Виктор Вавич

Борис Житков

КНИГА ПЕРВАЯ

Прикладка

СОЛНЕЧНЫЙ день валил через город. В полдень разомлели пустые улицы.

У Вавичей во дворе шевельнет ветер солому и бросит - лень поднять.Щенок положил морду в лапы и скулит от скуки. Дрыгнет ногой, поднимет пыль.Лень ей лететь, лень садиться, и висит она в воздухе сонным золотом,жмурится на солнце.

И так тихо было у Вавичей, что слышно было в доме, как жуют в конюшнелошади - как машина: "храм-храм".

И вдруг, поскрипывая крыльцом и сапогами, молодцевато сошел во двормолодой Вавич. Вольнопер второго разряда. С маленькими усиками, смягонькими, черненькими. Затянулся ремешком: для кого, в пустом дворе?Ботфорты начищены, не казенные - свои, и не франтовские - умеренные.Вкрадчивые ботфорты. Не казенные, а цукнуть нельзя. Он легко, кактросточку, держал наперевес винтовку. Образцово вычищена. Уткивсполошились, заковыляли в угол, с досады крякали. А Виктор Вавич отпалисадника к забору с левой ноги стал печатать учебным шагом:

- Ать-два!

Когда он печатал, лицо у него делалось лихим и преданным. Как будтоначальство смотрело, а он нравился.

- Двадцать девять, тридцать!

Виктор стал перед забором. Тут он достал из кармана аккуратносложенную бумажку. Мишень. Офицерскую мишень - с кругами и черным центром.Растянул кнопками на заборе и повернулся кругом. Ловко шлепнул голенище оголенище. Отчетливо:

- Хляп! - Постоял, прислушивался и снова: - Хляп! Старик кашлянул вокне. Виктору стало неловко. Спит же он всегда в это время.

Виктор подтянул голенище и ворчливо сказал:

- Хлопают, прямо стыдно, - и вольным шагом пошел к палисаднику.

Старик Вавич стоял в окне в расстегнутой старой землемерской тужуркеповерх ночной рубахи. Он толстыми пальцами сворачивал толстую папиросу, какбудто лишний палец вертел в руках, посматривал на сына, подглядывая из-подбровей.

Виктор остановился и снова дернул голенище - зло, как щенка за ухо.

- А, черт, удружил тоже... сапожник и есть.

Мазнул глазом по окну. Отец уже повернулся спиной и зашаркал туфлями встоловую. Закурил, задымил и вместе с дымом пыхнул из усов:

- Голенищами!

- Нищие? - обрадовалась Таинька. - Музыканты пришли? Таиньказахрустела крахмальным ситцем и высунула в дверь беленькую головку, свеснушками, с вострым носиком.

- Голенищами! Голенищами аплодирует лоботряс-то наш. Не мешай, -сказал старик, когда дочь сунулась к окну, - пусть его!

А самому где-то внутри, как будто в желудке, тепло стало от того, чтовсе же хоть дурак сын, а красивый. Красивый, упругий.

Но старик вслух корил себя за эти чувства:

- Мы в это время в землемерном читали... этого... как его? Еще поетсяпро него. - И мотив вспомнил: - "Выпьем мы за того". Да и пили. Идейнопили. А не: "ать-два". Дурак!

Виктор с опаской исподлобья глянул на окна. Никого. Потоптался,поправил фуражку. Вдруг нахмурился, сказал:

- А черт с вами! - И снова отсчитал тридцать шагов - от мишени к дому.Он стоял, держа винтовку к ноге. Раз! - и Виктор ловко отставил левую ногуи взял наизготовку.

- Отставить! - шепнул себе Виктор. И броском, коротко и мягко, взял "кноге". Хлопнули голенища. Хотел оглянуться. - А плевать! Я дело делаю.Каждый свое дело делает. Ать! - И винтовка сама метко влетела под мышку изамерла. Виктор взял на прицел. Он видел себя со стороны. Эх, вольнопер!Картина! Чувствовал, как лихо сидит на нем бескозырка, прильнул к винтовке.Он пока еще не видел мишени, не глядел на мушку, глядел намолодчину-вольнопера.

Что-то заскребло за забором, и одна за другой показались две стриженыхголовы: мальчишки впились в Вавича и так и замерли, не дожевалискороспелку, - полон рот набит кислой грушей.

"Кэ-эк пальнет", - думали оба.

Но Вавич не пальнул. Он прикладывался, щелкая курком, резким кивкомподнимал голову от приклада и брал наизготовку. Теперь он прикладывался,целился аккуратно, затаив дыхание, и твердил в уме: "как стакан воды".Бережно подводил мушку под мишень. Он замирал. Затаивали дух и мальчишки.

Цок! - щелкал курок, и все трое вздыхали.

Вольноопределяющиеся допущены к офицерской стрельбе. Вавич всехобстреляет. Шпаков-перворазрядников.

"Гимназеи!" - подумал он про перворазрядников. И еще тверже вдавил вплечо приклад.

Потом - значок за отличную стрельбу. Он даже чувствовал, как он твердотопорщится у него на груди. Бронзовый. Мишень такая же и две винтовкинакрест.

Обстрелял офицеров. Офицерам неловко. Они жмут ему руку и конфузятсяот злости и зависти. А он - как будто ничего. Навытяжку, каблуки прижаты.

"Молодчага! - Рррад стараться!"

Герой, а стоит как в строю. От этого всем еще злее станет.

Картина!

Обиды

ВИКТОР Вавич не любил лета. Летом он всегда в обиде. Летом приезжаютстуденты. Особенно - путейцы в белых кителях: китель офицерский игорчичники на плечах. С вензелями: подумаешь, свиты его величествастрекулисты. (Технологи - те повахлачистей.) А уж эти со штрипочками! Ибарышни нарочно с ними громко разговаривают и по сторонам глазамиобмахивают, - приятно, что смотрят. И нарочно громко про артистов или опрофессорах:

- Да, я знаю! Кузьмин-Караваев. Я читала. Бесподобно!

А студент бочком, бочком и ножками шаркает по панели.

Ну эти бы, черт с ними. Но вот те барышни, которые зимой танцевали сВиктором, - и какие они записочки по летучей почте посылали (Виктор всезаписочки прятал в жестяной коробочке и перечитывал), - эти самые зимниебарышни теперь ходили с юнкерами и наспех, испуганно, кивали Виктору, когдаон им козырял. Юнкера принимали честь каждый со своим вывертом, особеннокавалеристы. Вавич каждый раз давал себе зарок:

"Выйду в офицеры, без пропуска буду цукать канальев. Этаким вот козломкозырнет мне, а я: "Гэ-асподин юнкер, пожалуйте сюда". И этак пальчикомпоманю. Вредненько так".

И Виктор делал пальчиком. "Так вот будет, что барышня стоит, в сторонуотворачивается, а я его, а я его: "Что это вы этим жестом изобразитьхотели? Курбет-кавалер!" Он краснеет, а я: "Паатрудитесь локоть выше!"

Правда, студенты и юнкера болтались не больше месяца, но Вавич ужзнал: взбаламутили девчонок до самого Рождества.

Виктор злился и, чтоб скрыть досаду, всегда принимал деловой вид,когда приезжал из лагерей в город. Как будто завтра в поход, а у негопоследние сборы и важные поручения.

"Вы тут прыгайте, а у меня дело", - и озабоченно шагал по главнойулице.

Шагал Вавич к тюрьме и, чем ближе подходил, тем больше наддавал ходу,вольней шевелил плечами, его раззуживало, и все тело улыбалось. Улыбалосьнеудержимо, и он широко прыгал через маленькие камешки.

У калитки смотрителева сада он наспех сбивал платочком пыль сботфортов.

Смотритель Сорокин был вдов и жил с двадцатилетней дочерью Груней.

Смотритель

ПЕТР Саввич Сорокин был плотный человек с круглой, как шар, стриженойголовой. Издали глянуть - сивые моржовые усы и черные брови. Глаз не видно,далеко ушли и смотрят как из-под крыши. Форменный сюртук лежал на немплотно, как будто надет на голое тело, как на военных памятниках. Онникогда не снимал шашки; обедал с шашкой; он носил ее, не замечая, какносят часы или браслет.

Вавич никогда не хотел показать, что бегает он каждый отпуск кСорокиным для Груни. Поэтому, когда он застал одного Петра Саввича встоловой, он не спросил ни слова про Груню. Шаркнул и поклонился однойголовой - по-военному. Сели. Старик молчал и гладил ладонью скатерть.Сначала возле себя, а потом шире и дальше. Вавич не знал, что сказать, испросил наконец:

- Разрешите курить?

Петр Саввич остановил руку и примерился глазами на Вавича: это, чтобузнать, - шутит или дело говорит. И не тотчас ответил:

- Ну да, курите.

И он снова пошел рукавом по скатерти.

Смотритель Сорокин знал только два разговора: серьезный и смешной.Когда разговор он считал серьезным, то смотрел внимательно и с опаской: какбы не забыть, если что важное, а больше испытывал, нет ли подвоха.Недоверчивый взгляд. С непривычки иной арестант пойдет нести, и правду дажеговорит, а глянет Сорокину в глаза - и вдруг на полуслове заплелся ирастаял. А Сорокин молчит и жмет глазами - оттуда, из-под стрехи бровей.Арестант корежится, стоять не может и уйти не смеет. Тут Сорокин твердознал: на службе разговор серьезный всегда. За столом он не знал, какойразговор, и не сразу решал, к смешному дело или по-серьезному. Но уже когдавполне уверится, что по-смешному, то сразу весь морщился в улыбку инеожиданно из хмурой физиономии выглядывал веселый дурак. Он тогда ужбезраздельно верил, что все смешно, и хохотал кишками и всем нутром, дослез, до поту. И когда уж опять шло серьезное, он все хохотал.

Ему толковали:

- Тифом! Тифом брюшным. А он отмахивается:

- Брюшным... Ой, не могу! Вот сказал... Брюшным!

И хлопал себя по животу. Его снова бил смех, как будто хотелосьнахохотаться за весь строгий месяц.

А теперь он сидел за столом и недоверчиво и строго тыкал Вавичаглазами. Вавич долго закуривал, чтоб растянуть время. Старик оглянулся, аВавич пружинисто вскочил и бросился за пепельницей. Сел аккуратненько.Думал: "что б сказать?" - и не мог придумать. Вдруг старик откинулся наспинку стула, и Вавич дернулся, - показалось, что смотритель хочет что-тосказать. Виктор предупредительно наклонился. Смотритель ткнул глазами.

- Нет, нет. Я ничего. Курите, - помолчал, вздохнул и прибавил: -молодой человек.

Груня не шла, и Вавич подумал: "А что, как ее дома нет?" Надоначинать. И начал:

- Ну как у вас, Петр Саввич, все спокойно?

- У нас? - переспросил старик и недоверчиво глянул - к чему это онспрашивает. - Нет, у нас никаких происшествий не случалось, - и сталперебирать бахромку скатерти, глядя в колени. - Бежать вот только затеялидвое, - глухо вздохнул смотритель.

- Кто же такие? - с оживлением спросил Виктор, как взорвался.Уставился почтительно на Петра Саввича.

- Дураки, - сказал смотритель. Оперся виском на шашку и стал глядеть вокно.

- Подкоп? - попробовал Виктор.

- Нет, пролом. Ломали образцово, могу сказать. И все же засыпались.

- Теперь взыскание?

Смотритель глянул на Вавича. Вавич опустил глаза. Стал старательностряхивать пепел. И вдруг старик рявкнул громко, как сорвавшись:

- Надавали по мордам - и в карцер. А что судить их? Я дуракам незлодей.

В это время на заднем крыльце стукнули шаги. Виктор узнал их: "дома,дома!" Старался всячески запрятать радость. Но покраснел. Он слышал, как заним легко стукали Грунины туфли, и Виктор спиной видел, как движется Груня.Вот она брякает умывальником. Теперь, должно быть, руки утирает. Вот онаидет к двери. И только когда она шагнула за порог, Виктор встал.

Груня

ГРУНЯ была большая, крупная и казалась еще толще от широкого открытогокапота. Она несла с собой свою погоду, как будто вокруг нее на сажень шлакакая-то парная теплота, и теплота эта сейчас же укутала Вавича. Груняулыбалась широко и довольно, как будто она только что поела вкусного испешила всем рассказать.

- Удрали? - смеялась Груня, протягивая полную руку. Рука была свежая,чуть сырая.

- Ей-богу, в отпуск.

- Без билета! Вот честное слово! Врете? - И она глянула так веселоВиктору в глаза, что ему захотелось соврать и сказать, что без отпуска.

- Собирай, собирай на стол, Аграфена, - буркнул старик. Груняповернулась к двери.

- Разрешите вам помочь? - И Вавич щелкнул каблуками. Он не могостаться, он боялся выйти из этой теплой атмосферы, что была вокруг Груни,как бывает страшно вылезти из-под одеяла на холодный пол. В кухне Грунянагрузила его тарелками.

Она считала: Раз! - и смеялась Вавичу: Два! - и опять смеялась.

Перед обедом смотритель встал и шагнул к образу. Поправил портупею. Онстоял перед образом, как перед начальством, и громким шепотом читалмолитву, слегка перевирая.

- Очи всех натя, Господи, уповают, - читал смотритель, - а ты даеши импищу, - и за этим послышалось: "А я делаю свое дело. Потому что нужно".

Груня и Виктор стояли у своих стульев. Груня смотрела, как дымят щи, аВиктор почтительно крестился вслед за смотрителем.

Когда смотритель обедал, он садился спиной к окнам, спиной к тюрьме,чтоб эти полчаса не смотреть на кирпичный корпус с решетками. Он всегдасмотрел: смотрел на окно, на тюремный двор. И говорил про себя: "Смотритель- и должен, значит, смотреть. Вот и смотрю".

Только за обедом он отворачивался от окон, но чувствовал (он всегдаэто чувствовал), как там за спиной распирает арестантская тоска тюремныестенки, жмет на кирпич, как вода на плотину. И ему казалось, что он сейчасза обедом, пока что, спиной подпирает тюремные стены.

Груня подала первую тарелку отцу.

Смотритель налил из расписного графинчика себе и Вавичу.

Виктор каждый раз не знал: пить или нет?

"Выпьешь - подумает: если с этих пор рюмками, так потом бутылками". Непить - боялся бабой показаться.

Смотритель каждый раз удивленно спрашивал:

- Не уважаете? - И опрокидывал свою рюмку. Вавич торопливо хватал своюи впопыхах забывал закусывать.

Смотритель ел наспех, как на вокзале, и толстыми ломтями уминал хлеб,низко наклоняясь к тарелке.

Груня ела весело, как будто она только того и ждала целый день - этойтарелки щей. Улыбалась щам и, как радостный подарок, стряхивала всемсметаны столовой ложкой.

- Ой, люблю сметану, - говорила Груня и говорила, как про подругу.

И Вавич думал, улыбаясь: "А хорошо любить сметану!" И любил сметанудушевно. Вавич чувствовал поблизости, здесь, на столе, Грунин открытыйлокоть, и его обдавало жаркой жизнью, что разлита была во всем широкомГрунином теле. И он щурился как на солнце, с истомой потягивал плечами подбелой гимнастеркой.

После второй рюмки Петр Саввич скомандовал Груне:

- Убери!

Смотритель боялся водки, и Груня каждый раз опускала глаза, когдапрятала графин в буфет.

Палец

ЧАЙ пил Петр Саввич уже сидя на диване, лицом к окнам. За чаем он ещепозволял себе не смотреть, а только посматривать. И ему хотелось продлитьобеденный отдых и навести разговор на смешное. Он громко потянул чай сблюдечка, обсосал усы и весело обернулся к Вавичу:

- Скоро в генералы?

Вавич обиделся. Замутилось внутри. "Что это? смеется?" Викторпокраснел и буркнул:

- Да я не собираюсь... даже... по военной. Но Петр Саввич уж пошелпо-смешному:

- По духовной? Аль прямо в монахи?

И смотритель сморщился, приготовился хохотать, натужился животом.

Груня фыркнула.

Вавич не выдержал. Встал. Потом сел. И снова встал, вытянулся. Старик,застыв, ждал и дивился: "Что такое? Почему не вышло?"

Но Виктор до поту покраснел:

- Господин... Петр Саввич... - сказал Виктор. Сорвался, глотнул иснова начал: - Господин...

Груня заботливо смотрела на него, разинув глаза. Вавич обдернулгимнастерку.

- При чем тут... смеяться?

- Сядьте, сядьте, - шептала Груня. Но у Виктора были уже слезы наглазах.

- Если я не стремлюсь по военной, так это не значит... не вовсезначит, что я... шалопай!

У смотрителя сразу ушли глаза под крышку, опять нависли усы и брови.

- Извините, - сказал глухо, животом, смотритель. - Я не обидеть. Анапротив даже... Почему? - почтенно. Я ведь слышал, - изволили говорить: вюнкерское. А если так, я даже рад. Ей-богу, ей-богу!

- Сядьте, - сказала Груня громко. Вавич стоял.

- На стул! - сказала Груня и дернула Виктора за рукав. Он оглянулся наГруню. Томительным жаром пахнуло на Виктора. Он сел. Ему хотелось плакать.Он смотрел в скатерть, напрягся, не дышал, чтоб не всхлипнуть.

Петр Саввич пересел на диван ближе к Виктору и начал глухим шепотом:

- Я, простите, сомневался. Какая же это дорога? Верно ведь? Три года вюнкерском. - Смотритель загнул большой палец. Толстый, солдатский. - Апотом под-пра-пор-щиком, в солдатской шинели, на восемнадцать рублей, годаэтак три? А?

Груня подсела, налегла пухлой грудью на стол и смотрела испуганно тона отца, то на Вавича.

И Вавич сразу понял всем нутром, что все, все кончено. Кончено спогонами, с офицерской кокардой. Потому что старик обрадовался, что поштатской. И Виктор обвис. Как будто внутри повисло и хлябает что-тохолодное, мокрое.

- Если вы таких мнений, молодой человек, господин Вавич, - исмотритель положил руку Виктору на рукав (он так и не разгибал большойпалец, как будто дело еще не кончено и рано разгибать), - если вы уж такихмнений, то я готов даже содействовать... по полицейской, например.

Вавич, весь красный, смотрел вниз и коротко и часто дышал, как кролик.

- Вот потолкуем, - говорил глухим баском смотритель. И вдруг вскочил:- Куда! Куда! - заорал он, глядя в окно. Вскочил, обтянул портупею, толкнулфорточку и загремел на весь двор: - Куда, канальи, мусор валите? А,дьяволы! - Он схватил фуражку и выбежал на двор.

Виктор поднялся.

- Я пойду, - хотел сказать Виктор. Не вышло. Но Груня поняла.

- Зачем? Зачем? - Груня смотрела на него испуганными глазами.

- Пора, время, - и Вавич взглянул на часы. Хотел сказать, который час.Но смотрел и не мог понять, что показывают стрелки.

- А чай? - И Груня опустила ему руку на плечо. Первый раз. Вавич сел.Отхлебнул с краешка глоток чаю, и ему вдруг так обидно стало именно от чаю,как будто его, маленького, отпаивают сахарной водой. Горько стало, и слезыначали нажимать снизу. Вавич взялся за шапку и машинально несколько разпожал Грунину ручку. По дороге к калитке он внезапно еще два разапопрощался.

Он вышел от смотрителя почти бегом, он бил землю ногами. Заднимиулицами пробрался на лагерную дорогу. Шел, глядел в землю и все виделширокий, мужицкий палец смотрителя: как он его пригнул. Пригнул!

На другой день Вавич заявил ротному, что в офицерской призовойстрельбе он участвовать не будет.

А себе Вавич дал зарок: не ходить к Сорокиным.

Он был один в палатке.

- Не буду! Не буду! Не буду! - сказал Вавич и каждый раз топал ногой вземлю. Вколачивал, чтоб не ходить.

Флейта

ЛЕГ красный луч на старинную колокольню - и как заснул, прислонился. Истоит легким духом над городом летний вечер, заждался.

Таинька у окна сидела и на руках подрубливала носовые платочки. Ждала,чтоб перестал петь мороженщик, а то не слышно флейты. Это через два домаиграет флейта. Переливается, как вода; трелями, руладами. Забежит на верхии там бьется тонким крылом, трепещет. У Таиньки дух закатывается истановится иголка в пальцах. Сбежала флейта вниз... "Ах!" - переведет духТаинька. Она не знала, не видела этого флейтиста. Ждала иной раз у окна, непройдет ли кто с длинной штукой под мышкой. Он ведь в театр играть ходит.Таинька не знала, что флейта разбирается по кускам, и этот черный еврейчикс коротким футлярчиком и есть флейтист, что заливается на всю улицу изоткрытых окон. Футлярчик маленький. Таинька думала, что это готовальня. Упапы такая, с циркулями.

Таинька думала, что он высокий, с задумчивыми глазами, с длиннымиволосами. Наверно, он ее заметил и знает, и хочет, может быть,познакомиться, но случая нет. А он скромный. А теперь нарочно для нееиграет, чтоб она поняла. Почему он не переоденется уличным музыкантом и непридет к ним во двор? Стал бы перед окнами и заиграл. Таинька сейчас бы егоузнала.

Флейта круто замурлыкала на низких нотах, побежала вверх, не добежалаи тихими, томительными вздохами стала подступать к концу. Капнула, капнуласветлой каплей. И вот зажурчала трель. Шире понеслась вниз серебрянойроссыпью. Таинька наклонила головку. Отец стоял среди комнаты и вместе сфлейтой бережно выдыхал дым.

- Даст же Господь жидам... тем - евреям - талант! А флейта ужрасходилась, не унять, как сорвалась, все жарче, все быстрей.

- А он... еврей? - спросила Таинька как могла проще.

- Ну да! Разве не видала - маленький, черненький? Израильсон илиИзраилевич, черт его знает.

Всеволод Иванович вдруг увидел, что криво болтается карнизик наэтажерке. Стал прилаживать. Прижал ладонью. Карнизик повис и качнулся. АВсеволод Иванович снова, еще, еще, чтоб как-нибудь пристал. Фу ты! Опятьповис.

- Надо же, черт возьми, собраться! - заворчал и зашлепал вон.

"Это ничего, что еврейчик, - подумала Таинька. - Бедный еврей, черныепечальные глаза. И что маленький - ничего. Только лучше пусть Израильсон, ане Израилевич. - И ей вспомнился Закон Божий и батюшка, и как проходили проИзраиля. - Он, кажется, весь волосатый был? Нет, это Исав!" И Таинька оченьобрадовалась, что Исав.

Флейта замолкла. Таинька все ждала. В голове грустным кружевом виселпоследний мотив. Таинька собрала платочки, перешла шить в столовую, к окну.Шила, все поглядывала напротив на забор, на черемухи. Должен ведь пройти.Вошел отец с молоточком в стариковской руке.

- Глаза проглядишь, - сказал Всеволод Иваныч. Таинька покраснела:"Откуда он знает?"

- Не шей, говорю, впотьмах, - ворчал Всеволод Иваныч. Он обвел стеныглазами.

- Ни одного гвоздя в этом доме. Сто раз ведь говорил. - И он пошлепалдальше. Таинька слышала, как он упустил молоток и захлопал на воробьев.Зашипел в палисаднике:

- Киш-шу-шу! Анафемы.

Потух закат, и стал на улице свет без теней. Таиньке казалось - сейчасэтот свет ветром выдует из улицы, и ничего не будет видно. И как пройдет -тоже. Шаги застукали по мосткам. "По нашей стороне!" - и Таинька нагнуласьк иголке. Мороженщик, вихляя тазом, нес на голове свою кадушку. Опустилаглазки. А когда шаги поровнялись, глянула.

Таинька сморщилась. Недовольно глянула на мужика. А в это времяторопливые шаги, неровные, сбивчивые, затопали вдоль забора. Таинька неуспела стереть с лица гримасу, а "маленький, черненький" прошагал мимо.Как-то все забирал вперед одной ногой. Таинька заметила котелок, которыйвздрагивал на упругих курчавых волосах.

"Как у нас в диване", - подумала Таинька про волосы. Но сейчас жерешила, что это очень хорошо: ни у кого таких нет, только у него. Онахорошо приметила и крутой нос и черные короткие усы, торчком, как зубнаящетка.

"Израиль!" - мысленно провожала Таинька флейтиста и все хотела связатьпереливы флейты с черным Израилем.

"А может быть, не он? Не этот?" - подумала Таинька и обрадовалась.

Но сейчас же схватилась и вдвое крепче полюбила Израиля за то, чтоусомнилась, что будто обрадовалась.

Король треф

БЫЛА уже ночь, когда, наконец, перестала стонать старуха. Забылась,глядя полуоткрытыми глазами на зеленый глазок лампадки. Грустно смотрелСпаситель из киота и руку поднял, как будто не благословляет, а дает знак:тише! Таинька выкралась из спальни. Осторожно тикали часы в столовой, - какна цыпочках, шло время. Лампа пригорюнилась кривым колпаком, и тусклошевелилось мутное пятно в самоваре.

Таинька села и глянула в черное окно, в ночной двор. Куда-то катитночь за окном, - и вздохнула всей грудью. Наконец одна. Она пощупала вскладках юбки. Оглянулась и осторожно достала из кармана колоду карт.

На дворе было так темно и тихо, что казалось - не открыто окно, азанавешено темнотой.

Кто же он? Треф, конечно, треф. Таинька смотрела на простоватогостарика в короне, и хоть он вовсе не был похож на колючего черного Израиля,но Таинька знала: это он. Она глядела на него, как на дорогой портрет.Хотелось поцеловать. Таинька еще раз оглянулась вокруг, заботливо смахнулакрошки и бережно положила короля на скатерть. Он лежал таинственно инеприступно и смотрел не на нее - вбок. Таинька стасовала, путались пальцы,корявились старые карты. В лопатках повело дрожью, когда Таинька снималалевой рукой, к себе. Дама червей легла слева. Спокойная, грудастая. Таинькапервый раз глянула на нее как на живую. Лицо карты смотрело насмешливо, и,казалось, чуть дышит грудь в узком корсаже. Прошли все девятки, шестерки.Дама треф легла в ногах. Нахальная, довольная. Кто ж это такая? Таинькавглядывалась пристально, хотела узнать.

Короли, валеты.

Они обступили Израиля в короне, и король бубен уверенно и веселоглядел в профиль. Власть неумолимая, власть ихняя, карточная, сковалаИзраиля. И Таинька заметалась глазами, искала друзей, кто бы глянул на нееиз этого карточного двора, такой, кого можно умолить. Валет треф напряженнодержал топор и ждал. Серьезный. И справедливый. На него одного и надеяласьТаинька. Карты дышали и жили, густые десятки переливались в глазах уТаиньки.

Собака зачесалась под окном, зазвенела цепью. Таинька вздрогнула. Иследом за тем, как светлая нить, протянулся звук. Чистый, ясный. Флейтамедленно, вкрадчиво, ступень за ступенью, поднимала куда-то по лестнице. Похрустальной лестнице. И все стало вдруг как прозрачным, как нарисованным настекле тихими красками. Они идут куда-то с Израилем. Таинька - принцесса.Израиль ведет по хрустальной лестнице - и таинственно, и сладко. Таинькадышала вместе с флейтой, ей хотелось прильнуть к звуку, вжаться щекой изакрыть глаза. А флейта вела все выше; вот поворот, Израиль мягко ведет ееза руку, с уважением и грацией, как королеву. И она переступает в такт похрустальным ступеням. От счастья она делается такая хорошая: наивная,красивая и самоотверженная. Она никогда не знала, что может умереть такжеланно, так торжественно, и пусть алая, блестящая кровь капает похрустальным ступеням под музыку, до конца, пока не замрет звук.

Таинька подошла к окну, шагнула на стул, на подоконник. Легко босойногой ступила на террасу. Она шла в такт, в темноте, по деревянной знакомойлесенке и глубоко дышала. Она не слышала, как брякнула задвижкой и вышла наулицу. Чуть шелестели черемухи напротив. Флейтист стоял в своем мезонине, втемноте, и, зажмурив глаза, дышал в свою флейту. От тепла ночи разомлело вгруди, и он сам не знал, что играл. Бродил по звукам и все искал. Искал,чтоб закатилась совсем душа, - и пусть выйдет дух с последним вздохом. Онне мог бросить флейты, и уж опять ему казалось, что сама флейта играет, аон только думает. А может быть, и не играет флейта, а это он только дышит,и ходят звуки, как во сне.

Таинька оперлась о забор, как раз о калитку, звякнула скобка, и зазабором испуганно и оголтело залился щенок. Мотив оборвался. Флейтиствысунулся в окно и сверху крикнул:

- Цыть на тебе! Там есть кто? Слушайте! Что вы хотели? Таинька во всюпрыть зашлепала прочь босыми ногами.

- Нет! В самом деле! - крикнул флейтист.

Наденька

ПО НАГРЕТОМУ каменному тротуару, в другом, в каменном городе, миможарких домов, шел со службы Андрей Степанович Тиктин. Потел в серойкрылатке, липли толстые пальцы к кожаному портфелю, а вокруг - как будто исверху - сверлил, дробил воздух дребезг дрожек по гранитной мостовой. Будтожаркий мелкий щебень суматохой гремел в воздухе и не давал думать, собрать,стянуть в узел главную мысль.

Андрей Степанович даже забыл: какую это именно мысль? Он остановилсяоколо витрины, чтобы вспомнить мысль, и увидал в пыльном стекле своекрасное лицо, белую бороду.

Насупил брови - лицо стало умным, но дребезг и душный гомон взвилисьнад головой, и он забыл, зачем стал у колбасной.

"Дома, дома вспомню!" И Андрей Степанович понес насупленные бровидомой - старался удержать мысль. И сразу в прохладной лестнице все в головестало по местам.

Андрей Степанович остановился на минуту.

- Так, совершенно верно, - сказал он вслух. - Надя! - И сталподниматься, и все казалось, что мысль слагается, за ступенькой ступенька,и что, когда поднимется он к дверям, все решится. Решится и спокойновыяснится, что надо сказать Наде - относительно курсов.

"Привести доводы и вместе спокойно взвесить", - и как только подумалэто Тиктин, так вдруг почувствовал всю дочку у себя на коленях, Надюшку, -вот уже замлело колено, и не хочется тревожить, - так мило переворачиваетпальчиками страницы; на столе под лампой - "Жизнь европейских народов", итак греет своим тельцем, и с таким толком, в двенадцать лет, рассказывает изадает вопросы. И уж Анна Григорьевна зовет спать, а Наденька искосаглянет, чтоб он сказал матери, и Тиктин говорит:

- Attendez, je vous en prie![1]

И так хочется расцеловать эти ручки, маленькие - как живые игрушки.Сейчас ей двадцать два. И только вчера, первый раз, Наденька ничего неответила отцу, только глянула пришурясь - каким-то чужим лицом - и молчастала есть суп. А он говорил просто о причинах... чего это причинах? - да,голода в России. Тиктин дошел, вставил в узкую щелку плоский ключ и хотел,чтоб пройти незамеченным в кабинет, - в кабинете ждет мать... Надо прямо и,главное, просто взглянуть, то есть так-таки в глаза ей взглянуть, - потомучто если не будет ясности, то, значит, закрепить вчерашнее. Просто - этогоТиктин сейчас не мог еще, а принять вчерашнее - сразу навсегда спрыгивала сколен та теплая девочка, и он боялся, что сейчас, скоро отлетит насиженнаятеплота.

Андрей Степанович, не торопясь, переодевался и думал: "Дурак я, надобыло просто, сейчас же и спросить без всяких, - это что за мина? Просто,как девчонку, - и он смело вышел к обеду, - говорить просто, а если что -прямо тут же остановиться и сказать..." Но Наденькин стул стоял пустой.

Не было и сына Саньки. Андрей Степанович через стол поглядел на жену.

- Эти где? - и кивнул по сторонам на пустые приборы.

- Откуда ж мне знать? - вздохнула Анна Григорьевна. Тиктин глянул ещераз, и вдруг показалось, что жена знает про Надю и даже как будто взаговоре: бабьи тайны. Молча доел тарелку супа и спросил раздраженно:

- Роман? - И сам знал, что именно романа-то никакого не было, небывало это с Наденькой до сих пор. И знал, что этим тревожится АннаГригорьевна. - Роман, что ли?

Анна Григорьевна возмущенно взглянула, Тиктин досадливо сдвинул брови.

- Чай пришлешь в кабинет! - и кинул на стул салфетку.

"Кажется, глупо вышло", - досадовал Тиктин в кабинете. Полистал"Вопросы философии и психологии", новый номер. Но глаза не поддевали букв,и строчки не поднимались со страниц живым смыслом. Андрей Степанович кусалкончик деревянного ножа и не разрезывал книги.

Юноша степенный

"НУ А ЕСЛИ роман, так почему же делать брезгливые физиономии?" -думала Анна Григорьевна. Это она думала обиженными словами, почти вслух...А сама знала, что Андрей Степаныч умилился бы и потек, если б узнал, чтоНаденька действительно выходит замуж. И даже знала Анна Григорьевна, какимбы праздником ходил Андрей Степаныч и как бы подбирал тяжелые ученыеостроты и боялся бы быть сентиментальным. Только жених должен быть хоть быприват-доцент, пенсне, шкаф с книжками, труды, умная улыбка, высокий лоб.Андрей Степаныч беседовал бы и примерял на нем свою образованность.

"Если б, если б то роман..." - и Анна Григорьевна снова задумалась оНаденьке.

Она теперь неустанно о ней думала. Она сама не знала, что все времязанята ею. Она перебирала свои думы, как монах четки, и замыкала круг.

"Нет, какая-то не такая", - думала Анна Григорьевна. Не такая - этозначило: не такая, как она была, Анна Григорьевна. У ней как-то все самовыходило. Все - от чего был смех.

Призывный смех. Анна Григорьевна вспомнила, как она сама раз услышаласвой смех. И тогда подумала: "Какой у меня смех сегодня!" Потом одна вкомнате попробовала, опять вышло - какой-то внутренний, зовущий смех, каксигнал радостный, как у молодой лошади в поле. Это выходило само, без ееволи, и от этого трепетали мужчины, старались острить, показать себя лицом.А когда срывались, то конфузились перед ней... И ей, Анне Григорьевне, этоничего не стоило. Что-то звонкое билось в ней тогда, и она знала, чтовсякому хочется задеть, чтоб именно от него зазвучало это звонкое, веселое.

Она вспомнила санки, Каменноостровский, студента-технолога. Как былосладко и жутко, и она знала тогда, что это от нее так жутко, такзахватывает дух. Она сама не понимала, как это делается, что вот они оба незнают, куда приедут на этой вейке за "рисать копек". Анна Григорьевначто-то обещала, какую-то даль и подвиг, и верила - вздыхала от веры, - чтобудет подвиг. Обещала недомолвленными словами, улыбалась в себя, и все этоделалось само, несло ее куда-то, ей только надо было отдаться этому лёту.

Фонари, бойкий бег, потряхивают бубенцы - все было для нее: и пьяныйвейка, и обмерзшие сторожа, - это чтоб смешно с ними перекликался испрашивал спичек студент. А на Елагином тихо, бело, мягко и неизвестно. Снеба снег кто-то сыплет и торжественно украшает искрами широкий мех наАничкином воротнике. А внутри билось что-то теплое, дорогое и главное. Истудент жмется и держится за Анну Григорьевну и бережет, как жизнь, этодорогое и главное. Аничка взглядывает студенту в глаза, молча и пристально- само так взглядывается. Студент плотней и теплей жмется к Аничкинойшубке.

А разве только это? Разве не говорили об умном? Анна Григорьевнавспомнила, как тот же студент на вечеринке у подруги заспорил, разошелся,говорил, что Гегель - дурак. Анна Григорьевна заступилась, а он крикнул:

- Значит, и вам та же цена!

И все рассмеялись. И студент, и Анна Григорьевна. А потом АннуГригорьевну долго называли Гегелем. Было весело, все двигалось, неслоськуда-то, в этом потоке неслась Анна Григорьевна. И все делалось само и так,как хорошо и как надо.

А Наденька... Наденька как будто под берегом, как будто зацепилась закусты да кокоры, и Анне Григорьевне до слез больно было за дочь, хотелосьотцепить ее и толкнуть туда, на середину, на стрежу, где все весело поетсяи вертится. Или уж жизнь стала другая?

Ей хотелось подойти и объяснить Наденьке, как надо. Сесть рядом итолком рассказать. Она раз даже встала и пошла к Наденьке в комнату. Ноподошла, глянула на Наденьку с книжкой и спросила упавшим голосом:

- Ты все свои платки собрала? Ведь завтра стирка.

И вышло так горько, что Наденька даже удивленно вскинулась от книжки.

"Нет, - думала Анна Григорьевна, - ничем, ничем не вылечишь". Ейказалось, как будто калекой родилась дочь, и теперь только жалеть - одно еематеринское дело. И эти книги, что подбирал ей порой Андрей Степаныч,горько повернулись в душе у старухи. Вон они ровными стопками стоят настоле. Никогда их не смотрела Анна Григорьевна. С мокрыми глазами прошлаона в свою спальню. Некому ей было рассказать свое горе.

Чревато

И ВОТ с того самого обеда, когда Наденька прищурилась на отца и ничегоне ответила, Андрей Степаныч горько обиделся. Но Анна Григорьевнавстревожилась, всполохнулась. Пугливая радость забегала в Анне Григорьевне."Да неужели, неужели, - втихомолку от самой себя думала старуха, - ведь нета Наденька, не та стала. Тайна какая-то. Неужели, неужели победила? Иходит, как с короной. Кто, кто оценил ее Наденьку? Кто влюблен? Толькопочему все по-злому как-то? Гордо, да не весело. Ну да ведь и заждаласьже!"

И Анна Григорьевна не спрашивала, дышать боялась на Наденьку, чтоб несдуло как-нибудь этого, как ей показалось, победного. Ожила старуха, важнейстала садиться, чай разливать и с Андреем Степанычем совсем сталамалословна, как будто у ней с Наденькой своя женская, серьезная и важнаятайна завелась.

Спросит Андрей Степаныч за чаем:

- Не знаешь, Анна Григорьевна, не приносили июньское "Русскоебогатство"?

Анна Григорьевна отмахивается головой.

- Ах, не знаю, право, не знаю. Может быть, и приносили. - А потомобернется к Наденьке и скажет другим голосом: - Ты видала, Надя, тамприходили мерить, у тебя там на диване оставили?

Андрей Степаныч вычитывал новость из газеты: политическую, грузную,замысловатую новость. Вслух прочитывал нарочитым, напористым голосом.Прочтет и многозначительно глянет на дочь, на жену: что, мол, скажете,каково?

Наденька только тряхнет головой в его сторону и завертит ложечкой встакане.

Наденька знает, что надо только улыбаться на эти тревоги: Клейгельсили Трепов? Такие вот, как отец, сидят, как раки под кокорой, и маститоусами поводят. "Покраснеют только, когда их сварят в котле революции".Наденька запомнила: это один студент говорил.

Анна Григорьевна молча взглянет на мужа и подумает: "Никогда он ничегоне понимал и такой же нечуткий, как и все мужчины. И Наденькин, наверно,такой".

Андрей Степаныч сделал паузу, ждал реплик. Анна Григорьевна глянула нанего упорно, даже вызывающе, отвернулась и покрыла чайник накидкой в видепетушка.

Андрей Степаныч недоумевающе глянул, даже снял пенсне. Потом сноваприладил его на нос и вполголоса пробасил в газету:

- Нет, а мне кажется это очень и очень того... значительным и даже...сказал бы: чреватым!.. очень даже.

Потом совсем обиделся и уперся в газету, читал "Письма из Парижа" иважно хмурился. Письма - глупые белендрясы одни, никогда их не читалТиктин, теперь назло стал читать. Ничего не понимал, все думал: "Почемувдруг такая обструкция?" Но до расспросов не унизился. Хоть и больно было.

Валя

НАДЕНЬКА, не раздеваясь, прошла к себе в комнату. Прошла, не глядя посторонам, но никого не встретила. Она повернула ключ, положила на полтвердый пакет в газете и сморщилась, замахала в воздухе ручкой, - больнонарезала пальцы веревка.

Наденька жадно и благоговейно присела над пакетом - вся покраснела,запыхалась.

Первый раз сегодня ее называли прямо "товарищ Валя", первый раз ейдали "дело". Сохранить у себя эти листки. Журнал на тонкой заграничнойбумаге, И он говорил - имени его она не знала - глухо, вполголоса:

- Товарищи рисковали... перевезли через границу... теперь это здесь.Не провалите.

Наденька трепала узелок тугой бечевки и мысленно совалась во все углыквартиры. И куда ни сунь - ей казалось, как будто эта тонкая серая бумагабудет светить через комод, через стенки шкафа, сквозь подушки дивана. Онаоглядывала комнату и в нижнюю часть трюмо увидела себя на корточках на полу- из красного лица смотрели широкие синие глаза. Трюмо было старое,бабушкино, в старомодной ореховой раме. Такие же испуганные глаза вспомнилаНаденька - свои же, когда она, лежа на диване против зеркала, представляласебя умершей.

И все встало в голове. Вмиг, ясно и тайно, как оно было.

Наденьке двенадцать лет. Все ушли из дому. Наденька обошла квартиру:не остался ли кто? Днем не страшно одной: наоборот, хорошо. Никто не видит.Можно делать самое тайное. Наденька выгнала кота из комнаты - не надо, чтоби кот видел, - заперла дверь. Посмотрела в трюмо. Трюмо старое, бабушкино.Оно темное, пыльное. Пыль как-то изнутри - не стирается.

Наденька спешила, чтоб кто-нибудь не помешал, не спугнул. Руки дрожалии дыхание срывалось, когда она укладывала белую подушку на диван. Потомкружевную накидку. Рвала ленточку в тощей косичке, чтоб скорей распуститьволосы. Она расстегнула воротничок и загнула треугольным декольте. Легла надиван, примерилась. Расправила на подушке волосы, чтоб они леглиумилительными локонами. Закрыла глаза и, прищурясь, глянула в зеркало.

"Такая прелестная, и умерла - так скажут, - думала Наденька. - Войдутв комнату на цыпочках и благоговейно станут над диваном".

"Не шумите!.. Как мы раньше не замечали, что она..."

Наденька сделала самое трогательное, самое милое лицо. Но тут онавскочила, вспомнила про розу в столовой в вазочке. Она засунула мокрый,колючий корешок за декольте - мертвым ведь не больно. Посмотрела в зеркало.Ей захотелось поставить рядом пальму. Она присела, обхватила тоненькимируками тяжелый горшок, прижала к груди - роза больно колола. Это поддавалоей силы. Она спешила и вздрагивала, как человек, который первый раз крадет.Она поставила пальму в головах дивана и легла с помятой розой.

Теперь было совсем хорошо. Наденька повернулась чуть в профиль - таккрасивее - и замерла.

"Тише! Она как спит".

Уже будто целая толпа в комнате. Все смотрят. И Катя, подруга, тут.Катька завидует, что все любуются на Наденьку. Наденька гордо вздохнула.Теперь она закаменела, не шевелилась. Совсем закрыла глаза. Она чувствовалана себе сотни глаз. Взгляды щекотали щеки. Она подставляла свое лицо, какпод солнце. Прерывисто вздыхала. Разгорелась, раскраснелась. Онавытянулась, сколько могла, на диване.

"Наденька, голубушка! Милая! - это уже говорит мама. - Красавица моя!"

Наденьке и гордо, и жалостно. Слезы мочат ресницы. Наденька нераскрывает глаз. Застыла. Теперь уже она не знает, что такое говорят.Говорят такое хорошее, что нельзя уже словами выдумать, и так много, чтоона не поспевает думать. Вся комната этим наполняется. Еще больше, больше!У Наденьки спирает дыхание. Еще, еще!

Звонок.

Наденька испуганно вскакивает.

Подушка, роза, пальма! Конечно, сперва пальму. Ничего, что криво.Только на третий звонок Наденька спросила через дверь:

- Кто там? Матрена!

- Конечно, боязно, барышня, открывать. Подумать: одни в квартире. Дажевон раскраснелись как!

В этом зеркале, как раз за подзеркальным столиком - он чуть отошел, -была щель между стеклами - узкая, туда по одному, как в щелку почтовогоящика, можно перебросать эти листики; один за другим. Наденька встала иосмотрела дырку.

Апельсины

АНДРЕЙ Степаныч помнил в своей жизни случай: глупый случай. Даже неслучай, а так - разговор. Он еще студентом, на домашней вечеринке, взял старелки апельсин и очень удачно шаркнул ногой и на трех пальцах преподнесапельсин высокой курсистке. И вдруг, как только курсистка с улыбкойпотянулась к апельсину, какой-то гость - лохматый, в грязной рубахе подпиджаком, - залаял из спутанной бороды:

- Да! Да! Как вы... как мы смеем здесь апельсины есть, когда там, там,- и затряс сухим пальцем в окно, - там народ умирает с голоду... Сго-ло-ду! - крикнул, как глухому, в самое ухо Андрею Степанычу. И блестящиеглаза. И кривые очки прыгают на носу.

На минуту все вокруг смолкли. Андрей Степаныч повернулся к очкастому,все так же наклонясь и с апельсином на трех пальцах, и сказал:

- Возьмите этот апельсин и накормите, пожалуйста, Уфимскую губернию.

Очкастый не взял апельсина, но и курсистка не взяла, и Андрей Степанычположил апельсин обратно в тарелку. С тех пор Тиктин заставлял себя естьапельсины: он чувствовал, что избегал их. И всегда именно при видеапельсинов Тиктин отмахивался от этой мысли.

Он твердил себе:

- Лечение социальных зол личным аскетизмом - толстовство и равноумыванию рук. Пилатова добродетель.

Этот апельсин никогда не выходил из головы Тиктина, и время от временион подновлял аргументы. И вечером, в постели, после умных гостей, АндрейСтепаныч налаживал мысли. Многое, многое шумно и умно говорило противапельсина, но где-то из-под полу скребли голодные ногти. И все мысли противапельсина всплывали и становились на смотр.

Вечером в постели Андрей Степаныч опускал на пол газету, закладывалпод голову руки и смотрел в карниз потолка. Теперь он председательствовал иформулировал мысли, что получил за день. Мысли были с углами, иногдавитиеватые, и не приходились друг к другу. Андрей Степаныч вдумывался,формулировал заново и притирал мысли одна к другой. Он ворочал ими,прикладывал, как большие каменные плиты, пока, наконец, мысли нескладывались в плотный паркет.

Андрей Степаныч еще раз проверял, нет ли прорех - строго, пристально,- тогда он решительно тушил свет и поворачивался боком. Он подкладывалпо-детски свою толстую ладошку под щеку, и голова, как вырвавшийсяшкольник, несла Андрея Степаныча к веселым глупостям. Он представлял, чтоон едет в уютной лодочке. Внутри все обито бархатом, и лодочка сама идет -такая уж там машинка какая-нибудь. Идет лодочка по тихой реке, и едетАндрей Степаныч к чему-то счастливому. А сам он - хорошенький мальчик. Ивсе ему рады, и он сам себе рад. Андрей Степаныч никогда не доезжал досчастливого места, засыпал по дороге, подвернув под щеку густую седоватуюбороду.

Наденька услышала голоса из кабинета - много густых мужских голосов иодин ненавистный, медлительный, носовой, требующий внимания. Она прошла встоловою, чтоб лучше слышать, и долго выбирала стакан в буфете - иненавистный голос цедил слова:

- Да, с крестьянской точки зрения, мы все бездельники, тунеядцы. А я,как судья, даже вовсе вредный человек - от меня исходят арестантскиероты...

И бас Андрея Степаныча:

- Но мы-то, мы за все это ведь отвечаем? Или не отвечаем? Вот выответьте-ка мне.

Наденька перестала бренчать стаканами.

- Перед чем? - не спеша, в нос произнес судья. - Перед культурой илиперед народом?

- Перед самим собой! - рявкнул Андрей Степаныч, и слышно было, как злохлопнул ладонью по столу.

Секунду было тихо, и Наденька притаилась со стаканом в руке.

- Что ж это - самообложение? - насмешливо прогнусавил голос.

И вдруг роем, густо, быстро забубнили голоса, Надя слышала, какотодвинулось кресло, как шагнул отец, и стала наливать из графина воду. Донее долетели лишь обрывки фраз:

- Римляне, значит? Укрепление рабства?

- Результат? результат? результат? - старался перекричать голоса басотца, настойчивый, встревоженный. И во всех голосах звенела труба тревоги.

- Что же? Кто же? - слышала Надя хриплый больной голос. - Сидеть,сложа руки, ждать?

У Нади билось сердце: "теперь, теперь резануть правдой и этому судье влицо", и дыхание спиралось в груди; там, в кабинете, все те люди, тебольшие, взрослые - гости, приятели отца - их уважать и бояться привыклаНаденька - и она откладывала минуту. Она осторожно вошла в кабинет. Лампапод низким абажуром освещала дымный низ комнаты - ковер, брюки, ножкикресел. Наденька присела на подлокотник дивана - ее лица, она знала, невидно было в темноте.

Надя мысленно, наспех, внутренним голосом, репетировала, что онаскажет, - скажет три или пять слов, короткую фразу, сбреет, срежетнебрежным тоном, но в точку, с уничтожающим смыслом, повернется и уйдет, аони, пораженные, недоумевающие, останутся с открытыми ртами. И она слушалагул голосов, искала минуты, задыхаясь от волнения.

- Когда, вы говорите, поздно будет? Когда? - крикнул Андрей Степаныч.

Все на секунду смолкли. Не видно было, к кому обращался АндрейСтепаныч. И вот из угла ровный, небрежный, ненавистный Наденьке голосметодически начал:

- Я так понял, что тут боятся, что будет поздно, когда народ пойдетпрямо на бездельников, то есть на культуру, насколько я понимаю.

- Да, - сказал в тишину Андрей Степаныч,- тогда - пугачевщина!

Мутная тишина заклубилась в гостиной.

- Вы боитесь пугачевщины, то есть попросту народа...

Наденька сама испугалась своего голоса: не ее голос, но твердый.Андрей Степаныч вскинулся в ее сторону, в тревоге, в испуге. Все головыповернулись и замерли: Наденька не видела, но знала, что на нее смотрят. Намгновение Наденька подумала: "Так и кончить и не идти дальше". Страшностало. Но голос сам заговорил:

- ...Народа, масс, пролетариата, которому нечего терять и не за чтобояться. Против него направлены штыки и пули...

Наденька уж видела, что не выходит иронически, - другой голос говорит,не так, как думала.

- ...А народ идет к вооруженному восстанию, рабочие организуются всвою рабочую партию, и кто ее боится, тот связан с буржуазией, и царскимбюрократизмом, и нагайками.

Наденька почувствовала, что голос кончился и осталось одно частое,прерывистое дыхание, и в тишине это дыхание слышно, и вот теперь она можетзаплакать, а не гордо повернуться. Она чувствовала, как стучит кровь влице. Наденька разжала руки, прихватила юбку, будто боялась зацепиться, икрутым поворотом рванулась к двери. Она шла по столовой, опустив голову, сослезами на глазах.

- Наденька, что случилось? - остановила ее Анна Григорьевна вкоридоре. Но Наденька быстрыми шагами прошла в свою комнату, в темноту, иткнулась в подушку.

Анна Григорьевна засеменила в кабинет - разведать, что случилось, ктообидел Наденьку.

После Наденькиной речи в кабинете стало на минуту как будто пусто. Наминуту каждый почувствовал, что он один в комнате.

Кто-то щелкнул портсигаром, раскупорил тишину. Постучал бойкопапироской о крышку.

- Та-ак-с... - протянул Андрей Степаныч и наклонил свою большуюголову, развел бороду на грудь.

- Так-таки-так, - сказал медик и зашагал по ковру, пружиня колени.

Анна Григорьевна тихо стояла в дверях и ничего не могла понять, навсякий случай она улыбалась.

- Заводской митинг, - произнес судья и шумно пустил дым. АндрейСтепаныч думал, как резюмировать, но как-то не выходило.

- Идемте чай пить, - сказала ласково с порога Анна Григорьевна.

Все сразу поднялись. Гости жмурились на яркую скатерть, на блестящийсамовар.

- А здорово ваша дочь нас сейчас отчитала, - сказал судья АннеГригорьевне и льстиво улыбнулся.

А Наденька все слышала в ушах свой голос и не знала, что вышло. Ночто-то вышло, и вышло такое, что нет возврата. Куда возврата? Наденька незнала, где она прежде была. Ей было теперь все равно.

Ветер

ВИКТОР боялся первую неделю ходить в город, - чтоб не потянуло кСорокиным. Валялся на койке, шатался меж палаток. В субботу пять раз чистили подмазывал сапоги. К вечеру еще раз побрился. Трудно давалось время.Мечтал: "Хорошо бы заболеть. Лежал бы в госпитале. Уж там, как в тюрьме.Или вот проштрафился - и без отпуска. Возьму - испорчу ротное учение,загоню свой взвод так, что... что прямо под арест... Из-за нее".

Вавичу понравилось: под арест из-за нее! И пусть она не узнаетникогда... То есть пусть узнает, только чтоб не он сказал. А он еще будетругаться, что выдали.

Утром Виктор подумал:

"Могу же я навестить больную мать? У человека мать больна".

- Смешно, ей-богу, - сказал Вавич вслух.

Еще раз обшаркал щеткой ботфорты, проверил ладонью подбородок - чистоли побрит, - и зашагал к дежурному за увольнительной запиской.

Дорогой Вавич то вдруг поддавал ходу, то вдруг спохватывался и шелразмеренной походкой, в уме прибавлял: "честного пехотинца".

