XI
- Как извелась? - недоверчиво спросил Нехлюдов.
- С натуги, кормилец, как Бог свят, извелась. Взяли мы ее запрошлый год из Бабурина, - продолжала она, вдруг переменяя свое озлобленное выражение на слезливое и печальное, - ну, баба была молодая, свежая, смирная, родной. Дома-то у отца, за золовками, в холе жила, нужды не видала, и как к нам поступила, как нашу работу узнала - и на барщину, и дома, и везде. Она да я - только и было. Мне что? я баба привычная, она же в тяжести была, отец ты мой, да горе стала терпеть: а все через силу работала - ну, и надорвалась, сердечная. Летось, петровками, еще на беду мальчишку родила, а хлебушка не было, кой-что, кой-что ели, отец ты мой, работа же спешная подошла - у ней груди и пересохни. Детенок первенький был, коровенки нетути, да и дело наше мужицкое: где уж рожком выкормишь! Ну известно, бабья глупость, - она этим пуще убиваться стала. А как детенок помер, уж она с той кручины выла-выла, голосила-голосила, да нужда, да работа, все хуже да хуже: так извелась в лето, сердечная, что к покрову и сама кончилась. Он ее порешил, бестия! - снова с отчаянной злобой обратилась она к сыну... - Что я тебя просить хотела, ваше сиятельство, - продолжала она после небольшого молчания, понижая голос и кланяясь.
- Что? - рассеянно спросил Нехлюдов, еще взволнованный ее рассказом.
- Ведь он мужик еще молодой. От меня уж канон работы ждать: нынче жива, а завтра помру. Как ему без жены быть? Ведь он тебе не мужик будет. Обдумай ты нас как-нибудь, отец ты наш.
- То есть ты женить его хочешь? Что ж? это дело!
- Сделай божескую милость; вы наши отцы-матери.
И, сделав знак своему сыну, она с ним вместе грохнулась в ноги барину.
- Зачем ты в землю кланяешься? - говорил Нехлюдов, с досадой поднимая ее за плечи. - Разве нельзя так сказать? Ты знаешь, что я этого не люблю. Жени сына, пожалуйста; я очень рад, коли у тебя есть невеста на примете.
Старуха поднялась и стала рукавом утирать сухие глаза. Давыдка последовал ее примеру и, потерев глаза пухлым кулаком, в том же терпеливо-покорном положении продолжал стоять и слушать, что говорила Арина.
- Невесты-то есть, как не быть! Вот Васютка Михейкина, девка ничего, да ведь без твоей воли не пойдет.
- Разве она не согласна?
- Нет, кормилец, коли по согласию пойдет!
- Ну так что ж делать? Я принуждать не могу; поищите другую: не у себя, так у чужих; я выкуплю, только бы шла по своей охоте, а насильно выдать замуж нельзя. И закона такого нет, да и грех это большой.
- Э-э-эх, кормилец! да статочное ли дело, глядя на нашу жизнь да на нашу нищету, чтоб охотой пошла? Солдатка самая и та такой нужды на себя принять не захочет. Какой мужик девку к нам во двор отдаст? Отчаянный не отдаст. Ведь мы голь, нищета. Одну, скажут, почитай что с голоду заморили, так и моей то же будет. Кто отдаст, - прибавила она, недоверчиво качая головой, - рассуди, ваше сиятельство. - Так что ж я могу сделать?
- Обдумай ты нас как-нибудь, родимый, - повторила убедительно Арина, - что ж нам делать?
- Да что ж я могу обдумать? Я тоже ничего не могу сделать для вас в этом случае.
- Кто ж нас обдумает, коли не ты? - сказала Арина, опустив голову и с выражением печального недоумения разводя руками.
- Вот хлеба вы просили, так я прикажу вам отпустить, - сказал барин после небольшого молчания, во время которого Арина вздыхала и Давыдка вторил ей. - А больше я ничего не могу сделать.
Нехлюдов вышел в сени. Мать и сын, кланяясь, вышли за барином.
