Глава 19 Вечер первого июня – продолжение
Тем же вечером, немного позже одиннадцати, припозднившийся прохожий мог наблюдать явление, редкое для Пальмира-сквер. Большой автомобиль бесшумно подкатил к калитке дома номер семь, где жил давно отошедший от дел учитель музыки. Из дома вышла женщина в темном плаще, держа в руке небольшой пакет. Спустившись с крыльца, она на секунду остановилась, глядя через дорогу – примерно туда, где посреди площади несколько тощих вязов образовали островок тени. Видимо, она обнаружила там то, на что надеялась, потому что сразу же направилась к калитке дома номер четыре.
Парадным входом женщина пренебрегла. Вместо этого она поспешно направилась по гравийной дорожке к черному ходу, находившемуся с тыльной стороны дома. И как только она скрылась из виду, от островка тени отделились несколько фигур и неторопливо направились к калитке.
На ее стук открыла мисс Элси Аутуэйт.
– Вы опоздали, мисс, – прошептала она, когда женщина прошмыгнула мимо нее в полутемную кухню. И тут же ахнула: с добродетельной прихожанкой произошла удивительная метаморфоза. Теперь это была не увядшая старая дева, которую она знала, а ослепительная леди, великолепно одетая и восхитительно красивая. По крайней мере, так показалось бедной Элси.
– Я принесла вам обещанную шляпку, – сказала леди. – Она очень славная и, думаю, вам понравится. А теперь ступайте и отоприте парадную дверь.
– Но мадам… – обомлела девушка.
– Забудьте про мадам. С мадам покончено. Завтра вы придете ко мне вот по этому адресу. – Она вручила Элси листок бумаги. – Я позабочусь о том, чтобы вы не пострадали. А теперь поспешите, моя дорогая!
Горничная, словно зачарованная, развернулась на каблуках и отправилась выполнять приказ. Прихожанка, пережившая волшебное превращение, последовала за ней, но не стала ждать в гостиной. Вместо этого она легко взбежала вверх по лестнице, подсвечивая себе крохотным электрическим фонариком. Когда парадная дверь отворилась, и в дом проникли одна за другой четыре безмолвные фигуры, ее нигде не было видно.
В следующие четверть часа пытливый прохожий заметил бы вспышки света, появлявшиеся время от времени то в одном, то в другом окне дома номер четыре. Также до него могли донестись отголоски тихой, но весьма возбужденной речи. Затем он мог увидеть, как добродетельная прихожанка выходит из дома и садится в остановившийся у калитки большой автомобиль. Теперь в руках у женщины был другой сверток – гораздо более объемистый.
В это время в доме номер четыре, в одной из задних комнат, взбешенная мадам отчаянно боролась с телефоном, от которого не могла добиться ни звука, потому что телефонная линия была давным-давно перерезана. А в кресле у камина что-то невнятно бормотала старуха с лицом, похожим на маску смерти…
Добравшись до Хилл-стрит, я дождался, пока уедет такси, и лишь после этого вошел в дом. На пороге особняка, расположенного напротив, маячила какая-то фигура, а пока я топтался на ступенях, еще один человек прошел мимо меня. «Добрый вечер, сэр Ричард», – негромко произнес он, кивнув.
К этому времени даже сознание того, что у меня есть надежный тыл, не могло меня порадовать. Я знал, что мы, хоть и добились успеха с мисс Аделой Виктор и молодым Меркотом, провалили самое главное.
Дверь я открыл ключом Оделла и оставил ее незапертой. Затем я включил свет на лестнице и поднялся в библиотеку. Свет я тоже тушить не стал – он пригодится тем, кто последует за мною.
Медина стоял у холодного камина, в котором были сложены поленья. Как обычно, в комнате горела только одна лампа на письменном столе. В руке он держал листок бумаги: я еще издали узнал один из тех, что были спрятаны в верхнем ящике стола. Должно быть, он пытался позвонить на Пальмира-сквер и ничего не добился. Вероятно, у него возникли подозрения, и теперь он пытался что-то предпринять. Его непринужденный вид явно был принят второпях, и я не сомневался, что всего минуту назад он был с головой погружен в эту проблему.
При виде меня на лице Медины отразилось удивление.
– Ну и ну, – вымолвил он. – Как же вы попали в дом? Я не слышал, чтобы вы звонили, а Оделла я отправил отдыхать…
Я чувствовал себя настолько измотанным, что мне захотелось сесть. Я опустился на стул, стоявший вне круга, очерченного светом лампы.
