Глава 16 Время истекает
В тот день я завтракал с Мэри наедине, поскольку уже обе ее взбалмошные тетушки пребывали в Париже, – и на всех Британских островах было не найти более удрученной и подавленной пары. Беспокойство Мэри, всегда уравновешенной и мягкой, проявлялось только в ее бледности, что касается меня, то я просто не находил себе места.
– И зачем только я взялся за это дело! – с горечью восклицал я. – Я больше навредил, чем помог!
– Ты обнаружил лорда Меркота, – резонно возразила Мэри.
– И потерял Турпина! Негодяи все равно ведут три-ноль. Мы были убеждены, что нашли двоих, а теперь снова потеряли мисс Виктор. Но Турпин! Для них он весьма сложный клиент, и они наверняка не станут с ним церемониться. Хуже того: теперь с мальчика и девушки не будут спускать глаз, потому что вчерашний инцидент не мог их не насторожить.
– Как знать? – Мэри, вечная оптимистка, пожала плечами. – Видишь ли, мистер Ройленс втянул его в эту историю только из-за титула. Конечно, странно было видеть его рядом с Аделой, но он ни разу даже не заговорил с ней. Они наверняка заметили и это. Больше всего я волнуюсь из-за сэра Арчибальда. Думаю, ему следует покинуть Лондон.
– Чтоб ему пусто было! Конечно, покинет, как только выйдет из больницы, и произойдет это, я полагаю, уже сегодня днем. Я категорически потребовал, чтобы он действовал так и только так. Пусть лучше занимается своими птицами, если ни на что другое ему не хватает мозгов… Проклятье, теперь придется все начинать сначала!
– Не совсем, – вставила Мэри.
– Но почти. Теперь они не станут водить мисс Аделу в такие места, и все твои усилия, дорогая, оказались напрасными. Жаль, что ты не начала ее будить, тогда она могла бы что-нибудь предпринять и сама. А теперь она остается безвольной куклой, и спрячут ее так, что нам ее никогда не найти, тогда как у нас остается чуть больше трех недель.
– Да, не везет, – согласилась Мэри. – Но, Дик, у меня такое чувство, что мы не потеряли Аделу. Думаю, скоро мы с ней снова столкнемся. Помнишь, как поступают дети, потеряв мячик в траве? Берут новый и бросают наугад, надеясь, что второй приведет к первому. Примерно так поступили и мы, послав маркиза присматривать за Аделой, и мне кажется, мы и найдем их вместе… – Вспомнив о детях, она осеклась и коротко вздохнула: – О, Дик! И ведь мы пока ровным счетом ничего не знаем о мальчике…
Все выглядело настолько паршиво, что у меня не нашлось слов, чтобы ее утешить.
– И в довершение всего, – пробормотал я, – сегодня вечером я переселяюсь к Медине. Ей-богу, лучше бы меня кто-нибудь отравил!
– Это самый безопасный вариант, – сказала Мэри.
– Да, но руки-то у меня будут полностью связаны. Он будет следить за мной днем и ночью, а я не смогу ни шагу сделать без его ведома. Придется просто сидеть там, есть, пить и щекотать его самолюбие. В конце концов я поссорюсь с ним и проломлю ему голову.
– Дик, пойми, – ты не выходишь из игры. Сейчас многое, если не все, зависит от тебя и от того, насколько убедительно ты будешь играть свою роль. Ты – наш человек в логове врага. Ты можешь узнать что-то необычайно важное. Да, хорошего в этом мало, но ведь это ненадолго, к тому же, другого пути нет.
В этом вся Мэри. Ее может трясти от страха за мою жизнь, но она ни за что не выберет самый легкий путь.
– А вдруг ты что-нибудь услышишь о Дэвиде Уорклиффе? – добавила она.
– Хотелось бы надеяться. И не волнуйся, милая, – я выдержу. Но мы должны позаботиться вот еще о чем. Я буду более или менее оторван от мира, и мне понадобится какой-то канал связи. Ты не сможешь звонить мне к Медине, а я не рискну звонить оттуда. Единственное средство – это клуб. Если у тебя появится необходимость связаться со мной, позвони старшему дворецкому и вели записать все, что ты хочешь передать. Я попрошу его держать язык за зубами, и получу твое послание, когда только появится такая возможность. А я буду время от времени тебе позванивать и сообщать о новостях. Но мне придется быть чертовски осторожным, потому что, по всей вероятности, Медина будет следить за мной даже в клубе. Ты на связи с Магиллври?