Честным пехотинцем он шагал торжественно и грустно - это пехота идетумирать: "надо уметь умирать" - это Вавич читал где-то. Честным пехотинцемон дошагал до Московской заставы и тут наддал. Он насильно свернул к себена Авраамовскую, на углу скомандовал в уме: "напра-во!" и повернул, как наученье. Он шел струдом, как против ветра. Ветер дул туда - к тюрьме. ИВиктор шел, наклонясь вперед, твердо ставя каждую ногу на панель.

На крыльце его встретила Таинька.

- Спит, спит, только вот заснула, - сказала Таинька шепотком.

- Ну, я не войду, не войду, - ответил скороговоркой Виктор, - ничего,ничего, я после, - как будто Таинька не пускала его в дом.

Виктор повернул и теперь пошел по ветру, упираясь ногами, чтоб небежать.

Было рано, еще не отошла в церквах обедня, и Вавич знал, чтосмотритель теперь в тюремной церкви стоит впереди серой арестантской толпыи аккуратно крестится на иконостас. А Груня дома.

"Нет, не пойду, слово дал".

И опять размеренно зашагал честным пехотинцем. Виктор ввел себя вгородской сад, повернул себя в ворота, как рулем поворачивают пароход.

Няньки с ребятами сидели в ряд на скамейке, лущили подсолнухи. Сзадишарами вздувались разноцветные юбки "сборами". Дети разбрелись по дорожкам.Няньки на минуту бросили подсолнухи и, щурясь на солнце, проводили глазамибравого солдата. Ай и солдат! И сейчас же решили: из господ.

Вавич прошел в самый конец сада и сел на скамью. Встал через минуту ирешил походить. Но ноги несли к выходу. Виктор снова усадил себя наскамейку.

Он решил: "Можно ведь сидеть и думать. Бывает же, что сидят и думают,думают до вечера. А вечером поздно уж идти туда. И тогда пойдешь домой".

Виктор наморщил лоб, чтоб думать. Но ничего не думалось.

"Не знаю, о чем, вот беда", - пожалел Виктор.

И вдруг он увидел на дорожке новобранца своего взвода. Солдатосторожно пробирался туда, где горели на солнце цветные юбки.

Виктор вскочил.

- Гарпенко! - крикнул Вавич.

Солдат вздрогнул, оглянулся. А Виктор уж манил его вредным манером.

- Поди, поди сюда, молодец.

Солдат подошел и взял под козырек.

Простым солдатам запрещалось ходить в городской сад.

- Ты как сюда попал? - спросил Виктор. - Стань как следует. Стоять неумеешь.

Солдат вспотел, покраснел и, видно, готовился ко всякому.

- Виноват, господин взводный, - сказал шепотом Гарпенко.

А Виктор смотрел и думал, что теперь сделать?

И вдруг Виктор сунулся в карман, достал оттуда сложенную мишень,оборвал четвертушку. Быстро написал на скамейке несколько слов огрызкомкарандаша.

- Вот, слушай. Отправляйся с этой запиской в тюрьму.

- Простите, господин барин, за что? - зашептал новобранец. Он готовбыл заплакать.

Няньки поднялись со скамьи, стали на дорожке и смотрели, что делаетбарин с солдатом.

Строгость.

- Опусти руку, - сказал Вавич. - Взводный тебе приказывает. Поди,дурак, в тюрьму и передай эту записку дочке смотрителевой...

Солдат передохнул.

- И никого не спрашивай. Я тебе гривенник дам.

- Слушаю, господин барин, - гаркнул солдат и хотел повернуть.

- Стой! - И Виктор подробно рассказал Гарпенко, как пройти к Груне. -Живо!

Солдат рванул из сада. А Вавич ушел в другую аллею от нянек.

Он теперь загадал: "Если встречу первого офицера штабс-капитана,значит, Гарпенко передаст записку... А вдруг он прямо ее, записку-то,самому смотрителю? Дурак - новобранец. Непременно и сунет Петру Саввичу.Вот скандал!"

И Вавич хотел бежать вдогонку солдату. На извозчика! И сейчас жеуспокаивал себя:

"Все равно: я решил не ходить. Пусть будет что угодно". И стал шепотоммолиться:

"Дай, Бог, дай, Бог, дай, Господи, дай ты, Господи, Иисусе Христе.Миленький Господи, дай, чтоб вышло".

Бабочка

ГРУНЯ прилаживала чистое полотенце на образ. Отошла глянуть, не криволи.

И вдруг в окно увидала, как солдат идет от калитки. Солдат держитлевую руку вперед, и между пальцами бьется записка, будто солдат поймалбабочку и несет Груне. Груня побежала навстречу. И Гарпенко и Груня черезсилу дышали, и оба улыбались.

Пока Груня читала корявый почерк, Гарпенко уж брякнул калиткой. ТогдаГруня схватилась:

- Солдатик! Солдат! Сюда, вернись. В городском?

Солдат кивнул головой.

Груня высыпала ему все медяки, всю сдачу базарную. Всунула ему в кулаки зажала. Солдат брать боялся.

Потом Груня еще раз перечла записку:

"В тишине в саду думаю о вас.

Ваш Виктор".

Груня только и поняла "в саду" и "Виктор". У солдата узнала, в какомсаду. Но одно она чувствовала, что надо идти - и сейчас же. Грунявышвыривала бережно сложенные чулки из комода, наспех проглядывалабеленькую блузку - не порвано ль где. Груня знала, что он страдает и чтоскорей, скорей надо. Она быстро оделась, схватила свой розовый зонтик. Онанеровно дышала, раскрыв рот с сухими губами.

По дороге разбудила извозчика и, не рядясь, поехала к саду. Извозчикеле тряс по городским булыжникам, помахивал веревочным кнутом, задумчивоприговаривал:

- Рублик стоит. Вот те Христос, рублик стоит.

- Гони, гони! - толкала Груня извозчика. У сада Груня соскочила,сунула два двугривенных в шершавую руку, не глядя.

- Эх, мать честная, - покачал головой извозчик. И крикнул вслед: -Подождать прикажете?

Только вступив в сад, Груня вспомнила - открыла зонтик.

Розовым звонким шаром вспыхнул зонтик на солнце.

Вавич сразу увидал через кусты розовый свет, поправился, поддернулся ине знал, идти ли навстречу, боялся, что побежит. От напряжения он закаменели стоял с кривой улыбкой.

Груня шла, работая локтями, как будто разгребала воздух, и в тактработал в воздухе розовый гриб. Был полдень. Звонили колокола, и Вавичсмотрел, как ныряла Груня из солнца в тень. Она спешила, как на помощь, какбудто Вавич ушибся и стонет на дорожке.

Виктор ничего не мог сказать, когда здоровался: совсем задеревенел.

Груне хотелось закрыть его зонтиком и увести совсем куда-нибудьдалеко, посадить к себе на колени, взять на руки.

- Вот хорошо-то, - говорила, запыхавшись, Груня, - вот я какпоспела-то.

Виктор молчал, все слова, что он выдумал, пока ждал, перегорели,засохли и не выходили из горла.

Груня ждала, знала, что отойдет, сейчас отойдет, отмокнет, и вела егодальше в глубь сада.

- А солдатик-то записочку, как бабочку за крылышки, - говорила Груня.

В дороге

ГРУНЯ усадила Вавича на скамейку. Дорожка здесь расширялась, и кустыпыльной сирени отгораживали комнату. Сзади за кустами, за решеткой сада,мальчишки стукали пуговками, спорили и ругались. Но ни Вавич, ни Груня ихне слыхали. Груня сидела рядом с Виктором, незаметно прикрыв его сзадизонтиком. Она чувствовала, как он отходил, оттаивал.

- Я ведь обед так и бросила! - сказала Груня, глядя в землю. - Сгорит,другой сварим.

У Виктора дрогнуло внутри: понял, что это они сварят - он и Груня.Обожгло, и чуточку страшно.

Груня замолчала. Они сидели совсем близко, и оба слышали, как шумиткакой-то поток в голове. Не мысли, а шум. Как будто они едут, катят подороге. И дороги их сходятся все ближе и ближе. Они не могли прервать этотечение, и теперь оно поднесло их так близко, что Вавичу казалось, будто онуж слышит, как у Груни шумит. Уж теперь не рядом едут, а вместе. Тут Груняглубоко, облегченно вздохнула. Глянула Виктору в напряженные глаза. А онсмотрел, как смотрят на дорогу, когда несет вниз с горы. Груня отвелавзгляд и спросила:

- Хорошо? - и вдруг испугалась, покраснела и прибавила: - Летом?

У Вавича вдруг глаза стали с мокрым блеском, он замигал и сказал тихо:

- Особенно... особенно... Аграфена Петровна, - и жаром ему залилогрудь. - Вовсе никогда не думал...

Он смотрел на Груню во все глаза. Под зонтиком Груня розовая, икофточка на ней розовая, как лепесток, и золотая тонкая цепочка на шее, иубегает в треугольный вырез на груди. Ухватиться захотелось Виктору, врасти- вот станет хорошо и крепко житься! Вот так тянул он из березы мальчишкойвесенний сок: припадет губами - не оторвать.

- А я думала... - сказала Груня и оборвалась, улыбнулась тягуче. Вавичпонял: думала, что уж не любит. В это время вышла из-за кустов девочка,красная, напруженная. Она неровно ковыляла голыми ножками в носочках. Сзадина веревке боком ехал по песку ватный зайчик.

Груня вдруг встала, зонтик полетел назад... Груня присела к ребенку,обхватила его полными горячими руками, прижала и принялась целовать, безпамяти, до слез. Она запыхалась, душила ребенка и не замечала, что онплачет.

Виктор смотрел широкими глазами, слезы вдруг навернулись, он поднялруку и со всей силы стукнул кулаком по скамейке

Груня оглянулась, глянула мутными глазами на Вавича. Нянька вразвалкупобежала к ребенку, с детскими граблями в руках, с куклой под мышкой.

Вавич встал, подал Груне зонтик. Рука чуть дрожала.

На главной аллее Вавич радостно и метко стал во фронт отставномуинтенданту. Не надо было - подарил старика.

Раскат

БЫЛ жаркий, душный вечер. Казалось, что черный воздух налит густойтеплотой

У смотрителя Сорокина за столом сидел Вавич в чистой белой рубахе, вновеньких погонах. С тонким шнурком по краям. Груня обшивала. Смотрительсидел на хозяйском месте. Он откинулся назад, поставив меж колен шашку, иревностно слушал, как говорил пристав.

Пристав был высокий, с длинной красной шеей. Пристав был изгвардейских офицеров, и смотритель уважал: Санкт-Петербургской столичнойполиции - это Сорокин видел, как будто на казенном бланке строгими буквами.

Вавич знал, что пристав ушел из полка со скандалом, и привык думатьпро него: из битых поручиков. Но теперь Вавич смотрел, как осанисто вытиралпристав салфеткой крашеные усы и потом форсисто кидал салфетку на колени, -смотрел с робостью.

- Позвольте, позвольте, дорогой мой Виктор Викентьич, - если неошибаюсь.

- Всеволодыч, - поправила Груня.

Смотритель ткнул Груню глазом. Груня потупилась и налила приставу изграфинчика.

- Позвольте, дорогой мой, - говорил пристав, - вот вы военный. Я,знаете ли, сам был военным. Вы говорите - родину защищать...

Виктор ничего еще не говорил, но растерянно кивнул пристану.

- Так извините, - пристав опрокинул рюмку и ткнул вилкой в грибки, -извините. А полиция, что делает полиция? Что, по-вашему, делает полиция? -Пристав бросил салфетку, уперся в колени.

Виктор мигал, глядя в глаза приставу.

- Полиция всегда на посту! Полиция всегда в деле. Полиция беспрерывнов бою. Извольте - я! - Пристав встал, указывая рукой на грудь. - Вот сиюминуту. Крик на улице, - и я там. - И он округло показал в окно. - Нерассуждая, не спрашивая. А когда вы воевали последний раз? - Приставсощурился и повернул ухо к Вавичу.

Вавич беззвучно шевелил губами.

- Четверть века тому назад-с! - Пристав снова сел, громыхнул стулом.Груня долила рюмку.

Пристав пил и краснел, краснел лицом и затылком. Крутой бритыйподбородок блестел от пота, как лакированный.

- Спокойно ночью спите, бай-бай? Почему? Спустили шторы и баста? А вотне видно вам за окном, - он покивал большим пальцем себе за плечо, - там,на мостовой! в трескучий морроз, да-с! - стоит там городовой. Да, да,которого вы фараоном дразните, - пристав зло ковырнул Вавича глазами, -стоит всю ночь, борода к башлыку примерзла! А зашел этот городовой и тяпнулрюмку у стойки, - все орут - взятка. А ну, тронь вас кто в темной улице -так уж орете благим матом: городовой! Яблоко на базаре стянут - городовой!Лошадь упала - городовой! Чего ж это вы не кричите: фараон! - позвольтеспросить?

Пристав уставился на Вавича, насупил брови. Вавич краснел.

- Я вас спрашиваю, почему ж вы не кричите?

Смотритель тоже глядел на Виктора, запрокинув голову. Твердо смотрел,как на подсудимого. Груня поспела с графином на выручку, тайком глянула наВиктора.

- Да, конечно, есть, что не сознают... - заговорил нетвердо Виктор изажег дымившуюся папиросу.

- Не сознают? А орут - взятка, взятка! - Пристав встал. - Ктокричит-то? - Пристав так сощурился, что Виктору стало жутко. - Студенты? Авышел в инженеры ваш студент и рванул с подрядчика, что небу жарко.Разоряли подрядчиков вдрызг, - орал пристав. - А землемеры? Что? Так, поошибке, целины прирезывали, да? Бросьте! А в Государственном совете? -хрипло тужился пристав. Смотритель дернулся на стуле. - Да, да! - кричалпристав уж на смотрителя. - При проведении дорог: города, го-ро-да целыеобходили! Губернии! А если городовой замерз на посту... Это хорошорассуждать в теплых креслах. Получается: свинья под дубом, да. Вот выснимите-ка на один день полицию. Что день: на час. И посмотрите-ка, чтовыйдет... Взвоете-с!

Все молча смотрели в пол. Пристав сел.

- По-моему, - сказала вдруг Груня, - кто не любит полиции...

- Воры, воры, - смею вас уверить, воры больше всего не любят, -перебил пристав. Груня пододвинула икру.

- Ведь, извольте видеть, - весело заговорил пристав, намазывая икру, -ведь чем общество образованней, я сказал бы выше, тем оно больше уважаетблюстителя законного порядка. В Англии возьмите: полисмен - первый человек.А тамошний околоточный, квартальный обыкновенный - в лучшем обществе. Иоклад, конечно, приличный: фунтами.

- Фунтами? - удивился Сорокин.

Пристав вспотел, волосы бобриком теперь слиплись и острыми рожкамистояли на темени. За окнами задыхалась ночь. Копилась гроза. Все чуяли, какза спиной стоит черная тишина.

Груня молча собирала расстроенные, расковыренные закуски. Смотрительутирал лоб платком с синей каемкой.

Вавич все еще с опаской взглядывал на пристава.

Груня принесла из кухни длинное блюдо с заливным судаком.

- Кушайте, - шепотом сказал смотритель и кивнул на судака. Но всенедвижно сидели, рассеянно думали.

И вдруг дальний раскат бойко прокатил по небу.

Все встрепенулись - будто подкатил к воротам, кого ждали, веселый ирадостный.

- Спаси и помилуй, - перекрестился смотритель, но перекрестилсявесело.

- Ну-с, за преданную порядку молодежь, - сказал пристав и, перенявграфин из Груниных рук, сам налил Вавичу. - Приветный подарок.

Вавич улыбался. Груня счастливо глядела на Виктора.

- Приступаем, приступаем, - командовал смотритель и махал пятерней ввоздухе.

Вальс

САНЬКА Тиктин любил балы. Санька был танцор и на балы приходилфрантом. Сюртук он шил у лучшего портного и "на все деньги". Воротник былне синий, как у всех студентов, а голубой, и сюртук весь чуть длинноватый.Санька танцевал без устали, с упоением, но танцевал в такт, строго. Он незамечал, что делал ногами, как не замечает оратор своих жестов. И в танцеСанька невольно проявлял и порыв, и почтительность, интимную веселость ибрезгливую сдержанность.

Каждый раз, когда Санька собирался на бал, он собирался трепетно.Казалось, что должно что-то случиться, радостное и решительное, и онволновался, когда распихивал по карманам чистые носовые платки.

Балы начинались всегда концертным отделением с длинными антрактами -ждали артистов. Они надували, опаздывали. Санька взволнованно томился вкоридорах, на лестнице и не переставая курил. А из залы глухо слышно было,как бережно, не спеша, подавал баритон последние ноты.

Хлопают. Кажется, на бис собирается.

И вдруг задвигались стулья, и распахнулся зал радостным, трепетнымшумом. И Санька слышал в этом шуме и девичьем щебете то самое ожидание, чтобросалось ему в грудь и заставляло широко дышать.

Служители в долгополых мундирах с галунами выпихивали из зала стулья ипокрикивали через рокот толпы: "Поберегитесь, по-берегитесь!"

Барышни в бальных платьях выбегали из уборной и наспех, тайкомоглядывались, не просыпалась ли на грудь пудра. Пробегали, изящно семеняножками, в зал, искали мамаш. Все готовились - сейчас начнется тонастоящее, для чего съехались, к чему готовились, как к смотру, как ктурниру.

Кавалеры натягивали белые перчатки. Солдаты струбами деловитоусаживались на хорах.

Санька вошел в зал. Огромный четырехугольник паркета шевелился поберегам розовой, белой, голубой кисеей.

Высокий потолок весь утыкан электрическими лампами в квадратах дубовыхполированных балок. Еще чист был воздух, прозрачно и ярко виднелись вверхулампы. Это было утро бала.

Санька был в числе распорядителей. Розетка на груди давала ему право,не представляясь, приглашать любую даму. Он обводил взглядом далекие берегапаркета.

Студент-дирижер махнул белой рукой в воздухе, и в зал, как дуновениемв открытое окно, поплыла музыка. Вкрадчиво замурлыкали трубы, и вальсровными волнами стал качаться в зале. И Саньке казалось, что под змеистыймот��в закачался весь зал, все заполнил вальс, что этим мотивом все думают,псе живут.

Бальная барышня Варя - из тех, что ездят на балы без мамаш, улыбаласьему издалека. Санька шел к ней, ступая тонкими подошвами по скользкомуполу. Ему казалось, что весь кисейный берег шатается в такт вальсу.Покачивается и знакомая барышня. Но Санька не дошел до бальной барышни. Онзаметил, что дирижер уж открыл бал и скользил с короткой полной дамой,почтительно над ней согнувшись. Вот еще пошли три пары, и Санька знал, чтосейчас встрепенется весь зал и пойдет толчея, давка. А Саньке хотелось хотьодин тур проплыть по свободному чистому кругу.

Барышня, почти девочка, белокурая, сидит, смотрит в туфли. Санькаостановился и шаркнул барышне. Она встала, все еще не поднимая глаз, иположила Саньке на плечо руку. Осторожно белую перчатку на зеленый сюртук.Санька взял темп, и барышня легко пошла.

Чуть сбивчиво она ходила вокруг своего кавалера. Это не была пара: этодвое танцевали рядом. Санька плотнее обхватил зыбкую талию, привлек ближе.Он сильно и верно поворачивал свою даму, и они оба больше и больше входилив мотив, вертясь, теряли пространство, как будто в путь, в долгий исладостный путь понес свою барышню Санька. Он чувствовал, как доверчивейопирается на плечо рука в белой перчатке, как будто он переводил ее черезопасный брод. Талия мягче и вол ьней легла на его руку, - она доверяласьпосле первого знакомства.

Музыканты играли второе колено, и вальс энергично, ударами грянул:трубами, звоном. Санька круче, с порывом стал поворачивать свою даму, аона, слегка закинув голову, отдалась порыву.

Полуоткрытыми глазами, туманными, пьяными, глянула она на Саньку.

Теперь они были одни в зале - Санька не видел взволнованных берегов,не видел, как уж весь зал поднялся и закружился. Санька наклонился к своейдаме, волосы слегка щекотали его щеку. Он не видел, а чувствовал, какналетали соседние пары, и ловко уворачивал от толчков свою даму, подставляяспину. Она теперь была его - он ближе ее прижал, и она покорно отдалась.

Они шли уже второй тур. Она теперь совсем открыла глаза, и Саньказаметил, что она внимательно на него взглянула, как будто сейчас толькоувидала его, какой он. Они ровно, не замечая своих движений, работалиногами, как будто ехали на четвероногом экипаже, близко обнявшись. Онипривыкли друг к другу - спокойно и верно, как будто прожито полжизни.Попробовал снова привлечь ее, он ускорил движение, и она поддалась, - какподдаются привычке, воспоминанию. Санька поглядел вокруг - далеко ли ееместо, где она рядом с мамашей оставила веер на стуле.

Надо было кончать весь этот роман в два тура, и он мерил глазамирасстояние. Теперь было все равно, пусть даже заговорит, и, чтоб скоротатьвремя, неловкое, скучное время (как с толстой дамой на извозчике), Санькаспросил:

- Почему вы серег не носите? Вам бы так шло.

При первом звуке его голоса она насторожилась, но, выслушав вопрос,отвернулась в сторону, ища свое место.

- Merci! - сказала она и, слегка пошатываясь от кружения, села на свойстул. На Санькин поклон закивала мамаша тройным подбородком: переливалисьжирные складки.

"Не то, - думал Санька, лавируя к дверям. - То должно пронзить:пронзить сладко и смертельно".

Алешка

САНЬКА хотел еще затянуться два раза и бросить папиросу. В это времяна площадку лестницы вышел молодой человек в штатском сюртуке, с рукой начерной перевязи, с прыщавым лицом.

- А, Тиктин! Пляшете на радость самарским голодающим? - Он сощурилглазки и скривил толстые губы.

Санька злобно глянул, швырнул в угол папиросу, шагнул к двери.

- Нет, почему же? - продолжал молодой человек и сделал сразу серьезноеи умное лицо. - Просто приятно. Я смотрел: с барышнями... И они плечикамитак вот. - И он показал, как поворачивают плечиками, и снова сощурилглазки.

- Ну и ладно, - сказал Санька, - какого вы черта, Башкин...

Санька хотел придумать что-нибудь едкое. Не находил и злился. А Башкинзаговорил нарочито громко, обиженным бабьим голосом:

- Я сам танцую: отчего же? Это даже гигиенично! Ей-богу! У меня воттолько рука, - и он мотнул рукой вперед.

Санька видел, что Башкину очень хочется, чтобы его спросили про руку,и нарочито не спрашивал.

В это время вальс замедлился и оборвался. Стала слышней толпа.Захлопали двери. На лестницу стали выходить кавалеры, красные, потные,обмахиваясь платками, закуривали.

Башкин оперся о балюстраду, неестественно, неуклюже: все вы тутфранты, а я вот какой, нарочито такой, и вот с рукой. К нему подходили, онздоровался левой рукой.

- Что это с вами?

И Санька слышал, как Башкин рассказывал случай: бойко, литературно.

Случай состоял в том, что Башкин вовсе не ухаживал за дамой заодной... Ну, и муж чего-то приревновал. Муж толстый, выписывает "Ниву" ииграет в шахматы... Почему ж не играть в шахматы? Башкин совсем не противтого. Все люди, которые выписывают "Ниву", непременно играют в шашки или вшахматы...

Его не дослушивали, и подходили другие. Санька слышал, как случайразрастался. За дамой ухаживал не Башкин, а другой, такого же роста и тожерука на перевязи... То есть у этого господина теперь тоже рука на перевязи.Только не правая, а левая. И перевязь коричневая. Даже скорей желтоватая.

Он оглянулся на Саньку и наскоро сделал хитрое лицо, даже чутьподмигнул.

В это время оркестр из зала грянул pas de quatre, и толпа сталатискаться к двери.

- Это я нарочно. Ей-богу, интересно, как кто реагирует. Я потомзаписываю. У меня уже целая статистика. Заходите как-нибудь... Нет, насамом деле! - И он опять сделал умное лицо. - Идите, идите вперед, мне срукой нельзя. Вот спасибо, вы меня защищаете! Какой вы хороший! Нет,приходите, мы все это обсудим! - пел Башкин над Санькиным ухом.

В это время кто-то сильно потянул Саньку за рукав. Он оглянулся.

Подгорный Алешка, естественник, на полголовы выше толпы, тискался кнему и кивал:

- Есть к тебе два слова.

Алешка Подгорный был сыном уездного исправника, и Санька знал его заудалого парня. В химической лаборатории Алешка делал фейерверки, с треском,с взрывом, смешил товарищей и пугал служителя. И Санька ждал: какую шалостьзатеял на балу Подгорный.

В широком коридоре Подгорный взял Саньку под руку.

- Дело такое, Тиктин, что я вот здесь, а у меня дома архангелы. Чеготы? Ей-богу, обыск. Я уже чуял, а мне сюда передали. Сидят там теперь,ждут.

- Ну? - спросил Санька с тревогой.

- Так вот, нельзя к тебе на ночь? Нырнуть? Отсюда не проследят, когдакучей народ повалит. А? Ты как?

Башкин озабоченно пронесся мимо них по коридору. Он левой рукойпридерживал правую. На ходу он обернулся, закивал приятельски:

- Так мы с вами потолкуем. - Он совался в двери и опять летел дальше.

- А если нельзя, - говорил Подгорный, - так ни черта, я до утрапрошляюсь где-нибудь.

- Ерунда, валяй к нам, - сказал Санька.

- Ну, так я буду в буфете.

Алешка двинул вперед. Санька смотрел сзади на его широкую спину, натолстый загривок и походку. Твердая, молодцеватая, - так хозяева по своейземле ходят.

Санька машинально выделывал па и думал о Подгорном. Папа - исправник,а у сына - обыск...

По морде

САНЬКА два раза бегал вниз, в буфет. Алешка сидел за столиком и пил изстакана красное вино. Две пустые бутылки стояли возле него.

Бал подходил к концу. Саньке пришлось уже два раза спроваживать пьяныхвниз. В буфете студенты-грузины в черкесках плясали лезгинку. Они легко имелко семенили на месте кавказскими ноговицами. Визжала зурна.

- Судороги нижних конечностей, - пьяно орал студент-медик.

Но дамы стояли кольцом вокруг танцующих, хлопали в такт перчатками,полуоткрыв жаркие рты. А когда грузин вынул кинжал, все громко ахнули.Грузин броском вонзил кинжал в пол. Кинжал стал, трясясь, а танцор вихлялногами возле самого лезвия.

- Ай, ай, - вскрикивали дамы. И сильней колотил бубен. Алешкапротиснулся к Саньке.

- Идем, черт с ними, пора. - От него пахло вином.

В вестибюле в давке метались руки с номерками на веревках, все оралинаперебой. Кавалеры геройски протискивали охапки ротонд и пальто своимдамам. Кому-то обменили калоши, и он орал обиженно:

- Безобразие, господа!

- Самая что ни на есть пора, - сказал Алешка. И врезался в толпу квешалкам. Он разгребал толпу руками, как будто лез в густой кустарник.

На улице было прохладно и сыро. Санька шел в расстегнутой шинели иглубоко дышал ночным воздухом. Потный сюртук лип к спине.

- Выйдем, где потише, - шепнул Подгорный. - Видней будет, если шпикуцепился.

Они перешли улицу, свернули в переулок. Шаги, сзади шаги. Торопливые,юркие.

- Станем, пусть пройдет, - сказал Алешка. Человек нагонял.

- Нет, не шпик, - шепнул Подгорный.

Но Санька уже узнал. Башкин хлябал враскидку широкими шагами. Повязкине было, и пальто было надето в рукава, руки в карманах.

- Я хотел с вами пройтись. Я люблю ходить ночью. Вообще, мы, русские,любим ходить ночью. Правда ведь? Что же вы меня не знакомите?

- Здравствуйте! - И Алешка протянул руку. Он задержал руку Башкина всвоей и внимательно его разглядывал в темноте.

- Башкин Семен, - заговорил бабьим голосом Башкин, - клиент компании"Зингер": купил жене машинку в рассрочку.

- Ну, пошли, - недовольно сказал Санька.

- Вы замечаете, как я теперь свободно действую этой рукой? - говорилБашкин на весь переулок, как перед толпой. И он стал нелепо махать ивыворачивать руку в воздухе. И вдруг обернулся к Подгорному: - Скажите, выв детстве не любили тайком перелистывать акушерские книги?

- Давай закурим, - сказал Алешка и остановился. Башкин прошел вперед иждал в трех шагах. Чиркая спички, Алешка говорил хриплым голосом:

- Слушай, я ему по морде дам. Можно?

- Брось, - шептал Санька, - он, ей-богу, ничего. Я скажу, он уйдет.

- Ну ладно, - сказал Алешка громко.

- Я слышал, что вы сказали, - сказал Башкин, когда они поровнялись.Голос у него был серьезный, с дружеской ноткой и совсем другой: искреннийголос. - Я слышал, вы мне хотели по морде дать. Правда ведь? Правда, яслышал.

- Да, хотел, - сказал Алешка и взглянул на Башкина. Башкин пристально,проникновенно глядел ему в глаза.

- Ну, от вас пахнет вином. Но вы же не пьяны? Нисколько?

- Нисколечко, - сказал Алешка и улыбнулся. Он гулко шагал по тротуару.Башкин не в лад тараторил калошами рядом.

- Мне даже кажется, что вы добрый человек. Нет, нет, это совсем некомплимент. Меня всегда интересует, как могут люди - для меня этосовершенно непостижимо - ну вот, как глотать стекло, - непонятно, как можноударить человека по физиономии. Скажите, вы бы действительно ударили меняпо щеке? - И он сам приложил к лицу свой кулак в перчатке. - Нет, менясерьезно это очень интересует. Я вот раз смотрел, как городовой бил пьяногопо лицу, усаживая на извозчика. Так он это так, как подушку, когда невлезает в чемодан. А у вас как?

Башкин шел, слегка повернувшись боком к Алешке, и все внимательносмотрел ему в глаза.

- Ведь вы хотели ударить не с тем же, чтобы потом раскаиваться?Конечно, конечно, нет. Значит, чувствовали за собой право.

- Вы хотите сказать: какое я имею...

- Нет, я не это. А вот я на самом деле завидую людям, которые имеютправо судить и карать. Как будто он пророк и знает истину. Ведь вы даженисколько не сомневались, что хорошо сделаете, когда дадите мне по морде.Нет, серьезно. И я вот себя утешаю, что это у таких людей не от высшего, аот...

- Ограниченности, - подсказал Алешка задумчиво.

- Ну да, ну да, - заспешил Башкин.

- Нам направо, - сказал Санька.

- Слушайте, - сказал Башкин и протянул руку Подгорному, - намнепременно надо увидаться. Мне очень это важно. - Он пожимал и трясАлешкину руку. - Прощай, брат, - вдруг на ты обратился он к Саньке и, неподав ему руки, свернул за угол.

Выпить бы

- СЛУШАЙ, что это за... черт его знает, - спросил Алешка иостановился.

- А вот, видал? Ну, и всегда, и каждый раз так. И кто он, тоже чертего знает. Пришел на бал, руку завязал. Чтоб все спрашивали. Завтрахромать, наверно, начнет. И древнееврейский язык выучил тоже, по-моему, длятого же.

- Он же русский, - удивился Алешка.

- Ну да... И вот руки не подал.

- Это он за морду на тебе сорвал.

- А черт его знает. Бросим. - И Санька отшвырнул папиросу изастегнулся.

Они устало плелись по мокрому тротуару. Молчали. Вдруг Алешка спросил:

- А у тебя как с дворником? Еще не впустит, гляди.

- У меня ключ от парадной. Ты знаешь, я вот все думаю, что это каждыйраз так... ждешь, ждешь, все больше, больше... я про бал говорю... вот, вотчто-то должно быть, самое, самое. И кажется даже - все ближе, все растет. Ивдруг - марш. Конец. Так, ни с чем... Готово.

- А ты чего же хотел? - Алешка весело обернулся.

- Понимаешь, я все думаю, что и жизнь так. Черт его знает -задыхаешься, ловишь и, главное, ждешь, что за жизнь твою что-то будет.Небеса, одним словом, разверзнутся. И вот-вот даже будет казаться: сейчас,еще полвершка. И ты в суете, все раздуваешь, чтоб огонь держать. И вдруг -марш. Так с открытым ртом и помрешь. Обман какой-то. У тебя такого небывает?

- Не-ет, - протянул задумчиво Алешка, - я другого жду, случая, что ли.Как сказать?..

- Встречи? - спросил Санька и сразу наддал ходу.

- Нет-нет! Как бы его, к дьяволу, просто объяснить. Ну, представьсебе, что у тебя револьвер в кармане. И там один патрон - на всю жизнь. Ивыстрелить ты можешь, когда хочешь. И это уж раз - и наповал.

- Ну так что?

- А вот и все. И тогда уж весь сгоришь. Чтоб вся кровь полохнула - иза самое главное, за дорогое. И тогда должно все ярким пламенем озариться,и все узнается... само... И только знать бы - когда и не пропустить, и чтобдотерпеть.

- Гм. Все-таки ты ждешь, значит? - сказал Санька не сразу.

- Идем, брат, идем, - сказал Алешка и быстро зашагал. - Выпить бысейчас, эх...

- Выпить бы, это верно; здорово.

Они подходили к дому, и Санька шарил по карманам ключ. Алешкаоглядывал по сторонам: чисто - никого.

Паучки

У САНЬКИ в комнате Алешка сейчас же подошел к окну.

- Во двор? В чужой? И, конечно, замазано. Жаль.

- А что? - спросил Санька и сейчас же понял. - Можно открыть.

Алешка повернул шпингалет, уперся в подоконник коленом и потянул.Свежая замазка жирными червяками закапала, зашлепала на подоконник.

Рама дрогнула стеклами и отошла.

Алешка спокойно, методично открыл вторую, заботливо сгреб сподоконника сор и далеко зашвырнул на чужой двор.

- Второй этаж, - говорил Алешка. - Это здорово. На карниз, на карнизеповисну, тут и шума не будет. - Он осмотрел двор и затворил окно.

Саньке нравились эти приготовления: не игрушечные, не зря.

- Я думаю, не придут сюда, - сказал Санька.

- Да, навряд, - сказал весело Алешка. - А все же на случай. - Он снялшинель, положил на кровать, расстегнул сюртук. Из-за пояса брюк торчалаплоская револьверная ручка.

Саньку интересовало, почему это Алешка с револьвером и что за обыск,но он не спрашивал. Казалось, что выйдет, будто мальчик спрашивает увзрослого, у дяденьки. А потом и неловко: приютил и будто требует за этопризнания.

Санька на цыпочках выкрался из комнаты, где-то грохнул в темнотестулом. Алешка сидел за письменным столом и задумчиво стукал карандашом покляксам на зеленом сукне.

Санька вернулся с бутылкой мадеры, со стаканами. Они налили и молчачокнулись.

Алешка все глядел в пол, напряженно приподняв брови. Саньке казалось,что он слышит, как Алешка громко думает, но он не мог разобрать - что.

- Прямо не могу, - наконец сказал Алешка, будто про себя, и помоталголовой.

Санька молчал, боялся спугнуть и прихлебывал крепкое вино из стакана.

- Сволочи... - сказал Алешка. - Потому что человек ничего сделать неможет... Каблуком в рожу... в зубы...

- Кому? - тихо спросил Санька, как будто боялся разбудить.

- Да кому хочешь! - Алешка откинулся назад, хлебнул полстакана. - Хотьнас с тобой, коли понадобится. Да. И все сидят и ждут очереди. Пока не его- молчит, а как попадет - кричит.

Алешка с сердцем допил стакан. Санька осторожно подлил. Подгорныйхмелел.

- Понимаешь, - говорил он, глядя Саньке в самые зрачки пристально, какбудто держался за него взглядом, чтобы не качнуться, не соскользнуть смысли. - Понимаешь, ты любишь женщину, женился, просто от счастья женился,и вот дети. Твои, от твоего счастья, - доливай, все равно, - и дети эти нафабрике, на табачной, в семь, в восемь лет. Я сам таких видел. Они белыесовсем, глаза большие, разъедены, красные, и ручками тоненькими, какпаучки, работают. И они у тебя на глазах сдохнут, как щенята, и ты вотбашку себе о кирпич разбей... Ты бы что делал? А? - спросил Алешка.

Спросил так, будто сейчас надо делать, и сию вот минуту нужен ответ.Он ждал, остановил недопитый стакан в руке.

Санька не знал, что сказать, смотрел в глаза Алешке. Трудно былосмотреть, но потому отвести глаза считал Санька позором.

- Всех бы в клочья разорвал, - сказал Алешка. Нахмурил брови. Санька вответ тоже насупился и теперь отвел глаза и сердито глядел в пол.

- А теперь в участке сапогами рожу в котлету, и будут за руки держатьи бить по морде чем попало. В раж войдут, сволочи, - им морды судорогой отудовольствия сводит. Всласть.

Саньке показалось, будто укорил его в чем-то Подгорный. И неприятнобыло, что не сказал сразу, что бы он сделал. Санька вспомнил все умныеразговоры в кабинете у Андрея Степаныча и попробовал сказать.

- Не сразу это... Рост общественности... Организация, пропагандасреди... - почувствовал, что не то говорит, и осекся.

- Да нет, - громко, почти криком, перебил Алешка, - да т�� вотпредставь, что тебя вот только за эти ворота заведут, - и он тыкал, какдолбил в воздух, пальцем, - и там будут тебя корежить, - ты что? Да брось!Ты будешь думать: чего они, сволочи, те, что на воле, смотрят, ждут, невыручают. Ты нас всех клясть будешь, как мразь, как трусов, как рваньпоследнюю. И будешь думать: "Ух, когда б я на воле был, я б глазавытаращил, зверем бы кинулся...". А все вот, как твой Башкин, смотрят и проподушку думают... или... второго пришествия ждут. Я б его туда кинул,городовым в лапы...

Алешка перевел дух и вдруг конфузливо улыбнулся. Схватился и опрокинулпустой стакан в рот.

Санька смотрел на него и думал: "А отец исправник".

Алешка поймал Санькин взгляд и понял.

- Отец тоже сволочь хорошая, все равно... Ну, черт со всем, давайспать. Я раздеваться не буду.

Ручка

АЛЕШКА спал на диване навзничь, свесив руку на пол. Санька подставилстул и бережно уложил грузную руку.

- Очень, очень может быть, - пробормотал во сне Алешка. И улыбнулся совкусом. Подгорный спал, отдавшись, доверившись сну, как спят в полдень втени под деревом косари.

"С толком спит", - подумал Санька.

Где-то далеко звучала еще в голове бальная музыка, ударяла настойчивымтемпом, топала. Алешка, Башкин. Главное, Башкин. Башкин не выходил изголовы, и все представлялось, как там, в переулке, он нелепо выворачивал,вертел рукой, как будто старался вывихнуть, и тут же где-то поссорилисьдети с большими красными глазами - голые, как в бане, и на деревяннойлавке. Дети тоже выворачивали тонкими белыми ручонками и шевелилипальчиками. И все смотрели снизу вверх удивленными глазами. А отецразбивает голову о кирпич тут же рядом и все разбить не может. А дети невидят и неустанно шевелят пальчиками.

Санька дернулся на стуле, стряхнул сон. В столовой спокойным басомчасы пробили шесть. Санька закурил, глянул на Алешку: на белой рубахерезким квадратом чернела револьверная ручка. Санька представил, как Алешкакрепко в руке сожмет эту ручку и будет тыкать, тыкать пулями, как он давечатыкал пальцем в воздух остервенелой рукой. Вот наступают, толпой наваливаютчерные шинели, а он... И Санька представлял себе, как Алешка один стоит, испирало дух, дышал часто. Вот схватят, топчут каблуками... У Саньки рукидергались, расширялись глаза, сжимались зубы. Потом отходило. Теперь он ужевидел, что не Алешку, а его, Саньку, обступили, и уже морды у городовыхсводит судорогой, сейчас в зубы... держат за руки... Санька поводилплечами, отмахивался головой. И прошипел вслух:

- Сволочи!

Санька встал. Ему хотелось вытянуть у Алешки из-за пояса браунинг ихоть подержать, зажать в руке черную рукоятку. Он сдавил в руке холодноестеклянное пресс-папье, сдавил так, что полосы остались на руке.

Далеко в кухне осторожно щелкнула дверь: Марфа с базара. Санькаперевел забившийся дух и зашагал по ковру.

Зубы

БАШКИН шлепал по лужам без разбора, спешил скорей отойти от приятелей.Ему нравилось, как он здорово кончил, и теперь боялся, чтоб не крикнуличего вдогонку. Он завернул за первый же угол.

Люди с правами его злили - за собой он не чувствовал этих прав. Онсбавил ход и сказал вслух:

- Обыкновенное туполюбие. Раздутая в чванство бездарность.Без-дар-ность, - крикнул Башкин громко, на всю улицу. - Цельная натура, -злился Башкин, - баран с крепким лбом, который долбит встречных, заборы,фонарные столбы, - для таких все удивительно ясно!

Башкин думал словами, как будто он произносил речь перед толпой ихотел доказать этой толпе, что цельные натуры - это идиоты, в том числеэтот здоровый дылда, что собирался ему дать по морде. И пусть, пожалуйста,не хвастает своей цельностью. Цельней осла все равно не будут.

- Идиоты, форменные идиоты, - говорил Башкин вслух. Он старалсяговорить спокойно и веско. Примерил баском и завернул кругло "о".

- Идиоты! о-оты!

Через минуту Башкин уже думал, что этот студент не посмел бы и думатьдать в морду, если бы он, Башкин, был бы атлет. Мускулы шарами, как арбузы,в рукавах перекатываются. Надо заниматься гимнастикой.

Башкин остановился и выкинул руки в стороны, как делал это нагимнастике в училище.

- Раз-два. Вперед, в стороны... Завтра куплю гири и начну. , Он сновапошел, размеренно и широко шагая. Он чувствовал, что устал от бессоннойночи. "Нет, не надо гирь, - думал Башкин, - просто: говорить всем, что онзанимается гимнастикой и выжимает два пуда".

У ворот он нащупал в кармане гривенник и коротко ткнул в звонок.Пришлось ткнуть еще и еще.

"Обозлится дворник, обозлится, - думал Башкин. - Но мог же я в самомделе быть занят ночью важным делом. Мог дежурить у больного: до дворниковли? Тоже, скажите". И вслух сказал:

- Скажите, пожалуйста.

Башкин поднял голову и выпятил грудь. Во дворе резко хлопнула дверь изашаркали тяжелые сапоги.

Башкин видел сквозь глазок в ворота, как шел дворник в белье, накинувна голову рваный тулуп.

Башкин ткнул гривенник в ладонь дворнику.

- Скажите, правда у вас болят зубы?

- Эк ты, черт проклятый, - ворчал дворник, тужился повернуть ключ.

- Мне почему-то кажется, что у вас болят зубы, - говорил Башкин,удаляясь от дворника. - Это ужасно мучительно, - говорил Башкин и вступил вчерную дыру лестницы.

Сзади шаркали тяжелые сапоги по камням.

Альбом

БАШКИН жил у вдовы-чиновницы, у пыльной старухи. Старуха никогда нераскрывала окон, вечно толклась в своей комнате и перекладывала старыеплатья из сундука в комод, из комода встарый дорожный баул, шуршалабумагой. Пыль мутным туманом расползалась по душной квартире. Махоркой,нафталином и грустным запахом старых вещей тянуло из сырого коридора.Казалось, старуха каждый день готовилась к отъезду. К вечеру уставала, и,когда Башкин спрашивал самовар, с трудом переводила дух и всегда отвечала:

- Да повремените... нельзя же все бросить, - и снова пихала слежалоестарье в сундук.

Три замка было в дверях у старухи и три хитрых ключа было у Башкина.

У себя, в узкой грязненькой комнате, Башкин зажег свет и присел кписьменному столу. Он осторожно вытянул ящик стола, пощупал внутри рукой ивынул конверт. На конверте крупным почерком было написано:

"Отобрано у Коли, 27/II.

Башкин спустил штору, оглянулся на дверь и бережно достал из конвертаоткрытку. Это была фотография голой женщины: на ней были толькокавалерийские ботфорты с шпорами и задорное кепи поверх прически. Онаулыбалась, длинная папироска торчала во рту.

Башкин взял со стола большую лупу и стал разглядывать открытку,отодвигая и приближая.

Он приоткрыл толстые губы и прерывисто, мелко дышал.

Он рассматривал фотографии одну за другой; лупа подрагивала в руке.

Эти открытки он выписал по объявлению: "Альбом красавиц - парижскийжанр", выписал "до востребования", на чужое имя. На конверте он написал,что отобрано у Коли.

"А вдруг попаду в больницу и будет здесь кто-нибудь рыться? Илиобыск?"

Коля был ученик Башкина. Да мало ли их, Коль всяких, Башкин знал, чтоему говорить в случае чего.

Что-то стукнуло за стеной, заворочалась старуха. Башкин быстро сгреботкрытки и смахнул в ящик. Прислушался. Сердце беспокойно билось.

"Да что такое? - думал Башкин. - Чего я в самом деле? Наверно, у этих,у маститых, у старика Тиктина, например, порыться - и не такие еще картинкинайдешь. Ходят "воплощенной укоризной", светлые личности, а сами, наверно,тишком, по ночам, не то еще... Скажи, каким пророком смотрит".

Башкин вызывающе, нагло глянул на портрет, что на двух кнопках виселнад кроватью.

"Для лакеев нет великих людей, - шептал Башкин, - потому... потому чтотолько они-то одни их и знают по-настоящему. И великим людям это оченьдосадно. Чрез-вы-чай-но".

Башкин порывисто полез в стол и вытащил оттуда тетрадь. Сюда онзаписывал мысли. Он написал:

"Великим людям досадно, что лакеи их отлично знают".

"Досадно" подчеркнул два раза.

Башкин собрал открытки и стал аккуратно всовывать в конверт. Он ихчасто пересматривал и теперь только заметил, что одна из красавиц былапохожа на знакомую учительницу рукоделия. Башкину стало неловко, что онаголая. Он теперь думал об учительнице: что она стареет, что отжила свойбабий век, что она пудрится дешевой пудрой и сама делает воротнички. Емупредставилось, как она по утрам торгуется с зеркалом, как ей больно, чтоничем не вернешь красоты, а на эти остатки никто не позарится. Разве изжалости. Он знал, как она пытается утешить себя, что она зато труженица. Иему так захотелось, чтобы учительнице было хорошо, а не горько, что слезыпоказались у Башкина на глазах. Он почувствовал, как теплая капляпокатилась по щеке. И сейчас же отвернулся к зеркалу, стараясь удержатьвыражение лица. Выражение было грустное, доброе.

"Нет, я все-таки хороший человек", - подумал Башкин и сталраздеваться.

На дворе уж светало. Мутно светало, через силу.

Стружка

ФИЛИПП Васильев был токарь по металлу. Неплохой токарь - три сполтиной зря не дадут. Мастер говорил про него:

- Даром, что молодой, а большой интерес к работе имеет.

Васильев знал, что мастер его хвалит, и хотелось, непременно хотелось,чтоб самому услышать, чтоб мастер в глаза признал его, Васильева, лучшимтокарем в заводе.

Мастер был усатый, мрачный, тяжелый, многосемейный человек. На словабыл скуп. Ходил по мастерской, жевал губами, руки за спину, и всепоглядывал. Спиной мастеровые его взгляды чуяли, не оглядывались, а толькониже наклонялись к работе.

Сдает мастеровой работу, Игнатыч обведет глазом, как будто рукойобгладит, а на мастеро-вого и не глядит, пожует губами и буркнет: "Ладно".Мастеровой дух переведет. А уж если глянет на мастерового, то так, чтотолько б на ногах устоять, - как будто крикнет на весь завод: "дурак ты искотина", - уж мастеровой хватает вещь, уволочь бы куда и самому бы с глаз.

Вот этого-то Игнатыча и хотел Васильев разорить на похвалу.

Все знали, что Игнатыч - любитель церковного пения и сам поет в хоре вПетропавловской церкви. А после обедни иногда заходит. И больше в ресторан"Слон". Васильев всю неделю старался. Все точил своими резцами, которыеберег и прятал. Точил как на выставку. И везло. Везло потому, что уВасильева был "талант в руке", всем естеством чувствовал размер. Он быстро,грубой стружкой, обдирал работу, не подходил, а подбегал к размерувплотную.

Шлепали ремни в мастерской, по соседству в монтаже звонко тявкалимолотки. Филипп ничего не слыхал. Звуки были привычные, и он был над своимстанком в тишине и один. Равномерно журчали слева шестерни перебора.Оставались доли миллиметра, оставалась последняя стружка и начисто пройти смыльной водой. Васильев, не глядя, толкнул над головой деревянный рычаг,перевел ремень на холостой шкив. Замолчали шестерни, и для Филиппа насталаглухая тишина. Он вытянул свой ящик, черный от черного масла, как отчерного пота, и достал оттуда заветный резец. Он, прищурясь, осмотреллезвие, блестящее, заправленное, и стал устанавливать его, нахмурясь,напряженно.

Он устанавливал резец, почти не дыша, шепотом поругиваясь. Вот, вотоно! Он затаивал дыхание, как стрелок перед спуском. Готово! Васильев, ужбольше не глядя, затянул ключом гайки, накрепко, насмерть. Теперь пойдеттонкая, как бумажная лента, стальная стружка и под ней блестящаяповерхность, глянцевитая, как шлифованная, и это должен быть размер. Ноесли перебрал? Тогда весь блеск и торжество позором навалятся на Филиппа, иему... нет, уж ему-то не простят! Больно уж он хлесткий. Затюкают и годпоминать будут.

Васильев ткнул рычаг над головой, и осторожно зашептал перебор.

Стружка широкой упругой лентой пошла от резца, завернулась в блестящуютрубку и поползла со станка. Васильев пристально глядел, глаз не спускал сработы, как будто нужно было присматривать за стружкой, - теперь все шло ужбез его воли, как бильярдный шар после удара.

Васильев волновался, потому что он всегда работал с риском, он ходил усамых пределов.

Васильев не видел, как проходили мимо товарищи, как подмигивали, глядяна напряженное лицо Васильева, - ишь, старается! - на грузную фигуруИгнатыча с руками за спину; Филипп издали учуял, учуял боком глаза, -Игнатыч глянул искоса и буркнул:

- Что, уж второй?

И Васильеву было лестно, а он только кивнул головой, будто ему этовпривычку, сейчас, видишь, занят, валит дальше.

"То-то огонь-парень!"

Васильев смерил. Он мерил с трепетом, как игрок открывает карту.

"Чок в чок! Что и надо!"

Филипп весело вздохнул, сделал беззаботный вид и глянул на соседей.

"То-то дураки-ковырялы".

И ему хотелось, чтобы сам Игнатыч ему в лицо прямо сказал, что онмолодец, аккуратист и первый в заводе токарь.

"Слон"

В ВОСКРЕСЕНЬЕ Васильев пересчитал еще раз получку. Три с полтиной онтуго завязал в узел в платок, в красный, с белой каймой; остальные деньги -закопал в табак на дно коробки. Надел чистую рубаху, однобортную тужурку сраковинками вместо пуговиц. Оглядел ноги в новых ботинках.

- Всегда, сволочи, шов скривят. Работа называется, - поворчал,нагнулся и подавил пальцем кривой шов. Васильев жил в комнате у вдовойсестры.

- Аннушка, ты прибери и не зажигай ты, Бога ради, лампадку эту, шут сней. Дух от нее, что в кухне.

Васильев стеснялся, что, если придет кто из товарищей и вдруг лампадка- сейчас скажет с усмешкой:

- Религиозный? Крепко Бога боишься?

И придется извиняться, что сестра, мол; что с бабой поделаешь! ТогдаВасильев ругался в "богов с боженятами" и поглядывал на товарищей.

Филипп обтер рукавом свою фуражку с прямым козырьком, подул на донышкои приладил поверх прически. Во Второй Слободской чуть поскрипывал новымиподошвами и свернул к церкви Петра и Павла.

Солнце стояло высоко, было тихо, празднично, и смирно грелась насолнце пустая улица. Петропавловская церковь была нарядная, улыбчатаявнутри церковь. Голубой с золотом иконостас и наивные цветные стекла вокнах. От них чистые цветные пятна ложились на белые женские платки, иладан переливал разноцветным облаком, торжественным и задумчивым.

Васильев быстро оглянулся, не видит ли кто, и юрко шмыгнул на паперть.Солнце косило из окон цветными полосами, и блестели праздничные тугиепрически, платки, а где-то впереди колыхались над толпой перья на шляпе.Чинной строго стояла толпа, все ждали херувимскую. Строгое молчаниезатаилось. Чуть слышно регент дал тон, и свежим дыханием вошел в церковьтихий аккорд. . Люди перевели затаившийся дух, закрестились руки.

Васильев старался уловить в хоре голос Игнатыча - это он, должно быть,басом выводит: "о-о". Но хор пел вольней и вольней, и Филипп уж не старалсявысмотреть Игнатычев голос, слушал, смотрел на свечи, на радостныйиконостас, на лампадки, как слезы. Филипп даже чуть было не перекрестилсяза соседом. Поднял уж руку, да спохватился и поправил прическу. И он стал вуме отговаривать себя от Бога.

"Какой есть Бог? - думал Филипп. Крепко подумал, даже озлился. - Еслиб был Бог, так стал бы он смотреть на безобразия, что по всей землетворятся. Человек безвинно погибает, а ему хоть бы что. Все может, а ничегоне делает. Давно такому Богу пора расчет дать. - И Филипп с усмешкойпоглядел на сосредоточенные лица соседей. - Поставил свечку в две копейки идумает себе два рубля вымолить. Держи, брат, карман!"

Хор смолк, и только одна басовая нота густо висела в воздухе. Филиппузнал: "Игнатыч орудует".

Нота была точная, круглая, ровная.

