себе под нос:

– Полагаю, Мэри, мы с твоей матерью действительно были совсем непохожи друг на друга, хотя раньше я никогда не думал об этом в таком ключе.

Он помолчал немного, потом продолжил, все еще бормоча и не сводя глаз с танцующих:

– Она любила все это – музыку, смех, веселье, а я ненавидел. Помню, как мне было скучно в тот вечер здесь – пока я не увидел ее.

– И ты сразу же влюбился? – Я просто не могла не задать этот вопрос, ведь обожаю истории о любви!

На губах отца появилась странная улыбка.

– Ну да, я думаю, что влюбился, Мэри. Там были десятки молодых девушек. Они пролетали мимо в своих воздушных платьях, но я ни на одну не посмотрел второй раз. Я и на твою маму не посмотрел второй раз, если уж на то пошло.

В глазах отца появилась искорка, которая так мне нравилась!

– Я взглянул на нее раз, а потом не мог отвести взгляда, а через некоторое время она посмотрела на меня, и толпа исчезла, словно в зале не осталось ни души, кроме нас двоих. Потом она отвернулась, и люди появились вновь. Но я продолжал смотреть на нее.

– Она была такая красивая?

Я чувствовала, как маленькие мурашки побежали по всему телу. Это была настоящая история любви!

– Да, милая. Она была невероятно красива, но это не главное. Дело было в радости, которую я не могу описать. Она была словно птица, готовая к полету. Теперь я понимаю, что это был дух юности. А она была совсем молода, Мэри, немногим старше, чем ты сейчас.

Я кивнула и, кажется, вздохнула.

– «Где ручей встречается с рекой». Только мне не позволяют заводить возлюбленных…

– Что? – Отец повернулся и так забавно посмотрел на меня. – Ну… пожалуй, и правда не стоит, тебе еще нет шестнадцати. А твоя мать… Я подозреваю, что она была слишком молода. Если бы она не была так молода…

Он замолчал и снова уставился на танцующих, не замечая ни одного из них. Из его груди вырвался глубокий вздох.

– Это была моя вина, только моя, до последней капли, – пробормотал он, все еще глядя прямо перед собой. – Если бы я не был так безрассуден… Я хотел заключить яркий дух юности в скучную клетку условностей и не подумал, что он обломает крылья, ударившись о прутья!

Я подумала, что это очень красивая фраза, и повторила ее про себя два или три раза, чтобы не забыть и потом записать ее здесь. Поэтому я не совсем расслышала, что отец говорил дальше. Но когда я снова начала слушать, он все еще говорил о маме, о себе, об их свадьбе и о первых днях в старом доме. Я знала, что речь больше об этом, а не только о духе юности, рвущемся из клетки. Снова и снова он повторял, что это его вина и если бы он только мог начать жизнь заново, то поступил бы совсем иначе.

Тут я осознала, что мама говорила то же самое: что это ее вина, что сделала бы все по‑другому, будь у нее шанс! Как и отец. И вдруг я подумала: почему бы им не попробовать все заново? Если они оба этого хотят и каждый признает, что это его, ее, их вина. (Как правильно вообще? Ненавижу грамматику!) В общем, если она говорит, что это ее вина, а он говорит, что его… Вот так я подумала и решила прямо тогда дать им шанс начать все сначала, если разговоры тут помогут.

Я подняла глаза на отца, который все еще очень тихо говорил, глядя прямо перед собой. Он совсем забыл обо мне, я это сразу поняла. Если бы тут была пустая чашка, то он помешивал бы несуществующий кофе. Сколько раз я такое видела.

– Отец! – Мне пришлось повторить дважды, прежде чем он услышал. – Ты правда хочешь попробовать еще раз?

– А? Что? – Он посмотрел на меня, и я поняла, что отец мысленно находится за много миль и лет от меня.

– Попробовать еще раз, ты сам только что это сказал, – напомнила я.

– Ах, ты об этом. – На его лице появилось забавное выражение, то ли пристыженное, то ли раздосадованное. – Боюсь, я заговорился, моя милая.

– Но ты бы хотел? – упорствовала я.

Он покачал головой, а потом, грустно улыбнувшись, сказал:

– Конечно. Многие хотели бы вернуться назад и прожить все заново, по‑другому. Но это невозможно.

– Ну да, как ткань, которую раскроили на платье, – кивнула я.

– Ткань? Платье? – нахмурился отец.

– Да, мне так мама говорила, – объяснила я и рассказала, что нельзя вернуться домой и снова быть незамужней, как нельзя вернуть на полку в магазине отрез ткани, который уже раскроили и из которого сшили платье.

– Так говорит твоя мать? – хрипло спросил отец, смотря в сторону, но не на танцующих. Он очень ждал ответа; поняв это, я заговорила как можно быстрее, пока он не успел отвлечься.