Она кивнула.
– И с Сэнди?
– Да, но чтобы связаться с ним, нужно время, как минимум день. Мы не можем общаться впрямую.
– Хорошо. Значит, отныне я – заключенный. Хоть и с некоторыми оговорками. Мы с тобой можем поддерживать связь. И у нас всего три недели.
– Это не так страшно, если б имелась хоть какая-то надежда.
– Такова жизнь, милая моя. Игра не кончена, пока не прозвучал финальный свисток. А вдруг удача улыбнется нам в самую последнюю минуту?…
На Хилл-стрит я прибыл вскоре после пятичасового чая и нашел Медину в курительной комнате. Он писал письма.
– А, Ханней, хорошо, что пришли, – сказал он. – Располагайтесь. Сигары на том столике.
– Удачно проехались в Шропшир? – поинтересовался я.
– Кошмарно. Нынче утром пришлось подниматься ни свет ни заря. Надо было заняться одним скучным, но безотлагательным делом. Да, прошу извинить меня, но сегодня я обедаю не дома. Вечно так получается, когда я хочу провести время с друзьями. Наваливается столько работы, что дохнуть некогда.
Вел он себя радушно, но без былой легкости и блеска. Казалось, он находится накануне какого-то важного события и чрезвычайно занят. Про себя я решил, что это связано с Арчи Ройленсом и Турпином.
Пообедав в одиночестве, я расположился в курительной, поскольку Оделл не предложил мне пройти в библиотеку. Знал бы он, чем я готов пожертвовать ради возможности беспрепятственно обыскать этот дом! Я задремал над «Филдом»[49], а примерно в одиннадцать меня разбудил Медина. Выглядел он усталым, что для него было необычно, а его голос звучал непривычно властно. Он обронил несколько несущественных замечаний о погоде, между делом упомянул о перебранке в кабинете министров, а потом неожиданно спросил:
– Давно ли вы видели мистера Арбутнота?
– Давно, – с неподдельным удивлением ответил я. – Да и как я мог его видеть, если он где-то на Ближнем Востоке?
– Я тоже так думал. Но мне сообщили, что он в Англии. Его видели в Лондоне несколько дней назад.
На секунду меня охватила паника. Что, если Медина каким-то образом пронюхал о нашей с Сэнди встрече в котсуолдской таверне и его поездке в Фоссе?
Изобразить изумление в таких обстоятельствах было нетрудно.
– Он просто сумасшедший! Не может и недели спокойно просидеть на одном месте. Все, что я могу по этому поводу сказать: надеюсь, наши пути больше не пересекутся. У меня нет желания с ним видеться.
Больше Медина о Сэнди не упоминал. Он показал мне мою спальню, спросил, не нужно ли мне чего-нибудь, пожелал спокойной ночи и удалился.
Так началась одна из самых необычных недель в моей жизни. Когда сегодня я оглядываюсь назад, она все еще кажется мне полной несообразностей, хотя один или два факта торчат на самом виду, как рифы среди волн.
Проснувшись на следующее утро под одной крышей с Мединой, я поразмыслил и решил, что он так или иначе начинает меня подозревать. Но вскоре я убедился, что это вздор, и Медина продолжает считать меня своим верным рабом. Но понял я и другое: что-то вызвало у него сильнейшее беспокойство. То ли это был инцидент с Арчи, то ли новости о Сэнди, а может, это было связано с понятным волнением человека, близкого к завершению трудной задачи. Но в любом случае эта его настороженная напряженность серьезно осложняла мне жизнь. Меня он не подозревал, но постоянно держал в поле зрения. Он ничего не приказывал, но время от времени делал предложения, к которым я, в силу своего положения преданного адепта, вынужден был относиться как к приказам.