– Да, – сказал я. – Он и в самом деле отдыхает. Я отпер дверь его ключом. Только что на моих глазах Турпин отправил этого бандита на длительный отдых – хуком справа в челюсть. А Турпин, если вам это неизвестно – это маркиз де ла Тур дю Пин.
Положение я выбрал удачно: я отчетливо видел лицо Медины, а мое оставалось в тени.
– О чем это вы, Ханней? – удивился он.
– О том, что ваш дворецкий в нокауте, а Турпин вернул мисс Виктор ее отцу. – Я взглянул на свои часы. – Да и лорд Меркот тоже уже в Лондоне, если шотландский экспресс не задержался в пути.
Я мог догадаться, в каком направлении сейчас работает его великолепный мозг, но лицо его осталось совершенно невозмутимым.
– Ричард, что это на вас нашло? Вы, случайно, не выпили лишнего? Я понятия не имею о лорде Меркоте и какой-то там мисс Виктор!
– Имеете, чего уж там, – устало обронил я. Мне хотелось не ломать комедию, а сразу же перейти к делу. – Это длинная история. Хотите, чтобы я рассказал то, что вам и без того известно? – Я зевнул. От усталости у меня даже язык заплетался.
– Я требую, чтобы вы пояснили этот вздор! – мгновенно последовал ответ. К этому времени Медина уже понял, что не имеет надо мной власти. Губы его плотно сжались, брови сошлись на переносье. Сейчас он видел во мне не раба, а врага, то есть, равного себе.
– Что ж, если угодно. Вы и ваши приятели захватили трех заложников, чтобы использовать их в своих целях. А я дал себе слово их освободить. Я заставил вас поверить, что своими шутовскими приемами и прочей чепухой вы сумели меня поработить. Надеюсь, вы не забыли сеанс гипноза здесь, в библиотеке, штучки Ньюховера и мадам Бреда, ведьмовские пассы слепой старухи и прочее. Вы полагали, что я лишен воли и одурманен, а это было вовсе не так. Мне пришлось воспользоваться в своих целях вашим гостеприимством, порядочный человек назвал бы это недостойным, – но ведь я имел дело с законченным мерзавцем! Я побывал в Норвегии, когда вы полагали, что я нахожусь в Фоссе, разыскал Меркота и думаю, Ньюховеру сейчас приходится паршиво, как никогда… Мисс Виктор мы тоже нашли – ведь это только вам казалось, что упоминание «Полей Эдема» кого угодно может поставить в тупик. Вы умный человек, мистер Медина, но ей-богу не стоило рассылать дрянные стишки…
К этому моменту он уже наверняка полностью оценил ситуацию и свое положение, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Снимаю шляпу перед лучшим из актеров, каких мне доводилось видеть.
– Вы сошли с ума, – холодно и отчетливо произнес он. Этот тон никак не соответствовал тому, что я читал в его глазах.
– Ну, нет! Я бы и сам не прочь, чтобы все, что мне довелось за это время узнать о вас, оказалось моим собственным бредом. Думаете, это приятно сознавать, что на земле может существовать такое подлое и низкое существо, как вы. Существо, наделенное божественным разумом и целой кучей талантов, которое живет только ради того, чтобы без конца насыщать свое гнилое, но безмерное тщеславие. Пришла пора вырвать вам зубы, как поступают с ядовитыми змеями!
На мгновение у меня появилась надежда, что сейчас он бросится на меня. Вот уж чему я бы порадовался! Но нет – в его глазах всего лишь вспыхнула искра гнева, и тут же погасла. Взгляд его стал печальным, серьезным и укоризненным.
– Я отнесся к вам, – с упреком проговорил он, – как к другу, и такой оказалась ваша благодарность? Полагаю, вы действительно не в своем уме. При таких обстоятельствах вам следует покинуть этот дом, и как можно быстрее.
– Только после того, как вы меня выслушаете. У меня к вам деловое предложение, мистер Медина. В ваших руках все еще остается третий заложник. Нам поименно известны члены преступного синдиката, созданного вами: компания в Барселоне, граф-якобит, ваш шропширский друг и многие, многие другие. Скотланд-Ярд месяцами держал под колпаком всю эту братию, и сегодня ловушка захлопнется. Лавочка будет прикрыта. Но у вас грандиозные амбиции, вы уже сделали себе имя. Я не стану бросать на него тень. Я поклянусь самой страшной клятвой, что выброшу из головы все, что узнал в последние недели, и мои знания никогда не будут использованы вам во вред. Ваш синдикат лопнул, и вам наверняка понадобятся деньги. Я дам вам сто тысяч фунтов. Но в обмен на мое молчание и эти деньги вы вернете Дэвида Уорклиффа живым и в здравом уме. Именно так. Что бы вы ни сделали с несчастным малышом, вы должны это отменить.