Обедня отошла, и толпа двинулась вперед, где с амвона протягивалседенький священник крест. Хор гремел победно.

Филипп не сводил глаз с маленькой дверцы, что вела с хоров на паперть.Повалили певчие. Вот и Игнатыч в полупальто и вышитой рубахе. Он что-тоговорил регенту, маленькому, щупленькому, с козлиной бороденкой; они,видимо, спорили. Они выходили деловито, не крестясь, и Филипп слышал, какрегент кричал Игнатычу:

- Да я-то тут при чем? Дьякон режет, занесло его, дисканты рвутся, авы свое да свое...

Они долго стояли без шапок на ступеньках церкви, и толпа прихожанобмывала грузную фигуру Игнатыча и отрывала, сбивала регента. Его уносилопотоком, Игнатыч удерживал за рукав.

Наконец они надели шапки и пошли рядышком к воротам ограды.

Васильев, не спеша, обошел их. Поровнялся и отмахнул фуражкой.

- Петру Игнатычу мое почтение, - и когда Игнатыч взглянул, добавил,чтоб закрепить: - С праздником.

- Ага, здорово, - сказал Игнатыч и удивленно глянул на Филиппа, - тычего же?

- А послушать.

- Да и лоб-то не грех перекрестить, пожалуй.

Тут уж Филипп неопределенно мыкнул и прошел вперед.

Он долго покупал семечки у торговки и видел, как мастер с регентомпрошли, и прошли не иначе, как в "Слон".

Шли они медленно, резонились о чем-то по хоровой части, Игнатычнапирал и сбивал регента с панели.

Васильев обогнал их, чтоб первому прийти в "Слон", чтоб не подумали,что увязался.

Ресторан "Слон" размещался в двух этажах. Внизу были стойка, машины,столы с рваной клеенкой. Парно, душно, хрипел орган, надрывались голоса,брякала посуда. Тут было дешево и всегда пьяно. Но верх был тихий.

Там была у стены особая музыка - ее заводили за пятак, и она игралазадумчиво, мелодично, как будто капает вода в звонкую чашу. Это был большойигральный ящик, какие бывают в детских шарманках. Столы здесь были соскатертями, с бумажными пальмами, на стенах картины в розовой кисее от мух.

Когда Филипп поднялся наверх, там было еще пусто. В конце зала устолика с тарелками сидел половой и заботливо вырезал перочинным ножомкукиш на деревянной палке. Из-под пола едва доносился гул машины и гомонголосов.

Васильев степенно уселся за столик, огляделся и постучал человеку.

- Сей минут, - крикнул человек, привстал и что-то наспех доковыривалножиком. Стряхнул с фартука стружки и раскидистой походкой с трактирнымдостоинством пошел к Васильеву.

- Заведи-ка машину, - сказал Филипп.

- Музыку, - назидательно поправил половой. - Пятачок стоит,известно-с? А что поставить?

Он мазнул рукой по соседнему столику и шлепнул грязным листком под носФилиппу.

- Прейскурант - по номерам можно.

- Пятый, что ли, номер вали, - приказал наугад Васильев, - и бутылкуКалинкина.

Официант завел, и грустно закапала ария из "Травиаты".

Снизу вдруг ярко громыхнула машина, рванул густой рев голосов,хлопнула дверь: регент с Игнатычем поднимались, все еще споря.

Игнатыч увидел Филиппа, мотнул в его сторону головой и шутливопробурчал:

- Что ты панихиду такую заказал? Надо было второй поставить.

"Клюнуло", - подумал Филипп. Игнатыч угощал регента. Но регент, видно,спешил, и мастер наспех подливал пиво в недопитый стакан. Регент поминутночокался и глядел на часы.

Филипп спросил полдюжины и две воблы - он рисковал: мастер мог уйти срегентом.

Но регент снялся один. Он суетливо дергал часы из чесучевой жилетки иприговаривал:

- Так в среду на спевочку, не опаздывайте, в среду, значит, вечерком,на спевочку. Покорно благодарю. - Он засеменил к выходу и дрябло застукалпо ступенькам.

- Жена у него с характером, - подшутил вдогонку Игнатыч и подмигнулполовому.

- Бывают женщины, - громко сказал Филипп от своего столика и обернулсяк Игнатычу.

- А ты женатый? - спросил Игнатыч. Он все еще улыбался - таким его невидел Филипп в заводе никогда.

- Холостой, слава Богу, - сказал Васильев.

- Видать, вишь огородился. - И Игнатыч кивнул на пол-дюжину, чтостроем стояла у Филиппа на столике.

- А подмогите, Петр Игнатыч, - сказал Васильев, привстал и выдвинулвторой стул.

- Ну, уж не обидеть... разве одну. Получи! - Игнатыч кинул трешкуполовому и, переваливаясь, засопел через зал. - Так холостой, говоришь? -сказал Игнатыч, масляно улыбаясь. - Ухажер, значит? - и лукаво сощурился.

- Я и по этой части справный.

- А по какой же ты еще справный? - Игнатыч отхлебнул пива и всеприятного ждал, улыбался.

- А по своей, по токарной, по мастеровой. - И глянул в глаза Игнатычу,так свободно глянул, немного с вызовом.

И сейчас же стерлась улыбка с Игнатыча, опять он посерел, как вмастерской.

"Поспешил, поспешил, - думал с испугом Филипп, - перебрал, запорол вседело"

Игнатыч посмотрел на воблу, допил стакан, стукнул донышком об стол.

- Ты что ж это, на прибавку, что ли, набиваешься? Так, брат, оно неделается! - и повернулся на стуле к половому: - Что ты сдачи-то, ай заснул?

Игнатыч встал и пошел навстречу официанту. Филипп смотрел ему в спину.Народ уже начал прибывать. И в бильярдной метко щелкали шары.

"И верно говорят - все они сволочи, мастера эти, - думал Филипп. -Человек перервись тут, а он об одном думает, кабы кто прибавку... Да начертовой она мне матери!"

Музыка трогательными тонкими звоночками кончала свой номер.

- Запорол! Перебрал, - сказал Филипп и больно стукнул кулаком о крайстола. Звонко охнули с испугу бутылки.

Баба

- ПОДАВАТЬ, что ли? - крикнула Аннушка. Филипп хлопнул дверью.

- С обедом она своим! - Наступил в потемках на калошу и швырнул ногой,так что в конце коридора шмякнула в дверь. И повалился на койку, в чем был.

Аннушка вошла босиком, стала у накрытого стола.

- Обедать-то будешь?

- К чертям с твоими обедами! - из-под фуражки огрызнулся Васильев.

Аннушка обиженной рукой стала собирать тарелки, загребла их охапкой -все сразу и боком вышла в двери.

- Вот уж верно: паразиты трудящихся масс... - шептал Филипп это промастеров, заодно и на Аннушку немного. В глазах все стояла толстая спинаИгнатыча, как он от стола повалил к выходу. - Из нашего ж брата, а запятьдесят целковых лишних он уж пес хозяйский. Что фараон - одна цена. Всемвам будет... Всем, всем, голубчики, - сказал Филипп. Кинул фуражку на столи закурил.

Когда стало темнеть, Филипп накинул пальто, снял с гвоздя чернуюпрошлогоднюю шляпу и пошел со двора. У ворот сидела на лавке Аннушка,грызла подсолнухи, болтала ногой и вбок глядела.

Филипп сказал:

- К вечеру достань большой самовар, взогрей: у меня гости будут.

Аннушка не повернулась, а чуть подняла голову в небо.

- Поняла? - сказал Филипп и зашагал прочь.

Филипп шел в город, в городе горели уж на улицах газовые фонари, иМосковская улица поднималась вверх, светилась двойным рядом. А над городомдышало туманное зарево от освещенных улиц. Гулянье только начиналось, имолодые парнишки попарно шли следом за подружками, и начинался разговор,через голову, бочком, смешками, словечками. Хозяйки сидели за воротами,смотрели на парочки, смеялись, раскачивались.

Филипп деловым шагом резал дальше и дальше, туда, в город.

В городе стихал уже грохот пролеток. Угомонилась деловая езда. Наостановке с бою брали вагон загородной конки. Веселые барышни в дешевыхшляпках и ухари конторщики в шляпах набекрень пирожком, с лакированнымитросточками. Они так были похожи друг на друга, что Филипп подумал: "Какони не путают своих писарей, хохотушки-то эти?"

Кучер нахлестывал лошадей. Обвешанный людьми, живая куча-вагондвинулся. Толпа не попавших махала зонтиками уезжавшим. Народу прибыло. Вэту-то гущу и вмешался Филипп. Он закурил и стал под навесом станции.

Второй вагон ушел с криком и гомоном.

- Здорово! - К Филиппу подошел молодой человек в кепке, в пиджакеповерх черной рубашки. - Давно?

- Вот второй вагон, - Филипп бросил окурок. Они вышли из толпы и неспеша пошли по тротуару.

- Дмитрий уехал, - вполголоса сказал человек в кепке, - полет надобыло сделать. К вам нынче другого пришлют. Есть одна товарищ.

- Баба, значит? - Филипп даже назад откинулся. - Это, знаешь, Фома,дело слабое.

- Брось - слабое. Другая, знаешь ты, баба... А не пойдет дело,переменим. Ребята-то сойдутся ли?

- Это уж будь покоен. Это у меня во! А за ней-то, за бабой, чисто? -Филипп глянул на Фому, переждал чуть. - А то у меня, знаешь, аккуратностьчтоб - за первый долг. Ведь семь месяцев работаем, - наклонился Филипп ксамому уху, - и хоть бы того - тень какая. То-то, брат. - И Филипп тряхнулвверх головой.

- Направо идем, - сказал Фома, - она в скверике ждет, вроде свиданье.Здорово образованная.

В скверике было полутемно. Тихие деревья отдыхали и, казалось,смотрели вверх, в небо. В темноте на скамейках густо чернели люди, по пескушаркали ноги, и липкое гудение голосов, громкого шепота, плавно понизу, авверху пристально горели крупные звезды.

Фомка шел по дорожке, вдоль круто подстриженных кустов, и вглядывалсяв людей на скамейках.

Вдруг он стал. Стиснутая соседями, на скамейке сидела женщина вкружевной косынке на голове.

- А здрасьте! - весело сказал Фома и потряс кепкой в воздухе. - Непройдете ли с нами для воздуху? Наденька встала.

- Будьте знакомы. Наденька протянула руку Филиппу. Филипп спешилвывести бабу на свет, к фонарям, чтоб поскорей глянуть, что она такое.

- Не идите так скоро, - сказала Наденька.

Голос сразу понравился Филиппу. Мягкий и настойчивый. Филипп сбавилшаг. Молодой человек в кепке отстал и растаял в народе.

Пустырь

ВЫШЛИ на улицы. Из окон кофеен выпирал на улицу свет, меледили тенямипрохожие. Что ни фонарь - Филипп взглядывал на Наденьку.

"Что-то будто постная какая-то", - думал Филипп. Наденьке от взглядовбыло неловко, и она смотрела то под ноги, то поворачивала головку всторону, и все не знала, как ей быть: деловито-строго, как учительнице, илиприветливо, по-товарищески. Филипп ждал, Наденька все молчала. Уже прошлото время, когда надо начинать разговор, и оба поняли, что разговора небудет. Наденька шла и все вертела головой.

"Гордится", - подумал Филипп. Яркий свет от витрин упал на Наденьку,осветил ее, с ног до головы обдал. Филипп увидал, что Наденька покраснела,что пышут Наденькины щеки.

И Васильев сразу понял:

"Это она меня стесняется". И спросил участливо:

- Вы в наши края первый раз, можно сказать?

- Да, тут я не была, - сказала Наденька, не поворачиваясь.

Сказала так, как будто она бывала уж в других местах и по таким делам.Ей не хотелось, чтоб знали, что она в первый раз.

- А у нас на Слободке хорошо, все свои ребята живут, заводские. Тольконарод малосознательный, - сказал Филипп солидно. - Темный, можно сказать,вполне народ.

Наденька молча кивнула головой и вспомнила, куда она положила бумажкус цифрами.

"Главное - цифры, - думала Наденька, - цифры всего убедительней".

- А про что вы им нынче будете говорить? - спросил Филипп. Филиппчувствовал себя как антрепренер, который ведет гастролера, и спрашивалпрограмму. Он не особенно надеялся на Наденьку.

- Я наметила о косвенных налогах и вообще о налоговой системе русскогоправительства. О том, что налоги, главным образом... Нам направо?

Улицы уже кончились, и далеко остался позади последний фонарь. ПередНаденькой была темнота, и вверху звезды мигали и щурились.

- Вот этим пустырем и пройдем, - сказал глухо Филипп. - Это я дляпроверки: не увязался ли кто? Гороховая личность, знаете? Тут темно, онпобоится нас потерять и будет нагонять, а мы и услышим.

Васильев шагнул в темноту, вперед. Наденьке было жутко. Одной с этимнезнакомым. Черт ведь его знает.

- Вы смело за мной, на слух, по шагам, - сказал из темноты голос.

Наденька встряхнулась, пошла. Пошла широкими шагами по каким-то мягкимкочкам. Они молча прошли шагов сто. Васильев стал. Наденька остановиласьтоже. Заколотилось сердце - что он сейчас будет делать? "Какая я дура, чтопошла сюда", - подумала Наденька.

Наденьке показалось, что рабочий прилег, может быть, крадется.Наденька прыгнула в сторону.

- Да тише, - досадливо шепнул Филипп. - Ну, нет его, чисто за нами, -сказал он громко. - Теперь можно говорить. Идемте. - Он опять пошел вперед.Наденька перевела дух. - Это насчет налогов, конечно, следует объяснить,какая тут хитрость подведена. А только это, товарищ, уж тем, что дошли дочего. А этим ребятам надо полегче, что поближе, про свое. Сказать бы протех, что управляют вот ими, то есть нами, сказать, рабочими.

- О роли либеральной интеллигенции? - спросила Наденька, она все ещетяжело дышала.

- Да нет! - с досадой сказал Филипп. - Этого они тоже не понимают Авот про мастеров хотя бы. Мастеров! Знаете? Такая сволочь, извините,бывает. Это ж самые гады и есть для рабочего человека. Самое что не можетбыть хуже.

Филипп шел впереди. Он не видел Наденьки и еле слышал ее шаги -мелкие, сбивчивые, и говорить было в темноте легко, вольно, как одному.

- Поставят вот такое чучело над тобой, накинут ему полсотни рублей, иходит он по мастерской, глаза выпуча. А чуть что - гляди, либо сбавит, либопрямо за ворота и шабаш. Разъелся, что паук.

Наденька, спотыкаясь, семенила сзади, по мягким кочкам. Она бояласьпотерять в темноте Филиппа.

- А налоги - это что? - слышала она голос впереди. - Это уж когдачеловек войдет... налоги там... локаут и все такое... А надо начинать чтоближе, со сволочи этой... Поразъедались. Как боров... и руки за спину...

- У меня намечено, - говорила Наденька, запыхавшись. Филипп зло ибыстро шагал вперед. - У меня на сегодня... а если успею, то я скажу ио.... о той роли... которую...

Наденька всю неделю готовила материал по косвенным налогам. Бумажка,где выписаны какие-то миллионы, была у нее запрятана в юбке, а про мастеровНаденька не знала, ничего не знала. И почему это он распоряжается?

- Баба! - сказал шепотом Филипп, с сердцем сказал и оглянулся втемноте на Наденьку.

Пустырь кончался, и впереди стали видны светлые оконца слободскихдомов.

Усмешка судьбе

ВИКТОР сидел в гостях у пристава. Семья пристава была на даче, иквартира захолостела: пыль и неурядица легли на всю обстановку.

В кабинете на подоконнике стояли тарелки с объедками от обеда. Написьменном столе на газете пухлой горкой лежал табак. Пристав врасстегнутом кителе ходил по грязному ковру и поминутно скручивалпапироски. Вавич сидел на кожаном диване и слушал пристава.

- Что главное? - спрашивал пристав. - Вот скажите мне: что главное? -Пристав затянулся, остановился перед Вавичем, расставив ноги. Левая рука заподтяжкой. Пустил дым в потолок. - Не знаете? Главное - вид. Вид - главное.- Пристав зашагал. - Полиция - это лицо города. Ну, въезжаете вы в город.Что вам в глаза бросается? Городовой. Если вот этакая замухрышка закорючкойтакой стоит, - пристав скрючился и скривил старческую гримасу, - ну, что?Город это? Сразу и решаете - мразь, а не город. Тетюши! А вот стоит молодецэтакий, - пристав выпрямился, - аккуратно одет, амуниция, - пристав провелрукой с плеча по животу, - этак орлом глядит. Ого! Вы подумаете, наверно,наверно, подумаете: ого-го! Да возьмите любой снимок. Кто стоит впереди?Ну, вид города, какого хотите? - Городовой! Граждане могут быть какиехотите, это случайные зеваки. Ну а если на первом плане какой-нибудьзолоторотец с обмызганной селедкой на правом боку - это уж извините,извините меня.

Пристав замахал руками и отвернулся, как будто Вавич собиралсяспорить.

- Ну хорошо. Вот вы околоточный надзиратель. Стоите дежурным на углу.Как вы будете стоять? Встаньте, встаньте, покажите. Бросьте папироску, - ипристав дернул Вавича за рукав.

Вавич встал. Встал по-солдатски.

- Ну и глупо! - Пристав фыркнул и махнул рукой. - Вот, глядите!

Пристав стал, отставя вперед левую ногу, чуть подняв вверх подбородок,правую руку зацепил большим пальцем за пояс брюк, левой рукой он как будтопридерживал ножны невидимой шашки.

Постоял так минуту.

- Вот надзиратель! - сказал пристав. Он отшагнул и указал на место,где только что стоял надзирателем. - Вот-с: картина! Ну, станьте.

Виктору было до слез неловко принимать позу, но он все же встал. Несвободно, но так, как стоял пристав.

- Взгляд, взгляд надо! Готовность и усмешка судьбе. И, батенька,одеваться, - продолжал пристав, когда красный Вавич сел на место, -одевайтесь с иголочки, с ниточки, и чтоб на вас ни пылинки, ни пятнышка.Дадут вам самый завалящий околоток, Ямскую слободку какую-нибудь, - и тамвы франт. Ботфорты носите - глянц, кавалерийский корнет. Начальствопроездом глянет и, будьте покойны, скажет: да такому квартальному тут неместо.

Пристав затеребил табак на столе, стал курить папиросу.

- Кителя - как снег, как мелом натерты. Фуражку три месяца проносил -вон к черту. Помните, что вы - лицо города!

Приезд или встреча. Кого в наряд? Самого нарядного. А у вас и фигура.У вас есть фигура.

Вавичу теперь самому захотелось встать, отставить ногу, палец за кушаки усмешку судьбе изобразить.

- И вот запомните, что я вам скажу, молодой человек: два главныесвойства, два качества - решительность и галантность!

Пристав резко повернулся на каблуках и подошел к окну.

Виктор робко пыхтел папиросой. Вдруг пристав подошел вплотную кВиктору, наклонился и свирепо нахмурил брови. И, махая указательным пальцемперед самым носом Вавича, пристав прохрипел:

- Только надо знать, когда пустить одно и когда применить другое.Божже вас упаси перепутать! Божжже вас упаси, - махал пристав пальцем.

Вавич не решился попятиться.

- Так-с, - сказал пристав облегченно, - а теперь покурим.

- Да, да, - говорил Виктор, - вот только кончатся лагери, и я в запас.

- И отлично, и поезжайте. В своем городе - неудобно. Связи старые, этоможет стеснять при исполнении обязанностей. Всякое, знаете, может быть.

- Вы писали уже? - спросил Вавич.

- Это уж не беспокойтесь, это уж все будет сделано. Коли я сказал -место за вами.

- А все-таки: чиновники? полицейские - чиновники? - вдруг спросилВиктор.

- М-да! Конечно. Чины здесь гражданские, - раздумчиво ответил пристав.

В это время тяжелые сапоги затопали у порога.

- Кто? - гаркнул пристав.

- Гольцов, ваше высокородие!

- Чего принесло? - пристав сунулся к двери.

- Игнатов вроде горит.

- Какой Игнатов? В каком роде? - встревожился пристав.

- У москательщика Игнатова вроде пожар.

- Так и ждал, давно ждал. Ишь ведь, и погоду выбрал. Вели подавать,еду. - Пристав стал торопливо застегивать китель. Городовой просовывал подпогон портупею. - Простите! Вот изволите видеть. Всегда на посту. Поцелуйтеручку Аграфене Петровне! Живей, дурак, шапку, - крикнул пристав городовому.

Виктор вскочил.

- Честь имею, - козырнул в дверях пристав. У крыльца городовойподсаживал пристава в пролетку, и Виктор слышал, как он рявкнул в ответ:

- Так точно! Страховой на даче-с.

Дождь

ТАИНЬКА шла в аптеку - кончились мамины капли. Был грустный, тихийвечер - осень вступала на небо. Ровным потолком стояли облака, и падалиредкие капли, как задумчивые слезы. Таинька спешила поспеть до дождя и всеже шла в дальнюю аптеку: посмотреть на народ. Тумба с афишами стояла науглу главной улицы. Деревянная, вся отвалилась назад, стояла, как баба взаплатах, выпятив вперед пузо.

Таинька глянула. Свежая афиша на желтой бумаге:

Концерт

Бенефис оркестра драматической труппы.

Таинька остановилась. Что-то стукало внутри.

Капельмейстер Дначек - рояль... сюита и что-то по-французски.Скрипка... вот,вот. Флейта - И. Израильсон, Шопен...

Дождь темными пятнами ударял по бумаге, а Таинька все стараласьр��зобрать французские буквы. В Дворянском собрании, в среду. Таинькапобежала в аптеку, не слышала, как дождь мочил ее, капал на открытую головуи свежей струей холодил темя.

Побежала назад и снова стала у тумбы, - бумага совсем почернела,вымокла, но Таинька увидала: И. Израильсон - флейта.

У Таиньки было спрятано два рубля, и Виктор еще брал у нее полтора.Таинька посмотрела в комод, на месте ли деньги. Таинька забегала дома,захлопотала около больной, стала пыль вытирать, цветы полила два раза, какбудто гости сейчас, сейчас приедут, а у ней не готово.

Таинька самовар в кухне ставила проворной, торопливой рукой.

Вошел Виктор - мокрый, грязь на сапогах, и рубаха облипла, обрисовала,как голый. Стал обтирать сапоги, спиной к Таиньке.

- Даешь честное слово? - звонко сказала Таинька, словно решилась начто. Виктор голову назад выворотил.

- Секрет? Не скажу, ей-богу. У тебя секреты, точно поповна какая

- Нет, а сделаешь? Дай честное слово.

- Ты говори - что, а то опять, как тот раз...

- Тебе ничего не стоит, говори: честное слово.

- Ну, расчестное. - Виктор бросил в угол тряпку и стал, растопырягрязные руки, перед сестрой.

- Я тебе дам два рубля, - Таинька оглянулась на дверь, - и ты у менярубль брал. Виктор кивнул головой.

- Ну, вот. Купи мне билет... на концерт... на все деньги, в самыйпервый ряд.

- А, вот что! - Виктор махнул рукой и забренчал в углу умывальником. -Вот приедешь ко мне, - говорил Виктор, не глядя на Таиньку, - так... так...того... хоть каждый день в театр.

- Ты чего это?

- А чего? Ничего: поступаю чиновником. Не здесь, конечно, не в нашихТетюшах этих.

- Говори, - сказала Таинька, - врешь. - Она махала самоварной трубой,и дым шел прямо в кухню. - Нет, а сделаешь, сделаешь, Витя? Только в самыйпервый.

В это время вошел старик.

- Дура, что ж ты - тараканов выкуривать? Самовара тут поставить неумеют... в этом доме.

Он вырвал у Таиньки трубу и стал старательно рассматривать, какойстороной надеть. Таинька выхватила и влепила трубу на место. Виктор пошелпереодеваться.

Он слышал, как бурчал отец, выходя из кухни:

- Да врет он тебе. Глупости. Какой там - чиновником...чино-о-овником!

Помпеи

К ЧАЮ Виктор вышел в белоснежной рубахе, туго стянутой в талии. Тугиескладки чуть петушком торчали сзади. Мокрые волосы лежали липким пробором.Лицо у Виктора было строгое, даже немного надменное.

Старик сидел в креслах и в ожидании своего большого стаканастарательно размазывал масло по ломтику хлеба. Таинька из-за самоварапоглядывала на Виктора быстрыми глазами.

- Нет, нет, - вдруг поднял руку Виктор, - сахару не клади, я самположу.

Таинька удивилась, осторожно передала стакан.

- Благодарсте, - сказал церемонно Виктор. Виктор положил кусок,другой, - всегда пил с двумя, - а третий, морщась, стал ломать пополам.

Таинька смотрела, посмотрел и Всеволод Иваныч. Старик отхлебнул чаю,обжегся и вдруг глянул на Виктора.

- Ты про каких там чиновников Тайке болтал?

- Ни про каких, - сказал размеренно Виктор, глядя в чай. - Ни прокаких не про чиновников, а просто выхожу в запас и поступаю на службу, - итут Виктор с вызовом глянул на отца.

Таинька притаилась за самоваром и глядела на брата.

- На какую службу? - спросил старик. - Кем же тебя берут?

- Чиновником, - небрежно бросил Виктор и повернулся к сестре: - Что,лимона у нас никогда не бывает?

- Можно сбегать, - сказала Таинька шепотом.

- Каким же тебя чиновником? Ты ж солдат - и больше ничего. Солдафон!

- Чиновником внутренних дел. - Вавич старался сказать это как можнорассеяннее.

- Почтальоном вот разве, - и старик стал дуть в чай. - Так ты прямо иговори: иду, мол, в почтальоны, потому что больше никуда меня, дурака, неберут.

- Отлично, - сказал Виктор и наклонился, нахмурясь, - только я говорю,что в чиновники.

- Ну, в какие, в какие? - крикнул старик.

- В полицейские чиновники...

- Фиу! - старик засвистел и, глядя из-под бровей в упор на Виктора,сказал четко: - В крючки, значит?

Таинька нагнулась к блюдечку.

У Виктора дрогнула губа. Он поднял брови и сразу их нахмурил, какхлопнул.

- Крючки, крючки? - заговорил Виктор, заговорил громко, решительно. -Фараоны, может быть? Говорите: фараоны? А чуть что в переулке, - городовой!Ай-ай-ай! Да? А ну, снимите полицию на одну минуту - вас перережут всех!

Виктор встал.

- За занавеской сидеть всякий умеет. А что человек мерзнет всю ночьпод окнами, так это - крючки? Взятки, скажете? Да? А в Государственномсовете? - спешил, кричал Виктор.

Таинька плотней притянула дверь в спальню больной.

- Кузьмин-Караваев? - кричал Виктор. - А вышел в инженеры вашКузьмин-Краснобаев и тяпнул с подрядчика. Да! Первый сорт, подумаешь. Аземлемеры? По ошибке? Да? Ладно! Это выходит под дубом вековым сидеть ирассуждать... в креслах.

Виктор зло глянул на отца.

- В Англии, например, городовой - жалованье фунтами и первый человек.А если у нас человек для общей пользы мерзнет на углу и в трактире хватилрюмочку согреться, так это уж Содом и Помпея!

- Дура ты! Пом-пея! - сказал старик. - Дура, а говоришь, как прохвост.

Старик повернулся в кресле боком к столу.

- Да, - кричал Виктор, - а вашего хлеба я есть не желаю. Не желаю. Неневеста я.

- Какая же ты невеста? Ты - болван, - спокойно отрезал старик.

- Ну и ладно. Пускай болван. Виктор вышел в двери.

Тихо стало в комнате. Таинька поднялась и заглянула в самовар.

- Иди, скажи, - мотнул старик головой, - откуда это набрался? Помпея!

Последний номер

ТАИНЬКА теребила Виктора - всё требовала билет. Таинька ночью впостели не спала, все горела: мысли горели, и во рту сухо становилось. Онадумала про концерт, про Израиля. Она сидит в первом ряду, смотрит прямо нанего - вот он вышел... Таинька видела только черные вздутые вверх спутанныеволосы и усы черной щеткой, а надето на нем что-то необыкновенное - золото,красное и синее, как на картах. Только все новое, блестящее. Он беретфлейту, и все замирают. Сзади замирает весь зал. Он играет все сильней имучительней и все больше и больше поворачивается к ней, к Таиньке. Совсемповернулся - и ей, ей играет Израиль. Сзади все затаили вздох, а он прямоповернулся к ней, полузакрыл глаза и томит звуками - и ей, ей одной играет.Она знает, что ей одной, а никто больше этого не знает: только она иИзраиль. И Таинька на него пристально смотрит. Она впереди, прямо передИзраилем. Израиль вдруг поднимает чуть-чуть глаза и взглядывает на нее...Тут у Таиньки замирал дух, и все начиналось снова, опять сначала.

Виктор принес билет. Он был второго ряда и за два рубля. Таинькагневно, со слезами, глянула на брата. Но Виктор сейчас же сказал, чтопервого не продают.

- Там начальство, чины полиции и губернаторы всякие.

"Нет, во втором даже лучше, - он заметит... Он ее всюду заметит".Таинька положила синенькую бумажку в кошелечек и сунула под подушку.

Эту ночь ей жарче мечталось: она сжимала под подушкой свой кошелечек.

Только в среду Таинька вспомнила: что же она наденет и как же однапойдет в концерт?

У Таиньки было всего одно выходное платье - коричневое с бархатнойотделкой. Она поставила утюг, пробовала разгладить, но руки спешили,сбивались, и ничего не выходило.

Она заглаживала новые складки, какие-то косые, вбок. Прыскала, чуть несожгла платья. Бросила наконец. Пусть, как будет.

- Ты сходила бы к Мироновичам, - сказал Всеволод Иваныч, - и вотписьмо отнесла бы. Только уж брось все и сейчас ступай.

Было семь часов, и в восемь начинался в Дворянском собрании бенефисныйконцерт оркестра с сольными номерами.

Таинька ничего не сказала: закусила губу и опустила голову. Отецположил конверт на гладильную доску и постучал толстым пальцем.

- Вот кладу, смотри. Потом не ищи по всему дому.

Отец вышел. Таинька проворно скинула свое ситцевое платье и вскочила вкоричневое, бросила доску с утюгом, зажала в руке кошелек с синей бумажкой,схватила конверт и выбежала во двор.

Никого еще не было в обтрепанном стареньком вестибюле Дворянскогособрания. Только околоточный сидел на плешивом красном диване и курил,глядя в пол.

Таинька выбежала на улицу, она ушла в тень и ходила взад и вперед попустой панели: от фонаря к фонарю. Письмо к Мироновичам топорщилось вкармане юбки. Но Таинька не шла к Мироновичам, она ходила вдоль стенысобрания, считала, сколько раз она пройдет туда и назад.

"Сто", - решила Таинька. Она прошла спокойно два раза и ускорила шаги.Сбоку слышно было, как начали подкатывать экипажи, и городовой что-токричал. Таинька наспех, не доходя до фонарей, металась по тротуару.Красная, запыхавшаяся, как после бега, Таинька вошла в вестибюль, в говор,в бормотание толпы. Щеки у Таи горели, она разрумянилась и не узнала себя вбольшое зеркало, в котором вертелась, отражалась толпа. Но она обратилавнимание на эту девочку, красную, взволнованную и как будто бы в чужом, втяжелом платье. Только отойдя от зеркала, Тая догадалась, что это была она.Контролер оторвал купон и многозначительно сказал:

- Второй ряд.

- Мне все равно, - проговорила Тая, и поток людей втолкнул ее в зап.

Служитель в вицмундире с почерневшими галунами указал место - второйряд был почти пуст. Таиньке было неловко - вот такая, как была в зеркале,одна на виду. Она не оборачивалась, сжалась и крепко схватилась руками засиденье стула. Сзади гудела толпа, и Таинька слышала, как ближе и ближеподходит шум, как будто сзади накатывало море. Когда сбоку сел какой-тотолстый господин и стал вертеться с биноклем, Таинька немного успокоилась."Пусть подумают, что я его дочь".

На эстраде стояли пюпитры, и сзади у стенки прислонились контрабасылицом друг к другу, как сторожа-приятели. Черненький человечек расставлялноты по пюпитрам.

Таинька не глядела, она взглянула только тогда, когда вдруг всезахлопали и на эстраду вышли музыканты. Высокий блондин в пенсне вышелвперед и поклонился, важно, чинно, как профессор.

Теперь гул толпы смешался с криком настраиваемых скрипок. Таинькавздрогнула - ветерком порхнул пассаж флейты. Она глядела теперь, подавшисьвперед, и не видела его: густой строй скрипачей закрывал флейтистов.

Все примолкло Капельмейстер округло поднял палочку и замер. Таинькаповернулась, чтоб удобнее сесть, и стул громко пискнул под ней на весь зал.

"Боже мой, - подумала Таинька, - все слышали, и он, и как ему досаднои стыдно за меня".

Дирижер тряхнул головой и махнул палочкой. Ярко метнулись первыеаккорды Руслановской увертюры.

Тая смотрела на дирижера, и ей казалось, что он из воздуха высекаетэти звуки, а скрипачи только нелепо машут руками, чтоб не отстать.

Таиньке показалось, будто сразу настежь распахнулись широкие ворота, атам другой мир и все красивые, статные люди, которых она видала накартинке. Они заходили, задвигались, закрасовались, и вот течет всевзмахом, плавным лётом, и вдруг грусть задумчивая проплыла с улыбкой, и вту же минуту ее подхватила живая нота и, гордо выступая, обняла ипонесла...

Последний аккорд, и как будто треснул зал от хлопков. Полицмейстер впервом ряду, полуоборотясь, глядел на зал.

Таиньке казалось, что все это только подготовка, и как хорошо, каксладко ждать Израиля. Она забыла, что она на виду, что она красная, чтокоричневое платье одно во всем зале.

Таинька благодарно хлопала всем солистам: они товарищи Израиля, и онивсе добрые, и они готовят ему дорогу.

И вот черный Израиль, громко стукая высокими каблуками, вошел наэстраду.

На нем был короткий сюртук, галстук кривым крестом съехал набок.Таинька то опускала глаза, то взглядывала на Израиля. Дыхание почти стало уТаи, она редко и коротко переводила дух.

Флейтист поднял флейту. Манжеты вылезли из коротких рукавов. Он стоялв профиль, перед пюпитром, и казалось, что он придерживает флейтукрючковатым носом.

В зале в углу гудели голоса. Флейтист отнял от губ инструмент и,нахмурив брови, глянул в угол.

Говор притих, и только густой вздох пролетел по залу.

Рояль начал. И вдруг веселые, игривые ноты порхнули по зале, как будтотут над ним, над черным флейтистом, запорхали две светлых бабочки,запорхали в танце, сбиваясь и отлетая, и вот страстно забились, замерли стрелью. Флейтист выдержал фермато, зал вздохнул, и мазурка понесласьдальше, едва задевая воздух.

Израиль брызнул последним арпеджио. Зал секунду молчал, и вдруг вой,неистовый вой поднялся сзади Таи. Она боялась, что эти люди бросятся наИзраиля, она испуганно глянула назад. Мелькали руки, кто-то в задних рядахстал на стул и, приладив рупором руки, орал.

Полицмейстер встал и, придерживая рукой спинку кресла, повернулся кзалу. Полицмейстер поднял руку, новым взрывом ответила толпа. Полицмейстерснисходительно улыбался.

Израиль поднял флейту, и шум осекся. И сразу не верилось в тишину.

Израиль опустил глаза и, немного покачиваясь, начал, и в воздухе -казалось, из стен зала - родился звук; нельзя было определить, когда оннастал, казалось, он всегда был тут в зале: Израиль осторожно притянул егои закачал.

Таинькин сосед закрыл глаза, подпер биноклем толстую щеку и качался втакт мелодии.

Теперь еще больше бесились там, в задних рядах, и полицмейстер, сделавстрогое отеческое лицо, пошел по проходу к дверям. Таинька узнала мелодию -это то, что играл Израиль там, в мезонине, для нее. Таинька, сама того незамечая, встала и хлопала, вытянув вперед свои детские руки.

Израиль кланялся. Он странно дергал головой, как будто хотелосвободить шею из высокого воротничка.

В конце зала уж слышны были надорванные крики, назревал скандал.

Израиль вдруг перестал кланяться и замахал флейтой на публику,замахал, как палкой на гусей. Шум стих.

У дверей кто-то сдавленно крикнул:

- Не имеете пра...

Израиль стоял лицом к публике. Израиль положил руки на флейту. Всезамерли.

- Это-таки будет последний номер, - сказал флейтист на весь зал. Исейчас же махнул головой пианисту.

Он начал, опустив глаза, но вот стал поднимать, и Таинька увидалачерные, совсем черные, блестящие глаза. Флейтист смотрел на нее, наТаиньку. Тая не шевелилась, замерла, прижав обеими руками к груди носовойплаток, не мигая, смотрела она Израилю в глаза и видела: флейтист играетей, прямо ей, Таиньке. Флейта говорит - и такое, чему она всегда верила, ито самое.

И когда снова стали хлопать, Таинька все еще не могла оторвать рук отгруди, а Израиль кланялся ей, выпрямляя шею. Он повернулся и пошел сэстрады. И только тогда Таинька заметила, что она стоит, поняла, что онаодна во всем зале стояла, пока играл флейтист "последний номер".

Она хотела бежать, она покраснела так, что стучало в висках, и слезызастилали глаза. Но все уже поднялись и заслонили дорогу: был антракт послепервого отделения.

Таинька протискалась к двери, она была уверена, что на нее всесмотрят, и не глядела по сторонам, быстро пробежала улицами домой.

- Передала письмо? - спросил старик в темноте.

- Да, да, - крикнула Таинька. Она бросилась в кровать и закрыла головуподушкой.

В пустой комнате

СОВСЕМ уж стемнело на дворе, а Всеволод Иваныч не зажигал огня - всестоял и смотрел в окно. Ветер шел вдоль улицы, дождь, осенний, провальныйдождь, полосами посек стекло. И над черным, мокрым забором отмахивалась ответра голыми ветками черемуха: горестно, безнадежно.

"Неужто поедет?" - мутились мысли у старика.

- Так-таки возьмет и поедет? - прошептал Всеволод Иваныч.

И он представил себе Виктора в полицейской фуражке, с шашкой на боку,взгляд хмурый, тычет в грудь каких-то чуек: "Осади, осади".

"Не может быть", - мотал головой старик, а сам знал, что может, может.И будет. Ему сперва казалось, что это так же нелепо, как если б Виктор сталвдруг лошадью или Тая солдатом с усами.

"Откуда они выводятся, квартальные? Где-то зарождаются и потомвыползают. Попы из поповичей, из семинарии; доктора из студентов, аквартальные?.. Но не от Вавичей же. Как будто бы вдруг кошка родилапетуха... Пойти к нему, еще сказать?" Всеволод Иваныч отклонился от окна,чтоб пойти, но сейчас же опять нагнулся ближе к стеклу. Все слова, кажется,сказал. Где же оно, такое слово, главное слово, чтоб оно перевесило этууверенность, что будет, будет он околоточным?

"Обещать проклясть! - вдруг схватился Всеволод Иваныч. И сейчас жевесь опустился. - Это уж как мальчик, это из книжек, из театра". И онвспомнил, как актер поднимал руки и тряс ими, точно обжегся. Хрипел, выпучаглаза: "Прррокли-инна-аю!" И настоящего слова не находилось. Он чувствовалВиктора, как он там, у себя в комнате, лежит на койке и читает, нахмурясь.Он видел сына, как будто не было этих двух стенок между ними, а были ониоба в одной комнате.

Всеволод Иваныч смотрел сквозь рябые стекла на размокшую в грязь, вслякоть улицу, уже черную от ночи.

"Что сказать? Это я от гордости, что ли, ищу слов, - подумал ВсеволодИваныч, и вдруг защекотало в переносице, заходила грудь. - Ничего, никакогослова не надо искать, пойду прямо, заплачу, скажу: Витя, Витя! Неужели непоймет он?" И он не стал удерживать рыдания и поспешными шагами понесскорей рыдания к Вите. Он толкнул дверь, зашлепал туфлями, жалкими емуказались свои шаги, и он хотел этого... Рывком распахнул дверь к Виктору.Темно.

- Витя! Витя! - рвануло из груди у старика. Он хотел броситься к сыну.- Витя! - И он сделал в темноте шаг вперед, где была койка.

Все было тихо. Он был в пустой комнате. Он хотел повернуть назад ивдруг упал на постель Виктора. Он не умел плакать, и его душило, онзадыхался и давился слезами. Ему так вдруг стало жалко себя, что он вдавилголову в подушку, поджал коленки и заплакал, во всю волю, как плакалмальчиком из-за обиды.

"И Тайка не приходит", - подумал Всеволод Иваныч про дочь, как простаршую сестру, и стало еще обиднее.

Грудь все дергалась, но слезы пошли ровнее, и Всеволод Иваныч крепчеприжимался к мокрой подушке.

- А! А! - застонала в своей спальне старуха. Всеволод Иваныч вскочил,прислушался. Он тихо, с туфлями в руках, прокрался к жениной двери. Старухаровно дышала, закрыв глаза.

"Во сне это, во сне", - подумал Всеволод Иваныч. Постоял, не шевелясь,минуту и прошел в свою комнату.

"Хорошо, что никто не слышал", - думал он у себя в кресле. Грудь ещевздрагивала, и он осторожно сморкался, чтоб не разбудить больную.

Пес вопросительно тявкнул басом, и через минуту - Тайны шаги. Воттопчется в кухне.

Всеволод Иваныч заперся на ключ и зажег свет.

Он сидел и курил, тупо глядя в темноту под стол.

Было три часа ночи. Лампа мигала и потрескивала в дымной комнате.

Всеволод Иваныч подвинул вдруг кресло к самому столу, и на большомлисте, одном, какой нашел, стал писать, поминутно тыкая в высохшие чернила.

"Витя милый, - писал Всеволод Иваныч круглым, разбросанным почерком, -Витя милый, опомнись и приди в ум. Ты хочешь стать презренным человеком навсю жизнь. Ты будешь оплеван, дорогой ты мой, и никакой слезой этого несмоешь. Пойми, родной, на что ты идешь. Не мучай ты совести своей, неперекричишь ты ее никакими твоими Помпеями. Очнись ты. Если хочется бытьчестным, так не в квартальных это пробовать. Ты кричишь: "Надо, надо".Кому-нибудь да надо. От воров. Так нам-то это с тобой не надо. Мы некрадем, не убийствуем. А мерзавцев - пусть другие мерзавцы за шивороттягают, а не мы. Пусть их. Не для тебя это, Витя мой. Не трудно мне, срадостью моею буду тебя холить, живи с нами. Выучишься еще чему-нибудь. Дая сам тебя научу. Служи где-нибудь потихоньку. Смотри, и Таинька плачет.Опомнись, Витенька. Не марай ты себя навеки. Я помру скоро, мне недолготерпеть, а я об тебе. Не езжай, Витя, милый ты мой, оставайся с нами. А нехочешь, разводи что-нибудь. Вот травы, говорят, лекарственные, или воткроликов, может быть. Вы бы с Таинькой. Не могу, Витя! не могу я так. А тохочешь, я дом продам, и ты что-нибудь устроишь. Мы с Таинькой на всесогласны. Не уходи, милый мой.

Твой отец Вс. Вавич" - расчеркнулся по привычке и набрызгал пером.

Всеволод Иваныч заклеил конверт, вздохнул и при тухнущей лампе, елеразбирая буквы, написал:

"Виктору".

Положил перо. Но снова клюнул в чернильницу и приписал:

"Всеволодовичу Вавичу".

Хотелось еще украсить и укрепить конверт. Он уже почти вслепуюприписал внизу

"От В. Вавича".

Осторожно повернул ключ в дверях, прокрался в носках по скрипучимночным половицам к сыну в комнату и положил на середину стола.

Вприкуску

НАДЕНЬКА раньше, когда произносила слово "рабочие", всегда делалапосле этого слова легкую паузу, как бы вздох. И рабочие ей по всемразговорам и книжкам представлялись вроде тех, которые бывали на барельефахнемецких художников - с умными, сосредоточенными, напряженными лицами, всепо пояс голые, с тачками. Или с молотом на плече и гордой осанкой, сзаграничным лицом. Она никак не могла думать, что те водопроводчики,которые чинили трубы в кухне, и есть рабочие. А если б ей и сказали это,она подумала бы: "Да, но не настоящие".

Ей представлялось, что она стоит перед ними, - они все сидят наскамьях рядами и с воспаленной надеждой глядят на нее. А она говорит,говорит, и лица загораются больше и больше, она как героиня, как Жаннад'Арк, и потом...она ведет их... она идет с ними в бой на баррикады, на"святой и правый бой".

Или вот еще: ее арестовывают, она дает всем уйти, она остается, пустьее хватают - она отдает себя. И вот она в цепях, но она смотрит "гордо исмело". И ей хотелось, чтоб ее арестовали. Ее допрашивают, а она, поднявголову, отвечает:

"Да. Я это делала и буду делать, что бы вы со мной ни творили и чем быни грозили".

И они испуганно смотрят на нее, смущенные и раздавленные, с уважением,с затаенным восторгом. Она чувствовала наедине, в мечтах, восхищенныевзгляды, как тогда, девочкой, когда умирала перед бабушкиным трюмо.

И теперь, когда она собиралась первый раз идти на кружок, Наденьканадела белый воротничок, белые отвороченные рукавчики. Пусть арестовывают,это будет оттенять ее: девушка и жандармы.

Когда она шла по пустырю за Васильевым, она забыла эти приготовления:она думала, как начать.

- Вы примечайте, как пройти, - сказал Наденьке Васильев, они шли поВторой Слободской. - А как вас называть надо?

- Валя.

Васильев шел теперь рядом, как кавалер, и распахнул перед Наденькойкалитку.

На дворе Аннушка возилась с самоваром, и красными зубами светилась надземлей решетка.

- Шевели, шевели, - буркнул Филипп сестре. В сенях слышно было, каккто-то подбирал на мандолине вальс, а молодой голос говорил:

- Не туда. Дай, дурак, я сейчас.

- О, уже собрались, - сказал Филипп. - Прямо, все прямо, - он обогналНаденьку и открыл дверь к себе.

В комнате было накурено дешевым табаком. Двое парнишек на кровати уВасильева вырывали друг у друга мандолину и хохотали. За столом сиделпожилой рабочий и внимательно рассматривал старый номер "Нивы". Двое другихкурили, клетчатая бумажка с шашками лежала перед ними на столе. Всеоглянулись на двери, на Наденьку.

- Вот, знакомьтесь, - сказал весело Филипп. - А что, Кузьма не будет?- И он наклонился к пожилому рабочему, зашептал. Парнишки бережно положилимандолину на комод, притихли. И через минуту оба фыркнули. Глянули наФилиппа и отвернулись друг от друга - их распирал смех.

Игроки сгребли шашки и уставились на Наденьку. Один из них,веснушчатый и рыжий, стал корявыми пальцами наспех застегивать воротрубахи, мигая на Наденьку, как спросонья.

Пожилой слабо и ласково улыбался, все кланяясь, сидя на стуле.

Наденька скинула свой маскарадный полу салоп, сбросила с головы чернуюмещанскую косынку. И по привычке поискала глазами зеркало. И вот вкоричневом шерстяном платье, с этими белыми манжетами, она вдруг предсталабарышней. Филипп искоса ударил глазом. Примерился, но стряхнулся и сказал:

- Стало быть, Кузьмы ждать не будем. А это, товарищи, будет товарищВаля, заместо Петра. А просто сказать, у нас поминки моего деда - мертвого,а барышня у нас - дрова он у них колол, - и вот уважить покойника.

Филипп прищурил глаза и улыбался во все стороны.

- Присаживайтесь! - сказал Филипп. Все как-то враз грохнули стульями,хотя места было много.

Наденька села, Филипп выскочил в двери, и слышно было, как он кричалво дворе:

- Ковыряйся ты скорей, христа-ради. Тя-мно! Дуре и днем потемки.

- О чем же мы сегодня будем беседовать? - сказала Наденька и перевеладух.

Все наклонились ближе. Скрипнули кроватью и парнишки.

- Я думаю рассказать вам о том, как правительство собирает с народаденьги, каким хитрым способом...

"Не очень ли глупо я говорю?" - подумала Наденька. Нахмурилась ипокраснела.

- Да, да, - ободрительно сказал пожилой.

- Вот вы курите, например.

Рыжий хмуро глянул на Наденьку, потом на форточку.

- Нет, не то что дым, а вы покупаете табак ..

В это время в двери влетел Филипп.

- Это про что, про что? - спросил он, запыхавшись.

- Да стой, тут уж есть речь, - отмахнул рукой пожилой.

- Или вот спички, - продолжала Наденька. - Вот дайте коробку спичек.

- А вот, пожалуйте, - молодой парнишка вскочил и совал коробочку из-заНаденькиной спины.

Наденька показывала на бандероль - парнишки встали и все смотрели,будто не видали раньше этой привычной наклейки на коробке.

- Так, так. Вот и скажи ты! - ободрял Наденьку пожилой. Наденькаговорила про керосин, про сахар.

- А мы вприкуску, - сказал в стол рыжий рабочий, - с нас незаработаешь.

На кровати хихикнули. Филипп оглянулся назад - ишь, мол, щенки. Апотом, наклонясь к столу, чтоб видеть через Наденьку рыжего, Филипп сразугорячо заговорил, будто копил спор до времени:

- А это разве дело? А? А в деревне и вовсе без сахару, так, палецпососал - и ладно. Так это что? Это справедливо? Тебе объясняет товарищ,что это дерут с людей...

- Нет, - сказала Наденька, - вот в этом-то и дело. Пусть даже оченьмало едят сахара, каждый, каждый. Но их сотня миллионов, миллионов, атакого количества не съесть богатым, пусть они...

- Пускай зубы себе проедят на этом сахаре, - помогал Филипп, - пустьсебе в ноздрю пихают, коли в глотку не лезет

- Все равно. - продолжала Наденька. В это время на кровати послышалосьбормотание. Филипп досадливо обернулся - опять?

- Вам что-нибудь не ясно? - сказала Наденька. - Вы спрашивайте,пожалуйста.

- Да так, он тут с глупостями.

- Что? Пожалуйста, - настаивала Наденька и совсем повернулась кмолодым.

- Да не к делу вовсе, - говорил парнишка, что совал давеча спички. -Так, глупости.

Другой смотрел в пол, свесив вихры на лоб.

- Вы говорите! - Наденька ждала.

- Да говори, что там, - сказал Филипп. Парнишка бросил голову вверх:

- Да вот говорит: спроси ее, пусть скажет, есть Бог или нет?

- Во тебе богов цельный угол, - и Филипп протянул пятерню к божнице, -выбирай себе любого, волоки домой хоть в мешке.

- Об этом мы поговорим, - сказала Наденька. В это время все обратиливнимание: из коридора кричал женский голос.

- Что ж, говорю, самовар-то возьмете? Кипит, говорю, самосильно.

Оба парнишки пружиной дернулись с кровати и бросились весело вкоридор.

Филипп принес посуду и баранки.

Когда рыжий стал щипать на мелкие кусочки сахар, сосед, смеясь, сказална весь стол:

- Ты что это, уж в гроб казну загнать хочешь?

Наденька не знала: пить ей вприкуску или положить кусок в чашку.

Филипп ложечкой плюхнул Наденьке большой кусок, расплескал наблюдечко.

На цепочке

МИМО Наденьки просунулась рука, и молодой парнишка, ухмыляясь, сказал:

- Нам бы сюда пару бубликов и того... косвенного бы баночку.

Все рассмеялись. Что-то сразу раскупорилось, и все не в ладзаговорили. Наденьке эти разговоры казались аплодисментами. Она скромно иважно прихлебывала чай.

- Да, чай не чай, - говорил рыжий, наклоняясь к блюдцу, - а очищеннуюпотребляем, - он подул в блюдечко, - и даже, сказать, здорово.

- А вот дал казне заработок, зато тебе квартира бесплатная, с казеннымзамком.

- А в перевыручку тебе еще в загривок всыпят, - пустил с кроватипаренек.

- Да что, товарищи, обижаться на фараонов, да по пьяному делу, -сказал Филипп, сказал громко и повернулся боком к столу. Он размахивалруками, чуть не задевая Наденьку. - Фараон и есть фараон! Что он тебе -дядя крестный? А вот когда сам-то с нашего же брата и тут тебе под носомгадит, так это что же выходит?

Все смотрели на Филиппа.

- А что, - продолжал громко Филипп. - Возьми мастера. Да недалекоходить, нашего хотя бы. Это тебе не косвенный, а прямо можно сказать -заноза и паразит трудящего человека.

- Да что ты "мастер, мастер", - сказал пожилой; он откинулся на стулеи прямо глянул на Филиппа. Он перестал улыбаться. - Мастер, ты говоришь.Это уж его дело такое. Убери ты этого мастера, пойдет, знаешь... да чтоговорить...

- Что говорить? - кричал Филипп. - А то, что зачем из человека кровьпить? Дом он себе построит из наших копеек-то?

- Копейки не ему, - сказал рыжий; он сосал с блюдечка стакан застаканом.

- Да я тебе скажу, - начал снова пожилой, - ты, Филька, брось. Тебямастером поставить, так не похуже Игнатыча шило бы из тебя вышло. Это ужнебеспременно.

- Да мне это не надо вовсе, мастерство это. Я и не тянусь. Больнонадобно, - обиделся Филипп.

- Оно там надобно тебе, ай нет, а вот я тебе скажу: ты был в солдатах?- И старик подался вперед. - Был - говори, нет? Вот и оно. А там знаешькак? Солдат солдатом, как и все, кряхтит да жмется, а нашили ему лычко -одно! - вот тебе и начальство, - тебе же в морду сапоги тычет: чисти ему! Авчера сам взводному шаркал, аж потел. Да.