Днем и ночью он был занят, и в то же время не отпускал меня от себя ни на минуту. Он хотел знать обо всем, что я делал, и я был вынужден точно и правдиво описывать каждый шаг. Если бы открылась хотя бы самая ничтожная моя ложь, это погубило бы все дело. Поэтому я не рисковал часто посещать клуб – он пожелал бы выяснить, чем я там занимаюсь. Я ходил по тонкому и хрупкому льду, и в конце концов решил как можно больше времени проводить в особняке на Хилл-стрит и выходить только в тех случаях, если Медина позовет меня с собой. Об этом я посоветовался с Мэри, и она согласилась, что это верное решение.
Кроме нескольких горничных и дворецкого Оделла, в доме не было других слуг. Дважды мне попадался на лестнице человек с унылым серым лицом – тот самый, которого неделю назад я видел во время ночного визита в антикварный магазин. Я спросил у слуги, кто он, и получил ответ: личный секретарь, помогающий мистеру Медине в политической работе. Судя по всему, он не жил в доме постоянно, а приходил, когда требовались его услуги.
Мэри утверждала, что в тот вечер на Литл-Фарделл-стрит вторым человеком был Сэнди. Если так, этот тип мог быть на нашей стороне, и тогда, возможно, я мог бы установить с ним контакт. В первый раз, когда я его встретил, он вообще не взглянул на меня. Во второй я каким-то вопросом заставил его остановиться, и он повернул ко мне свое безжизненное, лишенное какого бы то ни было выражения лицо. Я решил, что Мэри ошиблась, ибо видел перед собой настоящего раба, из которого выдавила все человеческое, словно паровой каток, воля его господина.
Зато теперь я получил возможность наблюдать самого Медину без маски. Впечатление, которое он произвел на меня во время нашей первой встречи, снова вернулось, став еще более отчетливым. «Славный малый» окончательно исчез. Теперь за отточенными манерами я видел, что называется, «ребра его души». Мы с ним засиживались в библиотеке до тех пор, пока мне не начинало казаться, что и он, и эта комната, пропитанная древней бесовщиной, – одно целое.
В сущности, в его речах не было ничего необычного. Если бы их удалось записать на граммофонную пластинку, ее можно было бы прослушивать даже в школах для девочек. Он никогда не произносил глупостей или грубостей. Подозреваю также, что ему были чужды те плотские стремления, которые включает понятие «порок». Но я могу поклясться, что самый отъявленный распутник на Страшном суде показался бы человеком безупречной репутации в сравнении с ним.
«Скверна» – вот единственное слово, которым я мог бы описать свои ощущения. Любая мораль была ему абсолютно чужда, а всепоглощающий эгоизм превратил его жизнь в космическую пустоту, посреди которой его неукротимый дух пылал, словно факел. Мне и прежде доводилось встречать плохих людей – таких, чье существование следовало бы по возможности быстрее и без лишнего шума прекратить. Но они оставались людьми, а их звероподобие было всего лишь следствием вырождения человечности. Медина же создавал вокруг себя ледяную атмосферу, в которой ничто живое не могло выжить. Полная противоположность добру, лишенная каких бы то ни было ограничений. Нечто подобное люди веками вкладывали в понятие «дьявол».
Верите ли, бывали дни, когда я ложился в постель, чувствуя себя запуганным до помрачения рассудка. Я испытывал острое отвращение и ненавидел его всем сердцем. Мне давно стало ясно, что он безумен, но это безумие опиралось на отточенную логику и быстрый, как молния, рассудок.
Именно поэтому однажды я почти попался. Случилось это, когда я отправился в клуб проверить, нет ли известий от Мэри, но вместо этого меня ждала там длинная телеграмма из Норвегии от герра Гаудиана. Как только я ее распечатал, рядом возник Медина, который заметил из клубного зала, как я вошел.
Мы с Гаудианом договорились пользоваться простым шифром, и, слава богу, он отправил свое послание не из Мюрдаля, а попросил сделать это друга, живущего в Христиании. Если бы на бланке стоял почтовый штемпель Мюрдаля или Ставангера, моя игра была бы кончена.
Оставалось пойти ва-банк, что я и сделал.
– Надо же! – воскликнул я. – Телеграмма от приятеля из Норвегии! Я, кажется, говорил вам, что собирался в июле порыбачить в Лердале? Я и сам уже почти забыл об этом, потому что запрос отправил еще в марте, а ответ пришел только сейчас.