– Да, но ведь ты можешь вернуться, и мама тоже, вы же оба этого хотите, – торопливо продолжила я, едва не задыхаясь от желания поскорее все рассказать. – Мама говорит, что это целиком ее вина, я сама слышала.

– Ее вина! – Я видела, что отец не до конца осознает сказанное.

– Да‑да, ты говоришь, что это ты виноват, что пытался «запереть дух юности в клетку».

Отец повернулся ко мне:

– Мэри, о чем ты?

Я бы испугалась его тона, если бы не огонек, вспыхнувший в его глазах; увидев его, я без страха рассказала ему все‑все: о том, как мама оплакивала голубое платье, как показала испорченное кружево и сказала, что она испортила жизнь ему, себе и мне и что это все ее вина, что она была легкомысленной, своевольной, требовательной и избалованной и если бы она только могла отмотать назад, то все бы изменила! Я рассказала все‑все, что могла вспомнить. Я была уверена, что мама была бы не против моей откровенности, особенно после того, что сказал отец. Я знала, что она не возражала бы, если бы увидела тот огонек в глазах отца.

Он очень долго не перебивал меня, только время от времени вставлял слово‑другое, а однажды вытер слезу, я сама видела! После этого он рукой прикрыл глаза и сидел так все время, пока я говорила, но убрал ее, когда я сказала:

– Я тебе это все рассказала, потому что мне показалось, что, если ты хочешь начать сначала и мама хочет начать сначала, почему бы вам не попробовать вместе? Представь, как было бы прекрасно, если бы у вас получилось! Мне не нужно было бы выбирать, кем быть: Мэри, или Мари, или кем‑то еще. И у меня были бы оба родителя!

В этот момент отец крепко обнял меня.

– Благослови тебя Господь! Но, Мэри, дорогая моя, как мы собираемся это сделать?

Он заикался и краснел, выглядя при этом таким юным, а глаза у него сияли. И тогда меня посетила уже вторая по счету гениальная идея.

– Ты мог бы снова начать ухаживать за ней – визиты, цветы, конфеты и все такое. Ты же можешь? Конечно, можешь.

Я добавила последнюю фразу самым убедительным тоном, на который была способна, потому что прочитала в его взгляде «нет» еще до того, как он заговорил.

– Боюсь, моя дорогая, чтобы вернуть твою маму, потребуется нечто большее, чем цветок или коробка конфет.

– Но ты можешь попытаться.

Он снова покачал головой.

– Она не примет меня, если я приду с визитом.

Он вздохнул, и я тоже. Около минуты я молчала. Конечно, мама даже не увидит отца…

И тут меня осенила другая мысль.

– Но если бы вы увиделись… то есть если бы у тебя был шанс, ты бы сказал ей то же самое, что и мне? Что это твоя вина, и про дух юности, и все такое. Так ведь?

Отец так долго молчал, и я подумала, что он меня не услышал. Потом он сказал странным голосом, словно слова давались ему с трудом:

– Я думаю, дочка, если бы мне когда‑нибудь представилась такая возможность, то сказал бы гораздо‑гораздо больше, чем тебе.

– Хорошо! – Забывшись, я захлопала в ладоши, но тут же выпрямилась и стала вести себя достойно, как истинная леди, потому что заметила, что тетя смотрит на меня с другого конца зала.

– Очень хорошо. У тебя будет такая возможность.

Он повернулся и, слегка улыбнувшись, покачал головой.

– Спасибо, но мне кажется, ты не совсем понимаешь, что пообещала.

– Я понимаю.

Я рассказала свою идею. Сначала отец решил, что это невозможно: он уверен, что мама не примет его, даже если он нанесет визит. Я сказала, что примет, если он сделает все так, как я сказала. Я поделилась с ним подробностями своего плана, и после долгих уговоров он согласился.

Сегодня утром мы все сделали, как договаривались.

Ровно в десять часов он поднялся по ступенькам дома, но не позвонил, потому что я попросила его этого не делать и была настороже, ожидая его. Я знала, что в десять часов дедушки уже не будет, тетя Хэтти, скорее всего, уедет в город за покупками, а Лестер будет на прогулке со своей гувернанткой.

Я не была уверена насчет мамы, но была суббота, и я верила, что смогу задержать ее дома, чтобы все получилось.

А все получилось, хотя было и нелегко. За это утро мама успела предложить мне все: пройтись по магазинам, прогуляться, навестить ее приболевшую знакомую. На все предложения я отвечала отказом и сказала, что хочу просто остаться дома и в тишине отдохнуть с ней. (Это была сущая правда – мне ничего так сильно не хотелось, как этого!)