- Я говорю, - начал громко Филипп и глянул на Наденьку: что, мол, она?

- Говоришь ты, - сказал старик и нагнулся к чаю.

- Нет! - сказала Наденька; она чувствовала, что непременно надосказать, и не один Филипп ждет. Ей хотелось поддержать Филиппа. - Нет!Товарищ Филипп, мне кажется, отчасти прав.

- Наш литейный мастер, - сказал рыжий, - так, ничего, на него нельзяобижаться. - Рыжий потихоньку расстегивал воротник.

- Дело не в том, какой попался человек. А вот товарищ Филипп даже нехочет стать мастером. Филипп закивал поспешно головой.

- Потому что само положение мастера, очевидно, таково, что... оно ужвырабатывает определенный тип.

- Вот именно - тип! - подхватил Филипп. - Самая сволочьвырабатывается.

- Какой бы человек ни был, но...

- Хоть самый рассвятой, - махал руками Филипп. Он встал и стал шагатьпо комнате - два шага туда, два обратно.

- Он должен смотреть, чтоб хозяйская копейка...- говорила уже смелееНаденька.

- Рубли дерет! - Филипп остановился над Наденькой, над ее головойходили его руки. - Рубли, стерва, вымолачивает из человека, из своего жебрата. И на людей, ирод, не глядит: боится, чтоб прибавку не спросил кто.

- Человек, который идет в мастера, - продолжала Наденька, - конечно,знает, на что идет. Он выходит из своего класса сознательно.

- И уж ни черта больше не сознает, - подговаривал Филипп на ходу.

- Он, конечно, является уж отщепенцем. Есть профессии, которые вполнеопределяют, - говорила Наденька; она разгоралась. - Есть такие профессии,товарищи...

Наденька встала, держась за спинку своего стула. Все на нее глядели.Глядел и Филипп горячими глазами.

- Есть профессии, которые сразу же определяют отношение человека ковсему обществу. В старой Германии палач...

- Вот именно что палач, форменно палач, - и Филипп хлопнул ладошами.

- Палач... даже кружка у него была своя, на цепи, в пивном погребе...чтоб никто из нее случайно не выпил, и с ним никто не говорил.

- И говорить с ними, сволочами, нечего. Какой может быть с нимиразговор? Ты ему одно, а он все...

- На цепи, сказываете? - Рыжий литейщик впился глазами в Наденьку.

Все загудели.

В это время дверь приотворилась, и в комнату тихонько втиснулсячеловек в серой тужурке и в русских сапогах. На вид лет сорока. Он молчаостановился у двери, оглядывая собрание. Филипп не сразу его заметил. Но,взглянув, он вдруг метнулся:

- А, Кузьма Егорыч!

- Ну, ну, продолжайте.

Но все стихли. Самовар пел задумчивую ноту, как ни в чем не бывало.

Филипп вполголоса шептался у двери с Кузьмою.

- А, про косвенные налоги, - расслышала за спиной Наденька.

- Уж кончили, можно сказать... Да, да, вместо Петра... И они вышли вкоридор.

Лай собачий

НАДЕНЬКА чинно встала. Она уже натянула один рукав своего салопа, каквскочил в комнату Филипп и бросился помогать. Лицо у него было красное, онулыбался, он признательно суетился, отыскивая Наденькину косынку. Два разапереложил из руки в руку и подал. Он кивнул товарищам:

- Я - проводить, а вы потом выкатывайся по одному.

Наденька пошла деловой походкой, как будто ей еще в два места надопоспеть. Филипп шел рядом, наклоняясь и поворачиваясь к Наденьке. Теперьони шли прямо по Второй Слободской.

- Вот я вам говорил, товарищ, - наклонялся Филипп, - что про мастеров,вот оно, видали? Я вам говорю, я уж знаю. Здорово мы с вами как, а?

- Да, - сказала Наденька сухо. - Но я думаю...

- Насчет спичек думаете? Это тоже здорово. Я ведь знаю. Я уж видал. Ато я, сказать, боялся, уж не сердитесь, женщина - думал, по-нашему сказать,извините, - баба. Пойдет, думаю: в тысяча шестьсот сорок тридцатом году вАмерике, у черта на хвосте... А теперь я знаю: побей меня Господь, онисидят там и говорят: вот Филька бабу привел - это да. Верно вам говорю.

Наденька глянула на Филиппа.

- Свернемте, здесь тише.

Они вошли в пустой переулок. Сквозь закрытые ставни кой-где светлымикантами виднелся свет.

Филипп легонько взял Наденьку за локоть.

- Идите серединой, а то вдруг собака.

- А вы учились где-нибудь? - спросила Наденька. Спросила участливым,ласковым голосом.

- Какое же ученье? Все сам, знаете. Вот сейчас хожу... - И Васильеврассказал, как он ходит в тот самый университет, который устроил знакомыйТиктиных старичок. - Астрономию, как земля получилась. А то, знаете, чтоже, не про Адама же с Евой - раз, два - и кружева.

В это время из темноты, со сдавленным воем, пулей понесся пес - чернымпятном на серой дороге.

Филипп быстро рукой отодвинул Наденьку и сунулся на собаку.

- А, ты, стерва! - Филипп нагнулся за камнем. Собака осадила, проехалав пыли на четырех лапах, повернула и, отскочив на два шага, стала бешенолаять. Филипп шарил на земле камень.

- Не пугайтесь, - кричал он через лай Наденьке, - я ее сейчас.

Со всех дворов тревожным лаем всполошились собаки.

Филипп нашарил большой булыжник и, размахнувшись, бросил: слышно было,как об твердое ляпнул камень, и собака отчаянно завизжала. Во дворах наминуту лай примолк и снова рванул с новой силой.

- Ах, зачем же так, - сказала Наденька. В это время звякнула щеколда,и грубый мужской голос из темноты заорал на весь переулок:

- Ты что же это, сукин ты сын, озоруешь? Морду тебе набить надо.

- Тебя б с собакой твоей на цепь посадить. Проходу нет, - кричалФилипп с улицы.

Белое пятно отделилось от черного забора - человек шагал, глухо ступаяпо пыли.

- Давно вам рыла не били, - сказал он, подойдя на шаг к Васильеву, -шляетесь с девками тута.

Наденька плохо слышала среди собачьего лая, она только видела, какФилипп весь махнулся вбок и хрястнула затрещина и следом ��ругой, глухойудар. Белая рубаха свалилась в пыль.

- Пошли, пошли теперя, - сказал Васильев, запыхавшись. Он взялНаденьку под руку, крепко, как никто раньше не брал, он почти поднимал еесбоку, и она толчками скакала рядом с его широкими шагами.

- А-а! - хрипел сзади плачущий голос, и камень полетел и прокатился встороне.

Филипп дернулся, оглянулся. Остановил шаг.

- Идемте, идемте, - шептала, запыхавшись, Наденька.

- Камнями еще, сволочь... - шипел Филипп. - Совершенно женесознательный народ, - сказал Филипп, когда они свернули в освещеннуюулицу. - Дикари и туземцы, можно назвать.

Они входили в город. Филипп отпустил Наденькину руку, и немного сталожалко. Он шел рядом, глядя под ноги.

- А вы не пробовали заниматься сами? - спросила Наденька. Спросилауважительно и бережно.

- Один коллега начал со мной по-русски... "Коллега, коллега, - думаланаспех Наденька. - Ага, студент! Хорошо и смешно".

- ...дошли до уменьшительных, ласкательных, и ему не стало времени.Так оно и... - говорил Филипп в землю.

- Да, без руководства трудно, - сказала Наденька. - Мы как-нибудь обэтом...

Наденька уж подходила к дому, где она у подруги переодевалась.

Наденька остановилась.

- Ну, большое вам спасибо, - сказал Филипп и крепко тряс Наденькинуручку. Наденьке было больно и приятно, что ее ручка тонула в плотной,горячей Филипповой ладони.

Как на доске

АНДРЕЙ Степанович собирался на службу. Он чистил в передней свою серуюфетровую шляпу мягкой щеткой. Чистил внимательно - в полях, в закоулках. Вгостиной горничная Дуня бесшумно возила щеткой по глянцевому паркету. Дунябросилась на звонок. Башкин стоял на пороге со свертком под мышкой и,улыбаясь, кланялся Андрею Степановичу. Раскачивался, улыбался и не входил.Андрей Степанович сделал официальное лицо.

- Прошу! Пожалуйста! - и пригласительно махнул округло щеткой ввоздухе. Башкин вступил.

- Я на минутку, можно? - Башкин все кланялся и улыбался уж несколькоиронически.

- Сделайте одолжение, - сказал Тиктин, взявшись за щетку.

Наденька удивилась: кто так рано? Башкин уже кланялся в дверяхстоловой. Анна Григорьевна кивала ему с конца стола. Башкин разбрасывалшироко ноги, изгибался и все-таки задевал стулья. Он приготовил руку и несее высоко, чтоб подать Анне Григорьевне. Он сел рядом с Наденькой, сел накончик стула, плотно сжал свои острые колени, уложил на них пакет и начал,слегка покачиваясь:

- Вы помните, меня просили, - он глядел на Наденьку проникновеннымиглазами и говорил грустным, интимным голосом, - вы просили меня...

Анна Григорьевна насторожилась - так говорят о покинутых девочках ибольных старушках.

- Уже месяца два, я думаю, тому назад. Вы просили, чтоб я достал вамнемецкое издание Ницше, - продолжал Башкин тем же голосом, - так вот, мнеудалось достать вам... вот здесь она, эта книга, - Башкин положил на столзавернутый в газету томик.

- Можно вам чаю? - спросила Анна Григорьевна и взялась за чайник.

- Нет, благодарю вас, я не пью чаю, - говорил Башкин неторопливо инаклоняясь в такт слов.

- Можно кофе, если хотите, - Анна Григорьевна потянулась к звонку.

- Нет... благодарю вас... я и кофе не пью.

- Что же вы пьете? - спросила Наденька.

- Я... ничего не пью, - тихо и размеренно сказал Башкин. Он глядел вглаза Наденьке углубленным взглядом. - Я... ничего не пью... до вечера, дошести часов.

В это время незнакомые шаги застучали в коридоре - тяжело и плотно.Алешка Подгорный вошел в столовую, следом за ним протиснулся Санька.

- А! - закричал Башкин. - Вот я рад! - Он вскочил и, нелепораскорячась, шагнул к Подгорному. Размахнулся ухарски рукой и шлепнул сразмаху в ладонь Алешке.

Алешка держал Башкина за руку, кланялся дамам.

- Садитесь, садитесь, - суетился Башкин. - Вот, господа, - уличнымголосом закричал Башкин и выпятил свою узкую грудь, - известныйестествоиспытатель и атлет, знает по имени-отчеству всех козявок, поднимаетна плечах живого быка! - Башкин вытянул руку вбок жестом балаганщика.

Алешка сел. Башкин плюхнулся на стул рядом, вытянул локоть на стол,сморщил скатерть. Наденька поддержала молочник. Башкин подпер голову,запустил лихо пятерню в волосы, повернулся к Алешке

- Слушайте, вы, должно быть, из лесов каких-нибудь, из дремучих? -Башкин свободной рукой обвел в воздухе шар. - А? Я угадал? Правда ведь?Расскажите нам про леса дремучие, где звери могучие, - декламировал Башкин.

- Слушайте, черт вас дери, уберите свои ноги, - сказал Санька,споткнувшись.

Анна Григорьевна укоризненно глянула на сына.

- Да нет, - ворчал Санька, - две ноги, а всюду спотыкаешься, каксороконожка какая...

Башкин дрыгнул ногой, но остался в раскидистой позе.

- Простите, ваше имя-отчество, - наклонилась Анна Григорьевна.

- Башкин! - закричал Башкин. - Просто - Семен Башкин. - И он опятьуставился на Алешку.

- Вы чего орете? - огрызнулся Санька. - Вы не в пивной, черт бы вассовсем драл.

Анна Григорьевна и Наденька смотрели во все глаза на Башкина.

- Ну, ну, расскажите, - бойко теребил Башкин за плечо Алешку.

- Да стойте, я чай разолью, - усмехнулся Подгорный.

- Ну, рассказывайте, или я пойду, - крикнул Башкин. - Не можете?Прилип язык? - Башкин вскочил, громыхнул стулом. - Всем поклон, - сказалБашкин в дверях, кивнул головой вполоборота и зашагал в коридор.

- Слушай, он же обиделся. - Анна Григорьевна глянула на сына, встала,бросила салфетку на стул и заспешила вслед Башкину.

Башкин, надев пальто в один рукав, спешил к двери. Он видел АннуГригорьевну, но выскочил. Хлопнул французский замок. Анна Григорьевна,вздохнув, пошла назад. Но стук в дверь ее остановил. Она открыла. Башкин,глядя в пол, сказал:

- Я, кажется, забыл что-то, - и стал шарить на подзеркальнике.

Анна Григорьевна пристально на него глядела. Они встретились глазами взеркале, и Анна Григорьевна увидала в глазах Башки на слезы.

- Милый... не обижайтесь, пожалуйста, на нас, мой сын бывает груб. Этоничего, пожалуйста, приходите... я рада, господин Башкин. Это же пустяки.Ах, да. Вы что же забыли? - Анна Григорьевна осматривалась по сторонам.

- Забыл проститься с вами, - сдавленным голосом сказал Башкин и,поймав руку Анны Григорьевны, долго и крепко жал к губам.

С красным лицом Анна Григорьевна пошла к столу.

Башкин быстро, через три ступеньки сбежал с лестницы, внутриклубилось, и Башкин не знал еще, хорошо ли вышло все там, и он шагал во всюмочь, почти бежал. Он задыхался и вдруг встал, встал неожиданно, каквкопанный, на тротуаре. Сзади с разбегу толкнул его прохожий. Башкинпоклонился, сложившись вдвое:

- Извините, Бога ради, простите. Я вас толкнул.

И тут только Башкин заметил, что светит солнце с неба вдоль улицы ичто деловая улица не шумит, а как-то весело мурлыкает, и вон по той сторонекакая-то девочка бежит вприпрыжку с пакетом. Держит перед носом: должнобыть, послали в лавочку. Девочка остановилась. Она смотрела, как мальчиккатал другого на сломанном детском велосипеде. Башкин зашагал через улицу,он сбил шапку чуть на затылок и улыбался.

- А ну, дай-ка! - И Башкин взял велосипед за ручку. Он прокатилвелосипед по тряскому тротуару. Седок подпрыгивал и решал: плакать или этоничего. Другой догонял, он зло смотрел на Башкина.

Башкин выпрямился и спросил, запыхавшись:

- Тебя как звать?

- Это мой велосипед, - сказал мальчик и взялся за ручку.

Башкин засмеялся. Мальчишка спихнул с сиденья товарища и поволоквелосипед в сторону. Велосипед забренчал по камням. Башкин все стоял инасильно улыбался. Мальчишка обернулся и высунул язык. Башкин оглянулся. Стой стороны улицы смотрел на него человек, смотрел без улыбки, лениво. Онотвернулся и не торопясь пошел прочь. Человек в полупальто и фуражке - какбудто разносчик без дела.

"Противно, что видели", - думал Башкин. Но снова он услыхал, какмурлыкает улица на солнце, встряхнулся и веселыми ногами пошел, толкаясь,по тротуару.

Вспомнил, как было у Тиктиных, и сбавил ходу.

- Нет, нет, - шептал Башкин, - могло же этого не быть, ничего...никаких Тиктиных. Все можно заново. Стереть... - и Башкин провел в воздухерукой, - как с доски.

Он вспомнил, как говорил француз в гимназии: "Effacez са!"[2] - иученики стирали с классной доски.

"По-новому, по-новому начну", - думал Башкин. Он не знал еще, как - ивесело шагал вперед.

Он остановился около книжной витрины и стал разглядывать книги.Хотелось купить что-нибудь новое и серьезное.

"Опыт исследования органов внешних чувств речной миноги" - читалБашкин и глядел на мелькавшие в зеркальном стекле отражения прохожих.

Опять человек в полупальто. Башкин почувствовал, будто что-то жметмежду лопатками. Он поерзал спиной и оглянулся.

Человек стоял против колонны с афишами: Он глядел на Башкина и тотчасперевел глаза на афишу.

С. и С.

БАШКИН колебался между двумя чувствами: "Все сволочи и мальчишки тоже.Тина и паутина. Плевать, плевать", - губы отвисали тогда на скучном лице. -"Или по-новому. Бодро, бойко, весело, с искрой", - и Башкин улыбался ишагал скорей.

У него было три урока в этот день.

Один урок он дал скучно и плевательно. Но два другие прошли бойко.Ласково и весело вышло с Колей.

Дома Башкин шутил со старухой. А вечером сел писать "Мысли". Оченьхотелось утвердиться по-новому. Он надеялся, что удастся выработать тезисы.Тезисы, по которым жить. Он достал пакет с открытками и решил уничтожить.

"Уничтожу! Сожгу! Прогляжу напоследки один раз - и в печку! Ах, чепухакакая", - думал весело Башкин и положил красавиц на письменный стол сбоку.

Он вынул тетрадь и задумался с пером в руке. Поставил цифру 1. Этотезис первый.

"Не врать! Не врать! Первое - это не врать".

Но написать: "не врать" Башкин не решился, - а вдруг кто увидит? Ипоставил:

"1. Н.В.".

"Я пойму, - думал Башкин, - а больше никому знать не надо... Второе!Что второе? Спокойствие.и смелость!" - решил Башкин. И он с радостьюпоставил:

"2. С. и С.".

Ему казалось, что вот пришла судьба и дала ему белый лист: что тутнапишешь, то и твое. И ему казалось странным, как он раньше не додумался, -это так просто. И он жадно думал, чего бы еще пожелать.

Был уж второй час ночи. В окна стучал дождь, и от этого в комнатеказалось уютней. Башкин прилег на кровать и думал, уткнув перо в угол рта.

Резкий звонок в коридоре. Башкин вздрогнул. Привскочил на постели.Звонок рванул еще раз. Заохала старуха за стенкой. Башкин вышел в коридор.Он часто дышал. Руки слегка тряслись.

- Спросите, спросите - кто, не отпирайте, - старуха высунула нос вдвери.

- Кто там? - напряженным горлом спросил Башкин.

- Телеграмма Фоминой, - ответил голос.

- Вам телеграмма, - сказал Башкин старухе.

- Господи-светы! Познь какую.

Башкин открыл.

Два городовых и околоточный быстро протиснулись в двери. Заспанныйдворник хмуро глядел на Башкина. Запахло мокрым сукном.

- Вы это будете господин Башкин? - спросил околоточный, надвигаясь наБашкина рябым, серым лицом.

Башкин растерянно отступал к своей двери. Околоточный оглянулся надворника.

Дворник закивал головой.

- Эта, эта ихняя комната, - скучным голосом сказал дворник.Облокотился плечом о косяк и достал коричневый тряпичный кисет.

- Вы что же? Посмотреть? - сдавленно сказал Башкин и попробовалулыбнуться. Перо слегка подрагивало в его руке.

- А вот по распоряжению Охранного отделения обыск, - сказал хмурым,усталым голосом квартальный. Достал платок и обтер мокрые усы. - Садитесь!- И он указал на край кровати. - Стань здесь! - Околоточный ткнулгородовому пальцем. Городовой тяжело шагнул и стал рядом с кроватью.

Старуха, придерживая на груди кофту, совала издали нос.

- Ничего, ничего, - сказал околоточный, - пусть оденется, протоколподпишет. - Околоточный тяжело упал на стул и сдвинул шапку на затылок. Он,пыхтя, потянул ящик стола.

- Тут есть не мое... - сказал Башкин и дернулся с кровати. Городовойпротянул толстый, как бревно, черный рукав шинели.

- На месте сидите.

- Это все разберут... там, - скучно и важно мямлил околоточный,перелистывая "Мысли" Башкина. - Тэ-экс... - и отложил в сторону. - Оружиянет? - спросил квартальный, не поворачиваясь.

- Какое, какое? - спросил Башкин. - Ножик у меня есть, - и Башкинторопливо вынул из кармана перочинный ножик и на дрожащей ладони протянулоколоточному.

- ...револьвер или... бомбы, - говорил околоточный, разглядываяоткрытки красавиц. - Женским полом интересуетесь? Городовой хихикнул.

- Где у вас переписка? - вдруг повернулся околоточный к Башкину,повернулся резко, зло. - Письма, письма где? И сейчас же обратился кгородовому в дверях:

- Вынь, что в комоде. Какие бумаги - сюда, - и хлопнул по столу. -Лампу, скажи, пусть даст.

Башкин слышал, как старуха зашлепала к себе в комнату. Она вернулась слампой, совала ее городовому, услужливо, хлопотливо.

- Колпак можете снять, так светлей, - и глянула зло на Башкина. - Авот он кто, - громко шептала старуха, - вот он сказался-то когда...

Башкин заерзал на кровати.

- В чем вы меня подозреваете? Почему вы ищете? - вдруг заговорил онгромко, лающим голосом. - Я не крал. Пожалуйста, я вам все покажу. Господиннадзиратель! Давайте я вам покажу - это гораздо ведь проще.

- Сидите на месте, - едва слышно буркнул квартальный.

В это время резким рывком открылась входная дверь, мелодично зазвенелишпоры. Жандармский ротмистр ткнул зазевавшегося дворника. Околоточныйвскочил навстречу и поправил фуражку.

- Ну что? - спросил ротмистр.

- Изымаю, - быстро сказал надзиратель и отшагнул от стола. Ротмистр,слегка согнувшись, огляделся. Повилял фалдами шинели.

- Это вы - Башкин? Башкин встал.

- Да, да, я Башкин, только я не понимаю, ничего не понимаю, - Башкинсделал веселое лицо, - зачем-то перемяли мне белье, только из стирки...сегодня... то есть третьего дня...

- Ага, - сказал, не слушая, ротмистр. - Вы, господин Башкин,одевайтесь, мы вас задержим. А тут не беспокойтесь, - все это у вас будетцело.

- Свезешь!

- Слушаю, - сказал городовой.

Он держал пальто и помогал Башкину попадать в рукава.

- Ей-богу, я ничего... ничего не понимаю, - говорил Башкин и деланноулыбался.

Ротмистр перебрасывал книги.

Голые люди

АННА Григорьевна вернулась к столу красная, ушла лицом в себя, села ичужими рассеянными глазами мигала на Саньку, на Наденьку.

Все помолчали минуту.

- Все-таки нахал, как ты хочешь, - сказал Санька, ни к кому необращаясь. Так, через стол. И отхлебнул чаю. Никто не ответил. Вдруг АннаГригорьевна проснулась.

- Нет, нет, - заговорила она и еще пуще покраснела, - он, наверно,перенес что-нибудь, что-нибудь ужасное... или судьбу чувствует.

- Роковой... подумаешь, - сказал Санька с полным ртом.

- Не форси, не люблю, - сказала Анна Григорьевна. Наденька молчаперелистывала Ницше, прищурив глаза.

- Простите, что это у вас? - спросил Подгорный. Он глядел, какНаденька переворачивала странички.

- Ницше, немецкий... - и сейчас же уставилась прищуренными глазами наАлешку. - Скажите... мне вот интересно, - сказала Наденька, - если б вамзадали вопрос, дети, скажем... Как авторитету... спросили бы: есть Бог?Нет, или лучше так: верите ли вы в Бога или нет?..

Санька глядел на Подгорного с улыбкой, с надеждой, готов былрадоваться. Он не знал, что скажет Алешка - да или нет, но уж напередверил, что здорово.

Наденька, вся сощурясь, глядела пристально на Алешку. Анна Григорьевнаосторожно поставила стакан, чтоб не брякнуть.

- Должно быть, верю, - сказал Алешка, улыбнулся и сейчас женахмурился, - потому что злюсь на него и ругаю каждый день раз по сту.

- Ну, а если б спросили: есть он?

- Спрашивали меня: членораздельно ответить не могу.

- Гм, так, - сказала Наденька. - Тогда лучше не отвечайте. - И опятьпринялась за странички.

- Конечно, в Бога с бородой, верхом на облаке... - начал Алешка. Онслегка покраснел.

- Это я знаю, - сказала небрежно Наденька, - вы уж ответили.

- Это она констатирует и формулирует, - сказал Санька. Он тожеприщурил глаза и показал, как Наденька держит головку.

- Отрежь мне хлеба, - сказала Наденька.

- Тебе побуржуазней или пролетарский кусок? - Санька взял нож инасмешливо глядел на Наденьку.

- Пошло!

- Скажите, какой соций у нас завелся. Святыни задели.

- Отрежь хлеба, я прошу же, - сказала Наденька строго.

- Это что, уж диктатура приспела? Да?

- Дурак.

- Мы-то все дураки. А я тебе говорю, что посели вас всех на Робинзоновостров, первое, что построите, - участок. Да, да, и еще красный флаг поверхпоставите. Режу, режу, не злись.

Санька протянул кусок хлеба.

- Скажите, вы в самом деле социалистка? - спросил Алешка, спросилсерьезно и уважительно. Наденька на секунду взглянула на него. Алешка мягкои сочувственно глядел на Наденьку.

- Да, я придерживаюсь взглядов Маркса, - бросила Наденька.

- Скучная история.

Анна Григорьевна вздохнула и прошла в кухню.

- Слушай, Надька, - заговорил весело Санька, - ты расскажи нам этотмарксизм. Нет, попросту. Ну, представь себе, что земля первозданная,целина, леса, бурелом всякий. А люди все голые - с начала начнем, - такнагишом и сидят на земле. Все рядышком. Ну, кто здоровей, тот сейчас...

- Возьми, пожалуйста, и прочти и не будешь вздор городить. Надоприучиться марксистски мыслить прежде всего.

- Я понимаю еще - логически выучиться мыслить, а как-нибудь там -технологически, или филологически, или марксологически - это уж ересь.

И Санька глянул на Подгорного: правда, мол? Поддержи.

Но Алешка обернулся к Саньке и серьезно вполголоса сказал:

- Это тебе не арифметика. Ты бывал влюблен? Так знаешь, что все тогдапо-иному кажется. Что было плохо, то стало дорого...

- Ну, вы здесь влюбляйтесь, - сказала Наденька, - а мне пора... - Онавстала и, заложив палец в книгу, пошла к себе в комнату.

Весы

САНЬКА Тиктин сидел в весовой комнате университетской лаборатории. Постенам - столы. Вделаны на крепких кронштейнах, на них химические весы встеклянных шкафчиках. Санька был один, было тихо и чисто. Весы напряженно,строго смотрели из-за стекла. Но это чужие весы, на них весят другие. Своивесы Санька знал и любил. Они ждали его. И когда Санька осторожно поднялшторку стекла и пустил весы качаться, весы приветливо заработали: а ну,давай. Медленно, спокойно заходила стрелка по графленой пластинке. И вСаньку вошло веселое спокойствие. Он осторожно клал пинцетом золоченыегирьки разновеса, весы ожили и старались. В этой комнате нельзя былокурить, была блестящая пустая чистота, и здесь говорили шепотом и осторожноходили. Санька уважал и любил весы. Он кончал анализ - три недели работы,три недели Санька фильтровал, сушил, нагревал, и это последнее определениеон подсчитает, и должно выйти сто процентов. Но Санька подсчитал наперед итеперь подкладывал гирьки, с опаской поглядывал, - не вышло бы больше,больше ста процентов. Немного меньше - не беда. Санька менял гирьки, - весыотвечали: то правей, то левей ходила стрелка. Теперь оставалось последнее:сажать на коромысло весов тонкую проволочку, осторожно, рычажком. Этупроволочную вилку Санька аккуратно пересаживал по делениям коромысла.Вот-вот уже в обе стороны ровно отходит стрелка. Через закрытую шторкуСанька следил за стрелкой. Он просчитал вес. Да, выходило сто два процента.Санька остановил весы.

Снова просчитал гири - сто два процента. Санька напрягся нутром, нотеми же спокойны-ми движениями опять пустил весы. Как медленный маятник,поползла стрелка влево и устало поплыла вправо. Весы как будто нахмурились.Они смотрели вбок, но не могли показать иначе.

Санька разгрузил весы. Аккуратно, напряженной рукой уложил разновес вбархатные гнезда коробки и ушел, не обернувшись на весы. Весы тоже неглядели на Саньку: некстати, правда, - уж не взыщите. Тиктин ушел вдаль покоридору и на подоконнике зло, поминутно слюня карандаш, стал занововычислять.

- Шестью семь ведь сорок два, - шептал Санька, - сорок два. Два пишу,- и обводил пятый раз двойку, с силой вдавливал карандаш, - итого сто два итри десятых процента. Вот сволочь какая! - И Санька снова на чистойстранице начинал счет сначала. Цифры выходили те же. Санька не досчитал,свернул тетрадь, сунул в карман. Навстречу семенил короткими ножкамистарик-профессор. Санька виновато и недружелюбно ему поклонился. А такойприветливый старичок. На лестнице Саньку остановил однокурсник. Студентэтот был в пенсне, высокий; на угловатой голове идеальной плоскостью стоялиежиком волосы. Как будто сверху еще что-то было, но это отпилили пилойровно, гладко. Студент зацепил палец за борт тужурки, тужурка былазастегнута на все пуговицы.

- Вам не встречалось в цейтшрифтах чего-нибудь о работах Иогансена покобальтиакам? - Студент очень умным взглядом смотрел на Саньку.

Санька знал, что студент нарочно так громко спрашивает Саньку об этихглухих частностях, нарочно солидно, на всю лестницу, и знал, что студентухочется, чтоб и Санька сделал умное лицо и важно промямлил бы что-нибудь,как будто вспоминая. Можно было бы и врать, лишь бы слышали кругом те, чтосновали по лестнице. На них студент недовольно косился - сквозь пенсне.

- Толкутся тут.

Саньке было противно. Скажите, приват-доцент какой! Но все это былогде-то и шло стороной, а в глазах мельтешили цифры, карандашные записи.

И вдруг Санька крикнул ему в наморщенные брови:

- А из двенадцати семь? Семь из двенадцати? Пять, а вовсе не шесть.

И Санька опрометью бросился прочь.

Ну, теперь другое же дело: девяносто девять и шесть! Санька помнил,что не положил пинцета в коробочку с разновесом. Он побежал в весовую.Укоризненно глянули весы. Санька истово запрятал пинцет, поставилкоробочку. В дверях он повернул назад и поправил коробочку. Санька гордопосмотрел на позеленевшие пуговки своей тужурки: эти зеленые отсероводорода пуговки говорили, что он химик. Саньке захотелось пойти кстаричку, к профессору. "Свинство какое, - думал Санька, - тряхнул я емуголовой, как бука какая. Приду и спрошу... ну, что-нибудь по делу. Можно лититровать? Нет, не титровать, а что-нибудь". Санька почти бежал попаркетному коридору в конец, к профессорской лаборатории.

Старик в холщовом халате стоял перед стеклянным вытяжным шкафом.Пробирки и колбочки в аккуратном порядке стояли на столике, покрытомфильтровальной бумагой. Чистая, чинная посуда важно поблескивала. В воздухестоял тонкий невнятный химический запах.

Санька влетел и стал на пороге.

Старик что-то кипятил в шкафу и, не отрываясь, приветливо закивалСаньке. Санька краснел и улыбался, он придерживал еще ручку двери:

- Скажите, Василий Васильевич... из двенадцати... то есть... девяностодевять и шесть хорошо?

- Если процентов,- смеялся профессор, глядя в шкаф, - то...

Но Санька, до ушей красный, уж дернул ручку.

Шинель он надевал, насвистывая, и все улыбался и, краснея, вспомнилстарика.

"Но, черт возьми, дело сделано, - и Санька чувствовал, что можнопобаловать себя. - Чего бы? Закатиться куда-нибудь. Заслужил".

Именинником вышел Санька на мелкий дождик, на слякоть. Прохожие шли,глядя под ноги, злой походкой, как в изгнание. Санька скакал через лужи,нарочно выбирал большие.

Кафешантанный зал горел огнями, зеркалами. Огни играли на графинчиках,бокалах, ножах, на мельхиоровых мисках, в ушах, на запонках, на лысинах, наофицерских погонах. Море светлых зайчиков зарябило у Саньки в глазах. И духстеснился от удовольствия, от ожидания. Он был в тужурке с зеленымипуговицами; она сейчас была ему дорога, как гусару простреленная фуражка.

Алешка Подгорный все в том же сюртуке: он не был еще дома, он вторуюнеделю "нырял" - ночевал по чужим квартирам.

Чистый столик, старательно оттопырилась по углам крахмальная скатерть.Алешка с высокого роста сразу нацелился и стал протискиваться средипублики. Гомон и звяканье посуды и какой-то возбужденный гул стояли надголовами людей. Этот гул вошел в Саньку, и, когда оркестр грянул с трескоми звоном марш, что-то защемило глубоко у Саньки в груди, больной и сладкойнотой запело. И поверх звона и барабанного треска плавал голос скрипки.Женский, просящий.

- Забубенная музыка, - сказал Алешка и навалился на стол, подперруками голову, - под такую, верно, музыку и пропил папаша-то мой казенныеденьги.

Официант пробирался мимо, балансировал, как жонглер, блестящимподносом с бутылками, мисками, бокалами; в другой руке между пальцев онсжимал графинчик и с полдюжины рюмок. Он извивался между стульев и вихлял,раскачивал поднос с посудой как будто только для того, чтобы похвастатьискусством.

Санька на ходу заказал ему майонез и графинчик водки, и лакей кивнулголовой в ответ и вертнул подносом.

Санька налил из потного графинчика себе и Алешке, и вдруг сталорадостно и уютно, будто это их дом, и в этом доме они поедут куда-то ичто-то там по дороге увидят.

- Понимаешь, - говорил Санька, - считаю - сто два и три. Что за черт,думаю?

Алешка задумчиво кивал головой и улыбался музыке.

- Да что я, весить не умею? - продолжал Санька. Он не спешарассказывал: - Раз, два, десять раз считаю - сто два и три! - и Санькасиял. Ему хотелось рассказывать приятное, и он видел, что сквозь музыкуслушает Алешка эти сто два и три и ласково и грустно улыбается.

Музыка грянула последний аккорд, и стали слышны голоса и нестройныйкрик, каким говорят, чтоб перекричать оркестр. Сбоку у занавеса высунуласьдоска с цифрой. Четыре. Санька глянул в программку:

"4. La belle Эмилия, звезда Берлина и Мюнхена".

Капельмейстер сверкнул в воздухе белой манжетой, и труба заигралавоенный сигнал - с места резанула медным голосом, как веселый приказ. Всеповернулись к сцене. Оркестр лихо подхватил сигнал и бодро запрыгал мотивкавалерийской рыси - весело, избочась.

Занавес рывком дернулся вверх, и, вихляясь под музыку, вышла из-закулис высокая немка. Она слегка поворачивалась на каждом шагу. Толстые ногиобтянуты белыми рейтузами, на лакированных ботфортах огромные шпоры.Пунцовая венгерка с желтыми шнурками шаром выпячивалась на груди. Уланказаломлена набекрень, в глазу блестел монокль, хлыстиком la belle Эмилияразмахивала в такт музыке.

Немка щелкнула шпорами и взяла под козырек. Она улыбалась толстой,накрашенной физиономией - самодовольно и задорно.

Санька ��лышал отдельные иностранные выкрики под веселый мотив. Вдругмузыка сделала паузу. Эмилия пригнула колени и закричала всем своим испитымголосом:

- Kaval-ler-r-ri-ist!

Дзяв! - лязгнули тарелки. И оркестр понес дальше, а Эмилия маршировалапо сцене, поводя тазом под музыку. И снова выкрики, пауза, - и:

- Kaval-ler-r-ri-ist!

Дзяв!

Рядом за столиком сидели двое. Военный чиновник с узкими погонами икрасным воротником прихлебывал маленькими глоточками вино, мигал и гляделна сцену, будто что-то считал или примеривал. И его серое лицо с серойбородкой торчало над ярким воротником, как будто не от него голова, а сдругого. Его сосед, толстый, с мясистой угреватой рожей, обгладывал куриныекости, обсасывал, и толстые, мясистые губы обхватывали, присасывались, каккрасные щупальцы. На золотом перстне блестящей бородавкой топорщился топаз.Черными мокрыми глазами толстяк то зыркал на сцену, то щурился куда-то впроход. Вдруг он закивал головой, помахал в воздухе салфеткой и, наскороскусив хрящик, вытер жирные губы. Санька глянул, куда кивал толстяк.

Худенькая женщина, в черном обтянутом платье, меленькими шажками шламежду столов и спин, - она придерживала подол платья и щепетильнопронизывалась в толчее, никого не задевая. Тонкий султан на шляпе грациознораскачивался, тростинкой гнулась и маленькая женщина. Толстый господин ещераз вытер красные губы и схватил ее руку. Она смеялась мелким смехом,вздрагивала худенькими плечами; толстый сдирал с ее маленькой узкой рукиперчатку, сдирал жадно, как будто раздевал и спешил. А она смеялась смешкоми пожималась, как на холоду. Толстый наполовину содрал перчатку и впился,всосался губами в ладонь. - и Саньке стало страшно, вспомнились куриныекосточки. Чиновник все так же прихлебывал из стакана, подняв брови, будтостараясь что-то вспомнить.

Но в это время оркестр заиграл вальс, на сцене уже торчала из кулисыдоска: "№ 2". И Санька прочел Алешке: "Зинина-Мирская, известная русскаякаскадная певица". И вот, в открытом платье с блестками, в юбке тюльпаном -в обычном костюме шансонетки, который носят, как форму, вышла не в тактмузыке бледная женщина: она была набелена, и яркий румянец горел на щеке,как рана. Но зал загремел, затопал ей навстречу. Оркестр на минуту стал.

- Мирская, "Машинку"! - орал кто-то. - "Ма-шин-ку-у"!

Мирская, высоко поднимая голые локти, поправила лямки декольте излобно глянула черными глазами на публику. Она была высокого роста и ловкосложена. Она стояла просто, и казалось - сейчас начнет ругаться, и вдругулыбнулась, улыбнулась глупо, беззаботно и счастливо, - видно было, что онабыла пьяна. Она была в том хмелю, когда видят только суть вещей и не видятпредметов.

Капельмейстер махнул палочкой, осторожно, вкрадчиво скрипки запеливальс, и Мирская, раскачиваясь в такт, запела - запела на всю залуглубоким, грудным голосом; она вздыхала, переводила дух, она ходила,приплясывая, по сцене, и от этого было грустней, - она в пьяном забвенииостанавливалась, и снова ее толкала музыка вперед. Она подходила все ближеи ближе к рампе, и Санька не мог отвести глаз от ее ярко освещенных ног врозовых блестящих чулках.

"Пусть цветы мои, - пела Мирская, - нежный аромат, о любви моей вамтвердят"

И Саньке вдруг так захотелось, чтоб именно его она любила и такгрустно, истомно ему пела эта вот женщина, на которую все смотрят сейчас, аона ни на кого, и ходит, как у себя в комнате. Алешка грустными глазамисмотрел на сцену и резко опрокинул над рюмкой пустой графинчик.

Вдруг что-то хлопнуло: Мирская ткнула ногой, разбила лампочку в рампе.Она оборвала пенье и смотрела, подняв брови, себе под ноги. Потомнахмурилась, плюнула и пошла за кулисы.

Зал аплодировал, выл, где-то уронили посуду, и она зазвенела - дваофицианта заботливо ныряли там около столика.

Но занавес уже упал, оркестр играл другое,- его едва было слышносквозь шум.- шел № 8.

Француженка, одетая желтой Коломбиной, с наивным лицом пеланеприличные двусмыслицы, мило коверкая русские слова.

Санька с Алешкой спросили сосисок и второй графин. Они оба уж не моглиего дождаться. Особенно Санька - он уже ехал, нужно было дальше, скорей искорей. И скорость была в графине.

Саньке хотелось приютить тоненькую женщину, что сидела за соседнимстолом, вырвать ее от толстого, и хотелось томительной и отчаянной любвиМирской; мечталось, чтоб она прижалась к нему щекой, обхватила больно зашею и покачивала в такт вальсу, и тогда все, все готов отдать Санька, и всетрын-трава, и пусть сейчас отовсюду напирает самое жуткое, а ему будет всеравно, и пусть умрут так.

У Коломбины были такие изящные тонкие ручки, она так ими по-детскивертела, что Санька думал: "Хорошо, чтоб такая прыгала в комнате, а когдакто придет - убирать в шкаф, и никто знать не будет, а он будетчувствовать, что она там сидит, а как уйдут, он ее выпустит, и она сновазапрыгает".

Массивная дама в огромной шляпе с длинным страусовым пером ломиласьсреди столиков. Санька едва узнал la belle Эмилию.

И вдруг все оглянулись назад, - Алешка подтолкнул Саньку:

- Гляди - Мирская!

Мирская шла в атласном пунцовом платье, окном белел квадрат декольте,на щеках уж не было румянца, черные брови, крашеные губы и алая роза вчерных волосах. Пристальные глаза смотрели вперед, она не видела, как ейподставляли стулья у столиков. Санька смотрел во все глаза. И вдруг Мирскаяповернулась к нему и уперлась черным пьяным взглядом. Не останавливаясь,свернула она к студентам, взяла стул от соседнего столика и села рядом сСанькой. Алешка посторонился, Санька смотрел, не говоря ни слова.

- Не бойся, - сказала Мирская и стукнула костяным веером по столу, -не разорю: спроси мне пива... больше ничего. - И сама крикнула на весь зал:- Григорий! Дай сюда пива.

- Ты хлопай этому, - ткнула Мирская Алешку, - он хороший человек. - Насцене жонглер ловил зажженные лампы.

- Какую сволочь стали подавать, - сказала Мирская, отхлебнув пива, -попробуй. - И она протянула Саньке бокал, намеченный с краю красной губнойпомадой.

Санька отхлебнул вместе с помадой - ему думалось: "ее помада".

- Брось! - крикнула Мирская и ударила Саньку по руке, - бокал упал иразлился на скатерть. - Черт с ним, другой спросим, - говорила Мирская. -Чего вы, дураки, одни сидели? А? Меня ждали? Да?

- Ждал, - сказал Санька.

Мирская пьяно покачала головой. Она силилась разглядеть Саньку сквозьмуть хмеля.

Алешка пристально глядел на соседний столик. Маленькая женщина несмеялась, она сидела надувшись и глядела в сторону, запрокинув назадголову; толстяк сидел уже спиной к Саньке; он ворочался, толкал Мирскую; оннаваливался сверху на худенькую девицу и что-то говорил ей в ухо, а онаотмахивалась сложенной перчаткой, как от овода, от осы.

- Брось! -сказала Мирская и толкнула толстого. - Как тебя зовут? -обратилась она к Саньке. - Саня, спроси сифон зельтерской. Скорей!

Санька застучал ножом. В зале официанты метались с посудой, дым отпапирос затуманил воздух, общий гул рычал уж напряженной, пьяной нотой, ужевсе катилось, ехало полным ходом и звенело на ходу.

Мирская выхватила сифон из рук официанта и, обернувшись на стуле,ударила шипящей струей в жирный затылок соседу.

Толстый вскочил, закрывая руками шею, отскочила девица, чиновникпопятился на стуле.

- Сволочь! - орала истерическим голосом Мирская. Чиновник мигал - незнал, смеяться или кричать. - Тоже сволочь! - крикнула Мирская и пустиластрую чиновнику в лицо. - Сволочи, сволочи! - кричала Мирская.

Люди поднимались с мест, смотрели на скандал, радостно, с ожиданием.Официанты спешили, пробивались меж столов.

Алешка встал и схватил Мирскую за руку. Она как будто обрадоваласьборьбе - подвывала, вырывала руку с сифоном, и вода фыркала и брызгала всоседей.

- Уймите пьяную бабу, что за игрушки! - рявкнул солидный бас. Где-тохлопали в ладоши. Мирская выронила сифон и повалилась на стул.

Официант что-то серьезно шептал ей в ухо. Мирская отмахивалась иболтала брильянтовыми сережками.

- В отдельный кабинет, господа студенты; неудобно так, знаете... -назидал официант.

- Позвольте, это ж безобразие, - офицер подступал к Саньке. -Па-аслуш-те. Вы отвечаете за вашу даму. Отввечаете? - Он был пьян икрасными выпученными глазами смотрел на Саньку, моргая бровями.

- Мне нельзя в скандал лезть, понимаешь? - шепнул Алешка на ухоСаньке.

Вдруг Мирская поднялась со стула.

- Офицюрус, молчи! Молчи, Ленька! Оставь! Знаешь? - и она закачалапальцем в воздухе. - Идем ко мне! - Она взяла Саньку под руку. И, заметивзадержку, самую неуловимую заминку (Санька потом долго это вспоминал),Мирская крикнула: - Ну, проводи, что ли, - она дернула Саньку вперед. Онипод руку пошли через зал. Офицер попятился к своему столу. Алешка осталсярасплачиваться по счету.

- Т�� не студент, ты дурак, - говорила Мирская в самое ухо Саньке,жарко дышала ртом, - и офицюрус дурак, а те... те сволочи... Сволочи! -крикнула Мирская так, что соседи оглянулись.

Мирская жила тут же в гостинице, и тут в вестибюле ждала еекомпаньонка, в ковровой шали, со злым напудренным лицом, с мушкой на щеке.Мирская остановилась в полутемном вестибюле, положила обе руки Саньке наплечи. Она раскачивала его и смотрела ему прямо в глаза пьяными,пристальными зрачками.

Санька насильно улыбался, он не знал, что делать со своим лицом, и всебольше и больше робел, но глядел, не отрываясь, как входил, пробивался внего взгляд пьяной женщины, а Мирская рвалась глазами дальше, до дна. ИСанька вдруг почувствовал, как укол, -дошла, и в тот же момент Мирскаясильно толкнула его, так что он едва не опрокинулся назад.

- Иди!

Компаньонка зло резанула глазами по Саньке и повела хозяйку по коврулестницы.

Мозуоли

САНЬКА выбежал из вестибюля - красный, ужаленный. Спешил скорей кАлешке. Официант сгружал посуду на поднос. Алешка поднялся навстречуСаньке.

- Идем, идем, - говорил Алешка, - или лучше я один пойду. Тут ведьшпиков тоже насажено. Здесь, понимаешь, не тронут, а дорогой. Ты иди...

- Нет, нет, вместе непременно. Ни за что, Алешенька, - говорил Санька,с жаром, с болью, чуть не плача. Алешка сверху глянул на него заботливо.

- Ну, пошли, пошли. У тебя есть на извозчика?

На улице уже дернуло первым морозцем, и лужи трещали и булькали подногами. У Саньки было в кармане двадцать рублей - те, что он отложил: долгпортному. Но теперь было важней всего забыть, залить рану.

- Гони прямо, - сказал он лихачу - одни лихачи и стояли глянцевымрядом вдоль освещенной панели.

Гордо зацокали подковы по мерзлым камням. Алешка оглядывался. Санькаерзал и жался к Подгорному.

- Сколько времени?

Было всего половина одиннадцатого.

- Куда-нибудь, куда хочешь, только бы выпить, выпить скорей, - просилСанька и ежился на морозном ветру, прятался за толстый зад кучера, он шаромвздувался перед носом седоков.

Они свернули в людную улицу, и Алешка дернул кучера за пояс:

- Стой!

Санька сунул трешку. Подгорный быстро шагал.

- Сейчас, сейчас. - Он рядил простого ваньку, - Санька не знал такихулиц.

На извозчике, под треск колес, Санька говорил:

- Положила руки и качает, и глядит, понимаешь, так глядит, дрянь...

Алешка кивал головой. Он не все слышал, но не переспрашивал.

- Нет... Хорошая баба, - говорил Санька, ободрившись.

- Да знаешь ты: заведись скандал с полицией, с околоточными, меня,брат, в участке б и оставили, - сказал Подгорный в ухо Саньке. - А не это,можно лихо было б этого офицюруса разыграть. Я ведь, знаешь, не отстану,раз уж такое дело...

- Да черт с ним... Не офицер меня... Э, все равно. Куда мы? Скорей бы!

Алешка привел Саньку в "Слон". "Слон" торговал до двенадцати. Быласуббота, и не только в пьяном низу, но и во втором этаже было полно народа.Слободка пропивала получку.

Около тихой "музыки" сидело двое почтовых чиновников, и один,маленький и бледный, сидя на стуле, прислонился ухом к ее полированнойстенке. Он обнял угол руками и, закрыв глаза, слушал. За шумом не слышнобыло тихих капель "музыки", и казалось - нелепо спит чиновничек, обнявшидеревянный шкаф. Кудлатый дядя бил себя в грудь и в чем-то божился своемусоседу, а тот тянул из кружки пиво и смеялся, глядя вбок.

Но и за другими столами шел всюду жаркий, до пота, разговор, спор,будто кто-то всем задал задачу, крепкую, путаную, и всякий наперебойтужился высказать, вытрясти наружу ее томящий смысл. Мелькали руки, кулакистучали по столу - утверждали, требовали, и с треском стреляли по соседствубильярды, как беспокойная пальба.

Алешка огляделся. Ни одного свободного столика. Но он был тут свой исразу нашел два пустых места у стола. За этим столом сидел солидныйрабочий, в усах и с бородкой клинышком. Из-под пиджака выглядывала синяярубаха с отложным воротником, со шнурочком-галстуком. Он сидел один и пилпиво не спеша.

- Можно присесть? - спросил Алешка. Рабочий с усмешкой глянул, секундуповременил и сказал с расстановкой:

- Покамест присядьте, тут двое еще в бильярдной, - он кивнул на дверь,- а придут...

- Ладно, мы пустим, - сказал Санька.

- Да уж придется, - рабочий снова усмехнулся и округлым жестом поднескружку ко рту.

Саньке хотелось скорей войти в тот хмель, от которого он ждал, чторазрешится боль, - как будто Мирская задрала кусок живой кожи и теперь надоили отодрать его прочь, или приклеить на место. Он жадно глотал пиво, какбудто он бегом за версту прибежал сюда, в этот кабак. Рабочий поглядывалнасмешливо; он был широкий, с широким лицом, и Саньке даже казалось, что онпокачивается от напряженной важности. Санька допивал наспех третью бутылку.Алешка пошел потолкаться в бильярдную, и Санька остался один на один срабочим. Саньку стало раздражать - с чего это такое презрительное величие:глядит иронически и молчит. Санька поглядел, куда б пересесть. Но сейчас жеспохватился: "Ни за что! Подумает, что не выдержал, удрал. Надо спокойно.Спрошу что-нибудь. Просто".

У Саньки мутилось в душе от хмеля, от обиды. Он, глядя рабочему вглаза, сказал:

- Вы на заводе работаете?

- Да, работаем, - сказал, не спеша, рабочий, - не баклуши бьем.

- А кто же баклуши бьет? - Санька нагнулся через стол.

- А те, кто не работает, - с расстановочкой ответил рабочий и солидночмокнул из кружки пиво. Он все насмешливо глядел Саньке в глаза. Глазаговорили: "Эх, вы, свистунчики!"

- По-вашему, студенты не работают? - спешил Санька. - Нет? Инойстудент бедней вашего. По урокам весь день легко, думаете, зарабатывать...и учиться?

- Как мы учились, так одни подзатыльники и зарабатывали, - и онназидательно помотал головой, - вот-с как! Три рубля зря не дадут. Мозуоли.- И рабочий сунул через стол обе ладони к самому носу Саньки. Он подержалих так с минуту.

- Студент тоже, - начал Санька - ...вы ведь не знаете... В это времяподошел молодой с кием в руке. Он налил себе в стакан пива и залпом выпил.

- Да-с, мозуоли, - сунул снова ладонь рабочий Саньке.

- Ты что, - спросил что был с кием, - форсишь или плачешься? Они тебевсе одно не пособят. - Он налил еще стакан. - Дай ты мне еще двугривенный -продулся, понимаешь? Да дай, что тебе - жалко? Я ж тебе в получку отдам...сколько за мной? Шесть гривен?

Но солидный глядел в стол и мотал головой.

- Черт с тобой, - сказал игрок. - На кий, не играю, - он передал кий,и какая-то рука схватила, унесла. Он стал переворачивать себе в стаканостатки из бутылок.

Санька долил из своей.

- Чего ты человеку мозолями тыкал? - заговорил игрок. - Студент толькои есть, кто за нашего брата. Тоже высылают, не надо лучше.

- Тебе пива налили, ты и пошел заливать, - сказал солидный.

- Да плевал я на все и на тебя вместе.

Он допил стакан и сорвался к бильярду. Алешка не шел, и Санька не могсидеть один с этим человеком, - он опять стал с усмешкой нажимать на Санькуглазами. Санька не мог собрать в себе сил, он не знал - заплакать ему илиударить бутылкой по голове этого человека. Санька вскочил, чтобы идти вбильярдную.

- А за пиво ваше мне, что ли, платить? Бутылки подкинут и гайда! -сказал рабочий. - Маменькины сынки!

У Саньки уж были слезы на глазах; он, что было силы, стучал о стол,звал полового.

Санька втиснулся в бильярдную. Народ густо стоял вокруг игры, гудели,подкрякивали шарам:

- А ну-ну. Ну, еще! Ах, черт! Ну, что скажешь?

Игрок прицеливался в рискованный шар, все на секунду стихали, мерилиглазами ход, шар с треском бил в лузу, - и опять гам.

- Так его! Теперь туза, туза режь.

- Не учи!

Санька искал Алешкину шинель. Алешка в углу, в табачном дыму, еле былвиден за толпой. Он горячо говорил с каким-то рабочим в черной тужурке.Рабочий смотрел вниз, улыбался весело и лукаво и одобрительно тряс головой- круглой, стриженой. Алешка ткнул рабочего в плечо и протиснулся к Саньке:

- Идем, идем, сейчас пойдем, - встревоженно-заботливо сказал Алешка.