Я протянул ему два листа бумаги, он посмотрел на место отправлен и сказал:
– Текст зашифрован. Хотите прочитать его сейчас?
– Если вы не против подождать минуту-другую. Это простой код моего изобретения. Расшифрую в два счета.
Мы уселись за один из столов в зале, я взял перо и чистый лист. В шифрах я разбираюсь, и, наскоро заменив значения нескольких букв и цифр, я без особого труда воспроизвел телеграфное послание, а затем протянул написанное Медине. Он прочитал:
«Верховья Лердаля свободны с первого июня. Оплата – двести пятьдесят крон с возможностью продления на август еще за сотню. Количество удочек не ограничено. Лодка на каждом озере. По договоренности можно рыбачить на приливных волнах с проходным лососем. Если условия приемлемы, телеграфируйте слово „да“. Вы должны быть на месте не позднее 29 июня. Заранее запаситесь креветками. Моторную лодку можно взять у Бергена. Андерсон. Гранд-отель, Христиания».
Городя всю эту чепуху, я параллельно читал шифровку в неискаженном виде и запоминал текст наизусть. Вот что в действительности сообщал Гаудиан:
«Наш друг поссорился с тюремщиком и жестоко его избил. Я вмешался и запугал последнего так, что теперь он выполняет только мои указания. Он останется тюремщиком, охраняющим моего помощника, пока я не прикажу его освободить. Вместе с тем я решил, что нашего друга безопаснее перевести в Англию. Отправляемся в понедельник. Телеграфирую адрес в Шотландии, буду ждать указаний. Тюремщик не выдаст, я уверен. Не волнуйтесь, все в порядке».
Четко зафиксировав это послание в памяти, я разорвал телеграмму в клочки и выбросил в корзину для мусора.
– Так что, вы едете? – спросил Медина.
– Нет. Я решил отказаться.
Взяв со стола бланк, я написал ответ: «Увы, вынужден отменить Лердаль», подписался и указал норвежский адрес. После чего вручил бланк швейцару и велел отправить. Любопытно, что случилось с этой телеграммой? Возможно, она до сих пор лежит на стойке администратора «Гранд-отеля» в Христиании, дожидаясь мифического Андерсона.
Когда мы шли на Хилл-стрит, Медина взял меня под локоть и заговорил приятельским тоном.
– Я хочу дать себе пару дней отдыха. Возможно, в самом начале июня. Может быть, ненадолго съездить на континент. Мне бы хотелось, чтобы вы поехали со мной.
Это предложение меня озадачило. Медина не мог покинуть Лондон перед самой ликвидацией своего преступного синдиката, и у него не было причин вводить меня в заблуждение, поскольку я жил в его доме.
Неужели произошло нечто такое, что заставило его изменить дату? – размышлял я. Выяснить это – задача первостепенной важности. Я попытался разговорить Медину, интересуясь предстоящей поездкой, но так ничего и не добился.
На следующий день, когда я в одиночестве сидел в курительной, внезапно появился Оделл, позади которого маячила высокая и тощая фигура Тома Гринслейда. Я был рад видеть его, как никогда, но сразу заговорить не осмелился.
– Ваш хозяин наверху? – спросил я дворецкого. – Передайте ему, что пришел доктор Гринслейд. Это его старый друг.
У нас было всего две минуты до возвращения Оделла и появления Медины.
– Я от твоей жены, – шепнул Гринслейд. – Она мне все рассказала. Я должен передать тебе, что у нее новости о мисс Виктор и маркизе. Оба в безопасности. Есть что-нибудь о мальчике?
Как только вошел Медина, Том воскликнул:
– Друг мой, как я рад видеть вас! Мне пришлось приехать в Лондон для участия в консилиуме, и я решил повидаться с Ханнеем. Я даже не надеялся застать дома столь занятого человека, как вы.
Медина был подчеркнуто корректен. Самым что ни на есть любезным тоном он поинтересовался успехами Гринслейда, а затем спросил, как ему после стольких путешествий живется в английской провинции. Не без сожаления в голосе он принялся вспоминать лессовые долины и ветреные центральноазиатские плато, где они впервые встретились. Оделл подал чай, и мы втроем уселись за стол. Выглядели мы при этом самой дружеской компанией во всем Лондоне. Я, как бы между прочим, задал несколько вопросов о Фоссе, потом упомянул Питера Джона. Тут на Гринслейда нашло вдохновение, позже он рассказал мне, о чем думал в ту минуту: было бы совсем неплохо иметь еще один канал связи.