Это предложение я обдумал, пока ехал в такси. Сумма нешуточная, но мое состояние больше, чем требовалось, да и Бленкирон с его миллионами наверняка не откажется помочь.
На лице Медины не отразилось ни малейшего интереса. Только все то же строгое и скорбное внимание.
– Бедняга… – негромко обронил он. – Вы даже безумнее, чем я думал.
Я начал закипать, от моей сонливой усталости не осталось и следа.
– Если же вы не согласитесь, – с напором продолжал я, – о вашей деятельности станет известно всему цивилизованному миру. Англия не нуждается в похитителях людей, шантажистах и мнимых магах!
Это прозвучало, как минимум, глупо. Медина только улыбнулся – мудрой, сочувственной улыбкой, от которой у меня в глазах потемнело от гнева.
– Нет, дорогой Ричард, это вы будете выглядеть жалким шантажистом, – мягко промолвил он. – Подумайте сами. Вы выдвигаете против меня чудовищные обвинения. Я не вполне понимаю, что вы хотите этим сказать, но они явно чудовищные. И какими же доказательствами вы можете их подкрепить? Исключительно собственными фантазиями. Кто вам поверит? Жизнь подарила мне множество друзей, и это верные друзья. – В его голосе все еще слышалось легкое сожаление. – Над вашей историей будут смеяться все, кому не лень. И, разумеется, жалеть вас – ведь вы в некоторых отношениях довольно известны – не столько умом, сколько бесстрашием во время войны. Я, естественно, буду защищать свою честь, и если вы продолжите обвинять меня во всей этой чепухе, подам иск в суд, добьюсь вашего осуждения за клевету, а заодно и освидетельствования вашего психического состояния.
Он был прав. Доказательств у меня не было. Я знал, что связать Медину с деятельностью синдиката не удастся – для этого он слишком умен. Его мать скорее умрет, чем даст показания, а люди, которых он использовал, – всего лишь инструменты в его руках, которым ничего не известно. Стоит мне хотя бы обмолвиться о делах Медины, и общество поднимет меня на смех.
В ту минуту я впервые полностью осознал масштаб этого человека. Все его тщательно продуманные планы пошли прахом, гордыня жестоко уязвлена моим рассказом о том, как я водил его за нос, и все же он продолжает хладнокровно разыгрывать оставшиеся у него на руках козыри.
– А что скажете насчет ста тысяч фунтов? – спросил я. – Я предлагаю их за Дэвида Уорклиффа.
– Вы очень добры, – с издевкой ответил он. – Я мог бы оскорбиться, если б не знал, что вы спятили.
Я пристально смотрел на эту фигуру, озаренную лампой. Когда-то я считал этого человека красивым. Но теперь я видел только беспощадные глаза, неестественно круглую голову, хищный изгиб губ. Его игра почти проиграна, но от этого он не кажется менее самоуверенным. Неужели в его защите – ни единой бреши? Нет ли в его непроницаемой оболочке уязвимого места, которое можно использовать? Что это? Страх, физическая боль?
Я поднялся, охваченный непреодолимым желанием ударить его. Он мгновенно понял это и выставил руку, в которой что-то матово блеснуло.
– Осторожнее, – предупредил он. – Я готов защититься от любого помешанного.
– Уберите это, – упавшим голосом произнес я. – Меня вам не следует бояться. Надеюсь, что ад все-таки существует.
Я чувствовал полную беспомощность, и в то же время мысль о мальчике сводила меня с ума.
Внезапно я заметил, как взгляд Медины переместился мне за спину. Кто-то вошел в комнату. Я обернулся – и увидел Хараму.
Гуру был в европейском костюме и тюрбане; в полумраке его смуглое лицо показалось мне насмешливым. Какое впечатление его появление произвело на Медину, я не мог видеть, потому что в этот миг в голове у меня что-то щелкнуло. Меня охватила всепоглощающая ненависть. Невыносимо даже представить, что это гнусное исчадие будет продолжать безнаказанно заниматься своей дьявольщиной. Позабыв про пистолет в руке Медины и обо всем на свете, я с рычанием бросился на Хараму.