Но мои слова еще больше усугубили ситуацию, потому что мама сказала, что это совсем на меня не похоже, что она боится, как бы я не заболела, поэтому мне пришлось убеждать ее не приглашать врача.

Но мне все удалось, и без пяти десять мама спокойно села шить в своей комнате. А я спустилась в ожидании отца. Он пришел точно в назначенное время, я впустила его и проводила в библиотеку, потом поднялась к маме и сказала, что к ней пришли.

Мама сказала, что это хорошая шутка, но ей хотелось бы знать, о ком идет речь и куда подевалась горничная. Но я сделала вид, что не услышала, и убежала в свою комнату, словно забыла там что‑то очень важное. (На самом деле это не так.) Я только проследила, чтобы мама спустилась в библиотеку.

С тех пор прошел уже целый час! Наверное, за это время отец что‑нибудь да сказал!

Убедившись, что мама спустилась, я достала дневник и начала писать. До сих пор пишу. Как же мне интересно, что происходит там, внизу. Я так волнуюсь…

* * *

Неделю спустя

В эту минуту в комнату вошла мама. Видели бы вы ее! Она была так прелестна! Ее глаза сияли, а щеки были такие румяные. Она выглядела так молодо! Честно говоря, мне кажется, она выглядела даже моложе, чем я.

Мама обняла меня и поцеловала; я заметила, что в ее глазах были слезы, но она ничего не сказала, кроме того, что отец хочет увидеться и я немедленно должна спуститься.

Что я и сделала.

Почему‑то я думала, что мама пойдет со мной, но этого не случилось. Я пошла в библиотеку, где ждал меня отец.

Сначала он тоже молчал, потом, как и мама, обнял меня и поцеловал. А следом произнес такие нежные, прекрасные и священные слова, которые даже не получится записать здесь. Потом он снова поцеловал меня и ушел, но уже назавтра вернулся и с тех пор бывал здесь каждый день. Какая это была чудесная неделя!

Родители собираются пожениться. Это произойдет уже завтра. Они бы поженились сразу, но им пришлось подождать; мама сказала, что это связано с получением какой‑то лицензии и что необходимо уведомлять кого‑то за пять дней. Отец суетился и ворчал, потому что хотел получить особое разрешение или что‑то в этом роде. Мама смеялась и говорила, что так даже лучше, потому что ей необходимо кое‑что купить, – пусть он не воображает, что может вот так запросто явиться и ожидать, что она сразу же выскочит за него замуж. Конечно, она говорила это не всерьез. Я точно знаю, потому что, когда отец возмутился, она рассмеялась, обозвала его старым гусем и сказала, что вышла бы за него уже через две минуты и обошлась бы без нового платья, если бы не законы.

Так они вели себя постоянно. Когда родители находились вместе, то были такими забавными и милыми (тетя Хэтти говорит, что они просто глупые, но никто ее не слушает). Они все время пытаются друг другу угодить. На следующей неделе отец собирался поехать на другой конец света, чтобы посмотреть на лунное затмение, и уже хотел отменить поездку, но мама сказала, чтобы он обязательно ехал и что она поедет с ним, что для свадебного путешествия в мире не найдется лучше места, чем Луна! Отец так обрадовался и сказал, что постарается не все время посвящать звездам, а мама рассмеялась и сказала, что он опять говорит глупости; она сама тоже обожает звезды, а он должен на них смотреть, ведь это его работа. Сделав умный вид, мама начала рассказывать о том, что вычитала в книге по астрономии. Они оба рассмеялись, оглянулись, чтобы проверить, не подсматриваю ли я. А я подсматривала. И теперь смеялись все.

Все прекрасно. После свадьбы родители сразу же отправляются в путешествие, которое называют свадебным. Дедушка не смог сдержаться и пошутил, что это довольно опасное дело, ведь их путешествие может превратиться в самое настоящее затмение, потому что их чувства могут затмить разум. Но дедушку тоже никто не слушает.

Я останусь здесь и закончу учебный год. А потом, весной, когда отец и мама вернутся, мы поедем в Андерсонвилль и будем жить в старом доме.

Разве это не прекрасно? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне теперь все равно, кто я – Мэри или Мари. Впрочем, остальным тоже. На самом деле, родители теперь зовут меня полным именем Мэри Мари. Кажется, они не сговаривались, а просто начали так делать.

Все понимают почему: каждый называет меня тем именем, которое выбрал другой, и тем, которое нравится ему самому. То есть мама одновременно зовет меня и Мэри, и своим любимым именем Мари, и наоборот. Правда смешно?

Так или иначе, одно точно ясно. Вышла самая настоящая история любви.

Правда здорово?

Страница 10 из 12«‹91011 ›»

Предыдущая Следующая