– Думаю, с ним все в порядке, – протянул он. – Иногда животик побаливает, но, я полагаю, это от переменчивой погоды и ранней спаржи. Леди Ханней немного беспокоится, но ты же знаешь, какая она. Все матери первым делом грешат на аппендицит. Но я присматриваю за малышом, нет причин волноваться, Дик…
Отдам себе должное – я верно истолковал намерения доктора. Но держался я так, словно слушал его вполуха, а поместье Фоссе и семья для меня бесконечно далеки. Более того, и на самого Тома Гринслейда я посматривал так, будто его присутствие вызывало у меня только скуку, и мне нечего было ему сказать. Когда гость собрался уходить, не я, а сам Медина проводил его до двери.
Все это было серьезным испытанием для моего самообладания, ибо я отдал бы все, что угодно, за возможность поговорить с Томом долго и обстоятельно… Во всяком случае, у меня хватило ума не поверить его россказням о Питере Джоне.
– Этот ваш доктор славный парень, – заметил Медина, вернувшись.
– Я бы так не сказал, – без всякого интереса обронил я. – Нудный тип. Постоянно носится с какими-то деревенскими сплетнями и пересудами. Но я желаю ему только добра: ведь именно ему я обязан дружбой с вами.
Пожалуй, можно сказать, что в тот день мне везло. Очевидно, я как-то особенно угодил Медине.
– Почему бы вам не перебраться в библиотеку из курительной? – спросил он. – Она в вашем распоряжении, и летом здесь прохладнее, чем в любой другой части дома.
– Я опасался, что помешаю вашей работе, – кротко ответил я.
– Ничуть. К тому же, работа моя почти закончена. Уже завтра я смогу расслабиться и моментально превращусь в бездельника.
– А потом уик-энд?
– Верно. – Он улыбнулся мальчишеской улыбкой – одним из самых ловких своих трюков.
– И как скоро это случится?
– Если все пойдет хорошо, очень скоро. Возможно, после второго июня. Кстати, первого в «Четверге» обед. Я хочу, чтобы вы опять были моим гостем.
Теперь у меня была пища для размышлений. Я все больше убеждался, что Медина и его сообщники передвинули время ликвидации своей структуры на более раннее время. Очевидно, они что-то заподозрили – и решили не рисковать. Нельзя исключить, что к этому их подтолкнуло появление в Англии Сэнди.
В тот вечер я без конца курил, а толком уснуть мне так и не удалось. Мысли о необходимости немедленно что-то предпринять не покидали меня. Первым делом об этом должен узнать Магиллври. Молодой Меркот находится в безопасности. Есть неплохие шансы спасти Турпина и мисс Виктор, причем, если дата действительно меняется, это необходимо сделать немедленно. Лишь в отношении мальчика я потерял всякую надежду… Но как я мог узнать о нем хоть что-нибудь? Я чувствовал себя, как в кошмарном сне: стоишь на рельсах, прямо на тебя надвигается поезд, а ты понятия не имеешь, как попасть обратно на платформу…
На следующее утро Медина снова не отпускал меня от себя. Мы поехали в Сити, и я ждал в машине, пока он покончит со своими делами, после чего мы отправились на Карлтон-Хаус-Террас и остановились у дома, расположенного неподалеку от особняка мистера Джулиуса Виктора. Там, насколько я знал, жил человек, возглавлявший сторонников Медины в палате лордов. Затем мы вернулись на Хилл-стрит, и после ланча Медина не без торжественности проводил меня в библиотеку.
– Вы не такой уж большой любитель чтения, да и книги мои покажутся вам скучноватыми, но здесь есть замечательные кресла, в которых удобно дремать, – сказал он.
С этим он ушел, а через несколько минут я услышал звук мотора и удаляющееся шуршание шин его автомобиля.