Он увернулся, сорвал с себя тюрбан и швырнул его мне в лицо.
– Не будь ослом, Дик! – рявкнул гуру.
Задыхаясь от ярости, я остановился и ошеломленно уставился на него. Голос принадлежал Сэнди. И фигура… да и лицо, когда я смог его рассмотреть. Он что-то сделал с кончиками бровей, подкрасил веки, но глаза, которых я никогда прежде не видел полностью открытыми, несомненно, принадлежали моему другу.
– Во мне умер великий артист! – рассмеялся он, приглаживая растрепанные волосы, а затем кивнул Медине. – Мы снова встретились раньше, чем предполагали, верно? Я опоздал на поезд и вернулся, чтобы найти Дика… Да оставьте вы в покое пистолет, мистер Медина! Я, к вашему сведению, тоже вооружен. И вообще стрельба нам здесь ни к чему. Не возражаете, если я закурю?
Он опустился в кресло и невозмутимо задымил.
И только тогда я осознал, где нахожусь. В голове у меня прояснилось, мозг снова заработал, багровая пелена перед глазами рассеялась. Я увидел просторную сумрачную комнату, ряды книг и Сэнди, небрежно развалившегося в кресле и глядящего прямо в глаза Медины. И в них я впервые прочитал недоумение и тревогу.
– Дик, надо полагать, пытался убедить вас поступить разумно, – спокойно произнес Сэнди. – А вы сказали ему, что это он сошел с ума. И заявили, что его рассказ основан на его бездоказательных предположениях, которым не поверит ни одна живая душа. Потом вы предупредили Дика, что стоит ему открыть рот, как вы подадите в суд и объявите его сумасшедшим. Так ведь? Ну что ж, – продолжал он, ласково глядя на Медину, – этого стоило ожидать. Но вы совершили одну-единственную ошибку. Обвинения Дика не окажутся бездоказательными.
Медина рассмеялся, но этот смех звучал уже далеко не так беззаботно.
– Оказывается, есть и другие сумасшедшие?
– Я, например. Вы довольно давно интересуете меня, мистер Медина. Признаю: одной из причин моего возвращения в Англию в марте была возможность познакомиться с вами. Мне это стоило серьезных усилий. Пришлось углубиться во все области ваших интересов и исследований. Право, в других обстоятельствах я бы охотно поделился с вами своими выводами и наблюдениями. Затем я подробно проследил все этапы вашей карьеры в Средней Азии и теперь, надеюсь, знаю о вас больше, чем кто бы то ни было на свете.
Медина промолчал. Роли поменялись: теперь он не сводил глаз с худощавой фигуры в кресле.
– Все это, конечно, очень любопытно, – продолжил Сэнди, – но не имеет прямого отношения к предмету нашей беседы. Харама, которого мы оба помним в расцвете сил, к сожалению, скончался в прошлом году. Это событие держали в тайне по очевидной причине: процветание его бизнеса целиком и полностью зависело от здоровья гуру. Я узнал об этом по чистой случайности. Поэтому и взял на себя смелость позаимствовать его имя. В обличье Харамы, мистер Медина, я имел удовольствие пользоваться вашим расположением – как вы понимаете, в таком деле не приходится выбирать средства… И вы вверили мне мисс Аделу Виктор и маркиза де ла Тур дю Пина, когда вам понадобилось спрятать их в надежном месте… Так что у меня в руках куча самых очевидных доказательств версии Дика.
– Басни! – отрезал Медина. – Показания пары сумасшедших мало что значат. Я буду отрицать любое ваше слово.
– Но свидетелей не два, а три, – с приятной улыбкой промолвил Сэнди. – Есть и третий… Лафатер! – крикнул он. – Мы готовы.
В библиотеку вошел грустный серый человек, которого я видел здесь, когда оказался в этом доме впервые, а еще – в доме на задворках Литл-Фарделл-стрит. Он сразу же прошел к креслу Сэнди, даже не взглянув на Медину.
– Думаю, с Лафатером вы неплохо знакомы. Когда-то он был моим другом, а позже мы возобновили нашу связь. Какое-то время он даже был вашим единомышленником, но затем отказался от этой чести. Лафатер готов многое поведать о вас и вашей деятельности.
Лицо Медины превратилось в мраморную маску.