- Выпить, выпить бы... совсем, - со злой болью сказал Санька; онобиженно, хмуро глядел вокруг.

Алешка кивнул рабочему, который не сводил с него глаз, взял Саньку подруку и потащил вниз. На лестнице рабочий догнал их.

- Знакомься - Карнаух, - сказал Алешка.

Карнаух дружески улыбнулся Саньке, и улыбнулся весело, глянул живыми,умными глазами, будто хотел сказать: "Вот сейчас штуку отдерем, никто незнает, мы одни".

- Выпить хотите? Насовсем? Простое дело: у стойки сотку столбыхнуть,пятак всего, а вино на пиво - диво.

Он распахнул дверь вниз. Внизу стоял такой густой рев, что Санькепоказалось, что не пробраться через это орево, будто забит весь воздухкриком, и больше места нет. Тут были все в поту, в жару, красные, все оралихриплыми голосами, чтоб расслышать друг друга. Кто-то с��ватил Саньку зашинель и кричал:

- Нет, пусть студент вот скажет, справедливо это или нет. Господинстудент! - Пьяный встал, качнулся, сосед толкнул его на стул.

В конце трактира сквозь дым и пар было видно, как человек стоял вовесь рост - взлохмаченный. Размахивал шапкой, разевал рот - песни не былослышно за стеной крика.

Карнаух впереди пробивал путь к стойке, и, когда Санька дотянулся домокрой скатерти с объедками огурцов и колбасы, там уж стоял бокал с водкой- "большая", как звалась эта мерка в трактире.

- Вали и пошли, - сказал Карнаух.

Он следил, как Санька неумело, глотками, пил водку, будто лимонад.

- Огурца пососите, - ткнул пальцем Карнаух. Но Саньке было противнолезть в эту тарелку, где грязными кружочками были навалены резаные соленыеогурцы.

У дверей саженного роста швейцар, в пиджаке и фуражке с темнымгалуном, стоял, лениво прислонясь к притолоке, и сплевывал на пол семечки.

На улице показалось тихо, как в могиле, даже уши тишиной заложило, асвежий воздух холодной водой какой-то чудился Саньке. Алешка вел его подруку и о чем-то говорил вполголоса с Карнаухом. Хмель грузно наседал наСаньку, подкашивал ему ноги. Он уж начинал спотыкаться, и Карнаух взялСаньку с другой стороны.

- Мозу-оли! - вдруг выдыхал Санька слово. - А если у меня... Алеша,пусти руку.

Санька растопыривал пятерню и, выпячивая губы, выводил голосом:

- Мозу-оли!.. Сволочь какая!

- Да ты не ори, - смеялся Карнаух, - мозуоля! Наступил ему кто?

Они с Алешкой вели Саньку по темным слободским улицам. Санькаспотыкался о мерзлые комья грязи. Его то бросало вперед, как будто он бежалс крутой горы, то вдруг откидывало назад, и он останавливался. Первый разон был пьян совсем.

Потом за какой-то порог зацепился Санька, чуть не упал - очень нехотелось вставать. Повис на чьих-то руках. Больно и тошно вонзилась лампа вглаза. Санька сел - черт его знает, что оно под ним было, но мутно головуклонило куда-то в омут, и вот понеслось и закружилось в голове. Санька сжалглаза, съежился, поджался, чтоб как-нибудь укрепиться в этом вихре, икоснеющей рукой поднял ворот шинели, - его трясло от холода мелкой, тошнойдрожью. И захотелось согреться, прижаться , и до слез стало жалко себя -как собака в осенний дождь в холодной грязи. И вдруг почудилось, как жарков ухо говорит женский голос, и где-то внутри тепло запело:

Пусть цветы мои,

Нежный аромат.

И так захотелось прижаться к теплому и чтоб кто-нибудь согрел ипожалел. Но все это острой секундой промахнуло в груди, и Санька провалилсяв хмельные потемки.

Сквозь муть, сквозь обрывок сна белой полосой прошло сознание,холодное, прозрачное, как утренняя вода. Санька, не открывая глаз, слушал,как осторожно звякала посуда и глухо говорили жующие голоса. Но думать былобольно и тошно: все равно, там увижу, что. И Санька перестал напрягатьвнимание, и как теплой водой его залил сон.

Наконец Санька открыл глаза. Прямо перед ним на грязных обоях весело иуверенно жило солнечное пятно. Казалось, шевелилась и дымилась мохнатаябумага. Санька, не двигаясь, глядел на живые разводы и пятна и слышалгустой, ровный голос колокола, далеко за окном.

Звякнула щеколда, и незнакомый голос осторожно спросил:

- Что, все спит?

- Полным ходом заваливает.

"Где это я?" - подумал Санька. Без страха подумал, с тягучиминтересом, и пошевелился.

- Да не! Валите, спите, - услыхал он над собой.

Санька поднял больную голову и огляделся. Совершенно незнакомаякомнатка, и совершенно незнакомые люди. Санька растерянно спешилсообразить, как он сюда попал. Он смотрел то на молодого в чистой белойрубашке в полоску, то на другого постарше, что снимал пальто и живымизаигрывающими глазами глядел, теребил Саньку.

- Скажите, вы не знаете, где это я? - сказал Санька и сел на кровать всвоей шинели с поднятым воротником.

Оба человека рассмеялись. Молодой парнишка гоготал в голос.

Санька мотал головой, голова трещала, и тошная муть поднималасьизнутри.

- Голова? - спросил участливо старший. - Враз поправим. А мозоля неболит? - И он засмеялся.

Как в открытое окно, сразу глянул на Саньку "Слон", гомон и звон.

- А Алешка?

- Алексей ушли, - сказал молодой парень и переглянулся со старшим.

Но старший рылся уж в карманах пальто, лазил по кармашкам тужурки,брякал медяками.

- Сейчас поправим.

- У меня деньги есть, - сказал Санька через силу и полез в тужурку.

- Не надо, зачем? Новое дело. Мы сейчас!

- Сорок семь... Полтинник надо. Да говорю - не поверит она, - слышалСанька, как сговаривались хозяева.

- Ну, давайте три копейки, коли есть, и квит. Санька хотел достать ирассыпал по полу мелочь. Молодой сорвал со стены шапку и выбежал.

- Сейчас я чайник поставлю, - сказал старший и выскочил следом, бренчажестяной крышкой. Санька снова повалился на кровать.

Червяк и машинка

САНЬКА сидел за столом, против окна, на солнце. Он ежился в шинеливнакидку. Дмитрий Карнаух сидел в углу, наливал чай. Солнце просквозилозолотую струю, и пар, переваливаясь, не спеша, крутясь, поднимался в луче.

Полбутылки водки и толстая граненая рюмка стояли перед Санькой. Емутепло было смотреть на чай, а Карнаух кивал на бутылку:

- А вы вторую! Ни черта, что не лезет, а вы ее нахально. Ей-богу,налей! - крикнул он парнишке. Санька, содрогаясь, выпил вторую, он никогдане опохмелялся.

- Да, да, - говорил Карнаух, подставляя Саньке стакан, - нарядили мыего в твинчик, поверх надели дипломат, вроде бушлатика, я ему брюки своидал, шапку-невидимку, и стал наш Алешенька вроде кузнеца Вавила, - иКарнаух загоготал, - смех, ей-богу! Паспортина железный. Он мне в "Слоне"говорит: "Полет надо делать". Я ему говорю: "Вались ко мне и утром шагай доИвановки", там на машину и понес. Там люди есть.

Санька держал стакан чаю, жег и грел руки.

- Фартовый, - сказал парнишка, дуя в блюдце. - А вы вместе учитесь?

- Да! А стойте, - вдруг живо сказал Карнаух и лукавой искрой бросил наСаньку, - вот-вот. Я про червяка.

- Да ты брось, - сказал паренек, - у человека голова болит, и ты счервяком своим! - И подсунул свою чашку Карнауху.

- Да чего, пускай они пьют, а я буду рассказывать, - Карнаухнаслонился на стол. - Вот червяк, - он вытянул указательный палец, - иэтого червяка я в землю. - Карнаух накрыл палец другой рукой, крепко прижалладонью к скатерти. - И вот ему ползти. А, что ты скажешь?

- Да брось ты, пристал! Налей чаю-то!

- Сам наливай, - бросил Карнаух, не обернувшись; он в самые глазаглядел Саньке. - И вот сзади тебя земля, спереди земля, с боку, с другого.А ему ползти. Кабы в запасе был кусок пустопорожнего места, так он бысейчас землю туда бы пересовал и сверлил бы ход вперед. А? А ежели вотвплотную, - и Карнаух прижал со всей силы палец, так что скрипнул стол. -Поползет он? Нет? - И он щекотал Саньку своими живыми зрачками.

- Должен поползти... - сказал Санька, помедля.

- Должен! - крикнул Карнаух. Он вскочил со стула. - А если я тебя вкирпичную стенку замурую и должен ты ползти, - куда ты, к черту, сунешься?Ха!

Карнаух весело и задорно глядел на Саньку.

- Замуруют тебя, погоди, - бормотал парнишка, тянулся за чайником.

- А он ползет, стервец. Ползет, как прожигает. Я опробовал. - Карнаухсел. - Выбрал я такой, сказать, ящик, - он огородил на скатерти рукамичетырехугольное место. - Земли туда натрамбовал, поймал червяка, туда его,сверху опять землей. Намочил, нагородил три кирпича. - Карнаух показал надстолом рукой. - Дал ему сутки сроку, - пусть, как хочет.

- А он, скажи, у меня и подох наутро, - ворчал парень.

- Ну, скажите, прохвост! Уполз ведь в самый угол, - еле сыскал, - всамый, что есть, низ прокопался. Жрет он эту землю? Черт ведь его знает.Вот вы скажите, - знаете, как это он? А?

- Понемногу, расталкивает кусочки... - начал Санька.

- Да нате вам червяка, - Карнаух заерзал на стуле, огляделся, нет лигде, - возьмите вы его, растолкайте-ка червяком, не то землю, а вот хлеб,сказать, этот. Он же тля-мля, вроде ничего - кисель. А вот, гляди! -Карнаух весь засветился. - А вы говорите тля-мля, вот и тля!

- Не знаю, - сказал Санька, глядя как в блюдечке, в чае, жмуритсясолнце, - не знаю, не читал как будто про это. Наверно, есть где-нибудь вкнигах.

- А самая лучшая книга, - вскочил Карнаух, - во! - Он повернулся кполке и достал толстый переплет, из которого торчали замусоленные углыстраниц. - Во! - Карнаух хлопнул ладонью по книге. - Книга Верна. Уж верно,не верно, а что здорово, так да. Читали?

Санька открыл книгу и узнал знакомые картинки из "Капитана Немо" ЖюляВерна.

- Вот бы такую штуку смастрячить. Набрать ребят - уж чтоб во! -Карнаух выставил кулак. - И пошел под воду. А?

- А там здорово набрехано? - заглядывал Карнаух Саньке в глаза, когдатот переворачивал страницы; милой и сердечной казалась е��у эта книга наскатерти с синими линялыми кубиками. - Вот мне Алешка говорил, - продолжалКарнаух, - что вы там в лаборатории все. Да?

- Да, я химик, - сказал Санька, едва отрываясь от затасканныхиллюстраций.

- Это что же?

- Да вот узнаем, что из чего состоит.

- Состав?

- Да, да, состав. Разлагаем.

- А вот лист - тоже можно знать, из чего составлен? - Карнаух сорваллисток герани с подоконника и расправил на скатерти перед Санькой.

- И лист тоже.

- Разложить?

- Да, разложить.

- В пух? А потом снова скласть, чтоб обратно лист вышел? - Карнаухсовсем зажегся и, запыхавшись, спрашивал Саньку.

- Нет, не можем.

- Вот что, - сказал упавшим голосом Карнаух и бросил лист наподоконник.

- Нет, некоторое можем. Вот можем запах сделать. Фиалковый илиландышевый, и никаких цветов за сто верст пусть не будет. Все в баночках, вскляночках.

- И настояще фиалками будет?

- В точности, - сказал Санька с удовольствием.

- Ах ты, черт! - Карнаух отвалился в угол на стул и с треском тер рукаоб руку. Он уж с благодарным восторгом глядел на Саньку. - И до листадойдут. Дойдут. - Он стал искать лист на подоконнике. - А вот что я вампокажу...

- Я пойду, - сказал парнишка и встал. Он протянул Саньке руку,уважительно и крепко пожал. - Ты с ключом, Митька, не мудри, ну тебя кдьяволу, а положи просто под половик. Что у нас брать-то? А то сезамустроишь, хоть у соседей ночуй.

Карнаух рылся в крашеном шкафчике, что висел в углу на стенке. Наконецон вернулся к Саньке и поставил на стол машинку. Она была тонко и мелкосделана, отшлифованные части сияли на солнце. Санька с любопытствомоглядывал машинку и чувствовал, как напряженно глядит из-за спины Карнаух.

- Что это, по-вашему? А? - спросил, наконец, Карнаух. Санька молчал изаглядывал сквозь рычажки и колесики.

- Ну, а так? - Карнаух пальцем шевельнул в машинке, и она сделаладвижение. - Что? Не понимаете? Ну, ладно. Она не кончена. Как готова будет,позову смотреть. - Он бережно взял машинку и, любуясь дорогой, поставил вшкаф.

Солнце стало уходить со стола. Санька поднялся идти.

Он теперь оглядел всю комнату. Две узких кровати, стол, три стула,полка и висячий шкафчик, - Санька все уж тут знал. Он заметил на стеневырезанный из журнала портрет Пастера и рядом с ним голландской принцессыВильгельмины.

- А красивая баба, - сказал Карнаух, - мухи уж только попортили,сменить пора, - и содрал Вильгельмину. Карнаух проводил Саньку до конки.

- Уж слово дали, так буду ждать, - он до боли даванул Саньке руку.

Седьмая

ПО ПУСТОЙ, блестящей от дождя мостовой трясся на извозчике Башкин сгородовым. Городовой сидел, съехав на крыло пролетки, оставив сиденьеБашкину. Рукой он держался за задок и подпирал спину Башкина. От этоймокрой, твердой, деревянной шинели, от крепкой, как спинка, рукигородового, от толстого красного шнурка, тяжелого, как железный прут, и отмокрых, как будто металлических, голенищ на Башкина вдруг пахнуло твердойсилой, силой кирпичного угла. Первый раз Башкин был рядом с городовым иподумал с тоской, с почтительным страхом: "Вот они какие, городовые-то".

Извозчик методично и лениво подхлестывал клячу. Холодный дождь светром резал навстречу. Башкину стало холодно, и он калачиком засунул рукив рукава. Он не решался заговорить с городовым - нет, ни за что, такой неответит.

Башкин не знал, как ему сидеть: то он наклонялся вперед, тоотваливался на руку городового. Наконец он съежился и вобрал голову вплечи, поводя спиной от озноба.

- Ничего, недалече уж, сейчас приедем, - сказал городовой. - Погоняй,ты. - Городовой сморкнулся и подтер нос дубовым мокрым рукавом шинели.

Извозчик стал перед воротами большого дома.

- Пожалуйте, - сказал городовой. Калитка отворилась им навстречу вжелезных воротах и резко хлопнула сзади.

- Прямо, прямо, - командовал сзади городовой, - теперь направо.

Башкин вошел. Каменная лестница вела вверх - обыкновенный черный ходбольшого дома. Два жандарма и какие-то хмурые штатские стояли внизу.

- Прямо, прямо веди, - сказал жандарм; он ткнул маленькими глазкамиБашкина. Городовой сзади слегка подталкивал Башкина в поясницу, чтоб он шелскорее. По коридору Башкина протолкал городовой до конца и тут открылдверь.

В большой комнате с затоптанным полом стояли по стенам деревянныеказенные диваны. За письменным столом сидел в очках толстый седой человек вполицейской форме, с бледным, отекшим лицом. Он едва глянул на Башкина иуперся в бумаги.

- Привез с Троицкой... - начал хрипло городовой.

- Обожди! - сказал полицейский в очках. Он переворачивал бумаги.Городовой вздохнул. Они с Башкиным стояли у дверей.

Двое штатских в пиджаках поверх косовороток стояли, заложив руки заспину, и деловито и недружелюбно щурились на Башкина.

- Башкин? - оторвался от бумаг полицейский и глянул поверх очковбрезгливым взглядом. У Башкина не нашлось сразу голоса.

- Ба-башкин, - сказал он, сбиваясь, хрипло, невнятно.

- Бабушкин? - крикнул через комнату полицейский. - Не слыхать.Подойди! Башкин зашагал.

- Я в калошах, ничего?

- Подойдите сюда, - сказал полицейский, разглядев Башкина. - Так выкто ж? Башкин или Бабушкин? Как вы себя называете?

- Моя фамилия Башкин. - Башкин снял, подержал и сейчас же опять наделшапку.

Полицейский макнул перо и стал что-то писать.

- Принял, иди, - сказал он городовому. Городовой вышел.

И Башкин почувствовал, что теперь он стал совсем один, он дажеоглянулся на дверь.

- Обыскать, - сказал полицейский. Оба штатских подошли к Башкину.

- Разденьтесь, - говорил полицейский, не отрываясь от писания.

Башкин снял пальто, шапку, - их сейчас же взял один из штатских. Онвынимал, не спеша, все из карманов и клал на письменный стол передполицейским: и хитрые старухины ключи, и грязный носовой платок, и билет отпоследнего концерта.

- Вы раздевайтесь! Совсем! - покрикивал полицейский, рассматриваяключи. - Все, все снимайте.

- Сюда идите, - сказал деловым, строгим голосом другой штатский ипоказал на деревянный диван.

Башкин покорно пошел. Он то бледнел, то кровь приливала к лицу. Оностался в белье.

- Ничего, я так посмотрю, - сказал штатский и твердыми тупыми тычкамистал ощупывать Башкина.

- Я прочту, распишитесь, - сказал полицейский. - "Задержанный в ночь с11 на 12 декабря у себя на квартире и назвавшийся Семеном ПетровымБашкиным..."

- Я в самом деле Башкин, я не называюсь...

- А как же вы называетесь? - перебил полицейский.

Башкин стоял перед ним в белье, в носках, на заплеванном, затоптанномхолодном полу, колени его подрагивали от волнения, от конфуза, он не знал,что отвечать.

- Ну! - крикнул полицейский. - Так не путайте, - и он продолжалчитать: "При нем оказалось: носовой платок с меткой В..."

- Это французское Б! - сказал Башкин.

- Чего еще? - глянул поверх очков полицейский.

Штатские прощупывали швы и ворот на пиджаке и зло глянули на Башкина.

- "...И один рубль восемьдесят семь копеек денег". Подпишите! - Иполицейский повернул бумагу, сунув Башкину ручку.

- Где? Где? - совался пером по бумаге Башкин.

Башкин оделся - он едва попадал петлями на пуговицы. Полицейскийпозвонил, и в дверь шагнул служитель в фуражке, с револьвером на поясе.

- В седьмую секретную! - кивнул глазами полицейский на Башкина.

Служитель отворил дверь, и Башкин, запахнувши пальто, - он отчаялсязастегнуть, - зашагал впереди. Он плохо чувствовал пол под шаткими ногами.Он ослаб всем телом, и ему хотелось скорей лечь и закрыть глаза. Он шел,куда его подталкивал служитель, куда-то вниз, по подвальному коридору средкими лампочками под потолком. Направо и налево были обыкновенные двери,с большими железными номерами, будто это были квартиры. Около седьмогономера служитель стал, быстро ключом открыл дверь и толкнул Башкина.

Здесь было почти темно, тусклая, грязная лампочка красным светом елеосвещала камеру. Башкин повалился на койку с соломенным матрацем и закрылглаза. Он натянул шапку на самый нос, чтоб ничего не видеть. Его билолихорадкой.

"Заснуть, заснуть бы", - думал Башкин. Он не мог заснуть. Ончувствовал все те места на теле, куда его тыкали при обыске, чувствовалтак, как будто там остались вмятины.

"Пускай скорей, скорей делают со мной, что им надобно", - думал Башкини сжимал веки. И мысль сжалась, замерла и где-то смутно, несмелокопошилась. Он услышал ровные, скучные каблуки по каменному коридору, онистановились слышней. Стали около его двери. Вот что-то скребнуло. Башкинеще крепче зажал глаза и вытянулся, задеревенел. Шаги не отходили, иБашкин, напрягшись в вытянутом положении, ждал. И вдруг ясно почувствовал,что на него глядят. Он не мог этого вынести, он сдвинул шапку с глаз ипосмотрел.

В двери - кругл��е отверстие. Башкин глядел прямо туда, не отрываясь, ивдруг разглядел в этом круге прищуренный глаз с опущенной бровью. Глазедко, будто целясь, глядел прямо в глаза Башкину. Башкин дрогнул спиной ине мог оторвать испуганного взгляда от круглой дырки. Глаз исчез, круглымочком мелькнула дыра, что-то скрипнуло, и заслонка снаружи закрылаотверстие. А шаги снова лениво застучали дальше. Башкин понял вдруг, чтоэто номера, железные номера на дверях прикрывают эти дыры, что каждуюминуту глаз оттуда может посмотреть на него. Один глаз - без человека, безголоса. Это мучило. Мучило все больше и больше, взмывало обиду, завыло всевнутри у Башкина, он сел на скамейку, он нагнулся к коленям и обхватилголову. Жест этот на секунду прижал боль, но Башкин глянул на кружок -увидят! Он вскочил, и притихшая боль заклокотала, забилась внутри.

"Как зверя, как мышь", - шептал Башкин сухими губами. Он вскочил,шагнул по камере, задел боком стол, вделанный в стену, ударился больноногой о табурет. Подвальное окно высоко чернело квадратом под потолком, ипротивная вонь шла от бадьи в углу. Башкин стал шагать три шага от стены кдвери, мимо стола, мимо койки.

И никто не знает, где он, и сам он не знал, где он. От волнения он незаметил дороги, по которой вез его городовой. Никто не знает, и с ним могутсделать, что хотят. Секретная! Который час, когда же утро? Он сунулся зачасами. Часов не было - они остались на столе у чиновника. Он с обидойшарил по пустым, совсем пустым карманам. Лазал трясущимися, торопливымируками. "С. и С." - вспомнилось Башкину, но оно мелькнуло, как сторожеваябудка в окне вагона, и мысль, хлябая, бежала обиженными ногами дальше,дальше.

"Что за глупость? - бормотал Башкин. - Ерунда, форменная, абсолютная,абсолютная же". Башкин притоптывал слабой ногой.

Но шаги за дверью снова остановились. Башкин с шумом повалился наматрац и натянул пальто на голову.

Башкин ждал утра, - он не мог спать, - мысль суетливо билась, рыскала,бросалась, и отдельные слова шептал Башкин под пальто:

- Назвался!.. Абсолютно, абсолютно же!.. Чушь!.. женским полом!..дурак!.. - И он в тоске ерзал ногами по матрацу.

Застучали бойкие шаги, захлопали в коридоре двери, замки щелкают. Воти к нему. Вот отперли, - Башкин разинутыми глазами смотрел на дверь. Вошлидвое. Один поставил на стол большую кружку, накрытую ломтем черного хлеба,другой в фуражке и с револьвером у пояса, брякая ключами, подошел кБашкину. Он был широкий, невысокого роста. Сверх торчащих скул в щелкахходили черные глазки. Он ругательным взглядом уставился на Башкина,поглядел с минуту и сказал полушепотом,- от этого полушепота Башкина повеловсего, - сказал снизу в самое лицо:

- Ты стукни у меня разок хотя, - он большим ключом потряс у самогоноса Башкина, и зазвякала в ответ вся связка, - стукни ты мне, сукин сын,разок в стенку, - я те стукну. Тут тебе не в тюрьме.

Башкин не мог отвечать, да и не понял сразу, что говорил емунадзиратель, а он уже пошел к дверям и с порога еще раз глянул на Башкина.

- То-то, брат!

Башкину было противно брать этот хлеб.

"Ничего, ничего от них брать не буду, ничего есть не стану - говорилБашкин, - и умру, умру от голода". Он снова повалился на койку.

Это было утро. Но свет - все тот же: мутный, красноватый свет отлампочки, которая гнойным прыщом торчала на грязном потолке. Окно былозабито снаружи досками.

Кружевной рукав

СТАРИК Вавич до утра думал, думал все о том, как сын его Витя придетнахмуренный, - он знал, что Виктор злобился последнее время до того, чтоедва удерживался, чтоб не хлопать дверями, и шептал, чтоб не кричать, - ивот Витя чиркнет спичку - и вот письмо: "Виктору Всеволодовичу".

И старику чудилось, как дрогнет у сына сердце, и сын ночью, в тишине,прочтет письмо и... и, может быть, побежит к его двери и постучит.Всеволоду Иванычу раз даже показалось, что хлопнула калитка во дворе, исердце забилось чаще. Под утро он заснул в кресле. Он долго не выходил изсвоей комнаты. Слышал, как Тая брякнула самовар на поднос в столовой. Тихобыло в квартире, только слышно, как осторожно стукала посудой Тая. НаконецВсеволод Иваныч вышел. Он вышел, осунувшийся и побледневший, как послеутомительной дороги.

Оп пил чай и не решался спросить у дочки, приходил ли Виктор. Торговказастучала в кухню, запела сиплым голосом:

- А вот огурчиков солененьких.

Тая стукнула чашкой в блюдце и бросилась в кухню. А Всеволод Иванычзашлепал туфлями глянуть, не висит ли шинель Виктора. Нет ее на вешалке, ион проворно заглянул к Виктору в дверь. Письмо лежало посередь столааккуратно, прямо, как будто лежало для него, для Всеволода Иваныча: велеллежать, вот и лежу, хоть знаю, не к чему это. И Всеволод Иваныч понял, хотьи отмахивался, что письмо это не будет у Виктора. Он поспешил назад ксвоему стакану. Он запыхался от волнения, от спешки и старался это скрыть,когда вернулась Тая с огурцами. После обеда он вздремнул. Проснулся - былоуже темно.

- Таиса! - крикнул старик.

- Сейчас, - не сразу отозвалась Таинька. Она вбежала в темную комнату.В дверях Всеволод Иваныч успел заметить ее силуэт: Тайка была в своемвыходном платье.

- Не приходил? - спросил Всеволод Иваныч.

- Нет, - сказала Тая, - не было его. Его не-бы-ло, - как-то манернопропела Тая и попятилась к двери.

- Что за аллюры? - нахмурился Всеволод Иваныч, хотел крикнуть, вернутьдочь. Но вдруг показалось, что все права и всю правду из него вынули, и неможет, нечем ему корить дочь.

Он слышал, как через минуту сбежала со ступеней Тая, как хлопнулакалитка, и звякнула с разлета щеколдой.

"Пойти к ней, - подумал он о жене, - хоть поговорить так, очем-нибудь, - нельзя ее тревожить. И мать больную бросила", - подумал онгорько о Тае. Он тихонько поплелся к жене по пустым комнатам. Но в этовремя отчаянно залился пес у крыльца жадным, оскаленным лаем.

"На чужого", - схватился Всеволод Иваныч и бросился в кухню. Он открылдверь в темноту, - тревога давила, спирала дух, он едва на минуту угомонилпса и услыхал из темноты:

- Заказное!

Всеволод Иваныч сбежал со ступенек, стукнулся в темноте прямо опочтальона, туфли липли, слетали в грязи. Всеволод Иваныч напялил очки,дрожали его руки, долго искал чернила, долго не мог понять, где надорасписаться, - почерком Виктора, четким, канцелярским, с писарским форсом,был написан адрес на письме, что лежало в разносной книге. Наконец ВсеволодИваныч справился. С двугривенным и книгой, под лай собачий, спустился он влипкую грязь к почтальону.

- Вот и... вот, - ловил он впотьмах руку почтальона, чтоб ткнуть книгуи двугривенный.

Всеволод Иваныч в столовой под лампой вскрыл письмо и не мог читать.Он утирал под очками глаза, бумага прыгала в руке. Он положил ее наскатерть и стал разбирать: "Любезный папаша, - писал Виктор. - Я уезжаю и вэтом моем письме прощаюсь с вами. Я спешно еду на службу, чтоб зарабатыватьсебе независимый хлеб. Мы с вами диаметрально не сходимся во мнениях. Но янадеюсь, моя попытка стать на самостоятельные ноги заслужит в будущем у васуважение. Передайте мой глубочайший поклон маме. Я крепко ее целую, и пустьона, милая, не тревожится, скажите ей, что мне очень хорошо и что, кактолько смогу, приеду, ее поцелую сам. Пусть будет покойна.

С почтением В. Вавич".

"Нет, нет! Не образумил я его. Не сумел, не сумел, - шептал старик. -Отпугнул". Он глядел на это письмо, написанное острым почерком штабногописаря, и на "вы", и "независимый хлеб", и "диаметрально расходимся".Первый раз на бумаге. Как будто что в лоб ударило Всеволода Иваныча, - ктоже это пишет? Это Витя, мой, наш Витя, Виктор. Как же он не видал, какупустил, не заметил, когда, как сделался тут в доме, под боком, на глазах -готовый человек, тот самый, из которых и делаются паспортисты,телеграфистки? Это ударило в лоб Всеволода Иваныча. Он сидел на стулепрямо, свесив плетьми руки, и глядел в стену неподвижными глазами. И на"вы" пишет, противно, как пишет зять лавочнику: "любезный папаша". ВсеволодИваныч перевел дух.

- Что там? - слабым голосом, через силу, окликнула больная из своейкомнаты.

Всеволод Иваныч вздрогнул. Он встал и поспешно зашагал в мокрых носкахк жене.

- Вот, милая, Витя письмо прислал, - выпалил Всеволод Иваныч. - Наслужбу, на службу поехал. Спешно вызвали, понимаешь, место ему... не успелпроститься. Место вышло, - приговаривал Всеволод Иваныч.

- Слава тебе, Христе! - вздохнула старуха. - Дай ему, Господи, - и онаподняла левую руку и стала креститься.

Парализованная правая бледной тенью вытянулась поверх одеяла, белая, вбелом рукаве кофточки, при мутном свете лампочки.

- Дай ему, Господи, - шептала больная, - дай Витеньке.

И Всеволод Иваныч вспомнил, как Виктор написал: "пусть она, милая, нетревожится". "Для нее нашлись слова, нашлось сердце", - залпом подумалстарик.

Он стал целовать бледную старушечью руку с жаром раскаяния, как давнокогда-то, после первой измены, он целовал руку жены, и шептал, задыхаясь:

- Велел Витя целовать... тебя... поцелуй, говорит, ее, милую...хорошенько, говорит... тысячу раз, говорит.

Старуха с трудом подняла левую руку, старалась ею поймать мужнинуголову, не доставала, а он не видел, он прижался щекой к беспомощной белойруке и мочил слезами кружевной рукав.

Колеса

ВИКТОР катил в вагоне. Колеса под полом урчали, и весь вагоннаполнился шумом движения. Колеса стучали на стыках рельсов и отбивалиВиктора все дальше, дальше от отца. Было чуть жутко, но все же Виктортайком от себя радовался, что стелется сзади путь. Он охотно хватал у дамбагаж, совал чемоданы на полки и после этого говорил дамам "мерси" икланялся.

- Вас дым не обеспокоит? - говорил Виктор, доставая портсигар, -отделение было для курящих. Но Виктор вышел на площадку и стал глядеть встекло.

"Читает теперь родитель, - думал Виктор про письмо. И письмо казалосьему длинным, казалось, что все там написано, что если рассказывать, такполчаса надо говорить и не перескажешь. - Прочел или еще нет?" И хотелось,чтоб уж прочел. А в окне мелькали черные от дождя избы, сонной понуройбровью сползли соломенные крыши.

Сырая земля, мокрая, дремлая, пологими горбушками уходила от рельсов вслезливую даль туманную.

На полустанке Виктор выскочил, хотел купить яблок и угостить дам ввагоне. Всем дамам поднести, как в салоне. Грязное месиво стояло заплатформой, и в этом месиве бродили - полголенища в грязи - пьяные мужикиоколо телег, все в мокрых сермягах. Урядник торчал поверх базара на кляче,и лениво чмокала кляча ногами в липкой грязи.

Никогда не видал Виктор осенней деревни, знал только летние маневры.Рота бьет ногой по пыльной деревенской улице, с песнями, с гиком, и бабывыскакивают из ворот на лихие мужские голоса.

Поезд свистнул, тряхнулись лошаденки на базаре.

В вагоне было тепло, пахло махоркой, казармой, и от этого особенноприветливыми показались Виктору дамы. Он роздал два десятка яблок, чтокупил на платформе. Виктор знал уж, что родитель теперь, наверно, прочелписьмо и что все кончено и решено накрепко, наглухо, что окончательноначалось новое.

Виктор болтал с соседками, и сам не видел, как все в одну, в самуюострую точку вел весь разговор.

- Вот базарчик и вот урядник, извольте видеть. Дон Кихот форменный, ивсе пьяно. Разве так можно? Это разве полиция?

- Да... что уж там полиция. Ему бы взяток только нахапать, о томтолько, небось, и думает, - и дама махнула рукой.

- А потому, что порядочные люди не хотят идти в полицию! Брезгают.Трудно-с.

- Да уж какой порядочный человек пойдет туда... Костя, - обратиласьдама к мальчику, - дай я тебе очищу. - Дама вырвала у мальчика надкусанноеяблоко.

Виктор перехватил у дамы яблоко и сам стал чистить перочинным ножичком- новенький, купил перед отъездом.

- А вот ошибка, ошибка, - говорил Виктор громко. - Именно всем хорошимлюдям надо идти в полицию. Мы все жалуемся, а сами ни с места. Поэтому иполиция плохая.

- Почему, говорите, полиция плохая? - ударил сверху хриплый голос;простолюдин из мастеровых прислонился у стойки в проходе и насмешливоглядел на Вавича.

Кто-то уж подсел на лавочку у окна, и сверху, через спинку, глядела споднятой полки кудлатая голова с черными глазами.

- Разве у порядочного человека хватит совести людей в рыло бить, -говорил мастеровой.

- Зачем, зачем же? - кипятился Виктор. Он встал.

- В таком деле без этого нельзя, - отрезал человек от окна.

- А охранять имущество? - говорил Виктор.

- Одна шайка с ворами, - забасил кудлатый с полки. Дамы недовольнооборачивались на новые голоса. Народ толпился около их отделения. Кто-токрикнул издали:

- Ты спросил его: а сам-то, спроси, не из крючков ли? Дама с мальчикомнахохлилась, встала, взяла зло мальчишку за руку и вышла, хлопнув дверью. Вэто время вошел контролер.

- Ваши билеты, господа!

- Приготовьте билеты, - вторил кондуктор и постукивал ключом о спинкисиденья.

Пассажиры затопали к своим местам.

Виктор, красный, запыхавшийся, жадно тянул папиросу, уж не спрашивалсоседок. Остальную дорогу он все молчал. Дамы долго ворчали:

- Все сюда вдруг столклись, как будто скандал или зрелище. Прямо чертзнает что.

Виктор не спал. Он вышел на площадку. Ночью поезд подкатил к светлому,шумному вокзалу. Виктор протиснулся в буфет и выпил подряд три рюмки. Обидаи тоска, обида на весь вагон мутила Виктора. Он залез на полку, когда ужевсе улеглись, угомонились. Он ощупал в кармане письмо пристава: оно былозаложено меж двумя картонками и перевязано бечевкой накрест. Груняперевязывала. И Вавич стал думать о Груне.

Утром Виктор, насупясь, оглядел вагон. Публика переменилась, ушлидамы. Не слышно было хриплого мастерового. Виктор заглянул к соседям.Человек с кудластым затылком возился с селедкой.

"Можно еще полежать", - решил Виктор, плотней увернулся в шинель изакурил папиросу. Тужился думать о Груне, но днем Груня не подступалаблизко.

"Скорей бы приехать", - думал Вавич и щупал в кармане жесткое письмопристава к полицмейстеру.

"Но я им докажу, - думал Вавич про пассажиров, - они узнают, что можетбыть порядочный человек... даже сделаю что-нибудь необыкновенное. Подвиг.Спасу кого-нибудь, девочку какую-нибудь. Потом в газетах портрет и глава:"Полицейский-герой". Нет, лучше не портрет, а снимок. Я в полицейской формеи девочка рядом. Девочка улыбается, а я склонился и ее рукой придерживаюсзади. Все будут читать... "Ах, это, смотрите-ка, тот, что с нами ехал".

И Виктор смелей поглядывал на пассажиров.

Гулко застукали колеса, слышней засопел паровоз, потемнело в окнах, -сразу стало заметно, что поезд вкатил в дом. Другими голосами, уличными,заговорили пассажиры и сперлись у дверей. Виктор оглядывал крытый вокзал.Закопченная стеклянная крыша - как потолок в паутине. Слышно было, какшумел за вокзалом город. Шумел совсем другим, своим голосом, и холодкомлизнуло в груди у Виктора.

С высокого крыльца была видна площадь, сквер с чугунной узорнойрешеткой, и длинная прямая улица уходила вдаль, и все высокие каменныедома, с финтифлюшками на крышах.

И треск, дробный треск ровным шумом над городом, как будто что-тоработало горячо и без устали, - дробный треск кованых пролеток по гранитноймостовой.

Виктор взял извозчика, и каменной трелью покатили под ним колеса.

Манна

ВИКТОРА испугал чужой город. Все люди здесь ему казались иностранцами.Он с почтением глядел на массивные дома, на глянцевые вывески. И всеказалось, что люди какие-то важные, - как же тут ими на улице станешькомандовать? Ему даже казалось, что и по-простому, по-русскому они неговорят. Даже удивился, когда в дешевеньких номерах швейцар ему сказалобыкновенным языком:

- Пожалуйте, есть свободные. Вам не из дорогих прикажете? - ОгляделВиктора и прибавил: - Подешевле?

От этого города Виктор как-то сразу запыхался и все делал впопыхах.Ждал, что непременно дело сорвется, и все спешил, чтоб уж дошло до тогоместа, где будет стена, и - стоп.

Но ничего не срывалось: полицмейстер принял его с улыбочкой иблагосклонно и тут же продиктовал Виктору прошение и похвалил почерк. Напрощание подал руку и сказал:

- Можете не беспокоиться. Будете писать, поклонитесь. Наверное,наверное. Даже можете себе построить форменное платье. Успеха!.. Надеюсь.

- Рад стараться! - без звука шептал Виктор и не знал: пятиться к дверизадом или повернуть по-военному, и боком пошел к двери.

На другой день он писал Груне телеграмму: "Заказал форму велелкланяться, целую..." Но и форма не успокоила Виктора - он не мог стоять наместе, пока, отдуваясь, лазал и приседал около него портной.

- Шаровары болгаркой прикажете?

- Получше, получше, - запыхавшись, шептал Виктор. Он совал задаток, иденьги как-то не считались, - слипались бумажки, и числа залеплялись ипутались в уме.

Виктор бегал по улицам, спрашивал в кухмистерских обед, не доедал ибросался вон.

На улицах, чистых, выметенных, стояли на перекрестках городовые.Большие, важные, мордатые, усы серьезные, строгие. Шинели на всех новые,сапоги начищены. У всех начищены. Городовые, когда надо было повернуться,не вертели головой, а всем корпусом, не спеша, обращались. Важно козырялиофицерам, и то не каждому. Станет извозчик не на месте, городовой толькокоротенько свистнет - тррук - извозчика уж тряхнет на козлах. Хлестнулкнутом - и марш. На главной улице, на бойкой езде стоял околоточный.Околоточный был одет франтом - и верно: шаровары "болгаркой". Сильно уж втеле был околоточный. Виктор через мелькавшие экипажи смотрел, есть лиусмешка. Усмешка была, и лакированный ботфорт был выставлен вперед;спокойно и весело стоит околоточный, будто для своего удовольствия, а мимотак и снуют пролетки, дрожки, кареты, а его обходят, будто вода вкругкамня. И фуражка, как вчерашняя.

Это было в самом центре города, на окраины Виктор не ходил еще: всетоптался, все кружил, где шум, где магазины. Он все время помнил, чтопустил свое прошение, и, чтоб дело не остановилось, ему казалось, что надовсе время работать, хлопотать, не переставая ни минуты; и он ходил, ходилпо улицам до изнеможения, до боли в икрах. Вечером в своем номере Викторпри свечке садился писать Груне.

"Грунюшка, ангел души моей! - писал Вавич. - Здесь все околоточные -гвардейцы и городовые все правофланговые. Люди одеты, как в праздник, иочень много людей. Особенно евреев. За номер я плачу семьдесят пять копееки свечка еще. Прошение он у меня взял, и не знаю. И узнать нельзя. Хлопочувесь день, а узнать пока невозможно, а ночью все думаю. Вот уже третьисутки. Не знаю, что и делать. Может быть, это напрасно, а деньги идут.Слыхал в кухмистерской: двое штатских ругали пристава и всех на свете, - яушел. В вагоне тоже. Задаток я портному дал тридцать пять рублей. А можетбыть, все это понапрасну. Хоть он сказал - наверно.

Грунюшка. Увидишь если опять Тайку в театре, ты прямо подойди к ней искажи, - она все знает, - спроси, как мама, и про старика моего. А потомнапиши мне, только поскорее, родная моя. Все расспроси. Ботфорты я пока непокупал. Успею. Номера называются "Железная дорога". Мой нижайший поклонПетру Саввичу.

Крепко целую твою ручку. Твой навек Виктор".

Виктор запечатал письмо и положил на стол. Потушил свечу. Сейчас жепотушил. Деньги на устройство дал Виктору Сорокин из своих сбережений, -давно уж для Груни копил смотритель свою тугую казенную копейку. Викторулегся впотьмах в холодную постель. Тяжелым ночным светом мутнело окно.Виктор лежа курил и беспокойно думал.

"Может, бросить все и удрать? Просто уйти пешком куда-нибудь ипоступить работать. На железную дорогу. Вот и номера: "Железная дорога". Апотом все отработать Петру Саввичу, - и он считал в уме: - За номер,наверно, всего рублей пять, дорога... портному. А Грунечке написать, чторешил иначе, и потом выслать ей бесплатный билет и начать жить. Потомпомощником начальника станции. Хоть со стрелочника начать. В неизвестности,одна Груня знает и ждет".

Виктор хотел уже вскочить, снова зажечь свечку и приписать в письме:

"Не удивляйся ничему. Храни тайну, скоро про меня узнаешь. Помни, чтоя до гроба..."

"Но что будет, что смотритель-то? Еще не женился, а обман, удрал. Нет,- думал Виктор, - женюсь, а потом я могу как хочу. Уйду из полиции и найдуслужбу".

Он бросил окурок на пол, повернулся на бок, закрыл глаза и шептал:"Грунюшка, Грунюшка, дорогая ты моя". И казалось, что непременно Груняслышит его.

Утром, когда Вавич спускался по лестнице, он увидал внизу ушвейцарской конторки надзирателя. Квартальный хлопал портфелем по конторкеи выговаривал швейцару:

- Как же у тебя без определенных занятий? Должен спросить, чем живет?Живет же чем-нибудь, не манной небесной? Нет?

- Никак нет, - говорил швейцар, улыбался подобострастно и приподнималфуражку с галуном.

- А этих "на время" пускать, ты - того. - Квартальный сложил портфельи погрозил им в воздухе. Швейцар потупился. - Скажешь хозяину, зайдупоговорить. - Квартальный увидал Вавича. - Ну, смотри! - сказал швейцару иповернулся.

Швейцар, толстый грязный человек, рванул, распахнул дверь.

- Вы, молодой человек, укажите занятие, - сказал строго швейцар, когдаВавич взялся за двери. Он уже был в очках и что-то ковырял пером в большойкниге. - Манной ведь не живете? Извольте сообщить.

- Я запаса армии старший унтер-офицер...

- Это какое же занятие - запаса армии? Это все запаса армии, - швейцарпрезрительно скосил рот.

Виктор с обидой дернул дверь и выскочил на улицу.

"Ладно, когда вдруг в форме спущусь с лестницы, - ты у меня шапкуналомаешь, - думал Виктор. - Хам! Рвань всякая может... Дурак!" И онпобежал к витринам офицерских вещей высматривать офицерскую шашку.

Княжна Марья

НАДЕНЬКА назначила Филиппу прийти на ту квартиру, где онапереодевалась, чтоб ходить на кружок. В этой квартире жила ее подруга Таня.Одна с прислугой. Таню нянчила эта старуха, и ей можно было верить. Танинотец - адвокат. Его никогда не бывало дома, а Танечкина мать вот уже годкак умерла в Варшаве. Танечка одна в адвокатской квартире. Наденька считалаТаню девчонкой и свое доверие дарила свысока.

"Барышнешка", - думала Наденька, глядя, как Таня с упоениемразглядывает свои ноги в шелковых черных чулках. А Таня смотрела на своиноги, как на новые: смотри, вдруг выросли. Красивые ноги, в лакированныхлодочках. И немного жуткое томило Таню, - вот как смотришь на блестящий,острый кинжал.

- Восемнадцать лет дуре, - шептала Наденька, - могла бы уж, кажется...- и Наденька взглядывала тишком на свой английский ботинок на низкомкаблуке.

А Таня все глядела на свои ноги, слегка задыхаясь. Позвонили вприхожей. Таня одернула юбку, вскочила с дивана.

Старуха отворила Филиппу:

- Пожалуйста, батюшка.

- Пойдемте сюда, - сказала Наденька особенно сухо при старухе и прошлавперед, твердо постукивая английскими каблучками.

Таня что-то запела глубоким голосом, низким, взволнованным, и села наковер среди комнаты. Запрятала ноги под юбку, - не надо часто смотреть, - итолько рукой через платье сжимала носок лакированной туфли, острый,глянцевый и теплый.

А Наденька усадила Филиппа за раскрытый ломберный стол. Филипп досталплаток и вытер все лицо и вверх по волосам провел. Вздохнул, глянул наНаденьку и стал ждать. А Наденька ходила за спинкой стула по комнате,глядела, нахмурясь, в пол и вскидывалась на Филиппов затылок. Над широкой,крепкой шеей мягкой шерсткой бежали серые стриженые волосы.

- Ну, начнем хоть с чтения, - сказала наконец Наденька. - Как вычитаете? Свободно?

Наденька раскрыла перед Филиппом приготовленный томик Толстого. Филиппоткашлялся, проглотил слюну и начал. Начал громко, на всю комнату, какчитают в школах с последней парты. Он громко рубил слова, перевирал их,ставил ударения, от которых слова звучали по-польски. Деревянная бубнящаяинтонация. Наденька едва понимала, что выкрикивал Васильев.

Она его поправляла.

- Княжна, княжна, - говорила Наденька.

- Ну да, княжна, - оборачивался Филипп и снова кричал в стену: -Княжна Марья!

"Господи, как ужасно, - мотала головой Настенька, - он ничего ведь непонимает". Она еле выдержала этот тупой крик.

- Ну, отлично, - сказала Наденька, не вытерпев. - Достаточно.

Но Филипп шептал, глядя в книгу.

- Отложите книгу, - сказала Наденька.

- А здорово интересно, - и Филипп повернулся красным, вспотевшим лицомк Наденьке.

Наденька диктовала Филиппу, а он, свернув голову конем, выводил буквыи поминутно макал в чернила. Наденька с книжкой в руке глядела через плечо;она видела, как Филипп щедро сыпал "яти", он старался изо всех сил, макалперо и прицеплял корявые завитушки. Все строчки обрастали кудрявым волосом.

- Зачем же метла-то через ять? - не выдержала Наденька.

- А как же веник? Что метла, что веник...

Наденька рассмеялась. Смеялся и Филипп, он положил перо и,запыхавшись, как после бега, тер лоб цветным платком.

Наденька села рядом. Она стала поправлять, объяснять, и ее волновало,что этот сильный мужчина, - она помнила, как он чуть не нес ее, взяв подручку, - теперь почтительно кивал головой и послушно заглядывал в глаза. Ейзахотелось ободрить его.

- Это пойдет, приучитесь, ничего, не огорчайтесь.

- Главное дело - привычка, - сказал Филипп, - и уметь взяться. В нашемделе взять: смотришь на другого - все враздрай, все тяп-ляп, ну, не умеетчеловек взяться.

- Ну вот, вы перепишите это. - Наденька хотела, чтоб дома Филипппереписал. Но он уж схватил перо, макнул и набрал в грудь воздуха. С такимаппетитом вонзил перо в бумагу, что Наденька подумала: "Взялся, взялся", -и не остановила. Она смотрела, как старался Филипп, шептал губами, какмаленький, и ей захотелось приласкать, погладить Филиппов стриженыйзатылок.

Васильев напряженно дышал. В квартире певучим басом часы пробилиодиннадцать.

"C'est la que je voudrais vi-i-vre!"[3] - пела Таня в пустой столовой.

Наденька сорвалась к двери.

- Нельзя ли потише! Тут занимаются.

Филипп переписал без одной ошибки, без одной помарки, только еще гущеобросли строчки завитками, крючками...

Наденька проверяла, а Филипп вцепился глазами, не дышал, ждал.

Наденька положила тетрадку.

- А что? - сказал Филипп и выпустил дух. Покраснел, улыбнулся задорно.- Взяться надо уметь, - и хлопнул по ��етрадке.

Наденька подхватила чернильницу, но было поздно: чернила потекли наадвокатский стол. Но Филипп мигом вырвал из тетрадки лист и погналпереплетом на бумагу чернильную лужу. Выплеснул в пальму. Выскочил в двери,и Наденька слыхала, как он командовал в кухне:

- Да чистую, чистую тряпку давай, что ты мне портянку тычешь.

Он вернулся с мокрым носовым платком.

Чуть заметное темное пятно осталось на зеленом сукне - Филипп присыпалего золой.

Старуха топталась около с чайником.

- А ну, газету какую-нибудь, живо! - гаркнул Филипп. Старуха иНаденька кинулись в двери. Филипп сгреб золу на газету, сунул, не глядя,Наденьке в руки. Мокрое пятно темнело на сукне стола.

- Высохнет и будет, как было, - сказал Филипп и осторожно погладилсукно.

Он уж снова сидел, придвинувшись вплотную к столу.

- "Яти" - это без привычки только, а делом взяться... Наденька несразу нашла прежний голос. Когда Филипп встал, чтоб уходить, Наденьке сталожаль, и она уже в третий раз повторила:

- Грамматику вы оставьте, не учите, главное - зрительная память,глазная память, - и Наденька поднимала палец к глазам; Филипп мигалнесколько раз в ответ.

Наденька пошла проститься с Таней. Но Таню она не узнала. На Тане былонеуклюжее бумазейное платье, волосы были зализаны назад и мокрой шишкойторчали на затылке. Толстые линючие чулки на ногах и стоптанные ботинки.Грустной птицей глянула Таня на Наденьку.

- Это что еще за маскарад? - спросила Наденька, она натягивалаперчатку в прихожей. Таня чуть повела губами в ответ и прошла, волоча ноги,в гостиную.

Вечером дома Наденька думала, как там, в знакомой ей комнате, сидитФилипп и решает те задачи, что отчеркнула ему в Евтушевском Наденька. Ейзахотелось пойти туда, ходить по комнате, и чтоб он спрашивал. Наденькаясно видела стриженый затылок и Филиппову руку с искалеченным ногтем набольшом пальце.

Бородач

- ЧТО, начал? - сказал себе под нос служитель, когда на третий день онуносил пустую кружку из камеры Башкина.

Башкин стоял лицом к забитому окну, засунув зябкие руки в карманыпальто. Башкин чуть не заплакал с обиды. Он шагнул в дальний угол камеры,где он пуговицей от пальто ставил черточки на стене... Он отмечал дни.Приносили утренний паек, и Башкин ставил пуговицей метку. Он отметил место,где должна прийтись пятая метка, и здесь поставил крест. Это значило, чтона пятый день он должен умереть от голода. Он любил этот угол, он ходил покамере и посматривал на этот крест, и тогда слезы удовлетворенной обидытепло подступали к горлу. Придут, а он вытянулся посреди пола. Гордый труп.Будут знать.

Теперь это пропало. Башкин сам не заметил, как, шагнув мимо кружки, онущипнул кусочек - самую маленькую крошку черного хлеба. Потом подровнял,чтоб было незаметно... Тупое отчаяние село внутри тяжелым комом, как будтоподавилась душа.

Башкин сел на табурет, поставил локти на стол и крепко зажал ладонямиуши. Смотреть на пометки в углу теперь нельзя - крест корил и мучил. Башкинсидел, и холодным ветром выла тоска внутри.

Вдруг он услышал ключ в замке, отнял руки, испуганно оглянулся.Надзиратель распахнул дверь и крикнул с порога:

- Выходи!

Башкин все глядел испуганно.

- Выходи, говорят, - и надзиратель резко мотнул головой в коридор.

Башкин запахнул пальто, сорвался к двери.

Другой служитель уж подталкивал его в поясницу, приговаривал:

- Пошел, пошел, жива!.. Направо, направо, пошел, на лестницу!

У Башкина колотилось сердце и запал, куда-то провалился дух. Он шагалчерез две ступеньки.

Опять коридор, служитель быстро из-за спины открыл дверь. Параднаялестница с ковром и на площадке трюмо во всю стену: Башкин мутно, как начужого, глядел на свою длинную фигуру в стекле.

- Стой, - сказал служитель и толкнул трюмо.

Трюмо повернулось, открыло вход, служитель за плечо повернул Башкина итолкнул вперед. Башкин слышал, как щелкнула сзади дверь. Служитель ужтолкал его в поясницу. Они шли по паркетному натертому полу, по широкомукоридору.

- Пальто снимите. Шапку тоже, - Башкин был в парадной прихожей. Дважандарма сухими, колкими глазами оглядывали его. Служитель ушел. Башкинкоротко и редко дышал. Колени неверно гнулись, когда пробовал ступать. Онопустился на деревянный полированный диван, что стоял у стены.

- Встаньте, тута вахтера место, - сказал жандарм. Башкин дернулся,вскочил, в голове завертелось, он ухватился за косяк дверей.