По спине у меня прошел холодок. Я остался один в этом жутком месте, которое, как я знал, было той дьявольской кухней, где замышлялись все планы Медины. На его письменном столе стоял телефонный аппарат – единственный, который я видел в доме, хотя у дворецкого наверняка должен быть еще один. Открыв телефонную книгу, я увидел на первой странице номер, не совпадавший с тем, что был указан на аппарате. Вероятно, это была приватная линия, которой могли пользоваться только его друзья, а звонить по ней он мог куда угодно. Больше ничего подозрительного в библиотеке не было, кроме нескончаемых рядов книг. Письменный стол Медины был пуст, как у управляющего крупным банком.
Я стал просматривать книжные корешки. Большинство книг оказались старинными, некоторые были написаны на латыни. Были там и настоящие раритеты. Я снял с полки одно из таких изданий – и тотчас обнаружилось, что это всего лишь обтянутая сафьяном коробка, внутри которой лежал ветхий томик, переплетенный в замшу, с непроизносимым названием. В другом углу я нашел солидное собрание трудов о путешествиях по Африке и Азии, и, выбрав одну из книг Ауреля Стейна[50], устроился в кресле. Но как я ни пытался сосредоточиться на чтении, ничего у меня не выходило. Поэтому я снова встал, вернул книгу на полку и принялся расхаживать по библиотеке. День выдался пасмурный и безветренный, по мостовой проехала поливальная машина, смывая уличную пыль, дети в сопровождении гувернанток шли на прогулку в парк… Тревога не отступала – всей кожей я чувствовал, что в этой комнате скрыто нечто такое, что для меня жизненно важно.
Наконец я остановился у пустого письменного стола. На нем не было ничего, кроме массивного чернильного прибора в виде совы, серебряного подноса с карандашами, ручками, перьями и прочими мелкими предметами, кожаного бювара с чистой писчей бумагой и сшитых в книжку листов промокательной бумаги. Вор из меня никакой, поэтому у меня руки тряслись от волнения, когда, прислушавшись, я стал пробовать один за другим выдвижные ящики стола.
Все они оказались запертыми, кроме небольшого ящичка на самом верху, предназначенного, очевидно, для хранения одной из тех записных книжек большого формата, которые имеются у каждого делового человека. Книжки там не было, зато я обнаружил два исписанных листка.
Оба были вырваны из блокнота-ежедневника с отрывными страницами, и оба относились к одному и тому же промежутку времени – с двадцать девятого мая по одиннадцатое июня. На первом графы, в которых обычно указывают события, были заполнены аккуратным почерком Медины. Однако записи эти были сделаны какими-то значками, напоминающими стенографические. Убористые, но совершенно нечитаемые строчки шли плотной колонкой вплоть до пятницы второго июня. И на этом обрывались. Другой листок выглядел полной противоположностью первому: колонка для записи событий оставалась чистой до второго июня включительно, а все строки со второго по одиннадцатое были заполнены.
Только мгновенное озарение помогло мне понять значение этих записей. На первом листке обозначены шаги, которые Медина собирался предпринять до дня ликвидации, а тот явно был назначен на второе июня. После этого, если все пройдет благополучно, он сможет позволить себе отдых. Но если что-то пойдет не по намеченному, имелся резервный план – именно он и записан на втором листке. Наверняка в этом случае он рассчитывает использовать заложников, чтобы обеспечить собственную безопасность. Эту версию подтверждала и краткая приписка на первом листке напротив даты «2 июня». Всего два коротких слова: «Dies irae»[51], понять которые смог даже я, несмотря на самые скудные познания в латыни.
Дрожь моя прошла, но волнение только возросло. Немедленно связаться с Магиллври? Нет, это слишком опасно… Мэри! Я покосился на телефон и решил рискнуть.
В дом тетушек Уаймондхэм я дозвонился почти моментально. Трубку взял дворецкий Барнард. Он сообщил, что Мэри дома, и через несколько секунд я услышал ее голос.
– Мэри, – выпалил я. – День перенесен на второе июня. Ты поняла? Предупреди всех… И я совершенно не понимаю, почему ты так волнуешься о ребенке! – продолжал я совершенно обыденным, почти скучающим голосом, потому что в эту секунду в библиотеку вошел Медина.
Я стоял по другую сторону стола и поэтому сумел незаметно задвинуть бедром маленький ящик с двумя листками из блокнота. Я улыбнулся и кивнул вошедшему, прикрыв рукой микрофон.