– Ну вот, уже трое сумасшедших, – язвительно проговорил он. – Я все отрицаю. Никто никогда вам не поверит. Это какой-то заговор безумцев.
– Давайте лучше поговорим о конкретных вещах, – пожал плечами Сэнди. – Доказательств более чем достаточно для любого суда. С другой стороны, любопытно, как к этому отнесутся в обществе. Ваша позиция сильна в одном: люди не любят признаваться в собственной глупости. Вы пользовались невероятным успехом, мистер Медина, и вашим друзьям будет крайне неприятно признать, что вы – грязный подлец. Да и список ваших деяний настолько чудовищен, что средний английский обыватель в силу недостатка воображения сочтет его неправдоподобным. Жертвы преступления нам тоже не помогут. Мисс Виктор и лорд Меркот могут дать показания о дерзком похищении, и это будет означать пожизненное заключение для Оделла и Ньюховера, если последнего в конце концов поймают, но не изобличит вас. Это может поставить в тупик некоторых судей, которые не так хорошо знакомы с оккультными практиками, как вы и я… Вот, собственно, и все ваши козыри…
Сэнди насмешливо развел руками и продолжал:
– А теперь посмотрим, что у нас на руках. Вы – гениальный мистификатор, я об этом уже как-то говорил Дику, но теперь я могу подробно рассказать всем и каждому о ваших подвигах в стане генерала Деникина и прочих подобных вещах. За этим последует история с заложниками, подкрепленная детальными показаниями трех незаинтересованных лиц. Он может звучать сколь угодно невероятно, но Дик известен как человек трезвого ума, да и меня далеко не все считают слабоумным. В конце концов, на нашей стороне Скотланд-Ярд, который сейчас собирает по всей Европе ваших подельников, а также Джулиус Виктор, чей вес в высших кругах общества вам известен… Я не утверждаю, что мы отправим вас на каторгу, хотя лично мне это кажется вполне осуществимым, но при любом исходе вам не отмыться от этих обвинений до конца дней. Для вас это полный крах – ведь вам просто необходимо купаться в лучах всеобщего обожания и доверия.
В это мгновение я заметил, что Медина впервые заколебался.
– Вы можете навредить мне своей ложью, – процедил он сквозь зубы, – но я с вами рассчитаюсь. Справиться со мной не так-то просто.
– Не сомневаюсь, – усмехнулся Сэнди. – Но мне и моим друзьям не нужна победа над вами, нам нужен успех, понимаете? Нам нужен Дэвид Уорклифф!
Ответа не последовало.
– Вот наше окончательное предложение, – не обращая внимания на молчание Медины, развивал свою мысль Сэнди. – Мы трое оставляем то, что нам известно, при себе. Нигде и никогда мы даже словом не обмолвимся об этом, а если хотите – мы подпишем документ, в котором признаем все свои заблуждения. И в дальнейшем мы не станем вам мешать, даже если вы станете премьер-министром Великобритании или архиепископом Кентерберийским. Лично я уеду на Восток с Лафатером, и Дик снова нырнет в свою оксфордширскую слякоть. В обмен нам нужно не так уж много – верните мальчику разум и отдайте его нам.
Медина все еще молчал.
А затем Сэнди совершил тактическую ошибку.
– Кажется, вы привязаны к своей матушке, – как бы между прочим заметил он. – Если вы примете наше предложение, ее никто не потревожит. Если нет – она станет важным свидетелем обвинения.
Гордыня Медины была уязвлена. Очевидно, мать была для него чем-то далеким от его безудержных амбиций и более важным, чем его чудовищное тщеславие. То, что Сэнди воспользовался ее судьбой как картой в сделке, задело в нем какие-то первозданные чувства, и они вырвались на волю. Ярость – уже гораздо больше похожая на человеческую – сожгла его мраморную маску, словно она была из папиросной бумаги.
– Глупцы! – хрипло взревел он. – Проклятое дурачье! Я заставлю вас захлебнуться в собственной крови!..
– Мне казалось, что наше предложение вполне справедливо, – не моргнув, произнес Сэнди. – Означает ли это, что вы отказываетесь?
Медина застыл на коврике у камина, как загнанный зверь.
– Убирайтесь к дьяволу! Вон из этого дома! Больше вы не услышите от меня ни слова, пока я не заставлю вас на коленях умолять меня о пощаде. Прочь!..