- Проси, - сказал из коридора круглый мелодичный тенор.

- Пожалуйте, - сказал нарочито громко жандарм и зазвенел шпорамивпереди Башкина. Он отворил дверь и, цокнув шпорами, стал, пропуская впередБашкина.

Огромный кабинет, высокие окна, ковер во весь пол, мягкие кресла. Устола стоял жандармский офицер, гладко выбритый, с мягкими русыми усиками.Он приветливо улыбался, как почтительный хозяин.

- А! Господин Башкин! Семен... Петрович? Очень рад. Присаживайтесь.

Офицер маленькой холеной ручкой указал на ковровое кресло у стола.Томно звякнули шпоры.

Башкин поклонился, шатнувшись на ходу вперед, и опустился, плюхнулся внизкое кресло. Он тяжело дышал. Он взглядывал на офицера, будто всхлипываяглазами, и снова упирался взглядом в ковер.

- Плохо себя чувствуете? - спросил учтиво и ласково офицер. - А мысейчас скажем, пусть нам чаю дадут, - и он нажал кнопку на столе.Мельхиоровую фигурчатую кнопку.

- Подай нам сюда чаю, - приказал офицер, когда цокнул шпорами в дверяхжандарм.

Офицер уселся в кресло, за письменный стол. Башкин мутными глазамиводил по малахитовому письменному прибору, по белой руке с перстнем.Перстень был массивный, он, казалось, отягощал миниатюрную ручку.

- Что, там так скверно? - спросил офицер участливо. - Но все это,вероятно, недоразумение. Мы сейчас с вами это попытаемся выяснить.

- Да, да, недоразумение, - потянулся к офицеру Башкин. - Совершенноничего нет, я не понимаю.

- Поставь сюда, - сказал офицер жандарму и очистил место на столеперед Башкиным. Дымился горячий чай, блестели поднос и серебряныеподстаканники. - Видите ли, недоразу-мений сейчас множество. И во все этидела впутывают огромное количество совершенно непричастного народа. Вы себене представляете, какое количество. Что ж вы чаю-то - простынет.

Башкин кивал головой, слабой, взлохмаченной.

- Вы войдите в наше положение, - продолжал офицер, придвигая свойстакан. - Нам приходится разбираться... Вы не социалист? Простите, я ненастаиваю. Но я сам отчасти разделяю эти взгляды. Вас это, может быть,удивляет. Что ж вы сахару?

- Нет, почему же, - бормотал Башкин, силясь ухватить серебрянымищипчиками кусок сахару.

- Правда, вы можете понять это; ведь вы философ. Да-да! Простите, я послужбе должен был познакомиться со многими вашими мыслями.

Башкин покраснел. Он чувствовал, как кровь шумит в ушах и горит лицовсе больше и больше.

- Вы простите, вы этого, может быть, не хотели, но меня многие вашисуждения поразили глубиной их смысла. Вы не курите? - Офицер поднес Башкинуширокий серебряный портсигар. - Так, видите ли, сейчас так много простобеспокойных людей, просто такой молодежи, которая особенно тяжелопереживает свой возраст, когда людям надо перебеситься. Конечно, всякомувольно сходить с ума по своему вкусу. Не правда ли?

Офицер дружески улыбнулся. Башкин поспешно закивал головой.

- Да, так извольте беситься за свой счет. И ведь из этих молодых людейпотом выходят отличные прокуроры, профессора, врачи, чиновники... Да-с. Ну,а зачем же за ваш темперамент должны отвечать другие? Вы не понимаете, очем я говорю?

Башкин во все глаза глядел на офицера, прижав стакан к груди.

- Я говорю про то простонародье, которое является каким-то страдающимматериалом для упражнений... я сказал бы - выходок. Помилуйте, из господ!Образованный! Студент! Как же не верить? И он верит, а наш Робеспьер сыплети сыплет. И семейный бородач начинает проделывать Прудона от самого чистогосердца. И бородач попадает в Туруханск,- а куда ж его деть-то, коли емумозги повредили, - а студент уж, гляди, с кокардой ходит. Женился ибезмятежно получает чины и казенное жалование. И вспоминает за стаканомвина грехи молодости. А бородач... Ведь вы представляете себе, чтопроисходит?

Тут офицер глубокомысленно взглянул на Башкина, и даже несколькострого, и помешал ложечкой в звонком стакане.

- Да-с. А на бородача плевать, со всем его вихрастым потомством, совсеми Ваньками и Марфутками. - Офицер грустно помолчал, глядя в стол. - Такнадо же кому-нибудь о нем подумать, об этом простонародье, а не игратьрусским открытым, доверчивым сердцем. Не чудесить судьбой серьезных ичестных людей. Бейте лучше зеркала в кабаках, коли уж так там у вас силывзыграли. Нас вот ругают наши демократы доморо��енные, а поверьте мне, чтомы-то, презренные жандармы, пожалуй, ближе чувствуем... Гм... да. Так вот,что вы мне на все это скажете, Семен... простите... да, да, Петрович! Таквот, Семен Петрович... - Офицер встал из-за стола и прошелся по ковру. Иопять томно позванивали его шпоры.

- Да, да, - говорил Башкин, - я во многом отчасти согласен с вами. -Башкин умным взглядом вскидывался на офицера. Ему так приятно было видетьдневной свет, так хорошо было в чистой комнате, мягкое кресло, чистыйстакан, и по-настоящему с ним говорит этот офицер, которого боятся этижандармы, что толкаются, рычат на Башкина. Ему казалось, что вот, наконец,его освободил от дикарей, из плена сильный и культурный европееец. И всеэти три дня показались Башкину диким сном, как будто он случайно провалилсяв яму, а теперь вышел на свет. Конечно, те дураки ничего не понимают ишпыняют его, будто он разбойник с большой дороги. - Да, да, я все понимаю,во многом, - говорил Башкин, благодарно кивая головой.

Он даже приободрился и откинулся слегка на спинку кресла.

- Я так и надеялся, что вы меня поймете. Поэтому я так откровенно свами и говорил. Да, так вот, о Марфутках. Кому-нибудь же надо об нихдумать. Надо ведь кому-нибудь это дело делать. Но делать его с плечанельзя. Вы согласны?

Башкин мотнул головой.

- Ну вот видите. А то вот получаются такие истории вроде вашей. Чего жтут хорошего? И тут надо разбираться в каждом индивидуальном случае... Иразбираться раньше чем действовать. Нет, вы не спорите?

- Нет, нет. Совершенно верно. - Башкин допил последний глотокхолодного уже чая и осторожно поставил стакан на блестящий поднос.

- Так вот, мы одни не можем. - Офицер остановился, слегка наклонясь кБашкину. - Одни мы не можем, - повторил офицер вполголоса и погляделБашкину в глаза. - Здесь нужен тонкий человек. И вы - вы психолог. Вытонкий психолог. Я с такой радостью это заметил, читая ваш журнал. Да, да,это совсем не комплимент, это правда. Я много видел людей...

В это время на стене резко позвонил телефон.

- Простите! - И офицер взял трубку. - Так... так, - говорил офицер втелефон, - очень, очень симпатичное впечатление. Слушаю, вашепревосходительство. Сию, сию минуту иду... Вы меня простите, на несколькоминут. Жаль, мне так интересно с вами, - и он заторопился к дверям.

Башкин остался один. Он глотнул последние сладкие опивки из своегостакана. Он так радовался, что спокойно можно сидеть в этом кабинете, чтотут его не посмеют тронуть те, особенно после того, как офицер так с нимговорил, как с человеком, равным по положению. По-человечески говорил.Дверь отворилась. Башкин оглянулся, улыбаясь для встречи. Жандарм,сощурясь, глядел из полутемного коридора. Башкин нахмурился.

- Вы здесь чего же? - спросил жандарм с порога.

- А вот я жду господина офицера. - сказал Башкин и отвернулся к окнам.

- Пожалуйте сюда! - приказал жандарм. - Выходите! Башкин оглянулся.

- Ну! - крикнул жандарм и решительно мотнул головой в коридор.

- Так я же говорил... - начал Башкин, шагнув к жандарму.

- Выходите, выходите, живо, - жандарм нетерпеливо показал рукой. -Марш.

Башкин вышел в коридор.

- Одевайтесь! - жандарм толкал его к вешалке.

Тот же служитель, что привел его из казармы, ждал в передней. И опятьБашкин почувствовал у поясницы жесткую руку и без остановки зашагал впередислужителя. Он опомнился только, когда узнал подвальный коридор.

"Он вернется, а меня нет, им достанется", - думал Башкин, сидя насвоей койке. Лампочка мутно краснела сверху.

Утром принесли один только кипяток. Хлеба не было.

- Вы хлеб забыли дать...

Служитель шагнул к двери, не оборачиваясь.

- Хлеб, я говорю... не доставили, наверно, сегодня, - сказал ласковоБашкин.

- А ты что, дрова, что ли, колол, чтобы тебя кормить, - пробурчалслужитель, запирая дверь.

В обед принесли краюху хлеба: кинули на стол.

Башкин с койки глядел из прищуренных глаз: путь думают, что спит.

Булавка

ТАНЯ проснулась рано. Белые шторы рдели от раннего солнца, и мухизвонко жужжали в тихой комнате. Таня вскочила, отдернула штору изажмурилась, опустила глаза и увидала - зарозовела ее кружевная рубашка,стала легкой, сквозистой. Таня сунула на солнце голые руки, поворачивала,купала в теплом розовом свете. Таня погладила свою руку, чтоб натереть ееэтим прозрачным розовым светом. Рука еще млела сонным теплом. Снизу дворниккрякнул и зашаркал метлой по мостовой. Таня отдернула штору. Она мылась ине могла перестать полоскаться в фарфоровой чашке, и все поглядывала насвое отражение - нежное и легкое в полированном мраморе умывальника.

Потом стала сосредоточенно одевать себя, бережно, не спеша. Онаприколола свою любимую брошку на лифчик - брошка круглым шаром светила набелом лифе. Под платьем не будет видно.

"А я буду знать", - думала Таня. И сделалось жутко: приятно и стыдно.

В зеркало Таня ни разу не взглянула и причесывалась наизусть.

На Тане была черная шелковая блузка. Красные пуговки с ободком, какжестокие капли крови, шли вниз от треугольного выреза на шее. Таняпоглядела на красные пуговки, потрогала жесткую брошку под платьем,вздохнула, подняв грудь, и так остался вздох. Таня пошла в столовую, пошлалегко и стройно, как никогда не ходила, и было приятно, что глянцевохолодит шелковое белье и скользит у колен шелковая юбка. Она строгимируками достала посуду из буфета и поставила на спиртовку кофейник. Досталафранцузскую книгу и посадила себя в кресло. Она держала книгу изящнымжестом и, слегка нахмурясь, глядела на строчки и на свой розовый длинныйноготь на большом пальце. Таня щурилась и сама чувствовала, как тлеют подресницами глаза. Теперь она пила кофе за маленьким столиком. Она красиворасставила посуду и старалась не хрустеть громко засохшим печеньем.

Город просыпался. За окном стукали по панели поспешные деловыекаблуки, и первая конка пробренчала: открыла день.

Таня встала. Она чувствовала, как будто упругие стрелы выходят из нее,напряженные и острые. Казалось, не пройти в узком месте. Строгие ипронзительные, и стали вокруг нее, как крылья. Надела шляпу, жакетку,обтянула руки тугими перчатками, как будто спрятала в футляр красивыеногти, и боком глянула в зеркало, - не надо было: она изнутри лучше видела,какая она во всех поворотах. Она знала, что каждый день, каждое утро ей былподарок. Она не могла оставаться дома, - надо было куда-то нести все, в чемона была, и она протиснулась в дверь и осторожно прихлопнула французскийзамок. Дворник скручивал махорку, с метлой на локте. Просыпал махорку,чтобы сдернуть шапку.

- Добро утро.

Таня медленно, сосредоточенно наклонила голову. Она совершенно незнала, куда шла. Об этом она и не думала. Лакированные каблучки звонкостучали по пустой панели. Трое мастеровых, жмурясь на солнце, высматриваликонку. Таня подошла и стала ждать вагона. Мастеровые прервали разговор иглядели на Таню.

Конка, бренча, подкатила и стала - летний открытый вагон с поперечнымилавками.

Проехав мастеровых, конка стала перед Таней, будто подали карету. Таняпрямо поднялась на ступеньку к той лавке, что пришлась против нее, ступила,не ища места, не глядя по сторонам. И студент, что сидел с краю, рывкомотъехал вбок, как будто занял ее место и спешит отдать. Конка тронулась.Заспанные люди, плотно запахнувшись, везли еще ночную теплоту и покорноболтались на лавках, мягко толкались на поворотах; теперь они тупо моргаливеками на красивую, строгую барышню. Другие и вовсе проснулись и селивполоборота, чтоб лучше видеть. Санька Тиктин только раз глянул на своюсоседку и потом только краем глаза чувствовал ее профиль.

А Таня напряженно глядела перед собой на мостовую в зябком прозрачномосеннем солнце. Санькино плечо прижалось к ее руке, - он берег этоприкосновение, чувствовал его, как теплое пятно на своей руке. Конкувстряхивало, они сталкивались плотней, отскакивали, но Санька сновавосстанавливал это прикосновение.

"Вот настоящая; бывает, значит, настоящее", - с испугом думал Санька.И он думал, что бы он мог такой вот сказать, и не было о чем, и не былослов на уме. Такие не говорят, такие ходят по коврам и смотрят с картин.

И ему стало казаться, что все, что он ни сделай, ни скажи, - все будетне так. Если взглянет, то уж и это будет такое "не так".

И не глядеть, упершись глазами в пол, тоже глупо и стыдно, и Санькадаже хотел, чтоб его не было, но чтоб было, было только это прикосновение.

На каждой остановке Санька замирал - вдруг здесь сойдет. Сошламолочница, увязанная платками накрест, как дорожный узел. Сошла иоглянулась на прощание на Таню. Теперь надо было отодвинуться, но Санька немог. Он глядел в пол и не двигался. Было неловко, пассажиры глядели. Пусть,пусть. Сойдет, - и все, все пропало. Есл�� б осталось на руке, на этом местепятно, как обожженное, и носить его всегда, чтоб не сходило, и никому неговорить, не показывать до смерти, - и больше ничего не надо.

Вагон был уже полупустой, и конка бойко катила под гору по запустелойулице, хлябко, вразброд рякали подковами кони. "Теперь сойдет, сойдетнаверно", - решил Санька, и сам не заметил, как сильней прижался к соседке.Таня чуть шевельнулась - это первый раз; Санька отдернулся, и сталохолодно, как на сквозном ветру. А Таня выпростала руку и поправила сзадиволосы под шляпкой.

"Как хорошо, как просто!" - думал Санька, и ему так понравился этотподнятый локоть, этот привычный женский жест, будто она первая его сделала.Санька задыхался. Конка заскрипела тормозами, кучер обернулся. Таняподнялась. Санька не знал, что делал. Он не дышал. Он протиснулся мимоТаниных колен, волчком слетел на землю и подал Тане руку.

И она оперлась и сказала:

- Мерси.

- Ну что, остаетесь, что ли? - крикнул кучер и хлестнул лошадей.

Таня пошла назад, вверх по улице.

Санька с другой стороны улицы следил, как она шагала. Ему казалось,что это не она идет, а тротуар, улица сама плывет под ней, подстилаетсясама. Санька глаз не спускал, толкая встречных. Он боялся каждых ворот,мимо которых проходила Таня, - сейчас повернет, скроется. Как это встречныйпрямо ей в лицо смотрит! Встречать бы ее, все время бы навстречу идти, а несзади, как сейчас. А подойдешь, - выйдет, что пристал. И Санька тоотставал, то снова нагонял Таню. Если б обернулась!

Если сильно думать, обернется. И Санька стал думать, пристальнодумать, до боли в висках.

"Оглянись, оглянись, милая. Ну повернись! Вот, вот сейчас повернись".

Санька не заметил, как стал шептать губами:

- Оглянись же! Оглянись, говорю. Ну!

Она не оглядывалась, а легко шла, и легко колыхалась ее юбка, иколыхалась синяя прозрачная тень. И то, что тень, и то, что юбка, иторжественная и легкая походка, и то, что не оглядывается, а смотрит строговперед, - все это казалось Саньке чудом. Как он не замечал, что такоебывает у них в городе. "Вот она - настоящая-то! - решилось у Саньке вголове. - Счастье идет по городу. Неужели никто не видит, я один?"

Прохожие теперь часто замелькали. Санька глядел, не отрываясь, и,когда ее затирала толпа, он все равно с точностью, сквозь людей, знал, гдеона, видел, как мелькал кончик ее банта на шляпе, ее туфли среди мельканьябрюк, сапог. Они были уже в центре города. Куда она несет себя? Дай Бог,чтоб не вошла! Таня поворачивала, сворачивал и Санька.

Открывали магазины, гремели железными шторами, газетчики орали, крикомперебивали дорогу. Санька пробирался сквозь людей, как через кусты, ивидел, как на той стороне, как будто ровным дуновением, неслась вперед она.

Повернула направо, в их улицу. Вот их парадная. Да! В нашу парадную! ИСанька бегом перебежал улицу, вбежал в парадную и слушал, затаив забившийсядух, как по их лестнице ступали ее ноги. Он едва дыхание переводил ислушал. Знал, что она тут, перед ним. Вот второй этаж, тоненько застукаликаблуки по площадке. Стала, стала!

И ясно в пустой, гулкой лестнице зазвонил звонкой дробью звонок.Санька боялся двинуться, не спугнуть: наверху открыли, их дверь открыли.Открыли и хлопнули. Санька через две ступеньки вбежал и задержал тяжелоедыхание, наклонил ухо к двери и слушал. Сердце стукало в виски, мешалослушать.

- Дома, дома барышня, - услышал Санька Дуняшин голос. - Сию минуту!

Санька не звонил, боялся, что не она, вдруг не она там, в их доме. Неможет этого быть. Он стоял за дверьми и ждал.

- Ну вот, что за визиты! Снимай моментально шляпу.

Это Надька, Наденька командовала учительным голосом. И только когдапростучали шаги по коридору, Санька нажал звонок. Нажал осторожно, как вчужую квартиру.

На подзеркальнике ее шляпа. Санька шмыгнул в свою комнату. Посидел сминуту, как был, в шинели. Слышал, как Дуняша прошла в кухню, и выкрался изсвоей комнаты. Огляделся. На цыпочках подошел к подзеркальнику, еще разосмотрелся и осторожно, кончиками пальцев поднял за поля Танину шляпу.Подержал около лица, бережно положил обратно и погладил, едва касаясь.

Где-то скрипнула дверь. Санька топнул к вешалке и порывисто, зло сталстаскивать шинель. Андрей Степаныч, расчесывая на ходу мокрые волосы,взглянул из дверей в переднюю, поглядел на сына и нахмурился. Санькепоказалось, что и ручку в своей двери отец повернул укоризненно.

Санька у себя в комнате прислушался к дому. Он слышал, как звонкопобрякивала посуда в столовой. Дуняша собирала на стол к чаю. Все брякает.Санька вышел в прихожую и стал у зеркала. Он глядел в зеркало, нет ли когосзади, и деловито хмурился на всякий случай. Дуняша все бренчала встоловой.

Санька схватил рукой за серебряную шпильку, за лилию, резко выдернулбулавку из шляпы и быстро шмыгнул к себе в дверь.

Санька лежал на кровати, прижимался, что силы, щекой к подушке, а подподушкой сжимал в руке шпильку. Санька вдавил голову в подушку, закрывглаза, затаив дух, шептал губами без звука:

- Милая, милая! И пел теплый ветер в груди.

Он услышал шаги в прихожей и весь осекся, вскочил на кровати.

- Отлично, отлично! - слышал он Наденькин голос. - Что ты ищешь?

- Булавку. Булавку от шляпы.

Первый раз услыхал ее голос Санька, подкрался к двери, припер ееступней, как будто к нему собирались ворваться, сердце колотилось.

- Дуняша, тут не видали, булавку обронили.

- Ничего не было. Да на что она мне, булавка. Я шляп сроду не носила.Не было ничего.

- Ничего, дойду как-нибудь, - опять услыхал Санька ее голос.

- Найдется, я принесу, - сказала Наденька. Дверь хлопнула.

Шашка

У ПОРТНОГО на примерке в зеркале выходило, будто еще только делаетсяквартальный: зеленый казакин весь был в белых нитках, как дом в лесах.Виктор украдкой взглядывал, боялся угадать, какой он будет в новом мундире.Хотел, чтоб сюрпризом сразу из зеркала глянул новый: околоточныйнадзиратель Виктор Вавич.

- Гимнастики делаете? - бормотал портной, сопел, едко пах материей итыкал мелом по Виктору, как будто чертил на деревянной доске. Виктор стоялнавытяжку.

От портного он пошел покупать шашку. Ему хотелось по-франтовитей, нобоялся, что будет несолидно. Сразу скажут: "ветрогон".

- Больше такие берут, - и приказчик протянул Вавичу легонькую шашку.От ножен приятно пахло новой кожей. Вавич вытащил клинок. Клинок былдрянненький, но эфес галантно блестел.

- Не на войну-с ведь, для формы.

- Да, для формы, - сказал Вавич с солидным равнодушием.

- Прикажете завернуть?

Виктор кивнул головой. Не о такой шашке он мечтал.

- Присмотрюсь, там можно и другую купить.

А это была "селедка". Правда, новая, блестящая, но та самая, которуюони в полку звали "селедкой". Потом выбрал погоны: черные суконные ссеребряным широким галуном вдоль. Тут рядом под стеклом блестели золотомофицерские погоны. Черной замухрышкой казались эти полицейские погоны средизолотой знати. Все эти подпоручики и штабс-капитаны со звездочками чванномолчали под стеклом - "даже руки не протяни", подумал Виктор. Горькая слезашевельнулась в груди.

- Две пары возьмете?

- Все равно, - хмуро сказал Виктор и пошел платить.

На улице стало веселее. Казалось, что все смотрят, что вот несетшашку, и, наверно, думают, что офицер. Ну, хоть прапорщик запаса.

Вавич ходил с шашкой по разным улицам: а то заметят, что нарочнопоказывается. Так он ходил часа два. Усталым шагом вошел Виктор в парк.Мокрый гравий шептал под ногами. Мокрые красные листья падали с кленов.Вавич присел на сырую скамью. Зажал между колен шашку и закурил. В паркебыло пусто. Никто не проходил и не смотрел на шашку. Вавич закинул ногу наногу, раскинул руки на спинке скамьи. Сырой, ясный воздух плотно стоялвокруг, облил руки, лицо.

"Вот так бы сидеть офицером, подпоручиком", - думал Вавич. Дажепочувствовал с волнением, как зазолотились на плечах погоны. Чуть плечамиповел. Он оперся на завернутый эфес шашки. Сидит подпоручик. И чуть поднялподбородок. Зашуршали листья и зашлепали босые ноги. Двое мальчишеквыбежали из-за поворота.

- Теперь моя, не дам, - кричал старший, рука была в кармане.

Младший бежал сзади и всхлипывал:

- Отдай, сво-ла-ачь!

Виктор строго взглянул на мальчишек, повернул подбородок. Оба пошлишагом, молча. Виктор видел, что оба они взглянули на шашку. Старший сел накрай скамейки. Завернув конем голову, исподнизу глядел - все на шашку.Поерзал, подвинулся ближе. Младший стоял, выпуча заплаканные глаза. Викторулыбался мальчикам. Он даже чуть заискивающе глянул на старшего. Мальчишкапримерил лицо Виктора, смелей двинулся.

- Сабля? - спросил полушепотом.

- Ну да, - весело сказал Вавич, - шашка. Это, милый, шашка.

- Самделишная?

- Настоящая, конечно. Обыкновенная офицерская.

- А вы офицер - переодетый? А? - мальчишка ерзнул ближе.

- Офицер, - сказал Виктор.

- А она вострая?

- Нет, голубчик, не наточил еще. Это новая. У меня дома есть, та какбритва. Огонь - чик и шабаш, - и Виктор махнул рукой в воздухе.

Мальчишка был совсем рядом.

- А на войне были?

- Да, на маленькой, - сказал Виктор. - Повоевали.

- Много набили - шашкой?

- Ну да разве там разберешь, голубчик. Там, брат, пули - ввыть!вввы-ить! А в атаку идешь, тут уж не смотришь, какой подскочил, - раз! раз!А уж там солдаты штыками.

- Раз! раз! - повторил мальчишка и махнул накрест рукой.

- Аас! - махнул младший.

- А кого из пистолета, правда? Сразу его - трах! - мальчишка сделалрукой, будто целится. - Бах! бах его! ба-бах.

- Да, уж тут не разбираешь, - сказал Виктор.

- А можно потрогать? - мальчишка потянулся к шашке.

- Так ты, братец, ничего не увидишь. - Вавич надорвал бумагу.Заблестели золотом эфес и черная лакированная рукоятка.

- Только подержать, дяденька! Ей-богу! - и мальчик мокрой маленькойрукой вцепился в рукоятку. Виктор огляделся, не видит ли кто.

- Ну, довольно, братец мой, вырастешь, заслужишь офицера. Тогда...тогда, знаешь... заслужить, брат, офицера сперва надо... - говорил Вавич,уворачивая шашку в бумагу. - Подпоручика хотя бы. Вот как.

Виктор покосился на старика, что лениво сгребал палые листья.

Только подходя к гостинице, Виктор вспомнил о швейцаре. Он купил науглу у мальчишки на четвертак газет, зашел в ворота и укутал ими шашку,чтобы нельзя было узнать - что.

"Пусть и не подозревает до времени", - думал Виктор про швейцара.

Виктор быстро прошел в дверь и через две ступени заспешил по лестнице.

- Господин! А господин! Из двадцать девятого! - крикнул вслед швейцар.- Пожалуйте-ка сюда. Виктор шагнул еще два маха.

- Пожалуйте, говорят вам, - крикнул швейцар.

- Что... такое? - огрызнулся через перила Виктор. - Чего еще? - иостервенело глядел на швейцара.

- Ничего еще, а вот распишитесь, из полиции повестка, - швейцарговорил зловеще.

Виктор сбежал и не своим почерком расписался на бланке. Швейцар черезочки проверял - там ли.

А Виктор, оступаясь на ступеньках, тер плечом стенку и все читалбланковый конверт:

"М. В. Д. Канцелярия Н-ского полицмейстера, №2820.

Номера "Железная дорога".

В. Вавичу".

Он заперся в номере и распечатал конверт, запустил трясущиеся пальцы.

"Окол. надз. В. Вавичу.

По распоряжению его высокоблагородия господина Н-ско-го полицмейстеравам надлежит явиться для отправления служебных обязанностей вПетропавловский полицейский участок 20-го числа сего месяца.

Упр. Канц.".

И тут шел целый частокол и росчерк.

Виктор торопил портного, раза по три на день заходил. Хмуро,ругательными шагами топал мимо швейцара в гостинице. По вечерам садилсяписать Груне. И не мог, ни одного слова не мог. Тушил свечку так, чтостеарин брызгал на стол, ложился, натягивал одеяло, крепко с головойуворачивался, сжимая в кулаках колючую материю, стискивал зубы и шептал:"Господи, Господи, Господи", - а утром, не умываясь, бежал торопитьпортного.

За день до срока поспела форма. Ее в бумагах, в газетах, принес к себев номер Виктор: был уже первый час ночи. Он спешил, хмурился, и подрагивалиноги от волнения, когда он просовывал их в новые брюки. Пристегнул погоны -погребальные, серебряный галун по черному полю, казакин приятно облегалталию, - это бодрило. Но Виктору жутко было глянуть в тусклое зеркало вдверцах шкафа. Он уж боком глаза видел, как кто-то чужой копошится взеркале. Спиной, к зеркалу, чтоб не взглянуть, Виктор продевал под погонпортупею. Чужими шагами стукнули новые ботфорты. Виктор достал из картонкиновую фуражку с чиновничьей кокардой и серебряной бляхой - гербом города.Теперь он был готов. Было тихо по-ночному. Тонкая свечка плохо светила.Виктор решил глянуть сперва на тень - он чуял, как ее огромное пятно ходилоза спиной по грязным обоям. Он повернулся решительно и глянул. Чужая, неего, тень стояла на стене, как будто был кто-то другой, незнакомый, вкомнате. Виктору стало жутко, но он зашагал прямо к тени, чтоб уменьшитьее, чтоб яснее видеть: незнакомые шаги заскрипели по полу, и Виктор на ходувидел, как в зеркале в шкафу прошел квартальный - и это он скрипелсапогами.

Виктор, отворотясь от зеркала, засеменил назад к кровати, быстроскинул с себя все и в белье, со свечкой в руке, подошел к шкафу. Он всесмотрел на свое бледное лицо, - черненькие усики слегка вздрагивали.

- Витя... Витя, - говорил себе в зеркало Вавич. В коридоре хлопнуладверь, кто-то прошаркал сапогами в конце коридоpa. Виктор сделал серьезноелицо и пристально оглядывал прыщик на подбородке.

- Виктор Всеволодович, - сказал твердым голосом Вавич.

Он поставил свечку на стол и, доставая папироску, нарочно громкощелкнул портсигаром.

В кровати Виктор выкурил до конца коробку папирос и заснул в дымнойкомнате.

Утром первое, что глянуло на Виктора, это была новенькая тугая фуражкана столе с полицейским значком. Виктор протер рукавом глянцевый козырек,повертел фуражку в руках и, сидя на кровати, стал примерять.

Больше набекрень. Нет, уж больно, пожалуй, лихо. Босиком прошлепал кзеркалу. Солнце дымными полосами переливало в комнате. Виктор в однойрубашке прилаживал фуражку, чтоб в меру набекрень. Наладил. Виктор,улыбаясь, взял под козырек.

"Нет, надо как следует!"

Виктор брился, тер щеки полотенцем докрасна, начистил зубы до блеска истал одеваться перед зеркалом. Новый казакин ласково обхватил Виктора,суконный пояс с малиновым кантом огорчил было, но шашка сразу все скрасила.Виктор натянул белые перчатки. Белой рукой взял под козырек - другoe дело.Теперь самое главное - усмешку судьбе.

"Ух, как здорово!"

Галантность! Наклонился вперед, чуть-чуть согнул талию и мягко руку ккозырьку. Улыбка. Виктор шаркнул - и под козырек. Опять шаркнул и с легкимвывертом приложил к блестящему козырьку белую руку.

Затем Виктор остановил уличное движение. Он откидывался назад иподнимал руку, слегка растопырив пальцы. Вынул шашку, нахмурился, нацыпочках наклонился вперед - подойди.

- Стой, мерзавец! - шипел Виктор.

И тут вспомнил о швейцаре.

Виктор наспех убрал в шкаф старое платье и вышел в коридор. Он, неторопясь, скрипел по лестнице новыми ботфортами. Швейцар снизу, поверхочков, глядел, подняв брови, на Виктора. Перо у него было в зубах и в рукебумага - махал, чтоб высохла. Вдруг швейцар отскочил вбок. Викторспустился, важно огляделся. Внизу было пусто. Швейцара не было. Викторкрикнул:

- Швейцар! Никого.

- Швейцар! - повторил Виктор. - Пойди сюда. Швейцар!

Сверху номерной глянул через перила и скрылся. Виктор вышел на крыльцои стал со всей силы давить кнопку звонка.

- Ишь, мерзавец! Ишь, мерзавец! - шептал Виктор. За стеклом двериметнулась фуражка с галуном.

- Поди сюда! - заорал Виктор, весь красный, и сам двинулся ввестибюль. - Ты что? - кричал Виктор, подступая к швейцару. - Ты что же, яговорю? Чего тебя у дверей нет? Чего тебя, мерзавца, у дверей нет? Чеготебя, подлеца... распросукин ты сын... Колпак скинь, сволочь! - и Викторзамахнулся, чтоб сбить шапку.

Швейцар сдернул с головы фуражку.

- Ка-ак стоишь? Рвань! - Виктор, красный, напирал на швейцара. -Са-ва-лачь! - крикнул Виктор в самое лицо швейцару. Поворочал глазамиминуту и медленно повернулся к двери. - Учить вас надо! - в дверях процедилВиктор.

Запыхавшись, Виктор спустился с крыльца, левой рукой он придерживалшашку, слегка отставив локоть.

На пролетке

САНЬКА заперся на ключ. Он сидел за письменным столом. Булавка сфигурной серебряной головкой стояла перед ним, - он воткнул ее в зеленоезакапанное сукно. Стояла стройно, блестяще, как она. И молчала так же.Красивая и живая - и молчит, молчит. Санька не мог отвести глаз. Он незнал: молиться ему на нее или погладить, ласково, бережно. Придет же онаеще, придет к Надьке.

- Приди, приди, - говорил Санька. Ему казалось, что булавка глядит,опустив глаза. - Ну, что хочешь, все, все... - говорил Санька,захлебываясь, - Ну, на, на, - и Санька выдернул булавку и воткнул в рукумеж указательным и большим пальцем. Приятно было, что больно, и Санька снаслаждением втыкал глубже и глубже, пока, не почувствовал, что булавкапроходит насквозь. Он вытянул булавку, поцеловал ее и заколол во внутреннийкарман сюртука. Булавка острым концом слегка колола тело. Санька горел,неровно, глубоко дышал. Надо было спешить скорей идти делать - и все, вседля нее.

"Вот для чего! - Как будто все открылось. - Все для нее, - вот,оказывается, что!"

Санька заново оглядел свою комнату; и все вещи, и диван, и шкаф какбудто ухмыльнулись стариковски-весело: "Ну да, а ты не знал?"

"Окно, очень хорошее окно, плотно как запирается. Доброе окно какое. Имуха осталась, пусть муха. Пусть живет мушка. Делать надо. Делать. Пока яувижу ее другой раз, сколько я наделаю. Надо спешить". Санька застегнулсюртук и погладил то место, где чувствовал булавку. "Какая к Надьке хорошаяпришла. Нет, наша Надька хорошая. Где Надька?" Санька пошел скорей встоловую. Наденька одна за столом допивала свой стакан. Глядела в какие-токарандашные записи.

Наденька глотнула последний раз и стала пальчиками собирать бумажки.

- Надюша, налить тебе еще? - и Санька взялся за кофейник.

Наденька вскинулась глазами.

- Ну, выпей, миленькая, со мной. Ну, полстаканчика. Ну, рано ведь,ей-богу, - и Санька налил Наденьке.

- Понимаешь, мне некогда, - Наденька встала. Санька обхватил Наденькуза талию и насильно посадил ее на стул. Булавка покалывала сильней, ирезвой силы не мог удержать Санька. Наденька смеялась, снисходительно, новесело.

- Фу, фу, перегаром!

- Пей, ты пей.

Санька наливал себе, проливал на скатерть, совал Наде сахарницу.

- Я тебя провожу? Хочешь? Ей-богу, мне все равно по дороге. Поправьсебе воротничок. Не там, не там, дай я.

Наденька почувствовала первый раз у себя на шее трепетные и бережныеруки. Вскинулась на брата и покраснела. Встала, пошла в прихожую. Пусто,жалко стало в столовой. И вдруг из передней:

- Если хочешь, проводи меня до Соборной площади. Санька бросилсянадевать шинель. Какая замечательная Наденька у нас!

- Слушай, Надька, - говорил Санька в ухо, - ей-богу, Надька, честноеслово, если тебе надо, ты скажи, я тебе помогу. Надя искоса взглянулаприщурясь.

- Нет, серьезно... что-нибудь. Наденька, миленькая, ведь тебя люблюужасно. Дура ты, идиотка ты форменная, люблю ж я тебя.

- С перепоя! Не дыши на меня. Фу! Ты вот найди мне "Зрительныйдиктант" Зелинского. Поищи. Да, и вот посмотри там булавку шляпную - вприхожей.

- Какую булавку? - Санька задохся.

- С серебряной головкой, рожки какие-то. Потеряла подруга, прямонеловко. У нас в квартире. Иди теперь. Я одна.

- Ну, иди, иди, - говорил Санька, - иди, милая, - и хотелось вследблагословить ее, перекрестить на дорогу. И он стоял и смотрел Наде взатылок.

Надя обернулась: улыбаясь обернулась и замахала весело ручкой вперчатке, чтоб шел.

Санька повернул с тротуара на мостовую, что окружала сквер у собора.Нянька силилась втолкнуть детскую коляску на обочину тротуара. Санькаподскочил, высоко забрал передок коляски и протащил еще шага два потротуару. Закивал, заулыбался няньке и широкими шагами пошел на Соборнуюплощадь. Дети, новенькие, чистенькие, как на картинках, суетились напесочной площадке. Приказчик важно вертел головой в новой шляпе...

"Чудак какой, - подумал Санька, - и, наверно, очень милый".

Вдруг хриплый крик:

- Не права! Не имеешь!

Санька обернулся. Пьяный сидел на земле. Он обвис на руке городового.Городовой носком сапога стукал его в зад. Ругался, весь красный, стиснувзубы.

- Важжайся с тобой!.. ссстерввва какая!

Кучка прохожих, все по-праздничному одеты, - никто не совался помочь.Санька бегом подбежал. Городовой яростно тыкал ножнами шашки пьяному в бок.

- Убивают! - орал пьяный.

Дети жались к нянькам.

Санька схватил городового за руку.

- Что вы делаете? Разве так можно?

- Действительно безобразие, - сказали в толпе. Санька подхватил подмышки пьяного. Булавка покалывала тело. Санька с жаром крикнул:

- Да подсобите кто-нибудь! - И двое сорвались на этот крик. Пьяный ужстоял, шатаясь, на ногах. Он оборотил мутную голову к городовому.

- Что ты, сукин ты сын, анафема...

- Ругаться! Ты мне еще ругаться, - городовой, пыхтя, сунулся кпьяному.

- Да бросьте, бросьте! Брось, я тебе говорю, - крикнул Санька. - Я егоотведу, - и дернулся, держа пьяного.под руку, вперед. Кто-то помогал, потомпустил.

- Морду ему надо разбить, - хрипел пьяный и, спотыкаясь, рвался назад.Все смотрели, как волок студент растерзанного человека. Пьяный, по видумастеровой, плевал тягучей слюной и, заплетаясь, бодал воздух.

- Где вы живете? Живешь, говорю, где? - теребил его Санька. Городовойиздали следил, как идет дело. Отряхивал шинель после возни.

Санька подсаживал мастерового на извозчика.

- На Слободку кати, - крикнул пьяный. Извозчик тронул.

- Моррр-ды поразби... туды их в кадушку... - и мастеровой грозил ввоздухе пьяным кулаком. И вдруг обмяк, согнулся вдвое и заревел, замоталголовой. - Какое же право... - Санька крепче ухватил его за талию. - Стой,стой, - рвался мастеровой в слезах. - Я ж ему...

- Ничего, ничего, сейчас дома будем, - утешал Санька.

- Где живешь? - обернулся извозчик.

- Голубчик, товарищ дорогой, - говорил Санька и сам чуть не плакал спьяным. Мастеровой, нахмурясь, старался удержать взгляд на Санькином лице.

- Где живешь? - кричал с козел извозчик.

- Петропавловская, - бурчал мастеровой.

Уж по мягкой, пыльной улице болталась пролетка. Въехали в Слободку.Мастеровой обнял Саньку и горланил песню. Вдруг извозчик стал. И прямоиз-за лошади вышел городовой.

- Чего безобразите? Поворачивай в участок. - Городовой вскочил наподножку, покачнул пролетку.

- Слушайте, городовой! Ведь он сейчас тут живет. Я его везу домой. Яскажу, он не будет кричать.

Мастеровой хмуро глядел на городового и молчал.

- Так вы, господин студент, глотку ему зажмите, а то выходит -скандалите. А еще студент. Городовой слез на землю и сказал:

- Трогай.

В этот момент пьяный прицелился глазом и рывком содрал номер угородового с фуражки: городовой едва успел придержать, чтоб не слетела.

- Стой! - заревел городовой. Он прыгнул на пролетку, давил коленомживот мастеровому, он совсем навалился на него, а тот, переломившись череззадок, выл и вертел в воздухе рукой, сжимая бляшку.

Люди от дворов надвигались. Они шли все быстрей, чем больше ихподходило.

Один уже бежал впереди, кивая головой на извозчика.

- Пошел, - крикнул городовой. - Гони!

Извозчик дернул. Пролетка металась по рытвинам, городовой выворачивалу мастерового бляху, и в кровь резала пальцы жестянка. Санька путалсяруками, поддерживал мастерового, лицо у того уже было в грязной крови,городовой совал ему клок шинели в рот и хрипел:

- Ты поори, поори ты, сволочь. Погоди у меня!

Пролетка стала у участка. Дежурный городовой сбежал с крыльца.Городовые разом сдернули мастерового с пролетки, тянули его за шиворот кворотам участка. Пьяный выл, упирался и, раскорячась, скользил подошвами попанели. Городовые молотили ножнами. Санька кричал что-то. Городовые спьяным исчезли в калитке ворот. Извозчик тянул Саньку за рукав:

- Плати, барин. Что ж, полтинник следует.

Санька на секунду запнулся, полез в карман.

Калитка хлопнула, брякнула щеколдой, слышно было, как глох за воротамипьяный, обиженный вой.

Извозчик отпахнул синюю полу, стали видны деревенские порты.

- Пешком не попал, так на дрожках приехал. Не миновать, значит,судьбы. - Он, не спеша, запахивался на облучке.

- Какие сволочи! - Санька толкался в воротах, потом бегом бросился накрыльцо, вбежал по лестнице. Запах сапог, пота и бумажной затхлости стоял вдежурной. За барьером у стола сидел молодой квартальный. Другой - пристав -боком протискивался из-за барьера, задирая живот. Городовой, тот самыйгородовой в фуражке без номера, вошел красный, запыхавшийся.

- Ваше высокородие, номер идол сорвал.

- Это черт знает что! - крикнул Санька. - Бить пьяного человека.Это...

- Не кричите, молодой человек,- строго сказал старший. - Здесь неуниверситет. Говори, в чем дело, - обернулся он к городовому.

- Вот и студент с ним. Обои на извозчике. Скандал на всю улицу. Я сталрезонить. А они номер сорвали.

- Кто сорвал?

- Да с мастеровых, видать. Завели его.

- Дать! - строго крикнул пристав. - Ступай. А вам чего?

- Так нельзя же бить человека.

- А что ж ему медаль за это повесить прикажете?

- Я требую, - говорил, захлебываясь, Санька, - требую...

- Разберитесь, чего там требуют... А вам стыдно-с с мастеровымипьянствовать, молодой человек!

Очень просто

ТАЯ стояла с подругой у самого барьера. За барьером провал, и таммузыканты. Антракт сейчас. Усаживаются. Инструменты пробуют. Суета звуков.Тая стоит боком к барьеру, одну руку положила на плюшевые перила и невпопадкивает головой на разговор подруги, а боком глаза видит его, Израиля. И чембольше видит, больше краснеет. Уж вся красная стоит и, задыхаясь, говоритподруге, как придется: "да... да... нет, ну да", и вдруг не было силудержать глаз и боком скосилась в оркестр. Израиль глядел, прищурясь, ивдруг закивал и заулыбался. Улыбнулся и стал на минуту похож на доброгостарика. Тая кивнула вниз и, не поднимая головы, пошла, скорей, скорей, ипотянула подругу. Ей страшно стало, как будто все, все уже сделалось. Ис��ыдное, и страшное, и такое кружительное. И все равно было, видела липодруга. Она тянула подругу по коридору за руку и давила руку ей со всейсилы, та крикнула:

- Тайка, да брось, - и выдернула руку. - С ума сходишь! Кольцо! Вкровь!

Зазвонили, вытек народ из коридора, а Тая все сидела на грязном,противном диванчике. Пылью, пудрой и застывшим гомоном стоял вокруг душныйвоздух. И у Таи одно только кружило внутри широкими кругами: все ужкончено, и куда же теперь идти? И как будто нельзя никак домой. И дом нестал вдруг домом. Они там живут - старик, и мама лежит. Капельдинер прошел,покосился, нагнулся, поднял бумажку. И вдруг по коридору голоса, шаги.Громкие, хозяйские голоса. И Таинька двинуться не успела, как мимо прошлидвое с футлярами, и за ними спешил он, Израиль, в котелке, с поднятымворотником. Он сощурился на Таю и вдруг стал, сделал шаг к ней и сказалпросто, будто давно знаком:

- Что вы не идете в зал? В последнем же действии самое убийство. Вы жездесь ничего не можете видеть. Что?

- Сейчас, я сейчас, - говорила Тая, будто извиняясь.

- Что сейчас? - говорил Израиль. - Вам что-то сделалось? Нет? Уженачали. Так это - плевок. Антон, - крикнул Израиль капельдинеру, -проведите барышню, где им сидеть.

Антон не спеша подошел.

- Пожалуйте, провожу.

- А что здесь сидеть? Тсс! Стой, Сеня! - крикнул Израиль. Он тронулкотелок рукой, кивнул Тае и побежал за товарищем, забирая на ходу левойногой.

Тая сидела в темном зале, и все, все внутри горело горячей кровью. Оначасто дышала, ей было и страшно, и стыдно, и зачем он отвел ее сюда? Кудаей идти? И загорелся свет, хлопают, и надо уходить. Улица - и Тая первыйраз подумала: "Куда же повернуть, чтоб домой?" Она медленно шла, нога заногу. Вот она какая, наша улица, - как будто и не видала прежде. Закрытым,упористым показался ей дом. Тая постояла около калитки и чуть не постучала.Потом сразу схватилась, нажала щеколду и горькими шагами застучала помосткам к крылечку.

- Ты, Таиса? - окликнул старик.

- Да, я, я, я! я! - досадливо твердила Тая.

- Я! Я! - еще у себя в комнатушке шептала Тая. Легла на кровать, нераздеваясь, не зажгла свечу.

- Я! Я! - твердила Тая и не замечала, что слезы капают на подушку.

- Ну и что ж, что я? - сказала Тая грубо, как будто ругалась с кем, исела на кровати.

И тут вдруг снова круглыми, горячими волнами задышало внутри, и сталперед ней Израиль, как был там в коридоре, когда подошел и прищурился нанее. Таинька дышала, работала грудью, широко и часто, и глядела втемно-синее ночное окно. Мелкий снежок сеял мимо стекол, как будто подгонялвремя. Тая смотрела на этот спешный лет, и на нем шло все с того самогомгновения: Израиль совсем, совсем добрыми глазами светил из прищуренныхвек. Ну да. Ну да, так же оно было. Смотрел и говорил: "Милая! зачем тыздесь сидишь? Я не хочу, чтоб ты здесь сидела. Одна в пустом коридоре".Хотел руку подать. Нет, при людях не надо. Сберег на потом. Приказал Антонупосадить и посмотрел, как Антон дверь распахнул в темный зал.

"Нельзя же, нельзя входить. Никому! А он велел. Он, может быть, самхотел войти и сесть рядом, близко, близко. Но ведь в пальто, с флейтой... Итоварищи смотрят, ждут. И как он просто сказал. Какой милый. Милый,милый..."

Тут мысли стали, и только один снег, чистый, белый, сеял и сеял внизвдоль стекол и гнал дальше и дальше волнение. Безостановочно, неудержимогнал и, казалось, нес едва заметными волнами. Тая, не отрываясь, глядела наснежное окно, и нес, нес ее снег, и теплая радость прильнула к груди, иТаинька прижала руку к бархатной вставке, как тогда на концерте.

- Ты чего же не спишь? - Тая вздрогнула. В черных дверях серой теньюстоял отец. Мутнела белая борода. - Первый час. - Он вынул из жилета часы,ничего не было видно, но старик открыл и щелкнул крышкой. - Что ты заманеру взяла?

Тая смотрела на серого отца и молчала. Старик сделал шаг и присел наскрипучую кровать. На Таю пахнуло родным табачным духом прокуренной бороды.Старик молчал, и только слышно было, как шелестела в руках бумажка, -сворачивал папиросу. При спичке на минуту глянула Тая на отца. Он насупилсяна папиросу больше, чем надо, вздохнул дымом и засветил в темноте острыйогонек. Отошло синее окно с белым снегом, и грузно на землю легло время.

- Что он тебе пишет?

- Ничего, - едва сказала Тая.

- Как ничего, а письмо? Не видала? - Старик поднялся и шлепнул рукойпо столу, сразу слапил конверт. - Не видала?

Тая взяла дрожащей рукой письмо. А старик звякал стеклом, зажигаллампу.

- Да подойди ты к столу.

Тая смотрела на адрес и не могла узнать почерка. Неужели он, оннаписал? И она не вскрывала конверта.

- Читай, не томи! - сказал отец. Он поднял фитиль, и лампа будтооткрыла сонный глаз, - осветила стол и трепетную Тайну руку. - Он ведьквартальный, околоток... Виктор-то наш.

- Сейчас, сейчас! - Тая выдохнула широко и злыми пальцами разорвалаконверт.

- Читай, читай все, что за секреты. Ох уж эти секреты. Вот они,секреты-то. - И старик вздохнул дрожащим вздохом.

Тая ничего не могла прочесть. Она шептала слова губами и ничего непонимала.

- Ну, дай я. Можно? - с горьким укором сказал старик. Он уж приладилочки, взял письмо.

"Милая Тайка! Я женюсь, - читал Всеволод Иванович, - на АграфенеПетровне Сорокиной. Знаешь Грунечку, тюремного дочку? Через неделю, значит,23-го числа, наша свадьба. Приезжай непременно. Стариков приготовь. Мама, язнаю, - ничего. А старик все, наверно, на меня недоволен. Ты им скажи, чтоона замечательная какая, Грунечка, ей-богу! Ты же ведь знаешь. У менятеперь квартира - все новое, и полы и обои замечательные. Одни, как тылюбишь, полосатые, вроде, помнишь, как у Милевичей были. И лампы всеэлектрические, как в театре. Замечательно! Приезжай непременно. Деньги надорогу я тебе послал. Если в понедельник выедешь, вполне поспеешь. Сейчасиду покупать коврик. Один наглядел - зеленый, замечательный. Так приезжай,Тайка, жду.

Твой Виктор".

Затем шел адрес и приписка:

"Маме тихонько скажи, она благословение пришлет. Грунечка ее оченьлюбит. А меня ты теперь совсем не узнаешь. Прямо шик адский".

И тут была подпись барашком с кудрявым росчерком:

"В. Вавич".

Может быть

ВТОРОЙ день уж шел, а Башкин все еще думал: вот вернулся офицер, аБашкина прогнали. И он этим крутым голосом: "Кто смел? Кто этораспорядился?" - и даже топнул ногой со шпорой. Башкин сам останавливался вкамере и слегка топал ногой и чуть вверх подбородок.

"Может быть, генерал его услал куда-нибудь? Сразу же вызвал и послал.У них ведь по-военному. А эти мерзавцы, хамы эти, обрадовались. И теперьеще больше шпыняют".

И он слушал со злостью, с задавленной яростью, как лениво, нарочнолениво, издевательски, стукали в коридоре каблуки.

"А может быть, все это нарочно? Все подстроено?" Башкин присаживалсяна минуту на койку, смотрел в упор на столик и в сотый раз ясно, отчетливослышал голос офицера: такой культурный, такой мелодичный, немного грустный.

"Не может быть, не может, не может", - выдыхал воздух Башкин,вскакивал и ходил, плотно увернувшись в пальто. Офицер непременно скажет:"Почему же вы не потребовали меня, не сказали, чтоб мне напомнили? Простобы заявили, что... Вы даже не попытались!"

"Надо постучать, просто постучать в двери, - Башкин делал два шага кдвери, быстрые, решительные. - Постучать, - шептал Башкин и поворачивал вугол, - постучать и сказать: Я прошу... Я прямо требую..." - и Башкинускорял шаги, он все быстрее метался от угла к двери.

Шаги в коридоре удалялись.

"Да, просто постучать", - и Башкин уж не шел, а разбегался кдвери. Онстукнул. Стукнул, размахнувшись, но ударил дрябло и сейчас же отбежал вугол.

- Да ведь, черт его дери, в самом деле... в самом деле, черт егосовсем подери, - захлебываясь, вслух говорил Башкин и неверной рукой сновастукнул косточками кулака.

"Черт же возьми, действительно" - задыхался на ходу Башкин. Он всешире и шире шагал, он распахнул пальто.

Шаги по коридору стукали теперь у его двери.

"Да что же это в самом же деле, чертовщина какая, в самом деле".Башкин сделал даром три оборота по камере, и сам уж не разбирая, чтобормотал, он стукнул костяшками в дверь.

Шаги тверже застучали в коридоре. Башкин стоял в углу и, затаив дух,ждал. Шаги стали у его двери. Скрипнул глазок, и замигал едкий глаз безброви. Башкин, не дыша, глядел на дверь. Забренчала связка. Повернулсяключ. Башкин окаменел в углу. Надзиратель не спеша подступал, целясьприщуренным глазом на Башкина. Оставался шаг.

- Я господина... офицера... просил сказать...

- Ты стучать, сволочь? - процедил с шипом надзиратель и глянул однусекунду, - Башкин увидел, что все может быть, все.

И похолодало под ложечкой, и в ту же секунду надзиратель стукнулБашкина коротко, резко за ухо. Башкин свали��ся, он тихо ахнул и держалсятряской рукой за холодный пол.

- Рвань паршивая! - крикнул надзиратель и толкнул ногой Башкина вгрудь.

Башкин плюхнулся в угол и сидел, раскинув на полу ноги. Надзирательнагнулся и - все полушепотом - сказал:

- Я тебя выучу, суку, выучу! - И два раза стукнул Башкина по носуключом.

Башкин не знал, больно ли, Башкин не заслонился рукой - руки обвисли,как мокрые тряпки, и мертвые ноги, как чужие, лежали на полу. Брюки ссапогами. Надзиратель не спеша вышел и щелкнул замком.