– Простите, что воспользовался телефоном, просто моя жена сейчас в Лондоне и прислала мне записку, чтобы я с ней связался. Она волнуется из-за сына.
Я снова приложил трубку к уху. Голос Мэри звучал надрывно.
– Ты слышишь меня? – перебил я. – Я сейчас в библиотеке мистера Медины и не могу мешать ему телефонными разговорами. С Питером Джоном все будет хорошо. Даже Гринслейд, мнительный, как никто, спокоен на этот счет, так что можешь быть уверена – бояться нечего. Но если ты хочешь посоветоваться с другим врачом – я не против. Но лучше сделать это поскорее, потому что я, возможно, в начале июня уеду за границу… Да-да, очевидно, после второго.
Слава богу, Мэри все поняла.
– Но ведь второе – это совсем скоро. Почему такая спешка, Дик? Я не могу вернуться домой, не повидав тебя. Пожалуй, я приеду на Хилл-стрит.
– Хорошо, – сказал я. – Как хочешь.
Я положил трубку и с усмешкой взглянул на Медину. – Женщины такие паникерши! Вы не будете возражать, если моя жена сюда наведается? Она не уймется, пока меня не увидит. К тому же она вбила себе в голову, что нам необходим опытный хирург, который проверил состояние аппендикса нашего сына. Чушь несусветная, но уж таковы женщины!..
Судя по всему, Медина ничего не заподозрил.
– Конечно. Пусть леди Ханней приходит. Напоим ее чаем. Жаль, что в гостиную как раз сейчас нельзя. Ей бы понравилась моя коллекция миниатюр.
Мэри появилась через четверть часа и справилась со своей ролью просто блистательно. В особняк Медины буквально ворвался эталонный экземпляр взволнованной и глуповатой матери. Глаза у нее были припухшие, словно она недавно плакала, кроме того, по дороге ей удалось сдвинуть на бок шляпку и растрепать прическу.
– О, как же я волнуюсь! – возопила она сразу после того, как извинилась перед хозяином дома. – Бедный Питер Джон так мучается животиком! И няня говорит, у него ночью опять поднималась температура… Я уже виделась с профессором Добсоном, и он говорит, что освободится в четыре сорок пять… Наш сынишка такой славный мальчуган, мистер Медина, но я чувствую, что мы должны его оберегать. Но если мистер Добсон найдет, что с ним все в порядке, обещаю больше не волноваться. Я думаю, и доктор Гринслейд будет рад услышать столь авторитетное мнение, потому что он тоже места себе не находит… Ах, нет-нет, спасибо, но я не могу задерживаться, какой уж тут на чай… Меня ждет такси, я вот-вот опоздаю на поезд. Мне еще нужно заехать на Уимпол-стрит и забрать мистера Добсона!..
И она удалилась так же стремительно, как и появилась, задержавшись на миг только у зеркала, чтобы поправить шляпку.
– Я сразу телеграфирую, как только его осмотрит хирург. И, Дик, если что-нибудь окажется не так, приезжай немедленно. Бедный, бедный малыш… Ты, кажется, сказал – после второго июня? Я очень надеюсь, что тебе удастся поехать. Конечно же, тебе необходимо отдохнуть от своей суматошной семьи… До свидания, мистер Медина! С вашей стороны было так любезно терпеливо выслушивать всякие материнские глупости… Присмотрите за Диком и не позволяйте ему чересчур волноваться!
Все это время с моего лица не сходило отрешенное выражение. Я изображал скучающего и одновременно стыдящегося женской глупости мужа. Но я уже начал понимать, что Мэри лепечет вовсе не первые попавшиеся слова. Она что-то пыталась сообщить, и я должен был понять, что именно.
– Бедный, бедный малыш! – продолжала она причитать, садясь в такси. – Я день и ночь молюсь, чтобы он выздоровел… Мне кажется, он справится, Дик… Я надеюсь, о, как я надеюсь… что и тебе будет не о чем волноваться… до второго июня…
Когда я поворачивался к Медине, который стоял на верхней ступени у дверей дома, я уже знал, что «бедным малышом» следовало бы назвать вовсе не Питера Джона.