Должно быть, пелена гнева застлала его глаза, потому что он не сразу заметил, как в библиотеку вошла Мэри. Она сразу же направилась к креслу, в котором сидел Сэнди, прижимая к груди свою ношу, которая казалась не слишком легкой.
На руках она держала ту самую странную девочку из дома на Пальмира-сквер. Отросшие волосы легкими прядями падали на ее лоб и бескровные, заплаканные щеки. Достойное жалости маленькое существо с мутными, словно незрячими, глазами и таким выражением, будто она боролась с мучительным страхом. Девочка до сих пор была в той же бесформенной льняной сорочке, из-под которой торчали худые ножки, а ее тонкие пальчики крепко цеплялись за платье Мэри.
Теперь и Медина увидел ее, и Сэнди перестал для него существовать. На секунду его лицо исказилось недоумением, а затем ярость сменилась тревогой.
– Что вы с ней сделали? – рявкнул он, устремляясь вперед.
Я решил, что он собирается напасть на Мэри, и успел выставить ногу. Медина растянулся на полу, а поскольку он, кажется, начал терять контроль над собой, я подумал, что лучше бы ему там и оставаться. Я взглянул на Мэри, и она кивнула.
– Пожалуйста, свяжи его, – сказала она, протягивая развившийся тюрбан «Харамы».
Медина сопротивлялся, как тигр, но втроем мы сумели его надежно обездвижить, добавив к тюрбану шнур от шторы. Покончив с этим, мы усадили его в кресло.
– Что вы с ней сделали? – не унимался он, извиваясь и выворачивая голову, чтобы взглянуть на Мэри.
Его маниакальная тревога о девочке была мне непонятна, пока Мэри не ответила ему, и я не уразумел, о чем речь.
– Никто не причинил вреда вашей матери. Она по-прежнему в доме на Пальмира-сквер.
Затем Мэри бережно уложила ребенка в кресле, с которого поднялся Сэнди, и, выпрямившись, встала перед Мединой.
– Я хочу, чтобы вы вернули разум мальчику! – твердо проговорила она.
Наверно, я должен был поразиться, так как до этой секунды даже не догадывался об истине. Но все удивление, какое во мне еще осталось, сосредоточилось на Мэри. Она застыла, глядя сверху вниз на связанного мужчину и, как казалось, кротко ожидая его ответа. И в то же время было в ней что-то настолько свирепое, настолько непреклонное, что мы трое совершенно потерялись на ее фоне. Теперь я знаю, как выглядела Жанна д’Арк, когда вела свои отряды в бой.
– Вы слышите меня? – повторила она. – Вы отняли у него душу, и в ваших силах ее вернуть. Это все, о чем я прошу.
– Какой мальчик? Я ничего не понимаю. Вы ополоумели!
– Я говорю о Дэвиде Уорклиффе. Остальные заложники уже свободны, а он должен вернуться домой сегодня. Сделайте его таким, каким он был, когда вы его выкрали. Вы все прекрасно понимаете, мистер Медина.
Человек в кресле сделал судорожное движение.
– Это все, о чем я прошу. Ведь это сущая мелочь. А потом мы уйдем.
Тут вмешался я:
– Наше предложение остается в силе. Сделайте то, о чем вас просят, и мы никому не расскажем о том, что случилось сегодня.
Он не слушал меня, и Мэри тоже. Под ее взглядом его лицо становилось все более упрямым и в конце концов стало похожим на камень. Если он и был способен на ненависть, то сейчас он ненавидел эту женщину. То было противостояние двух противоположных полюсов жизни, двух извечно враждующих миров.
– Говорю вам, я ничего не знаю ни о каком мальчике…
Мэри жестом остановила его.
– Прошу вас, не тяните время. Уже слишком поздно для препирательств. Если вы выполните нашу просьбу, мы уйдем, и больше вы нас не увидите. Я обещаю вам это. В противном случае нам, конечно, придется действовать иначе.
Думаю, больше всего его уязвила непреклонная уверенность, звучавшая в ее голосе.
– Я отказываюсь, – он едва не сорвался на крик. – Я не знаю, о чем вы говорите… Хотите меня погубить? Попробуйте… хотя это и не в ваших силах!
Вызов был брошен, и даже Мэри стало ясно, что переубедить Медину не удастся. Мы могли навсегда разрушить его репутацию, но ничем не могли помочь несчастному малышу.