Башкин сидел недвижно, сидел несколько минут и вдруг завыл. Завылсобачьим голосом. Он сам испугался, что у него может быть такой голос. Онстал всхлипывать, он вздрагивал, икал всем телом. Он упал совсем на пол,ему давило горло, и с хрипом еле прорывался воздух. Он бился в углу, и емухотелось скорей, скорей умереть от этого удушья.

Первый раз в жизни с ним была истерика, и он не знал, что от нее неумирают.

Через час всхлипывания стали реже, вольней. Башкин со страхом заметил,что проходит, проходит! Он сам поддавал ходу этим спазмам. Но они уж усталоподнимались реже и реже.

Он оглядел камеру. Что это? Башкин привстал: койки не было. Совсем,совершенно не было. Он понял, что ее вынесли, вынесли тогда, когда он билсяв углу на каменном полу.

Башкин старался свести дрожавшие челюсти, ему хотелось стиснуть зубы.Они прыгали, бились. Башкин судорожной рукой рвал под пальто рубаху, лежана полу. Он рвал ее полосами, не глядя. Рука верная и хваткая, как не егорука, сама рвала эти полосы, связывала, скручивала в веревку. Оннаслаждался, он со страстью рвал подкладку на пиджаке, на пальто. Рвал искручивал, свивая жгутами, жгуты связывал. Сторожил глазок в дверях. Онприладил петлю, обмотал вокруг шеи. Тепло, благодарно и так утешительнобыло, когда облегла матерчатая веревка вокруг усталого от рыданий горла. Онстягивал ее туже и туже, с сладострастием обтягивал вокруг шеи. Башкинискал глазами, куда бы прицепить свободный конец жгута. На грязных стенахне было ни гвоздя, ни выступа. До окна не достать. Стол, стол! И Башкинмерил глазами, сколько надо еще веревки, чтоб обмотать вокруг стола, чтоторчал из стены.

Он подполз к столу с туго обтянутой вокруг горла петлей, быстрообмотал и привязал под самый край себя за шею. Он лег спиной и постепеннообвисал всем телом. Петля держала и мягко, сладостно давила. Башкин отлегеще. Дыхание судорожно рвалось в груди. У Башкина слезы стояли в глазах. Ивдруг он почувствовал, что он падает, веревка рвется, тянется, и Баш-кингромко стукнулся затылком о каменный пол. И в тот же момент затопали шаги удвери. В камеру вошли двое - и тот маленький, что тогда еще грозил связкойключей.

- Ты вот что, ты вот что! - слышал Башкин шипящий шепот. - Тывешаться, стерва, вешаться!

Башкин закрыл глаза. Рука схватила его за волосы, приподняла. С негорвали петлю. Башкин крикнул. Но его ткнули лицом в чьи-то суконные колени.

- Стягай с его все!

Башкин вертелся, вился. За волосы его крепко держал надзиратель идавил лицом в шершавые колени. Другой срывал с него одежу, сапоги,порванное белье.

- Я и шкуру с тебя, рванина собачья, сдеру, и шкуру!.. - И Башкинвзвизгнул: связкой ключей огрел его по заду надзиратель. - Ты мне вешаться,вешаться. Молчать, анафема, молчать мне.

И он шлепал Башкина связкой по голому телу.

- Пикни мне - шкуру сдеру! - заскрипел старший. И встал. Но Башкин неслышал. Он лежал на полу голый и слабо ныл, как человек без памяти.

Бубенчики

С НЕБА падал веселый мягкий снег. Первый настоящий снег. Старик Тиктиннадел свою боярскую шапку, глянул в зеркало, поправил и вышел на службу. Исразу из дверей белая улица глянула веселым белым светом. Новым, радостным.Тиктин глядел на снежинки, они не спеша падали, как напоказ. Тиктин бодрозахрустел по песку на тротуаре. Извозчик, весь белый, процокал подковамимимо, и кто-то поклонился с извозчика. Тиктин заулыбался и радостно взялсяза любимую шапку. Совсем другая стала улица, другой какой-то белый город.Опрятный, чистый, заграничный какой-то. На углу мальчишки бросалисьснежками и притихли, пока пройдет борода и бобровая шапка. Тиктин улыбалсямальчишкам, весь уж в снегу. Глуше стал стук, и звонче голоса. Вся улицаперекликалась, и стоял в белом снегу беззаботный звон извозчичьих бубенцов.

- Барин! Барин! - Как звонко Дуняша догоняет, в одном платке, красная,прыгает через снежные наметы. - Портфель забыли! - И смеется лукаво, будтосама для шутки спрятала.

- Ах, милая! Не простудитесь. Бегом домой!

- И вот записка вам, - говорила, запыхавшись, Дуняша.

Андрей Степаныч взял бумажку, сложенную, как аптекарский порошок.

"А. С. Тиктину" - карандашом наискосок.

Тиктин снял перчатку и на ходу стал читать.

"Слушай, папа: мне дозарезу нужно десять, понимаешь, десять рублей. Язайду в банк, можешь дать?"

Санькин почерк. Тиктин не нахмурился, а, глядя на белых прохожих,говорил:

- Кто это его там режет, скажите, пожалуйста?

- Свезем по первопуточку? - нагнал извозчик дробным звоном. - Ей-богу,свезем, ваше здоровьице, - и махом показывал на сиденье варежкой.

Андрей Степаныч потоптался с минуту, тряхнул бобровой шапкой:

- Вали!

Зазвенели густо бубенцы, залепил снег глаза.

- Куда ехать-то, знаешь?

- Помилуйте, знаем, кого везем. В "Земельный", стало быть?

"Извозчики даже знают, - подумал Андрей Степаныч. - Однако!"

В вестибюле банка пахло теплотой, и от мягкости снежной за дверямибыло уютно, и новое, новое, что-то хорошее начинается. Андрей Степанычулыбался опоздавшим служащим, а они рысцой взбегали мимо него по лестнице.

- Тоже дозарезу, наверно, - говорил Андрей Степаныч, - зарезчики какиеразвелись.

Наверху в зале тихо гудели голоса и метко щелкали счеты.

Андрей Степаныч прошел за стеклянную перегородку. В ушах еще стоялибубенцы, и щеки просили свежего снега; и Тиктин все улыбался и кивал напоклоны служащих, как будто бы поздравлял всех со своими именинами. И говорстал слышней, и круче чеканили счеты, как веселая перестрелка.

Тиктин вошел в шум, и завертелся день.

Завтрак мягко перегибал день. Перегибал мягким кофеем, пухлымисосисками с пюре. В это время к Андрею Степанычу в кабинет курьер никого недопускал целые четверть часа. Тиктин придерживал стакан одной рукой, другойразворачивал на столе свежую, липкую газету. И сразу же тысячью голосов,криков и протянутых рук ворвалась газета. Толпились, рвались и старалисьперекричать друг друга: "За пять рублей готовлю... Все покупаю... Даю...даю... Умоляю добрых людей!.. Нашедшего..." - хором ахнула последняястраница. Тиктин прошел как через сени, набитые просителями, и раскрылсередину. Изо всех углов подмигивали заглавия: "Опять Мицевич", "О Розе нанавозе" и подпись: "Фауст". Оставалось пять минут, и Тиктин искал, что быпрочесть с папироской. "Земельный... - Тиктин насторожился: -...национализм"... Земельный национализм? - Тиктин поправил пенсне натолстом скользком носу.

"Конечно, все можно объяснить случайностью, - читал Тиктин. - Даженельзя решиться назвать человека шулером, если он убил десять карт кряду.Случайность... Случайно могут оказаться вместе и сто двадцать восемьчеловек одного вероисповедания. Даже в самом разноплеменном городе. Неподумайте, пожалуйста, что это церковь, костел или синагога... Это даже неправительственное учреждение и не полицейский участок! Это коммерческое...ой, извините: это даже претендующее на общественность учреждение.Учреждение, которому..."Тиктин начинал часто дышать, побежал дальше построчкам:"... Каков, говорят, поп, таков... Это наш "Земельный банк",роскошное палаццо... Нет, это русские хоромы с хозяином в боярской шапке, сбоярской бородой, а вокруг - стольники и подьячие. Где уж тут поганыминоверцам! Бьем челом..."

"Фу ты, черт! - и Тиктин сдернул пенсне, ударил по газете. - Мерзостькакая!"

Действительно, большинство служащих были русские. Было несколькополяков, немцы, был даже латыш, но евреев в "Земельном банке" не было ниодного.

- Почему я обязан? - сказал Андрей Степаныч в газету. Курьер просунулосторожно стриженую голову в дверь:

- Можно?

- Сейчас! - зло крикнул Тиктин через весь кабинет.

"Что же это, реверансы все время? - и Тиктин улыбнулсяиронически-вежливо запертой двери и сделал ручкой. - Расшаркиватьсяприкажете? Так?"

Тиктин вспомнил свою речь в городской Думе; он отстаивал земельныйучасток под еврейское училище. Он щегольнул юдофильством: внятно и сдостоинством. И как потом ему улыбались в еврейских лавках и кланялись наулице незнакомые люди! В "Новостях" полностью напечатали его речь.

"Да почему это передовитость меряется еврейским вопросом? Да скажите,пожалуйста! Так эксплуатировать свою угнетенность!" Тиктин встал, слож��лгазету и шлепнул ею по грязной тарелке.

- Претензии какие, - сказал он громко.

- Александр Андреевич спрашивают... Просить? - вынырнула курьероваголова.

- Дмитрия Михайловича ко мне, бухгалтера!

Тиктин ходил по ковру мимо стола и подбирал аргументы.

"Бесправие? Да, пожалуйста, пожалуйста, возьмите вы ваши права,пожжжалуйста!"

И ему хотелось швырять все веши со стола, все, все до одной - какбудто он кидал права.

"Пожалуйста, ради Бога, и еще, еще!"

И хотелось выворотить карманы брюк: "Получайте! И тогда уж..."

Ему чудилось, что у него сзади болтается какой-то хвост, тесемка, закоторую его можно дергать, вроде косички у девочки, за которую ее треплютмальчишки.

Он взял грязную газету и, пачкая руки в пюре, стал искать подпись:"Homo".

"Скорей бы Дмитрий Михайлыч!"

- А вот, слушайте, Никитин векселя выкупил?

- Да, известили, Андрей Степаныч, - и Дмитрий Михайлыч кинул веселыйглаз на "Новости".

- Да! Читали? - спросил Тиктин, как будто сейчас вспомнил про статью.- Полюбуйтесь! - и ткнул к самому носу бумагу.

- Да чепуха! Наверно, у него брат без места.

- Так, извините, ведь это же печать, это же имеет общественноезначение. -Тиктин наступал на бухгалтера и бил тылом руки по газете. -Национализм? Озол - русский? - Тиктин сделал грозную паузу. - Хмелевский -русский? Я спрашиваю. Дзенкевич, Мюллер, Анна Христиановна? Так вот, невидеть этого, - чеканил слова Тиктин.- Это скажите мне: чей национализм?Тех, кто только одну свою нацию и видит. Так зачем врать-то? - И Тиктинпотряс скомканной газетой у самого носа бухгалтера и решительно, комком,швырнул газету под стол.

Бухгалтер смеялся.

- Я горячусь, потому что пошлость, пошлость сплошная, - говорил,переводя дух, Тиктин. И толкнул газету ногой.

- Да вы спросите, - все смеясь, говорил бухгалтер, - вы их спросите:есть ли хоть один русский в конторе у Брунштейна, у Маркуса? Да пойдите -найдите хоть одного русского приказчика хотя б у Вайнштейна.

"Мысль!" - подумал Тиктин. И как будто отлегло. И он сказал добрым,резонным голосом, как будто от усталости;

- Да нет, помилуйте, итальянцев я ж могу ругать? Даже ненавидеть! Атут почему-то обязан все время под козырек, - Тиктин вздернул плечом.

- Да наплюйте, Андрей Степаныч, ей-богу.

- Да нет! Наплевать, конечно. Но если вся наша общественность вот вэтаком вот... - и глянул под стол. - Так, значит, Никитин извещен? - сказалАндрей Степаныч, садясь за стол. - Отлично.

Бухгалтер вышел.

- Просить? - просунулся курьер.

- Погоди, - Тиктин встал, обошел стол и, оглянувшись на дверь, поднялгазетный ком и засунул в корзину.

- Почему я обязан? - говорил про себя Тиктин, выходя из кабинета.

- Александр Андреич были, - подошел курьер.

- Где же? Когда? - сказал Тиктин, оглядываясь.

- Я спрашивал, - завтракали, не велели принимать.

- Ну? - спросил Тиктин, раздражаясь.

- Пождали, пождали и ушли.

- Фу! Глупо как, - и Андрей Степаныч нахмурился. Вспомнил записку:"десять рублей дозарезу". - Обиды уже? Здрассте, не хватало, - бормоталТиктин, шагая. - Да почему я обязан, черт возьми? - и Тиктин повел плечами,будто сбрасывал тулуп.

Он, нахмурясь, вошел в зал. Взглянул на служащих, на спину бухгалтераи сейчас же сделал беззаботное лицо.

"Еще подумают, что из-за этой ерунды хмурюсь".

По дороге домой Тиктин твердо смотрел перед собой и тщательно, неспеша, отвечал на поклоны. Шел, чувствовал свою широкую бороду, будто емупривесили ее всем ее волосатым объемом. Тиктин, не поворачивая головы,осторожно трогал глазами лица прохожих.

"Действительно, сколько еврейских лиц?" - подумал Тиктин, в себя, подшубу.

Не буду

- ВЫ ЗАНИМАТЬСЯ? - спросила Таня. Филипп топтался на коврике, вытираяноги и в полутемной прихожей взглядываясь в Таню. Таня шагнула и подплылапо скользкому паркету. Повернула выключатель и упором глянула Филиппу вглаза. - Заниматься? - А сама так подняла брови, как будто в ответе всясудьба Филиппа.

В квартире было по-пустому тихо. Филипп поглядел на свои ноги и ещераз ковырнул половик.

- А что? - сказал, наконец, Филипп, передохнув.

- Говорите прямо: заниматься?

Таня была в блестящем черном шелковом платье - как в доспехах. Краснымогнем горела на груди брошка. Змеей бегал свет на черных тугих рукавах.

Филипп покраснел.

- А что, ее нет? Не будет нынче? - И Филипп глядел на Танины волосы,зачесанные, ровного орехового цвета. И Филипп видел, что их нельзя тронуть,что, как на картинках, не для него.

Таня молча глядела, как краснел Филипп, потом повернулась и кивнулаподбородком на дверь:

- Сядьте там и подождите. - Повернулась, пошла тонкими каблучками позеркальному паркету, и черным факелом шло внизу отражение. И Таня пропала взеленом мраке коридора. Филипп шагнул в темную дверь, нашарил на притолокевыключатель. Вспыхнул свет, и сразу встали вокруг богатые кресла, блестящийполированный стол на фигурных ножках, атласный диван, стеклянным пузыремвздулись часы на камине.

Филипп сидел на кончике кресла со своими серыми книгами и смотрел, кактихо стояли пальмы со строгими листиками. Он прислушивался, не стукают лиТанины шаги. Но было совершенно тихо. Прошло минут пять. Волшебно блестелполированный рояль в углу, и стол гордо, высокомерно ставил на паркеткаждую из четырех резных лап.

"Большое дело, подумаешь", - тряхнулся Филипп. Он потянулся к столу истал перекидывать толстые страницы альбома. Важные господа и дамы гляделисо страниц. Филипп с опаской опрокидывал страницы дальше и дальше. Искал,искал - вот она. Таня глядела с портрета прямо в глаза, открыто и просто.Филипп повернул альбом поудобнее.

"Вот с такой бы..." - подумал Филипп и сказал вполголоса:

- Нет, почему - заниматься?.. А спросить просто напиться, это всюдуможно. - Филипп встал, вышел в коридор и громко зашагал туда, куда скрыласьТаня. Он шел по темной комнате, где-то впереди ему мерещился мутный свет. Ивдруг из темноты веселый голос:

- Вы чего ищете?

- Да напиться, - сказал Филипп, и слышно было, что улыбался.

- Хотите с вареньем?

И Филипп слышал, как зашуршало шелковое платье. Зашуршало, повторяя,обозначая ее движения в темной тишине. Легко стукнули каблучки, как будтоодни туфельки шли без ног, и на Филиппа пахнуло запахом духов. Томнымзапахом и свежим, будто что вспоминаешь хорошее. Таня в темноте звякнулаграфином, еще чем-то, и вот зазвонила, запела ложка в тонком стакане.

- Пейте. Попадете в рот? Вот, вот, берите.

Филипп захватил Танины пальцы со стаканом и чуть - самую малую чуточку- придержал в своих.

В это время заурчал слитной дробью звонок в прихожей. Танявыскользнула в двери, Филипп вертнулся ей вслед и видел в полутемных дверяхее силуэт. Мутным блеском полохну-ло на повороте шелковое платье.

Филипп глотнул и, нащупав стол, поставил стакан. Он совсем красныйвышел в прихожую к Наденьке. Тани уж не было.

- Давно? - спросила Наденька, скалывая с прически мокрую шапочку. - Акнижки? Филипп прошел в гостиную.

- Сидели альбомы разглядывали, как у доктора в очереди? - говориланасмешливо Наденька и, прищурясь, глянула в открытый альбом. Танины глазаупрямо в упор глядели с карточки. Филипп быстрым пальцем закинул крышку.

Наденька ходила за спиной, плотно ступала, не шуршала на ходу юбка, имокрые Наденькины виски весело блестели, когда она подсела к Филиппу.

Она повторяла что-то, слегка потряхивая книгой перед глазами Филиппа.Филипп не понимал слов, хоть повторял их за Наденькой, и вдруг услыхалсовсем издалека просящую, терпеливую ноту:

- На вопрос "что делает?" - "купается" - мягкого знака не надо, ненадо, не надо ставить!

И само у Филиппа в голове кончилось:

- Не надо, Филенька.

И Филиппу вдруг стало стыдно и захотелось положить голову - нашерстяную кофточку, на эти серые пуговки - щекой и говорить:

"Ну, не буду, не буду, больше никогда - вот ей-богу - никогда небуду".

Филипп встал и, шагая по комнате, стал приговаривать:

- Не пишется, не пишется. Ага! Не пишется.

Встала и Наденька и насмешливым уж тоном спросила:

- Что это нынче с вами? Может быть, вам уж надоело? Тогда не надо, небудем, - и сощурилась, чуть подняла головку.

Сухим горлом говорила Наденька: "тогда не надо". Строго глядела вглаза Филиппу. Строго и с болью.

- Может быть, не надо? Бросим?

- Да я ведь нынче только, как это, черт его, - Филипп с натугойулыбнулся, ему хотелось скорей шагнуть, подойти ближе к Наденьке. Но немог, будто протянулась рука и не пускает. Он не смел оттолкнуть эту руку всторону, стоял, вертел в жгут свою тетрадку и то взглядывал в пол, то сновав глаза Наденьке.

- Да я... - начал Филипп и стукнул мятой тетрадкой по столу.

- Вы подумайте, - перебила его Наденька. - А сегодня мы большезаниматься не будем.

Наденька резко повернула голову, хотела ��дти, и выпала из прическигребеночка и мелко стукнула о паркет.

Филипп бросился и раньше Наденьки поднял. Наденькина ручка схватилагребеночку, схватила жадно, суетливо, как вырвала. Хорошенькая маленькаяручка из белого рукавчика. Ручка всеми пальчиками схватила гребенку,потыкала ее в волосы и приладила там.

Филипп вышел за Надей в прихожую и не знал: раньше ее выйти или потом.Вместе нельзя было. Наденька молча, проворно застегивала пуговки, Филиппнадел шапку и озабоченно лазал по карманам тужурки и все думал:

"Спросить, что ли, когда в следующий раз, или уж обождать - на кружкеспросить?"

А Наденькины ручки затягивались уж в серые замшевые перчатки. Сейчас,сейчас уйдет. Наденька втаптывала ноги в калоши.

- Чего ж обижаться, товарищ Валя? - и вышло у Филиппа хрипло, басом.

- Одним словом, подумайте и скажите. Прощайте!

Наденька проворно повернула французский замок и хлопнула дверью.

Филипп остался в тихой квартире. Ни шороха, и тоненько тикают часы вгостиной.

И он представил, как Наденька теперь шагает твердыми, обиженнымишажками по мерзлому, хрусткому тротуару. А сзади из темной тишины, ончувствовал, идет - черт его знает что. Он глянул назад - мутно зеленелатемнота в комнатах, и будто без шума ходит черная тень.

"Догнать, догнать", - вдруг хватился Филипп Наденьки. Вырвался в дверии скатился с лестницы.

На улице катил ветер, всю улицу во всю ширь занял, рвал, нес - никомунет дороги. И на тугом черном небе мигали звезды - сейчас их задует ветер.

Филька сунул за пазуху книги и побежал навстречу ветру. Он пробежалквартал по пустой улице и пошел, запыхавшись, против ветра.

Нет ее! Нет, не видать.

"Да черт! Больно надо!" - сказал Филипп и свернул в переулок. Тут былотихо, и только слышно было, как ходил над головой ветер, громыхал железнымикрышами, выл в проводах.

Варвара Андреевна

ВАВИЧ начистил ботфорты, натер суконкой. День был ясный, и солнце снеба щурилось пристально на землю. И ласковым блеском плескалось солнце потонким голенищам. Он шел первый раз в участок, шел представляться приставу.Покачивалась шашка на боку, полоскалась в солнце. Вавич выступал потротуару и украдкой косился на стекла витрин. И чем больше Викторвзглядывал, тем пружинистей и элегантней шагал. Поворачивался боком,пропускал дам и приподнимал правую руку - не то козырнуть, не то бережноподдержать. Городовые отдавали честь. Виктор деловито принимал, и белаяперчатка прикасалась к козырьку. Виктор плыл и плыл, торжественная походкасама несла.

Как рукой, мягко и зыбко подгребала панель подошва, и тротуар упругоуходил назад. Виктор пересек Соборную площадь, чуть запылились ботфорты.

Молча, не рядясь, ступил на подножку пролетки. Извозчик обернулся.

- Куда прикажете?

Виктор, не глядя в лицо, внушительно сказал:

- В Петропавловский.

"Очень, очень натурально вышло", - подумал Виктор.

Очень трясло, но очень лихо подпрыгивали на плечах погоны. Викторвыставил вперед левую ногу, правую подобрал назад, правым кулаком он уперсяв сиденье. Когда въехали в Слободку, Виктор почуял, что уж близко, близко.

"Господи, благослови! - молился вдуше Виктор. - Господи, ради Грунюшкимоей, помоги, Господи". Хотелось перекреститься. Он с радостью закрестилсяна Петропавловскую церковь.

А вот, вот он, участок. Городовой ходит у закрытых ворот. Каланча. Ивот вывеска:

УПРАВЛЕНИЕ ПЕТРОПАВЛОВСКОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО УЧАСТКА

"Не очень ли франтом?" - схватился Виктор. Он поднимался попотрепанной, обшарканной деревянной лестнице. Визгнул блок в дверях. Викторшагнул, и грубо брякнула сзади дверь.

И сразу запах, кислый запах загаженного пола, прелой бумаги и грязнойчеловечины ударил в лицо. Грузный городовой у дверей потянул руку ккозырьку и, насупясь, глянул на Виктора.

Виктор быстро закивал ему головой и махнул белой перчаткой - Викторискал глазами старшего.

Барьер шел поперек комнаты, липкий, захватанный. Какой-то люд толпилсяи тихо шушукал у барьера, все без шапок, а из-за барьера над ними торчаластарая, обтрепанная полицейская фуражка и хриплый бас покрикивал:

- Не могу, не просите. Да не морочьте мне голову. Ну вас! Извозчик всеприглаживал волосы, вставал на цыпочки и через головы охал:

- Дозвольте ехать, за что страдаю?

- Ты почему ж не за решеткой? - крикнул из-за барьера надзиратель. Всепримолкли и глядели на извозчика, глядели строго, помогали квартальному.Расступились. И тут Вавич увидал надзирателя: опухлую физиономию, свислыеседые усы, потертый, засаленный казакин. Надзиратель мимо извозчикауставился на Вавича и вдруг заулыбался: - Вам господина пристава, наверно?

- Мне идтить? - шагнул извозчик и прижал шапку к груди.

- Пошел вон! - буркнул квартальный и улыбчатым голосом обратился кВиктору: - Пройдите налево в кабинет, - и сделал выгнутой ладонью дугувлево.

- Идтить, значит?

- Иди, ступай, дурак, - зашипело кругом.

- Проводи! - крикнул квартальный городовому.

Виктор шаркнул и козырнул. Все обернулись и проводили Виктора глазамидо двери.

Виктор прошел канцелярию, - те же вонь и дым, дым. Папиросный едкийдым щипал глаза. Виктор не глядел по сторонам: впереди на матовом стеклечерным было написано:

КАБИНЕТ ПРИСТАВА

Городовой присел, придержав шашку, и глянул в замок.

- Стучите! - шепотом сказал он Вавичу. Вавич постучал, и заколотилосьсердце. Сейчас услышит главный голос - и вот, какой он будет? "Вдруг сразузлой, ругательный. Наверно, ругательный, - решил наскоро Виктор. - Сейчасрявкнет". И тотчас услыхал:

- Войдите, кто там? - голос ясный, округлый и спокойный.

Виктор распахнул дверь и шагнул с левой ноги. Шагнул верно и мягко иплотно пристукнул правую пятку. Он сразу вдвинулся в комнату и с рукой укозырька замер перед столом. Стол стоял против двери, и там за столом, столстенным мундштуком в усах, сидел большой, грузный старик. Он секундуглядел, подняв брови, на Виктора.

- Честь имею явиться, - начал Виктор военным голосом. И старик встал ивынул мундштук изо рта. - Честь имею явиться; по распоряжению еговысокоблагородия господина полицмейстера прибыл в распоряжение вашеговысокоблагородия.

Старик улыбнулся.

- Фу! Даже напугал!.. Вавич? Господин Вавич?

- Так точно, Виктор Вавич, - отчеканил Виктор и все не отпускал рукуот козырька. Это он твердо знал и верил, что не сфальшивит.

- Очень, очень рад, - и старик протянул руку. - Николай Аркадьичприслали?

Виктор снял фуражку, махом сдернул с правой руки перчатку и, пожимаяпухлую руку пристава, шаркнул, - и вышло громко, как на бильярде.

- Присаживайтесь, - пристав вставил мундштук в рот. - Курите?

- Так точно, - кивнул Виктор.

- А я вот бросаю, черт его дери, второй месяц бросаю, чертовщинатакая, - и вот сосу, сосу вот эту оглоблю, как дурак, - какого черта из неевысосешь? - уж плачущим голосом говорил пристав. - Помог хоть бы кто! Назлодымят анафемы. Давайте вместе. А? Давайте бросать: вы да я. Хоть поддержка.А? Ей-богу! Семечки давайте есть будем? Любите семечки? А я от них хрипну.Голос потом - ну вот, что по лысине щеткой. Что ж, женаты? Гм! Здесьскучновато будет, - старик сощурился. - Это там в городе девочки, у насзаскорузлый товар. Варвару Андреевну давно изволили видеть?

- Кого-с? - наклонился Виктор.

- Варвару Андреевну? Супругу? Супругу господина полицмейстера незнаете? Разве не знакомы?

- Был у господина полицмейстера по приезде, пятого авгу-ста-с, - иприбавил: - сего года.

- Значит, того... не знакомы.

- Так только.

- Угум... - сказал пристав, засосал мундштук и бочком глянул наВиктора. И сейчас же деловито уставился в бумаги на столе. Виктор молчал, сфуражкой на коленях.

Вдруг пристав поднял голову и, насупившись, глянул в двери.

- Тогда приступайте, чего ж сидеть? Ничего так не высидишь, сколько нисиди. Ступайте к дежурному, - и кивнул бородой на двери. - Скажите, чтогосподин пристав прислал в помощь.

- На пробу, что ли! - крикнул уж пристав в спину Виктору.

Виктор вскочил и красный вошел в дым канцелярии.

В канцелярии все на него глядели и, видно, слышали, как крикнулпристав в открытые двери: "На пробу, что ли!"

Окна были пыльные, на подоконниках, как свалка падали, лежали грязныегорбы замусоленных бумаг. Со стенки строго глянул бородатый Александр III.Едва белел из копоти кокошник Марьи Федоровны в золотой поблекшей раме.Вавич толкнул в дверях дворника с книгой и вошел в дежурную. Он не гляделтеперь по сторонам, а пробивался скорей к усатому квартальному. Совалсявдоль барьера, искал входа.

- Сюда, сюда! - позвал дежурный и открыл барьер.

- Господин пристав, в помощь, - бормотал Виктор. Из-за барьера всеглядели на Вавича, глядели с любопытством, как глядят на чужую свадьбу изсвоих ворот.

- Присядьте, закурите. - Виктор сел за стол. Папироска прыгала вгубах. Он так и сидел в одной перчатке. Смотрел в стол и не мог глядеть нанарод, что гудел за барьером.

Вдруг голоса замолкли. Виктор не успел поднять головы, как услыхалокруглый, ясный бас:

- Все сидите? Покуриваете? Ступайте-ка хоть скажите, чтоб подавалимне.

Виктор вырвался из-за барьера. Хлопнула дверь. Виктор сбежал слестницы и совался глазами с крыльца. Городовой подбежал от ворот.

- Приставу подавать! - запыхавшись, говорил Виктор. Городовой мотнулкуда-то головой, и Виктор услыхал, как неспешно застукали подковы. Безшума, на упругих резинках, двинулась с того края улицы пролетка. Зеленыйкучер скосил строгие глаза на Вавича.

А вверху взвизгнул блок, и хлопнула усталая полицейская дверь.Позванивая шпорами, спускался пристав. Не глядя на Вавича, застегивалкрючок шинели под бородой и недовольно морщился.

- Подано! - сказал, поровнявшись, Виктор, и сам уж злился, а не мог несказать. За столом в дежурной он думал:

"Сейчас взять и написать отставку. Цукает меня, сволочь. Зачем прилюдях?"

Виктор искал, чего бы поделать. Он стал хоть для вида перелистыватьбумаги, что лежали на столе.

Дежурный обернулся:

- Пусть, как лежат.

Виктор, как обожженную, отдернул руку.

Виктор не знал теперь, куда глядеть.

"Дотерпеть бы до вечера. Дотерплю, - думал Виктор, - или нет?" Онглядел на перо, что торчало из закапанной чернильницы, и целился. Схватить,написать два слова, и можно бежать, куда хочу, и он смотрел на перо, как накурок, - нажал и конец. Он даже поболтал чернильницу: заряжена личернилами? Высмотрел на столе чистый листок бумаги, пересел к краю рядом сним и прижал рукой.

"Грунюшка, Грунюшка", - в уме повторял Виктор, и очень хотелосьплакать.

Вдруг, как сорвавшись, забил во дворе колокол и вслед за ним зашумелтревожный гомон. Все сунулись к окнам. Виктор вскочил и в окно увидал, какпожарные во дворе толкали лошадей, пристегивали постромки, - всполохнулсявесь двор, зазвенел, загрохал, и тревожным голосом резанула торопливаятруба..

- Во! Во! На извозчика, валите за пожарными. Скорей, скорей, ходом, -дежурный тыкал Виктора в плечо.

Виктор опрометью рванул на улицу.

Пожар спешил, пожар клубил черным дымом над крышами; басом, зычнымбасом вился черный клуб. Мотался на ветру, на кого бы сунуться, и людитолпой сторонились и шатались на тротуаре. Виктор стоял на подножкепролетки и толкал под бок извозчика.

- Гони, гони! Гони, чертов сын!

Впереди гремела, звонила линейка, и ножом резал воздух медный голострубы. Вдрызг, в звон, вдребезги все разнесет, летит, дробью, горстьюбросает копытами по мостовой. И бегут, отстают взбаламученные прохожие.

Жарь! дуй! - летит бочка. Лестница, насос, скачут тяжелые кони, камнивздыбились, покатились. Неистово бьет колокол.

- Беррегись! - раскатом завернула за угол. Черные прохожие мелись, какпыль следом, - все текло туда, где широким клубом спешил бородатый дым.

В коляске на паре обогнал Виктора брандмайор. В каске, в погонах.Трубач на отлете, на козлах.

- Гони, гони! - вскачь рванула извозчичья кляча. Пожарные тянутрукава, пыхтит паровой насос, и снопом летят из трубы искры

- Не напирай, не напирай, говорю! - орет городовой, а толпа густеет,будто хлынула черная вода.

Виктор соскочил на ходу с подножки и бегом бросился к городовым.

- Назад! Назад! Господа! Осади! - гаркнул Виктор, запыхавшись.Городовые оглянулись. Виктор раскраснелся, разгорелся и белой перчаткойтыкал в грудь людей, не глядя в лица. - Осади! Не напирай! Назад!

Уже трое городовых задами рьяно лягают черный забор людей.

- На тротуар!

И вот первое пламя злой победой рвануло из окна, - и ухнула толпа.Торопливо чукал насос, и поверх гомона ревел женский голос. Что-то бросилииз окна, звякнуло, рухнуло. В третьем этаже били стекла, и они с плачемсыпались на панель. Уж слышно стало, как гудел внутри огонь. Заблестелакаска в воздухе: пожарный лез по приставной лестнице. Все глядели вверх,как он карабкался. Кто-то выбежал на балкон, глянул вверх и стремглавназад.

И вдруг:

- Дорогу! Полицмейстер!

Коляска парой. Виктор вытянулся, руку к козырьку.

- Безобразие! Всех вон! Очистить улицу, - орал полицмейстер с высотыколяски. - Кто тут?

- Назад! - крикнул Виктор не своим голосом в толпу и схватился зашашку. Передние шарахнулись.

- Пошел! Пошел! - Уж дюжина городовых, красная от натуги, напирала.Толпа не поддавалась. И вдруг высокая фигура в расстегнутой серой шинелизамоталась над Виктором. Толпа притихла. Этот человек не глядел никому влицо, смотрел куда-то поверх и, будто не глядя, тыкал кулаком самых серых.Тыкал будто между делом, походя, равнодушно, но верно попадал в скулу подглазом красным кулаком. Попадал без размаху, спокойно. Он был длинный,высокий, и Виктор не видел его погон. В сумерках при трепетном свете пожаравидел Виктор сухое маленькое лицо, слепые глазки, вялые рыжие усы. И всешептали вокруг:

- Грачек, Грачек.

И толпа легко, как пухлое сено, поддавалась, где ее отбрасывал Грачек.

Грачек не говорил ни слова. Рыжая челюсть плотно была прижата.Городовые молча стали вдоль тротуара. Грачек, мотая полами шинели, пошелтуда, к пожарным. Он не глянул даже на Виктора, когда тот ему козырнул.

Медь горела ярко на сбруе, на насосе, на касках, и ласково блестелаколяска полицмейстера против горящего дома. Молодая дама в кружевной шляпеиз-под перчатки глядела вверх на окна на злые языки пламени.

Вдруг рухнула с крыши огненной палкой головня и рассыпалась помостовой горячими зубами. Кони вздыбились, кучер дергал вожжи, а дамапривстала, уцепясь за борт коляски. Виктор подскочил, он вмиг подлетел иуцепился за уздечку. Повис. Фуражка слетела, покатилась.

- Пусти! - орал кучер. Он ударил по лошадям. Вавич отлетел на тротуар,ударился о дерево. Коляска прокатила мимо.

Мальчишка нес фуражку, оглаживая рукавом. Толпа гудела, смеялась.

- Кого там? - знакомый бас. Пристав, старик пристав глядел, как Викторприлаживал фуражку. - Опять вы! - И пристав отвернулся.

Виктор протиснулся втолпу, расталкивая публику. Все реже, реже стоялнарод. Сзади чухал насос, трещал пожар, красными вздохами полыхала улица, аВиктор на тряских коленках шагал, шагал, шашка болталась спереди и биланогу.

В гостинице швейцар низко снял шляпу. Виктор не глядел. А швейцарбежал за ним по лестнице и говорил что-то, совал в руку.

- Да послушайте, господин надзиратель. Вавич стал. Зло сжав зубы,глядел на швейцара.

- Телеграмма-с, господин надзиратель.

Вавич зажал телеграмму в руке и бросился в номер.

"Встречай завтра 8.40 утра. Груня".

- Грунечка, Грунечка, - шептал Виктор и прижимал бумагу к лицу. -Грунечка, все тебе скажу. Грушенька, милая ты моя.

И ему хотелось закутаться в Грушенькину теплоту, во все ее мягкоетело, завернуться, ничего б не видеть. И он крепче прижимал к лицутелеграмму и закрывал глаза.

Догорела свечка, а Виктор все сидел, не раздеваясь. Он положил руки настол и лег на них головой, с телеграммой под щекою.

Фонари

АНДРЕЙ Степаныч не пошел своей обычной дорогой домой. Он представилсебе обед дома, салфетку. Анну Григорьевну напротив - читала уж, наверно,Саньку - этот уж черт его знает что думает. Совершенно неизвестно, чтодумает. И он примерил в уме, как он спросит после второй ложки горячегосупа:

"Читали?" И если не читали, придется прочесть. И Анна Григорьевнаспросит: "А это верно, что ни одного еврея?"

А вот что всякая сволочь дергает его за бороду на этом базаре инахлобучивает ему шапку по самые усы, - так этого она не заметит. Анахмуриться на этот вопрос - опять: "Не понимаю, чего ты злишься".

И доказывать, что не злится. И сначала, как свернул, Тиктин не знал,куда пойдет, а теперь наверно знал и прибавил шагу, тверже глядел впрохожих. В домах зажигали свет, от этого на улице казалось темней, извездочками вспыхивали вдали газовые уличные фонари: то справа, то слева.Тиктин шагал по тихой улице - белыми пухлыми подушками лежал снег наподоконниках, мягкие шапки на тротуарных тумбах, спокойным белым горбомстояла крыша подъезда, а на спущенных шторах - тихие тени, и так уютноказалось все за этими шторами: тихий праздник тлеет. Тиктин - в темныйподъезд. Направо дверь. Тиктин достал из шубы свежий платок и тщательновытер усы и мокрую бороду, разгладил, прибрал, потопал, сбил снег и нажалзвонок.

- Боже мой, Андрей Степаныч!

Андрей Степаныч в маленькой чистенькой прихожей целовал руку. МарьяБрониславна улыбалась довольно и радостно и пожималась в вязаной бугоркаминакидке. Марье Бронис-лавне сорок лет, она чем-то всегда больна и целыйдень читает "Вестник иностранной литературы" и "Мир Божий".

Тиктин взглянул, как хорошо на ней, чуть задорно висит на косых плечахвязаная накидка, и умные, умные какие глаза.

"Умная баба!" - подумал Тиктин и с удовольствием стал раздеваться.

"Несомненно неглупая особа", - Тиктину приятно было видеть на стуле укушетки пепельницу и раскрытый толстый журнал..

"Анна Брониславна глупей, глупей! Это верно про них говорят".

Анна Брониславна подталкивала коленом тяжелое кресло к столу. Тиктиншаркал, - он шаркал замечательно: со старинной кавалерийской грацией.

Круглый стол был накрыт на три прибора. Тиктин знал, что третий длямужа умной Брониславны, и он придет поздно с железной дороги. Умная МарьяБрониславна шепнула что-то по-польски сестре, и та стала доставать избуфета еще прибор.

В этой маленькой комнате пахло легким табаком, от натертых полов шелвосковой запах мастики, посуда как-то мило и конфузливо бренчала у глупойБрониславны в руках, и глупая Брониславна сразу заходила на цыпочках сприпрыжкой и опустила глаза, а умная Брониславна искрила большими зрачкамис кушетки прямо в глаза Тиктину, приподняв свое левое плечо. Устроилась,приготовилась и картинно стряхивала пепел в раковину.

- Ну-с, рассказывайте! - И Марья Брониславна на правах больнойподобрала ноги, забилась в тень в угол кушетки. Тиктин скорбно нахмурился.

- Да веселого мало.

Марья Брониславна сочувственно сдвинула брови.

- А что случилось?

Глупая Брониславна на цыпочках вышла вон, и слышно было, как затопалана кота в кухне.

- Дети... - вздохнул Тиктин и, подперев подбородок, стал глядеть вугол.

И Тиктину вдруг показалось самому, что именно дети, Наденька и Санька,дети - это и есть его сердечная рана. И он скорбно глядел в угол и краемглаза видел, как Брониславна подалась вперед и, вздохнув дымом, слегкапокачала стриженой головой.

Брониславна глядела на папироску.

- Что ж они? - не поднимая глаз, шепотом сказала Брониславна.

И вдруг Тиктин повернулся тяжелым корпусом на кресле и, потряхиваяпятерней в воздухе, стал горячо говорить:

- То есть ни секунды покоя, ни единой минуточки, и вот весь буквальнокак на иголках. Я же совершенно не знаю, то есть вот нистолько, - и Тиктинщелкал, щелкал ногтем большого пальца, - вот ни такой капельки не знаю, чтовокруг меня делается. Ни малейшего намека.

Брониславна закинула голову и глядела широкими, возмущенными глазами,чуть встряхивала волосами в такт руки Тиктина.

- Шепоты какие-то, - морщился Тиктин, - таинственные визиты, ночныеотсутствия, что-то такое делается... делается... ну, буквально...положительно же... Вот в какое состояние это меня приводит, - и Тиктин,весь красный, судорожно затряс сжатыми кулаками. - Курить можно? - переводядух, убитым голосом спросил Тиктин и глянул из-под обиженных бровей наБрониславну.

- Что вы ? Ради Бога!

Брониславна тянула ему коробочку с тонкими папиросками. Но Тиктинполез в карман брюк за своим черепаховым портсигаром. Молча скручивалпапиросу.

- Что ж это? Александр? - спросила Брониславна вполголоса. Тиктинрассыпал папиросу, набрал воздуха и, весь напрягшись, вертел кулаком ужилета:

- Вот, вот, все переворачивают. Издерган до чертиков.

- А потом у вас дома, - шептала вниз Брониславна, - банк... народнаябиблиотека... заседания... Я уж простое человеческой точки зрения... Непонимаю, - раздумчиво произнесла Брониславна и пожала плечом в накидке.Медленно пустила дым в потолок. - Решительно не понимаю, - она энергичнотряхнула всеми волосами и с размаху ткнула папироску в пепельницу.

Тиктин думал: "Сказать, что еще эта травля..." Ему очень бы хотелосьсказать хотя б в уме: "жидовская травля", но он и в уме не произносил этоговслух. Сейчас придет этот пошляк железнодорожный, и начнется разговор овегетарьянстве, печенках и "с какой стати Сарасате за один концерт беретпять тысяч?"

- Э, да тут еще всякое, - махнул рукой Тиктин. Подождал. Брониславнамолчала.

"Не читала, - решил Тиктин, - не стоит начинать".

Глупая Брониславна принесла одну тарелку супа и поставила передТиктиным.

- Пока до обеда. Пожалуйста. Что имеем.

От тарелки шел горячий пар, жирно пахло клецками и какими-токореньями, чужим домом, чужим варевом, и так пригласительно вкрадчиво.

- Почему ж я один? Не беспокойтесь, - Тиктин даже приподнялся; шатнулстол, плеснуло на скатерть. Но глупой Брониславны уже не было. А умнаясказала:

- Почему вы не отдохнете? Хоть месяц... за границу. Можно ведь исамому когда-нибудь о себе подумать...

- Месяц? - крикнул Тиктин и поднял брови. Брониславна ждала. - Месяц?- А чужой дом обвивал съестным паром, мягким, уступчивым. - Се-кун-ды нет!- И Тиктин повернулся к тарелке, машинально схватил спешной рукой салфеткуи засунул за жилет. Он слегка обжигался пахучим супом, а клецки услужливорассыпались во рту. На полтарелке Тиктин опомнился и уж все равно продолжалспешить. Он торопился доесть, глянул на часы напротив на стене - двадцатьминут восьмого.

- Анелю! - крикнула Брониславна. - Нема пепшу?

- Бросьте, бросьте, - замахал свободной рукой Тиктин, - надо идти.

- Але тутен достац, - обиделась из дверей глупая Брониславна ибросилась на звонок в сени.

Тиктин наспех ловил последнюю клецку и слышал, как в прихожей топалкалошами хозяин, как шептался с Анелей. Тиктин вытер усы и бросил салфеткуна стол.

Вошел хозяин, маленький, в длинном обвисшем пиджаке, видно было, как впустых брюках шатаются на ходу тонкие ножки. И под обиженными, брезгливымигубами деревянной щепкой заворачивала к кадыку пегая бородка.

- Вы только что со службы? - шагнул к нему Тиктин.

- Да, мы с работы. Нам надо работать, - и хозяин глядел маленькимиполинялыми глазками на Тиктина: поглядел и брезгливо и зло.

Про него знали, что он был в ссылке в Минусинске, а потом мостилмостовую. И когда познакомили Тиктина, то шептали ему в углу: "он мостовуюмостил", со страхом говорили, как будто этой мостовой ничем не перешибешь.

- Да, нам работать надо, - повторил хозяин.

"Мостил?" - подумал Тиктин. Он слышал, как хозяин мыл в кухне руки иворчал на Анелю.

Брониславна опустила глаза и грустно поднялась с кушетки.

"Черт! надо было пять минут раньше уйти", - и Тиктин злился на клецки.

- Прошу, что имеем, - сказал хозяин. Все молча стукали вразбродложками.

- Что слышно? - спросил хозяин, не поднимая глаз от тарелки.

Тиктин поспешил с ложкой в рот.

- А на вас уж написали? - продолжал хозяин, втягивая суп. - Теперь выкланяться или то прощенья просить будете? Я так говорю?

Тиктин поймал взгляд Брониславны и понял, что читала, читала, наверно.

- То есть почему же кланяться? - И Тиктин откинулся на кресле.

- А они все окручивают, окручивают, - и хозяин покрутил ложкой втарелке, - сами плачут и всех капиталом окручивают, окручивают, а другиеработают.

Хозяин на секунду глянул глазами Тиктину в брови.

"Мостил". Тиктин раздражался.

- Позвольте, - и он видел, как Брониславна провела по нему глазом, -то, что написано, написано пошло. Пишется пошлостей много, говорится их ещебольше... Не кладите мне второго - я сыт... Может быть, пошлей всего тобесправие, в котором находится почему-то целая группа населения...связанная по рукам и по ногам. И может быть, - Тиктин уже говорил полнымголосом, как в зале городской Думы, - может быть, нужно совсем не так многомужества, чтоб плюнуть в физиономию связанному человеку.

Хозяин брезгливо сматывал мокрую ниточку со зразы и не давал Анелепомочь.

- Когда даже право передвижения, - возвысил голос Тиктин, - которымпользуется всякий...

- Например, в Минусинский край, - хозяин аккуратно резал зразу, неотрываясь от тарелки.

- Эта-то дорога, знаете, и им не заказана, - потряс головой АндрейСтепаныч и повернулся боком к столу. Увидал, как рябила в дрянном зеркаленад кушеткой его физиономия, - уродливая выходила и смешная. Тиктиннахмурился. - А когда вам всюду тычут: "жид! жид!" и у вас нет лица, а срожей, с харей, мордой жидовской вы должны всюду являться, посмотрим, чтовы тогда запоете!

- Вы на бирже попробуйте сказать "жид", и тогда вот посмотрим.

- А вам хотелось бы, чтоб вы кричали: "жид", а вам: "кшижем, кшижем,падам до ног", чтоб еще стлались перед вами? - Тиктин уж не глядел наБрониславну. - Не много ли? - раскачивал головой Андрей Степаныч. Он ужподнял голос до зычной высоты и угрожающе глядел на хозяина.

Хозяин старательно вытирал бородку, обернув руку в салфетку: ловил вгорсть и вытягивал.

Андрей Степаныч поднялся и вынул часы из жилета. Тиктин теперьчувствовал, что вот сотни еврейских глаз глядят на

него с благодарным удивлением и с раскаянием за эту статью, и хотелосьпросто подойти. И как это сейчас можно! И тепло и вместе! И как достойно!Хозяин встал со стула и, не распрямляясь, как сидел, вышел в дверь всемсвоим пиджаком.

- Табак здесь, - встала ему вслед Брониславна. Анеля опустила шепоткомложечки в стаканы.

- Ну-с, надо идти, - сказал Андрей Степаныч. - Благодарю вас, -шаркнул Брониславне. Шаркнул с грацией.

Анеля обтерла руку чайным полотенцем, протянула Тиктину.

- Честь имею кланяться, - шаркнул Тиктин в темную дверь, где скрылсяхозяин.

- Стасю! - сказала Брониславна. Ответа не было. Тиктин шел в сени.

- Холодная шуба, - говорила Анеля.

- Ничего, ничего, - бодро приговаривал Тиктин. - Ничего, - искалкалоши. - Отлично, - сказал Тиктин весело и накинул свою большую шапку.

На ступеньки навалило по щиколотку снега, белым горбом вздулоськрылечко. Щупая палкой снег, Тиктин спустился по ступенькам. В ровный,пухлый снег бесшумно уходила вся калоша, как в воду, и белыми брызгамиотлетал снегу носка.

"А черт с ним, - подумал Тиктин о хозяине. - Клецка!"

Он шире зашагал и размашисто отворачивал вбок палку на ходу.Расстегнул внизу шубу. Шагал молодцом.

В улице было совсем тихо и пусто.

Андрею Степанычу хотелось теперь встретить кого-нибудь. Дома несветились, и даже себя, своих шагов не слышал Тиктин. И только одни фонаригорели на улице, стояли светлыми головами. Для себя жили. Ногами в снегу.Тиктин сбавил шагу.

"Пожалуй, про детей я зря, - сказал Тиктин. Стал на минуту, слегказапыхавшись. - Не надо было!"

Тиктин по глубокому снегу подошел к фонарю и прислонился виском кмерзлому столбу. Шапка съехала набок, и чугун холодил Тиктину волосатыйвисок.

Мысли выравнивались, светлые, ясные, с теплым пламенем, живым иверным. Вытягивались в спокойный ряд.

Тиктин хотел застать дома самовар и Саньку, и Надю, и с веселым тепломподебатировать национальный... да и всякий... какой-нибудь вопрос.

Черт! Ни одного извозчика.

Заелись

ФИЛИПП долбил в свою дверь окостеневшей, замороженной ногой.

- Кто! Свои - кто! Отворяй, черт тебя там толчет.

И слышал, как Аннушка шарила сонными руками, искала задвижку. И сразув сенях обхватила теплая тишина. Угарцем пахло, капустой и мокрымиваленками. Филипп протопал к себе и долго не мог выковырять мерзлым пальцемспичку. Чистенько было в комнате, и на шашечной скатерти стоял ужин,прикрытый тарелкой. Лампа трещала, ворчливо разгоралась. И уж стал виденкомод, тупой, как глиняный, и на нем вазы с пупырышками и пыльные бумажныерозы. И вспомнился рояль - горит лаком, а стол держит альбом.

"И чего не вытянул карточки? Было же время".

Филипп стоял у печки и грел спину.

"И куда б ее посадил?" Филипп оглядывал комнату.

Покорными дубинками стояли по стене два стула с соломенным сиденьем.Наденьке подставлял, говорил: "Извините, пролетарские". Садилась спочтением.

Филипп глядел в пол, на темную тень под столом, и все чудилось, чтовот придет в черном шелке, каблучками по этому самому полу, и вот будетсидеть на этом стуле, вот так вот: ножки на перекладинку.

"Отчего? Было же с вареньем?"

Вот на том стуле сидит и больше ничего! И Филипп не глядел на стул,чтоб лучше казалось, что сидит. Глаза щурились, и Филипп осторожно дышал.Вот сейчас совсем, совсем сидит. Филипп закрывал глаза. Немного страшностановилось от того, что там, сбоку, на стуле, сидит черная барышня: сидитмолча, не двигаясь. Слипались глаза. И сбоку тут она: недвижно глядит передсобой. Ножки на перекладине, зацепилась тонкими каблучками. "Сиди, сиди, неспугну!" - и Филипп жмурился и не шевелился. Печка приятно жгла спину. Сонкутал и кутал Филиппову голову. Гудел ветер в боровке и погрохатывалзаслонками. И казалось, будто едет куда, на поезде, что ли, и она с ним.Вдруг рванул ветер, будто хлестнул его кто, и форточка распахнулась,ворвалась погода, и присел огонь в лампе, забился. Занавеска залопотала напривязи.

"А дура безрукая!", - и Филька потянулся через стул, навстречу свежейструе, закрывать форточку. Книги из-за пазухи стукнули об стол.

"Подумайте, говорит", - вспомнил Филипп Наденьку. Хлопнул книги наполку и сел на кровать разуваться. И вспомнилась Наденькина быстрая ручка,беспокойные пальчики. Жалостливо вспомнилась.

"Ладно, ладно, подумаю", - сказал Филька в уме и натянул одеяло наголову. Он знал, что на стуле уж никого не было.

Еще темно было - проснулся Филька. Слышней вчерашнего рвал на двореветер, скреб вдоль по стене, и охало окошко от порывов. А из коридорашаркала валенками Аннушка, и мазала светлая полоса от лампы. Уж простылакомната. Филька чиркнул спичку - проспал. Вскочил на холодный пол ивпотьмах стал натягивать холодную одежду.

Так и чаю не пил, толкнул дверь ногой и спешным шагом выскочил втемную улицу. Ветер бил в глаза мерзлой, колкой пылью, бросился в рукава.Филька зажмурился, нагнулся, сверлил головой погоду и топал по мосткам кзаводу. Через улицу бегом, и вот оставалось перебежать площадь, еще кучкалюдей чернела перед дверьми проходной, и дохнул на всю слободку гудок -поверх погоды, поверх ветра. Филька пробежал и бросил, пошел вольным шагом,- все равно опоздал. Гудок оборвался. Доску закрыли.