Лицо Мэри не изменилось, а голос зазвучал по-матерински ласково:
– Я должна вернуть Дэвида Уорклиффа отцу. Но поскольку вы отказываетесь… – Она повернулась ко мне: – Дик, будь добр, растопи, пожалуйста, камин!
Я подчинился, не зная, что у нее на уме. Через минуту пламя охватило сухие поленья и загудело в дымоходе. Его отблески заплясали на лицах и на фигурке ребенка в кресле.
– Вы уничтожили живую душу, – промолвила моя жена, – и не хотите исправить причиненное вами зло. Взамен я причиню вред вашему телу, который уже ничто никогда не исправит.
Тут я сообразил, что она имеет в виду, и мы с Сэнди едва не вскрикнули. Нам довелось на своем веку повидать всякое, но даже для нас это было чересчур.
Но возразить никто не осмелился – достаточно было единственного взгляда на лицо Мэри. Она была моей женой, но в тот миг я мог противостоять ей не больше, чем несчастный ребенок, полулежавший в кресле. Передо мной стояла незнакомка, суровая и грозная, как древняя богиня. Я не сомневался, что каждое слово, которое она произносила, осознанно и беспристрастно, как сама судьба.
По угрюмому лицу Медины пробежала тень страха.
– Вы храбрый и на все готовый человек, – продолжала Мэри. – Но в этом мире нет ничего, что могло бы встать между мной и спасением этого ребенка. Вы ведь уже догадались об этом, не так ли? Тело за душу, душу за тело. Выбор за вами!
Разгорающееся пламя обдавало кровавым блеском стальные каминные щипцы, и заметив это, Медина содрогнулся.
– Возможно, вы проживете очень долгую жизнь, но вам придется жить затворником. На вас больше не посмотрит ни одна женщина, а если и посмотрит, то в ужасе отвернется. На улицах на вас будут показывать пальцами со словами: «Вон идет тот мужчина, которого обезобразила женщина… из-за души ребенка». Ваша история будет написана у вас на лице, чтобы весь мир мог прочитать ее, посмеяться над вами, а затем проклясть.
Она задела его главную струну – тщеславие. Сейчас я смотрел не на Мэри, а на него, и видел, как на его лице сменяют друг друга все страсти преисподней. Он хотел было заговорить, но задохнулся и с мучительным усилием поднял глаза на нее – и все понял.
Мэри отвернулась, чтобы посмотреть на часы на каминной полке.
– Вы должны принять решение до того, как пробьет четверть, – сказала она. – После этого уже будет поздно. Тело за душу, душу за тело.
С этими словами она щелкнула застежкой своей черной шелковой сумочки и извлекла оттуда странной формы зеленоватый флакон. Обращалась она с ним осторожно, как с редкой драгоценностью.
– Здесь, мистер Медина, эликсир, который в считанные секунды превратит любую красоту в насмешку над человеческим обликом, сожжет плоть, искорежит кости, но не убьет. Вы останетесь жить, это я могу вам твердо обещать!
Думаю, это его добило. В тот момент, когда часы начали отсчитывать очередную четверть часа, из его горла вырвался звук, смахивающий на задушенное кудахтанье.
– Я согласен… – каркнул голос, настолько далекий и странный, что, казалось, он доносится откуда-то извне.
– Благодарю вас, – просто сказала Мэри, словно кто-то любезно открыл перед ней дверь. – Дик, устрой, пожалуйста, мистера Медину поудобнее!
Дров в камин больше никто не подбрасывал, поэтому огонь скоро угас, и комната снова погрузилась в полумрак. Единственная лампа горела позади головы Медины.
Мне трудно описать эту сцену, так как я не уверен, что все видел отчетливо, да и голова у меня слегка кружилась. Ребенок сидел на коленях у Мэри, устремив рассеянный взгляд на лампу.
– Ты Герда… тебе хочется спать… очень хочется… Теперь ты спишь!
Я не прислушивался к этим размеренным словам, которые падали, словно ледяные капли в пустую чашу, и старался думать о простых и обыденных вещах, чтобы в самом деле не сойти с ума. Например, о Питере Джоне.
Сэнди сидел, сутулясь, на стуле у камина. Руки его лежали на коленях, одна из них сжимала рукоять «браунинга». Он не хотел рисковать, но в оружии явно не было никакой необходимости. Здесь действовали иные силы: Медина исполнял свой зловещий ритуал, который на нас, зрителей, не оказывал ни малейшего действия. Мэри наблюдала за его манипуляциями с несколько отстраненным видом – как взрослые смотрят на детский утренник. Под ее взглядом могущественный маг и гипнотизер вдруг превратился в подобие площадного фигляра.
Мужчина задавал вопросы, ребенок отвечал едва различимым полушепотом.
– Ты Дэвид Уорклифф… Ты потерялся, возвращаясь из школы… а потом заболел и многое забыл… Теперь ты выздоравливаешь… и уже хорошо помнишь Хаверэм, бекасов на берегу реки… Твои веки тяжелеют… Тебе снова хочется спать… Все – теперь его можно разбудить, – обратился к нам Медина. – Но будьте осторожны.
Я встал и зажег свет. Мальчуган мирно спал на руках у Мэри. Она наклонилась и поцеловала его.
– Позови его, – сказала она мне.
– Дэви, – громко произнес я. – Дэви, нам пора возвращаться домой.
Мальчик открыл глаза и сел. Но обнаружив, что сидит на коленях Мэри, застеснялся и попытался спуститься на пол.
– Дэви, – повторил я. – Твой папа нас ждет. Может, все-таки пойдем?
– Да, сэр, – кивнул он и вложил свою руку в мою.
До конца дней мне не забыть последнего взгляда на библиотеку в доме на Хилл-стрит: режущий глаза свет, от которого корешки книг блестят, словно шелковый гобелен, покрытые пеплом угли в камине, и человек, безвольно, как брошенная кукла, сидящий на стуле. После всего, что случилось, это может прозвучать странно, но в ту минуту самым сильным моим чувством была жалость – именно так. Доминик Медина казался самым одиноким существом на всем белом свете. У него никогда не было настоящих друзей кроме самого себя, и бешеные амбиции отгородили его от всего человечества. Теперь, когда их не стало, он лишился всего, словно нагой человек в арктической пустыне, и ему оставалось только замерзать среди обломков своей болезненной мечты.
В автомобиле Мэри обессиленно откинулась на спинку сиденья.
– Надеюсь, я все-таки не шлепнусь в обморок, – сказала она. – Передай мне, пожалуйста, зеленый флакончик.
– Господи боже, зачем? – воскликнул я.
– Глупый, – улыбнулась она, – это же просто туалетная вода.
Мэри рассмеялась, и смех ее немного оживил, хоть она и оставалась бледной, как мел. Порывшись в сумочке, она достала оттуда ножницы.
– Попробую подстричь Дэви. Переодеть его я не смогу, но хотя бы сделаю снова похожим на мальчика, чтобы не напугать его отца.
– Он знает, что мы едем?
– Да. Я позвонила ему после обеда, но о Дэви, конечно, ничего не сказала.
Она принялась орудовать ножницами, и к тому времени, когда мы прибыли на Пимлико-сквер, где жил сэр Артур Уорклифф, избавила мальчугана от локонов.
Все это время Дэви вел себя на удивление спокойно и доверчиво.
– Мы вернулись к папе? – только и спросил он, а услышав ответ, удовлетворенно вздохнул.
Я отказался входить в дом – на сегодня с меня было довольно потрясений, и остался в машине, а Мэри и Дэвид поднялись по ступеням. Через несколько минут Мэри вернулась. Она плакала и улыбалась сквозь слезы.
– Я оставила Дэви ждать в гостиной, а сама вошла в кабинет сэра Артура. Он выглядел таким болезненным, таким старым и несчастным… Я сказала ему: «Я привела Дэви. С ним все в порядке, а на его одежду не обращайте внимания!..» Потом я ввела мальчика. О, Дик, это было какое-то чудо! Старик словно помолодел на два десятка лет… Нет, они не бросились в объятия друг другу. Представляешь, они обменялись сдержанным рукопожатием… Мальчик наклонил голову, а сэр Артур поцеловал его макушку и сказал единственное: «Мышонок, ты вернулся»… Ну, а потом я незаметно улизнула…
В тот вечер произошло еще кое-что, потому что под конец мы заехали на Карлтон-Хаус-Террас. О том, что там происходило, у меня сохранились лишь смутные воспоминания. Помню, как Джулиус Виктор целовал руку Мэри, а герцог тряс мою так, словно пытался оторвать. Помню также, что молодой Меркот, выглядевший необычно бодрым и красивым, произнес тост в мою честь, Адела Виктор аккомпанировала на фортепиано, а некий французский дворянин в приливе счастья кружил одного пожилого немецкого инженера в импровизированном танце.