- Тьфу! - с сердцем плюнул Филипп и выругался. Ярко в заводе горелиокна желтыми веселыми квадратами на черноте. И на темном небе нащупалиглаза на привычном месте черный ствол трубы.

"Черт с ним: за полдня часовые пропали, не пропадать же сдельщине", -и Филипп пошел через контору в завод. Уж у стенки сквозь вой погоды слышнобыло, как урчал внутри завод, шевелилась за стеной работа - без него.Филька кинул в окошко медный номер и гулко застукал по плиточному полу.

В дверях мастерской, только порог перешагнул, наскочил на Игнатыча.

- Что? Никак понедельничать собрался? - и засопел дальше.

- Архиерейский кенарь, - сказал вслед Филипп. Может быть, и не слышалИгнатыч за шумом.

Филипп включил мотор, и деловито зашлепали приводные ремни. Вчерашняяработа завертелась в станке, и Филька спешной, хватской рукой подвел резец.Поскрипывая, пошла медная стружка, и залоснилась острым блеском медь - сшелковым круглым отливом. Филипп, прищурясь, стал глядеть, как блеститмедь. Вот черт, как блестит! Резец "салился", надо поправить, но Филипп немог глаз отвести от меди. Блестящий шелковый рукав! Он становился длинней идлинней. Вдруг будто больше говору сзади. Филипп глянул: все смотрели, какспешной походкой, ни на кого не глядя, спустив на самое пенсне брови,пробирался меж станками помощник директора. Немец, серьезный немец. Онпрошел, и говором дунуло по мастерской. Как ветер налетел на деревья.Грузно прошагал Игнатыч - руки за спину - и не в работу глядит, а тычетмастеровым в глаза, как кулаком в морду, и все головами отмахиваются.

Пробежал конторский какой-то, засеменил следом за немцем. Вонобступили, задержали. Что-то плечами жмет, руками отмахивает. Игнатычшагает - отпустили, но сразу поверх станков, поверх шлепков стал вмастерской людской гул.

Филипп остановил станок и пошел. Пошел по гулу, где громче.

- В котельной, в котельной!

- Задавило?

Люди говорили громко, чтоб перекричать станки.

- Задавило? Кого? - крикнул Филипп.

- Нет, чего-то иначе, - подмигнули. - Идет! - и кивнули на Игнатыча.

Но гомон взял верх, гомон залил все поверху. Гомон вырос и стоял навысокой ноте, и все громче говорили и не слышно стало станков. Может быть,и стали. Мальчишка прибежал подручный, Филькин Федька, и никому, а Филиппукрикнул:

- В котельном стали!

Филипп пошел к окну и дернул форточку.

Кто-то поднял руку и замахал в воздухе. На секунду гомон упал, какосел на землю. Все глядели на форточку, на Фильку. И Филька ясно услыхал,что в котельной, где всегда грохот, будто рушат, в котельной тихо.

Верно - тихо. И кивнул головой. И все поняли, и гомон поднялся с полу,вспенился, заклокотал над головами. Игнатыч стоял около своей стекляннойбудки и быком глядел на мастеровых. Кой-кто брался за работу, но гомонбурлил на той же ноте.

Филипп нагнулся к Федьке, но Федька замотал головой, лукавоухмыльнулся. Напялил замасленный в лепешку картуз на нос и пошел. Федькавертелся по мастерской туда-сюда, искоса поглядывал на Игнатыча, и Филиппвидел, как он вынырнул вон. И Филипп сейчас же оглянулся: упершись в негоглазами быком, глядел на него Игнатыч. Глядел открыто, как гвоздил. Будтона всю мастерскую ревел: вот он! Кто-то стал, заслонил Филиппа. Игнатычсделал четыре грузных шага и опять, как вертелом, ткнул в Филиппа взглядом.Филька отвернулся и глянул на медь. Блестящей шелковой змеей сверкнуларабота.

И Филипп повернулся к Игнатычу и сказал громко, хоть еле слышал загамом свой голос:

- Плевал я на тебя! - и вышел из мастерской.

Ветер крутил в заводском дворе, рванул из рук дверь, и только стойкимиквадратами лежали на земле светлые пятна от окон. Пошел вдоль глухой стенкикотельной, и вот человек, а вот Федька шмыгнул прочь.

- Егор? - спросил Филипп, придерживая шапку. Подошел ближе, узнал ивсе ж в самое ухо спросил: - Егор?

- Я.

- Что там? Провокация? Почему стали вдруг? Говорено было.

- Говорено! Говорено! - Егор шептал из темноты яростно. - Говорено,сукиного сына. А в субботу после расчета какая-то сволочь собраласьтребовать - четверть копейки на заклепку. Сами!

- Кто?

- Пес их знает, поди сам ищи! Кто! Бастовать сами будем за свою, чертей за ногу, копейку. Заелись, говорят, слесаря да токаря. Понял, какаямашинка? Вот тебе и да! Поди вот к ним. Поди, поди!

Не видно было ни зги, но слышно было, как махал руками Егор.

- Заелись все и до нас, говорят, никому дела нет, а мы дохнем, атокаря в глаже ходят и бабам шляпки купляют. Сунься, сунься туда. Гайку влоб поймаешь. Немец заявил, контора отказывает напрочь. А не хотишь - заворота.

- Какая же это сволочь тут? - начал Филипп. Но Егор крикнул:

- А такая, что завод ты из-за такого дерьма не остановишь. Вот ивышло: черт да дышло. Говорено!

И Егор двинул мимо Филиппа, злым шагом затопал, только шлепали брюкиоб ноги на ветру.

В окно котельной видно было, как над гурьбой людей торчал немец, какраскрывал рот и убеждал рукою. Вдруг немец присел, и со звоном брыкнулостекло рядом с Филиппом. Филька отскочил. И через разбитое стекло вырвалсявой из котельной. Немец поднял обе руки: вой грянул гуще - хриплым ревом.Немец спрыгнул и утонул в толпе. У Фильки в ушах зазвонило, он рванул дверикотельной - калитку в огромных воротах - и стал рваться, тискаться сквозьспины и плечи, - оглядывались, сторонились, а Филипп пихал, как бил. Вотколоды сложены. Филька полез и встал, пошатываясь на круглом бруске.Сдернул рывком шапку и замахал над головой. Замахал так отчаянно, будтопоезд летит на него, а ему надо остановить! И лопнул рев. На секундулопнул. И Филька крикнул на всю котельную:

- Товарищи, верьте слову! Провокация!

- Заелись! - крикнул кто-то из толпы. И в ответ взрывом рванул рев.

Филиппа кто-то дернул сзади, и он покатился вниз.

Обезьяна

КОГДА Башкин пришел в себя и открыл глаза, вокруг было темно,совершенно темно, как будто голову ему замотали черным сукном. В испуге онне чувствовал, что голый и на холодном полу. Он быстро моргал веками.Холодной палкой стал ужас внутри.

"Ослеп! ослеп!"

Но он впопыхах страха не верил, что видит светлую полоску внизу: какбудто ум поперхнулся страхом, и Башкин наскоро вертел во все стороныголовой. Он сгоряча сразу не заметил, как болело за ухом, как саднили нателе следы от ключей. Он попробовал встать и стукнулся теменем, схватилсярукой. Это был стол, привинченный к стене стол, на котором Башкин пыталсяповеситься. Башкин охнул и сел на холодный пол, и тут почувствовал, какбольно горели побои, что голый, что эту лампочку потушили. Он теперь ужзнал, что не ослеп, и эта полоса внизу - щель под дверью. И все те желенивые каблуки по коридору, будто ничего не было. В камере было холодно.Башкин стал дрожать, и сразу дрожь пошла неудержимо: зубы, коленки, дергалолопатки, судорогой дрыгала кожа. Его било всего, он ползал, искал хотьсоломы на полу, хоть тряпку. Пустой холодный пол от стены к стене весьисползал Башкин на бьющихся коленях. Он стал ходить, чтоб согреться, и еготрясло на ногах, поддавало все его длинное тело, будто на телеге по тряскоймостовой. Он не задевал в темноте за табурет, он знал свои три шага. Он селна табурет, лег головой на стол и старался сжаться, славиться в комок, чтобунять эту дрожь. Унималась на секунду, и потом все тело дрыгало, какотдавшаяся пружина, и коленки больно стукались об стол.

- В-в-в-в! - И Башкин тряс головой.

Он дернулся весь, когда скрипнул глазок. Лампочка вспыхнула подпотолком, и Башкин удостоверился: верно, камера та самая. А в глазоксмотрит глаз, прищурясь, разглядывает.

- Смотри, обезьяна какая! - сказал надзиратель за дверью, и потухсвет.

Башкин забывался на время и сквозь сон слышал, как поворачивалсяглазок, чуял свет сквозь закрытые веки, но глаз не открывал. Он слышал, какотворяли в коридоре камеры, и вот прошли мимо его дверей, не взглянув.Начался другой день. Башкин не мог больше сидеть - судорога сводила ноги.Он попробовал встать и упал тут же около табурета. Больно упал на пол, ногине слушались, плясали свое ломкие пружины.

"Вошли! вошли! свет!"

И те же двое, что раздевали Башкина, подошли, и старший приказал:

- Одевайся!

Младший бросил на стол одежду, Башкин не мог встать, он на коленяхподполз к столу. Он, сидя на полу, натягивал чужие липкие, заношенные брюкина голое тело.

- Вешаться, мазурик, - говорил старший сверху, - в петлю не терпится?Справят, справят за казенный счет пеньковую.

Башкин не понимал слов, его дергало звяканье ключей. Кое-как натянулон грязную казенную рубаху.

- Вставай, - ткнул старший коленком в плечо, - расселся. - Он дернулего под мышку. Башкин, шатаясь, встал. Брюки были чуть ниже колен. Худыеволосатые ноги торчали из брюк, как на позор. Рыжий пиджачишко был мал, ирукава по локоть. Но Башкин не думал об этом. Он обтягивал трясущимисяруками полы пиджака. Надзиратель толкал ногой по полу ботинки. Башкинбоялся нагнуться и плюхнул на табурет.

- Пошел! - скомандовал старший.

Башкин еще не успел натянуть второй ботинок. Надзиратель толкал его, иБашкин, хромая, в полунадетом ботинке, пошел из камеры. Опять рука сзадитолкает в поясницу. Вот втоптался ботинок. Башкин неверно шагал, хлябали наногах огромные ботинки. Он тянулся по перилам на лестницу, в головемутилось. Другой коридор, не тот. "Не к офицеру" , - только подумал Башкин,и ноги совсем стали подкашиваться. Служитель сзади поддерживал его. Башкинапосадили в коридоре, в полутемном, но с паркетом, скользким полом. Онприслонился к стенке и закрыл глаза. И вдруг мягкий звон шпор. Башкинвстрепенулся: мимо шел офицер, его офицер. Башкин наклонился вперед, хотелвстать.

- Гадости мне устраиваете, гнусности делаете? Пеняйте на себя, -сказал вполголоса офицер. Секунду постоял и прошел дальше. Он размахивал находу листом бумаги, будто обмахивался веером.

У Башкина громко билось сердце, он чувствовал, как оно широко стучитбез его воли, само, как чужое в его груди.

Жандарм подошел:

- На допрос!

Башкин не мог шевельнуться, только сердце в ответ само прибавило ходуи заработало сильней.

Башкина под руки ввели в двери.

Стол весь в зеленом сукне, и за столом седой, благовидный полковник.Он глянул на Башкина с упреком и недружелюбно.

Поодаль сидел его, Башкина, офицер. Он холодно глядел вбок и барабанилпальцами по бумаге.

- Что, стоять не можете? - сказал вполголоса и презрительно полковник.

Офицер покосил глаза на Башкина и снова забарабанил и отвернулся.

- Дай стул! - скомандовал полковник. - Пусть сидит. Жандарм усадилБашкина против полковника на шаг от стола.

- Сту-паай... - медленно промямлил полковник, глядя на стол в бумаги.Жандарм вышел.

- Как звать? - вдруг вскинулся на Башкина полковник.

- Башкин Семен, - срывался голосом Башкин.

- Это, что повешенье разыгрывал? - спросил полковник.

- Так точно, - в голосе офицера были и обида и сожаление.

- Хорош голубчик! - И полковник секунды три водил по Башкину глазами.

Однако допроса избежать не удалось.

- Звание?

- Мещанин, - еле переводя дух, сказал Башкин. Он стыдился всегда, чтоон мещанин, но сейчас он чувствовал себя совсем, совсем голым, и было всеравно. - Мещанин города Елисаветграда.

- Лет?

- Двадцать семь, - выдохнул Башкин.

- Чем занимались? - строго спросил полковник. Башкин громко дышал,грудь качала воздух, и стукало, стукало сердце.

- Не знаете? Или не помните? Офицер что-то писал на листе.

- Выпейте воды, - приказал полковник. Офицер позвонил.

- Дай воды! - крикнул он жандарму в двери. Башкин не мог проглотитьсразу глоток воды, он давился водой, держал ее во рту. Стакан барабанил обзубы.

- Скорее! - сказал полковник, - Ну-с, так чем же вы занимались?

- Уроками... частными, - сказал Башкин. Вода его освежила.

- Что ж вы преподавали?

- Все, все, - замотал головой Башкин.

- То есть как это все? - ухмыльнулся полковник. - Решительно все?Анархическое учение, например?

- Нет, нет, не это! - и Башкин замотал головой на слабой, тряской шее.- Нет, нет... - Башкин постарался даже улыбнуться насмешливо.

- А откуда мы знаем, что нет? Вот вы говорите: "нет". Но ведь это жене довод. "Нет" - этак можно и убить, а потом отнекиваться.

- Спросите моих... моих учеников - алгебру, простую алгебру, русский,латинский. Вы спросите.

- А молчать вы их учили? - спросил полковник. Он поставил локоть настол, подпер бороду и прищурил глаза на Башкина.

- To есть как молчать? Болтать всякую ерунду... не давал... нет,болтать - нет, нет.

- Ну, так нам их и спрашивать нечего: молчать, значит, они умеют...

- Я не про то! Господи! Я ж не то... - Башкин даже поднялся на стуле.Он не мог говорить, он дышал невпопад. Он схватил недопитый стакан и сталгромко глотать.

- Выпейте, выпейте, не мешает, - зло, с насмешкой, сказал полковник.Офицер писал.

- Да. Я никакого такого не знаю... То есть я знаю и вовсе другое... Ядругое думаю. Совсем не так...

- А как же? - Полковник положил оба локтя на стол, приготовилсяслушать. - Как же, однако, вы думаете? Ну-с... Башкин опять схватился застакан, - он был уж пуст.

- Я думаю, - начал Башкин, но мыслей он не мог собрать, - вот господинофицер знает, как я думаю.

Башкин наклонился в сторону офицера. Но офицер погладил руку сперстнем и посмотрел на Башкина пустыми и крепкими глазами.

- Так вот потрудитесь теперь здесь изложить, что же вы думаете? Ну-с!- Полковник пожевал губами, и от этого заходили усы, они широкими скобкамизагибались вверх. - Довольно с водой возиться, - строго отрезал полковник:Башкин потянулся к стакану. - Что ж, неудобно сказать?

- Я думаю, что анархизма не надо... - начал Башкин.

- А нужен социализм, так, что ли?

"Что за глупость, ах, какая ерунда, что я говорю?" - думал Башкин, оннапряг голову, проглотил слюну. Но мысли рассыпались и шумели, как дробь попустому полу. Сердце стукнуло, и хотелось пить, пить.

- Нет, нет, - болтал головой Башкин, - я не так думаю.

- То есть позвольте, - громко, широко распахнул из-под усов ротполковник, - а вот это? Позвольте-ка, - потянулся он к офицеру.

Офицер привстал и вежливой рукой протянул большую тетрадь. Башкинузнал свой альбом. Кровь неудержимо напирала в лицо. В ушах звенело. И какиздалека он услышал голос полковника:

- А вот это как же нам объясните? - Он приладил пенсне. - Вот тут,вот. Ага, вот. - И он прочел: - "Нужны: эс и эс". Да-с. Так как же? - И онповерх пенсне глянул на Башкина.

Башкин отмахивался головой, он прикусил губу, как от боли, и заерзалногой по полу. Он не сразу даже вспомнил, что значили эти "С. и С", но онвидел, как они там написаны, и этого нельзя говорить, это такое... И онмотал головой и поднимал брови.

- Ну-с? - сказал полковник. - Что, никак не подберете двух слов на"эс"? А вот тут потрудитесь нам объяснить. Вот-с: "Нужно эн-ве". Это,например, как прочесть прикажете?

Полковник снял пенсне и постукивал им по бумаге. Башкин молчал, ежасьна стуле.

- Сразу паралич напал? Что ж так жиденько? А позвольте-ка я вамрастолкую это, - полковник поднял голос, и голос рассыпался по зале и повиснад Башкиным. - Вот, разрешите-ка мне это так прочесть: "нужно Н. В." -нужно немедленное восстание. И дальше: "нужны С. и С.", то есть: свержениеи социализм.

У Башкина повело рот, он вдруг вскочил со стула, взмахнул до локтяголой рукой - раз! раз! - по столу, кулаком по зеленому сукну.

- Нет! Нет! - хриплым лаем крикнул Башкин и потом: - Ай! Ай!

Он сам не знал , что кричит "ай!" Он бросил стакан об пол и повалилсяна стул. С ним случился обморок.

Серебро

САНЬКЕ не стоялось, не терпелось. "Не велят, не велят!" -передразнивал Санька курьера, и красный, ни на кого не глядя, сбегал черездве ступени по банковской лестнице. Казалось, что все знают, что ушел сносом. Санька в расстегнутой шинели дул полным ходом по улице, косоперебегал по снегу через улицы. Захватанная ломбардная дверь крякнула изасопела сзади пневматическим блоком. Санька сразу нашарил глазом "приемзолотых и серебряных вещей" и на ходу стал стягивать часы. Две старухишептались около узла на скамье. Дама в котиковом пальто на весь залмодулировала голосом:

- Мне ведь всего на пять дней, пока му-уж приедет.

- Тридцать два, я сказал, - и в окошечке брякнули о стойку серьги.Дама улыбалась, оглядывалась и вертела головой, как будто ей через грязьперейти, и кто же руку протянет? Санька узнал компаньонку Мирской, узнал позлым глазам. Они торчали из улыбки.

Оценщик вставил в глаз черный обрубок с лупой, а Санька оглянулся накомпаньонку. Она шла в угол, и там со скамьи встала ей навстречу дама встройной бархатной шубке. Меховая шапочка сидела чуть лихо. Черные глазасмотрели надменно и забубенно. Санька узнал Мирскую.

- Что, мало? - сказала Мирская на весь зал грудным голосом. - Снеси иэто. Надо ж выручить. - И Мирская, выпроставши из рукава руку, стала другойотстегивать браслеты.

Все обернулись и глядели на эту руку на отлете.

- На, неси! - Мирская стряхивала с руки расстегнутые браслеты, и онизвякали подвесками, цепочками. Компаньонка подхватила, сунула в муфту ипошла в очередь.

- Восемь рублей, берете? - сказал Саньке оценщик.

- Да-да, давайте, - схватился Санька. Он глядел на Мирскую. Он никакне ждал, что она может быть такой дамой, настоящей элегантной дамой, безтени крика в строгом шике. Только чересчур заносчивая походка дапристальный вызывающий взгляд. И Саньке непременно захотелось заглянуть вэти глаза. Глянуть разок и пройти. Мирская прохаживалась по залу, ждаласвою ведьму. Санька с треугольным квитком шел к кассе. Он остановился насекунду и оглянулся на Мирскую. И вдруг почувствовал, что не Мирская, аглаза узнали его. Мирская, не торопясь, шагала, опустив руку в муфте.

Санька хотел повернуться, пойти. Но Мирская спросила вполголоса:

- Что, пропился? - спросила серьезно, как про болезнь.

- Товарища выручить, - сказал Санька. Не мог не сказать.

- А я тоже: офицюрус продулся, дурак, шулерам. Плачет там у меня. -Мирская вплотную подошла к Саньке. - Подержи муфту, - Мирская протянула, неглядя, руку с меховой пушистой муфтой.

Санька засунул руку в мягкую шелковую теплоту, нащупал там кошелек иплаточек. А Мирская, закинув руки, перевязывала вуаль на шапочке.

- Не криво? - спросила Мирская, глядя Саньке в глаза. - Влюбился?

- Да, - сказал Санька твердо и спокойно.

- Хорошенькая? - Мирская протянула руку за муфтой.

- Красавица, - мотнул головой Санька. И не спешил отдавать муфту.

Санька смотрел и молчал.

- Приходи ко мне, погадаю. Увидишь, как все выйдет. Приходи днем,часа...

- Дали двести сорок, я взяла, - просунулась компаньонка.

- Ладно, - сказала громко Мирская. Просунула руку в муфту, пожала тамСанькину руку и пошла к выходу. Компаньонка в дверях злыми глазами зыркнулана Саньку.

А от кассы кричали из очереди:

- Сто двадцать три. Кто?

Санька глянул на синюю бумажку и бегом к кассе.

Теперь было в кошельке двадцать один рубль, не хватало четырех имелочи на отсылку. Непременно сегодня! И Санька чуть локтем нажимал, где унего внутри кармана была зашпилена булавка. Что продать? Оставалось продать"Теоретическую химию". Мирская-то, Мирская, как браслеты! Санька шага��,запыхавшись, к дому.

- Треснуть, а достать! - говорил Санька запыхавшимся голосом и чуть небежал по скользкому тротуару. "Погадаю, говорит. Достать сначала, - самсказал ведь: двадцать пять, да и надо, надо двадцать пять. Не потому, чтосказал, а в самом деле".

Санька отбирал с полки из шкафа книги, которые он любил, самые лучшие;их уже стопка целая стояла на письменном столе, а Санька в шинели и в шапкесидел на корточках и быстро водил пальцем по корешкам книг.

- Не двадцать пять, а тридцать, сорок рублей пошлем!

Он встал и, тяжело переводя дух, жадным взглядом обвел комнату. Изугла серебряной ризой, золотыми венчиками блеснула икона Благовещенья.Санька повернул ключ в дверях, подкатил кресло и встал на спинку. Он сняликону и сейчас же снял фуражку. Полотенцем обтер пыльный киот и торопливовынул икону. На бархатные края загибалась толстая риза, гвоздика-миприколоченная. Руки подрагивали, и Санька спешил, подковыривал гвоздиразрезательным ножом. И вот отрылась икона спокойного, умиленногоитальянского письма, и показалась та самая Богородица, которой он в детствежаловался с колен, у кровати, на все обиды, плакал от жалости к себе, -тепло делалось от этих слез. И тогда казалось, что она жалеет и утешает иговорит, что он хороший, и любит его, хоть все против него за то, что ониграл с папиным поясом от халата. Играл во дворе с мальчишками и потомподарил его.

Теперь как будто раскрылась икона, сердцем своим раскрылась, и Саньканеожиданно увидел то, что цвело за ризой, как за броней. Риза прорезямислепо глядела со стола. Так было лучше, но так нельзя было оставить:казалось, что сокровенная, таинственная прелесть не вынесет этогообнажения.

"Выкуплю, - решил Санька, - непременно выкуплю". Он вставил икону вкиот, быстро перекрестился и, уж больше не глядя в лицо иконы, повесил еена место.

Книги он увернул в газету, ризу сунул за пазуху и выскочил налестницу.

Ломбард закрывался в четыре часа, и надо было спешить.

Под левой рукой был тяжелый столб книг, правой Санька придерживал запазухой ризу. Он гнал с лестницы во весь дух. Снизу он услышал голоса.Надькин голос:

- Тебе ж это удобней всего. Име��но потому, что никакого касательства.Барышня - и только.

И стал Санька, и сердце стало...

Навстречу поднимались Надька и она. Она шла немножко сзади, на однуступеньку, а Надька, оборотясь назад, поднималась и не видала Саньки. Таняпрямо, пристально глядела Саньке в глаза - в белом зимнем свете, на белойстене, черная, и, как клинок ножа, торчало острое перо из зимней шляпы.

Надя резко обернулась вперед, куда глядела Таня.

- А, - сказала Надя, - ты это куда? - и снисходительно улыбнулась. -Знакомься - мой брат. - Таня стала против Саньки, одну секунду глядела емув растерянные глаза и тогда протянула руку.

Санька взял ее руку в черной перчатке, взял неловко, как будто брал вруку книгу, риза ползла из-за пазухи вниз, и Санька нелепо прижимал локотьк своему животу. Таня чуть усмехнулась. Она пошла за Надей, оглянулась сплощадки. Она повернула голову, глядя через плечо сверху, и вдруг что-тородное и преданное мелькнуло Саньке, будто спало жестокое серебро. Нотолько на миг, на миг. Санька в неловкой позе стоял, держась за живот. Ризасползла, он не мог двинуться, ждал, пока они уйдут. Надя все не попадалаплоским ключом в щелку замка.

"Все, все теперь пропало, - думалось Саньке. - Больше она так непосмотрит. Подарила, не умел принять, она раскаялась, что оглянулась.Теперь за дело и больше ничего". И Санька подкинул тяжелый сверток на плечои зашагал вразмашку. Сплюнул в сторону. И, как чужая, привередливошевелилась булавка с лилией, когда Санька нажимал на ризу, что топорщиласьпод шинелью. Оглохли уши, и, как через вату, бубнил людской говор. Вчасовом магазине Санька увидал - половина четвертого.

- Двугривенный хочешь? - сказал Санька извозчику, сказал грубым,ломовым голосом. - А не хочешь, стой здесь до вечера.

Извозчик смутно глянул и без слов мотнул головой на сиденье.

На улице было серо, когда Санька вышел из ломбарда. За ризу далидвадцать восемь рублей. Ломовой голос не выходил из глотки, и Санькаругался с букинистами и хлопал стеклян- ными дверями. Он кричал на ты:

- Брось дурака клеить! Что оно - краденое?

Плевал в пол, стукал книгами о прилавок. Было уж больше пятидесятирублей.

"Послать! Как его послать, - тем же ломовым голосом хрипел в умеСанька. - Помню я, что ли? Головачеву, Головлеву, Головину, дьяволу взубы". И не хотелось соглашаться, что Головченко, учителю Головченке надопослать деньги, а он уж будет знать, что это для Алешки. Санька решил пойтина Слободку, шлепнуть Карнауху на стол деньги, - посылайте уж там сами, ато черт его там знает, головлей этих напутаешь. Санька поднял воротник,закурил. Он засунул руки в карманы и, подняв плечи, стал толкаться в гущелюдей, что черным током лила по белой улице.

У старухи

ТАЙКА стояла на коленках, на коврике, в головах у маминой кровати. Вкомнате было полутемно, и затейливой звездой разливался на замерзшихстеклах уличный фонарь.

- Мамулечка, - шептала Тая и поправляла подушку, - мамулечка, милочка.Витя женится, кажется. Что это? Не клоп? Нет, так только, - шепталаскороговоркой Тайка и обдергивала одеяло, ползала коленками по мягкомуковрику.

- На ком же, на ком? - громко сказала старуха и повернула на подушкеголову. - На ком же это?

- Да еще неизвестно, - бормотала Тая, - кажется, на Сорокиной, наГруне.

И Тайка видела, что старуха силится приподнять голову, чтоб поглядетьей, Тайке, в глаза.

- Это... какая же? Не припомню такой. Здешняя?

Тая кивнула головой.

- Что ж не привел, не показал? Ну, вот как... теперь все так, - истаруха опять потонула затылком в подушке, и Тайка не сразу увидела, чтобез звука, одними слезами заплакала старуха. Неподвижным казалось белоелицо в полутьме, только блестели при лампе две слезы.

- Мамочка! - сказала Тайка, задохнувшись. - Маленькая, миленькая.Витька пишет, что благословить просит. Мамочка хорошенькая, - и Тайка сталацеловать старуху в мокрые глаза, - она любит тебя, она хорошая, красивая,добрая. Высокая, вот! - Тайка вскочила на ноги и на аршин выше себяпоказала рукой. А мать повернула голову и смотрела, внимательно смотрела,как показывала Тайка. - Она очень любит...

- Что ж, любит, - и старуха слабо мотнула здоровой рукой, - не придетдаже. Как любить... не видевши? Господи, Христе милостивый, - тряскими отплача губами сказала старуха. - Господи, сама б пошла, - ведь калечствомое... что же это? Боже... ты... мой!

- Маменькин миленький! - У Тайки слезы встали в горле. - Ей-богу,только боится она. Она хочет... боится. Позволь - придет. Страшно хочет.Маменькин!

Тайка выбежала, выбежала так, будто Груня в прихожей ждала только, чтовот - позовут. Тайка на ходу застегивала пальтишко, кутала голову вязанымплатком. Захрустели морозные мостки. Тайка чуть не бегом пустилась вверх поулице. Тайка перебежала площадь и тут только сунулась в карман. Одиндвугривенный был завязан в уголке платка.

- За двугривенный к тюрьме, - сказала Тая извозчику.

- Шесть гривен положите! - гулко по морозу отколол слова извозчик, ивесь извозчичий ряд шевельнулся, оглянулся. Тая шла вдоль ряда.

- Куда везти-то?

Но уж молчала и шагала скорее. И вдруг голос над самым ухом:

- Случилось что-то? Нет?! В самом деле? Тая быстро мотнула головой -он, он, Израиль. И застукало сердце, как будто не было его раньше.

- Нет, я, кроме шуток, - говорил Израиль и шагал, загребая ногой. -Может, несчастье, я знаю?

- Ой, мне скорее надо, - говорила Тая, запыхавшись, и еще быстреезасеменила.

- Куда ехать? - крикнул последний извозчик.

- Нет! В конце концов, куда ехать? - и Израиль придержал Таю за рукав.Тая глянула на него, улыбаясь и часто дыша.

- В тюрьму, в тюрьму!

- Что? - наклонился Израиль. - Кто-то у вас сидит? - спросил оншепотом. - Нет, а что?

- Там подруга, подруга, - говорила Тая, - к смотрителю, к знакомым, -тараторила Тая. Израиль все тянул ее за рукав вниз. - Надо скоро, скоро, -и Тая хотела двинуться. Но Израиль улыбался и не отпускал рукава.

- Давай сюда! - крикнул он извозчику. - В тюрьму и обратно, полтинник.Что? Цельная бутылка водки и один огурец сдачи. Ну а что? Садитесь, -толкал Израиль Таю в сани, - помиримся, погоняй!

Извозчик тронул. Израиль на узком сиденье плотно прижался и рукойобхватил Таинькину талию.

- Не надо... зачем? Я пойду, - говорила Тая.

- Какая разница? - говорил весело Израиль и бережно отводил к себе Таюот встречных оглоблей. Тайка совсем наклонила голову и смотрела в колени.

Тайка боялась глядеть по сторонам, ей казалось, что все знакомыевысыпали из домов и шеренгой стоят на панели. Стоят и провожают ее глазами.Ей казалось, что она задевает эти взгляды, они хлещут по глазам, как веткив лесу.

Хорошо, как хорошо, что Израиль закрывает ее хоть с левой-то стороны!Таинька тряхнула головой, чтоб платок больше насунулся на лоб.

- Извозчик! - говорил весело Израиль. - Эй, извозчик! Ты дорогу втюрьму знаешь? Да? Сам знаешь, так это уже хорошо. А что? Лучше, чем тебекто-то покажет.

Очень весело переливался в морозном крепком воздухе Израилев голос, иТаинька улыбалась. Глядела на полсть саней, как вспыхивал на ней снег насвету фонарей.

И вот веет уж за спиной легким облаком городской шум, и серьезно поновому снегу заскрипели, закрякали полозья Снежная, мутная темнота потеклапо сторонам. Израиль двинулся и крепко взял Таю за талию.

- Не боишься, что везешь жуликов? А, извозчик?

- Оно хорошо бы, коли жулики, я говорю, сами в тюрьму съехались. Э-ха!- махнул извозчик на лошадь.

- Вам не холодно в бок? - спросил Израиль и захватил в горстьТаинькино пальтишко, помял в руке, и Таинька чувствовала его пальцы. -Воздух! Вы же захолонете... - Израиль сказал с таким испугом, что обернулсяизвозчик.

- Ничего, мне тепло, очень хорошо, - говорила Таинька.

- Вдвоем только и греться, - сказал извозчик, задергал вожжами.

- Ты пусти, извозчик, пускай бежит, я тебе гривенник на чай.

- Ничего, ничего, поспеем, - шептала Тая. Израиль растирал крепко и неспеша Тайкин бок.

- Хорошее дело, в таком демисезоне. Что, нельзя взять на ватиннемножко, - приговаривал Израиль.

Как уголья в поле, тлели вдали красные окна тюрьмы. Извозчикподхлестнул. Таиньку откинуло назад, но Израиль удержал и сейчас же сильнейприжал к себе. И Таинька прислонилась на секунду, совсем без думы прильнулаи закрыла в темноте глаза. И от всего мира заслонил ее Израиль этой рукой,что обняла и разлаписто держала и грела, - в драповом рукаве, в толстойвязаной перчатке. На одну, на одну секундочку прильнула Таинька, такхорошо, так покойно замерла. Израиль повернул свой котелок с острым клювоми глядел сверху из поднятого воротника. Одну секунду.

- А куда ж заезжать? - обернулся извозчик.

- Туда, туда, - задохнувшись, крикнула Тая и наугад замахала ручкой ввоздухе.

- К смотрителю, так вона, - извозчик ткнул к��утовищем в черноту.

- Вы бежите, я не смерз, - Израиль отстегнул полсть. Тая затопалазамерзшими ножками к Груниной калитке и слышала, как Израиль весело сказал:

- Куришь, извозчик?

Она забыла, что бежит к Груне, она бежала - поскорей передохнуть оттого, что было.

Тая дернула калитку, и крикнуло мерзлое железо, звонко хлопнула сзадищеколда. Еле видно было дорожку в белом, мутном снегу, и вдруг яркимквадратом распахнулась над крыльцом дверь, и большой черный Грунин силуэт всветлом квадрате.

- Кто, кто? - пропела Груня с порога.

- Я! - на бегу дохнула Тайка, и Груня в два шага слетела с крыльца,нащупала Тайку, схватила за руку и потащила. Спотыкались о ступенькинепослушные ноги, и вот уж в яркой кухне, и Груня целует жарким лицомТайкины морозные щеки и давит так, что дыхание в груди спирает.

- Таинька! Душенька! Душенька! Таинька! Потом оттолкнула за плечи исмотрела мокрыми широкими глазами и дышала широко и жарко.

- Едем... к маме... велела скорей. Виктор велел, - говорила, срываясь,Тайка и улыбалась. И Груня видела, как шевелится счастье в зрачках.

- Скорей, скорей, ждут! - толкнула Тайка Груню, чтоб не глядела вглаза. И Груня бросилась к шубе.

Груня обежала палисадник, бежала, подобрав шубу, лисью, мамину ещешубу. Застукала ключами в тюремные ворота, в окошечко сунула ключи:

- Передай отцу, скажи - в город... - и целиной, через сугробы, широкиммахом поскакала к извозчику.

- Добрый вечер! - Израиль с саней поднял котелок и протянул Грунеруку. - Будем знакомы. Что это? Побег с тюрьмы?

- Трое, куда же? Уговору не было, - бубнил извозчик, - это отсельтолько рубль издать взять.

- Ладно, рубль! - говорила Груня, спешила залезть в сани. Она влезла,оттиснула Израиля на самый край, поймала Тайку, сгребла к себе на колени.

- Гони, два рубля! - скомандовала Груня.

Лошадь дернула примерзшие сани. Тая сдавила Грунину руку, и Груняответила тем же. Обе поняли: "Дома не говори".

Легкий ветер веял в спину, и казалось - тихо. Израиль держался заГрунину спину. Подвывали знобко полозья, и глухо топала лошадь. Топалосердце, жарко топало в Груниной груди. И Груня сильней прижимала Тайку:крепко, чтобы не выронить. Черным чертом торчал с боку Израиль - на отлете.Все молчали. Только нукал извозчик.

- А это знаете? - вдруг весело сказал Израиль. Таинька обернулась.Груня жарко дохнула.

- А вот! - сказал Израиль и набрал воздуху. Он засвистал в морозномвоздухе. - Оно идет немножко выше, в e-mol, так губой нельзя. Может, Боггубой это вытянет.

Минуту молчали.

- Еще! - сказала Груня, переводя дух, и посмотрела на котелок - надподнятым воротником.

- А что еще? - Израиль тер ухо свободной рукой.

- Это самое, - вместе сказали Груня с Тайкой. Израиль свистал верно,точно, свистал, как будто инструмент был у него в губах.

Сонный свет мутной шапкой стоял над городом. Брызнули из-за поворотаогни. Теплый гул от улиц. Израиль оборвал свист.

- Смерз в ноги, страшное дело! - Он соскочил с саней и побежал рядом.- Стой, извозчик, - крикнул Израиль. - Имеешь рубль. - Он ткнул извозчикумонету в мерзлую рукавицу и побежал на тротуар.

Тая кивала головой в платочке, Израиль снял котелок и похлопал им поруке на отлете, в воздухе, а волосы дыбом стояли на голове, как втораяшапка.

Тая глядела в колени и счастливо молчала. И все стоял в ушах, вседышал в груди мотив, и казалось, что не там едут, где едут, и не тудаприедут.

- Не проехали мы? А? - крикнула Груня, и Тая вздрогнула. Мимо их оконехали, и красным светом чуть веяло от маминого окна.

Груня наспех совалась в кошелек.

- Беги, беги, - говорила Тайке.

Скрипнул снег, взвизгнула мерзлая калитка и звонко хлопнула за Таей.Не раздеваясь, мерзлыми пальцами звякала ламповым стеклом и слышала, какзашевелилась, заскрипела кровать под старухой. Рявкнул пес, взвизгнул -видно, Груня кинула снегом, - и лампа, жмурясь, трещала, а Груня ужевмахнулась в комнату, и Тайка успела кивнуть на дверь. Как была, не скинувшубы, двинула морозная Груня и с широкого шага стала на колени у изголовьякровати.

- Пришла я и пришла, - говорила, запыхавшись, Груня и ловила старухинуруку, наугад, на память, в красной полутьме лампады. - Груня я, Груня.Викторова Груня, - и жала жарко бесчувственную руку. Поцелуем давила и всеговорила: - Груня я, Груня, Викторова Аграфена.

- Дай глянуть-то... поди, милая, сюда, - и старуха здоровой рукойгребла Груню за мокрую шапку к себе и целилась попасть губами в губы.

Жаркое-жаркое тянула к себе старуха. Она не видела лица, только чуяладыхание, жаркое, громкое, и плотными губами придавила Груня старушечьи губыи закрыла глаза на секунду... И больше нельзя было, и оторвались, чтобы неотошло назад, оторвались, так и не видевши друг друга.

На пороге стояла Тая с лампой.

- Не надо, не неси, Бог с ней... глаза режет, - сказала старуха. Слабомахнула рукой и устало бросила ее поверх одеяла.

Груня хотела подняться.

- Стой! - шепотом сказала старуха. - Стой, стой!.. Возьми руку моюправую... возьми, возьми, я не могу. Сложи пальцы, так. И перекрести себя.И Вите передай. Так и люби, как любишь. Иди... старика приласкай. Бедныйон...

Груня встала. Три раза перекрестилась на образ, вышла и тихонькозаперла двери.

Маруся

- НУ-С, довольно возиться, - сказал басок.

И перед Башкиным резкими зелеными углами стал стол. Жандарм тряхнулего за плечо.

- Довольно-с истерик! - назидательно, хмуро сказал полковник. -Говорите дело. Ну-с! - уже крикнул полковник. Кивнул жандармам.

Они, звеня шпорами, вышли вон.

- Эс и эс? Ну? Нечего бабу разыгрывать! - полковник поднялся. -Встать! - крикнул он Башкину в лицо.

И Башкин не знал, какая сила подняла его, и он встал.

- Довольно дурака валять! - крикнул полковник. Офицер тоже стоял, онзлыми, обиженными глазами глядел на Башкина.

- Вам сейчас, как честному человеку, предлагают помогать работегосударства. Понял? - И полковник вонзил глаза в Башкина, в самые зрачки,вонзил и пригвоздил на миг. - А то, знаешь?

И метнулась искра, и замутилось холодом внутри у Башкина. Острымхолодом взвилось под темя. И прошла, продышала секунда.

- Так вот, - тише сказал полковник, - готовы вы содействоватьобщественному порядку или противодействовать?

- Да... - едва скользнул голосом Башкин.

- Что - да? - и полковник уперся в глаза. - Содействовать?

- Да, - мотнул головой Башкин.

Полковник сел. Офицер тоже сел и что-то мазнул карандашом на бумаге.

- Если да, - продолжал полковник (он все еще держал глазами Башкина),- если да, так содействовать надо не как-нибудь, как вам там вздумается, атак, чтобы это было в соответствии... с видами и действиями... Невыдумывать мне дурацких дел! - вдруг снова встал и заорал полковник. -Шерлоков мне не разыгрывать, чтобы десятки вытравливать! А дело... Дело!Понятно? Садитесь. Башкин стоял.

- Зря денег я кидать не стану! - жиганул глазом полковник. - А теперьмарш в камеру! Завтра ротмистр все объяснит. В его распоряжение.

Полковник встал из-за стола и простукал каблуками в боковую дверь.

Офицер встал.

- Отправляйтесь! - сказал он строгим голосом. - И пожалуйста мне безфокусов... - он постучал перстнем по столу, - без этих сеансов!

Офицер больше не взглянул на Башкина. Он свернул бумаги трубкой ивышел в коридор.

- В камеру! - крикнул жандарм с порога.

Башкин встрепенулся: "К себе, скорее к себе. Туда, в камеру, в камеркумою, скорей!" И он чуть не бежал по коридору впереди служителя.

- В камерку, в камерку, в мою камерку... приду, вот сейчас приду, -шептал Башкин, и ноги дергались в коленях и судорожными толчками кидалиБашкина по коридору. Он не мог дождаться, пока отворили. В камере стоялакойка. Новая солома зашуршала, запружинила. Башкин с любовью похлопалматрац и прижался лицом к подушке. Он стал смотреть в грязную стену. Ивдруг - не мысль, а кровь вся сразу изнутри нажала в голову.

- Что же, что же, что же это? - сказал Башкин громко, вслух, и самиспугался своего голоса. Он прижал со всей силы рукой щеку, как будто зубыболели, хотел вскочить, дернулся и снова упал на подушку, - голодная,лохматая голова пошла кругом.

Башкин спал в полуобмороке. А за плечо его шатал, шатал кто-то. Открылглаза - служитель.

- Вы вперед покушайте, а опосля опять спите на здоровье. И он помогалБашкину подняться на кровати.

- Да, да... Я покушаю, - говорил Башкин, сидя на койке. - Очень,очень... Да, я покушаю... Спасибо... Конечно... - и все ерошил пятернейсвои густые, липкие волосы.

Башкин говорил мирным, дружелюбным голосом. Он, шатаясь, сел к столу.Он потянул носом, и запах настоящего борща всем аккордом ударил в ноздри,всей капустой, помидорами, луком, салом, и всех их сразу и в отдельностичуял Башкин, как живых, как родных, как радостную встречу. Ложка прыгала вруке, обжигались сладко губ��. Башкин тремя пальцами рвал мякиш ситногохлеба. Он ел и дурел от борща. Он опрокинул остатки в рот и обтер хлебоммиску. Прожевал и обтер коркой насухо. Он сидел, как пьяный, и глядел впустую миску.

Когда клякнул замок, Башкин перевел туманные глаза на дверь и глядел ступой улыбкой. Тот же служитель вошел. На руке нес сложенную одежду.

- Вот, переоденьтесь в свое обратно же, - и он положил на койкуодежду.

Башкин кивнул головой.

- Да, да... Очень.. Конечно...

А от живота теплота поднималась к груди, и в истоме тянулись ноги.Глаза слипались. Башкин повалился на койку.

"А что будет? - слабо толкнуло в голове. - А ничего не будет. Уж всебыло. - Он завернулся в одеяло. - И вообще ничего не бывает. Чепуха одна",- слабо бродила хмельная мысль.

И Башкин заснул. По-настоящему, плотным камнем, носом в стену.

- Ну, одевайтесь и пошли. Требуют господин ротмистр. - Служитель стоялнад ним. - Одевайтесь в свое. А то так ведь стыдно. На что похоже? Вродеутопленник или, прямо сказать... обезьяна.

Он держал чистую рубаху, которую успел смять ногами Башкин.

- Живо одевайтеся, бо ждут. И воротничок цепляйте.

Башкин с тревогой одевался. Да, его одежда, наспех, кое-какпочиненная. Она потрескивала, когда надергивал ее как попало Башкин.Служитель помогал ему.

- А это куда же идти? - с одышкой спрашивал Башкин.

- Отведут. Там знают. Скорей надо. И пальто надевайте и все. Чтоб вполном виде.

Башкин пошел теперь за служителем. Лестница была освещена, и в окнахбыла чернота.

Внизу хлопнули двери, затопала человечья возня, и сдавленный голоскрикнул:

- Поговори мне еще!

Башкина подстегнуло, он поддал ходу. Служитель привел его к тому жекабинету, где он первый раз говорил с офицером.

- Пальто здесь повесьте, - сказал жандарм, - доложу сейчас.

Башкин на скорую руку подбирал речь, какую он скажет офицеру. "Преждевсего, во-первых, самое первое, - задыхалась мысль, - я не хочу служить. Яне нуждаюсь в службе, мне не надо службы. - Башкин загнул уж три пальца. -Почему полковник беспокоится, что я буду даром деньги брать? Я не будуденег брать ни даром, никак. Это - в-пятых, - и Башкин судорожно зажалкулак. - И потом, пусть я сочувствую, но я не способен, просто знаю, что неспособен, наверное, подлинно знаю, как свои пять пальцев, - и Башкинрастопырил перед лицом свободную руку. - И поэтому я ничем быть полезным неберусь и считаю нечестным, да! именно бесчестным что-либо обещать. И этовсе надо сейчас же и сразу и категорически отчитать - и все! Прямо спорога". Башкин боялся забыть аргументы и со страхом, чтоб какой-нибудь невыпал, как перед экзаменом, задыхаясь, твердил в голове, шепча губами:

- Раз... во-вторых... а в общем... И прямо с порога. В коридорекоротко трынкнул электрический звонок.

- А вот пожалуйте, - сказал жандарм и кивнул головой на дверь.

Башкин сделал четыре огромных шага и осторожно открыл дверь: а вдругне туда?

Комнату он не узнавал, - она вся была в сонной полутьме. Под низкимабажуром лампа на письменном столе. Стоял офицер, - освещены были толькосиние брюки.

- Что же? Входите... гаспа-адин висельник, - крутым голосом сказалофицер.

Башкин запер за собой дверь.

- Я хотел вам объяснить, - начал Башкин, глотнув воздуха. Но офицеррезким голосом перебил:

- Что там объяснять? Гадость! Бабья гадость! Еще уксусом травилсябы... Маруся какая.

- Я не то... - начал снова Башкин.

- Что не то? - крикнул офицер, подступил на шаг. - То самое! Пошло игнусно! - И он ступил, широко расправляя ноги, еще два шага.

Башкин задыхался, стоял у двери и глядел, как наступал на него изполутьмы красный жгучий огонек папиросы на этих двух ногах со шпорами.

- Вы мне предлагаете, - заспешил Башкин, пока не надвинулся вплотнуюогонек, - вы предлагаете мне...

- Кто вам предлагает? Что вам предлагают? - Огонек пыхнул и ещедвинулся.

- Господин полковник предлагает, - размеренным голосом начал Башкин,собрал голос, - полковник думает...

- Ничего полковник не думает, а думают дураки и философы! Кто это вампредлагает? А если вы тут опять вздор молоть собрались, то, может быть,прекратим разговор?.. Что?

Башкин молчал.

- Не угодно? - Огонек вспыхнул сильнее и блеснули в свету глаза. -Ну-с? Так слушать, и без истерик и фокусов. - Огонек зашатался в воздухеогненной дугой. - А то разговоры могут выйти очень короткие.

"Пусть скажет, потом я, потом все скажу: ровно и уверенно, все, все!"- думал Башкин и кивал в темноте головою.

- Так садитесь и извольте слушать, - ротмистр круто повернулся и пошелк столу, ставя каждую ногу плотно на ковер. "А я не сяду!" - думал Башкин.Ротмистр сел в кресло, ткнул в пепельницу окурок.

- Во-первых, у нас есть, - ротмистр не спеша полез в карман и досталперламутровый ножичек, - у нас, я говорю, останутся эти... ваши...упражнения, что ли, - ротмистр взял со стола карандаш и весь перегнулся клампе и на ярком свете стал чинить карандаш. Он совсем спиной повернулся кБашкину. - Да-с! Ну и этот, как его, черт! - Ротмистр внимательно стругалтонкие стружки. - Этот... протокол... Ничего, потом подпишете... А затем,вот что... шутить мы не любим, - сказал тихо, будто про себя, ротмистр, неотрываясь от работы. - Да и не до шуток, а вот дело. Месяц мы вам даемоглядеться, даже... ах, черт, сломал, кажется!.. Да, даже можете побалдитьс месяц, - говорил неторопливо ротмистр. - Можете побаловаться. Дамами,кажется, интересуетесь? Вкус у вас, однако, как у тверского цирюльника. Ну,это дело ваше. И зарубите на своем носу - места, кажется, хватит? -Ротмистр глянул на Башкина, осторожно скобля острие графита, прищуря глаза.- Зарубите покрепче: нам ведь все будет из-вестно-с, каждый ваш крендель, -ротмистр бросил на стол карандаш и резко крикнул Башкину: - Каждая петля!!А через месяц явиться сюда. И послать мне доложить, что Эс-Эсов, -- у насвы Эс-Эсов, - и если проболтаете кличку, попадет от них и лоб... а от насполбу! А потом являться каждую неделю. С глупостями не соваться. - Ротмистрвстал. - А смотреть в оба!

- Я не могу! Я не способен! - хриплым шепотом дохнул Башкин. Он сделалшаг от двери, сел на кресло и замотал головой. - Я не могу! не умею.

- Надо учиться, - обрезал ротмистр. - Ато научим. - И он зашагал кБашкину.- Что? Опять истерики? Не отучили? У нас, голубчик мой, такие местаесть, что тараканы не сыщут. Па-а-нятно? - расставил ноги и, избочась,нагнулся вперед. - Сейчас домой, или... так просто, батенька, отсюда невыходят!

"Я удеру, удеру, - думал Башкин, - только выйти отсюда... все, всюжизнь положу, и я зароюсь, закопаюсь в Сибири, в горах. У! Я знаю теперь, -и он смело глянул на ротмистра. - Каждую секунду использую для цели, остро,тонко и... как сталь!"

Башкин сжал зубы.

- Па-а-нятно? - спросил ротмистр и еще подался вперед.

- Да, я понимаю, - твердо сказал Башкин.

- Так бы давно. Пожалуйте сюда, - ротмистр кивнул, - сюда, к столу,где это? Вот! Вот тут подпишите, - и он провел крепким точеным ногтем внизубумаги. - Это протокол. Ходу мы ему не даем. Тут есть ваше искреннеепризнание, что насильственным актам вы не сочувствуете. Я там немного дажев вашу пользу сформулировал.

"Все равно, - думал Башкин, - в каких дураках вы будете со всемисвоими бумагами! Идиоты! Примитивные тупицы".

Башкин насмешливо сощурил глаза, - его лица не было видно, и толькостол был ярко освещен и блестел хрустальными чернильницами и бронзойпресс-папье.

- Так-с, - и ротмистр прижал тяжелым пресс-бюваром подпись Башкина. -Так вот, наведывайтесь к нам, как только что у вас будет. Затем должен вамсказать, - мягко, вполголоса, шептал ротмистр, - что если вас арестуетполиция, - ну, попадете в самую гущу, например! Требуйте в крайнем случае,- зря этого не надо! - чтоб вас препроводили в охранное. Для полиции вытоже сфинкс! - И ротмистр поднял палец. - Это в самом крайнем случае; ну,перед лицом смерти, увечья. А то пусть ведут со всеми в тюрьму. Вы - каквсе. И мы только с вами все знаем, - и ротмистр почти дружески ткнул себя вгрудь и потом Башкина в плечо. - Образа жизни не меняйте. О том, где были,ни звука! - Башкин тряхнул головой. - Просто скажете: был арестован поошибке и отсидел в тюрьме. Это не редкость, очень естественно... У вас,голубчик, ни гроша? Как у всякого честного человека? Правда? Куда же выпойдете? Я вам могу сейчас немного дать.

Ротмистр быстро отодвинул ящик, достал конверт. Красным карандашомшироко было написано: "тридцать рублей". Ротмистр сложил его пополам ипротянул Башкину.

- Ну, берите же, ну, хоть чем-нибудь возместим; тут и ваш паспорт. Выже, наверное, потеряли уроки там и все такое... мы вам гораздо больше... даи не мои это деньги... это уж полагается... всегда, - и он сунул конверт вкарман Башкину с самым шаловливым видом. - И вот, дуйте мне здесьрасписочку. Мне ведь отчитаться надо. Валяйте, садитесь. Все готово:пишите, - и ротмистр лукаво засмеялся, - пишите уж "Эсэсов" и баста. Воттут.

- Сию минуту! Через "э" оборотное или через "ять"? - шутил Башкин идумал: "Вот, вот, это на побег, сами же дураки дают. Сует, идиот, и ничегоне подозревает".

- Ну-с! А теперь вот: являться только ночью, между двумя и тремя. Вворотах скажете: "Эсэсов", - и пропустят. А потом - доложить ротмиструРейендорфу. А сейчас отправляйтесь.

Ротмистр взглянул на часы.

- Фу! Половина четвертого. Ну, надеюсь, друзьями? - Ротмистр протянулруку. Рука была твердая, спокойная. Заглянул в глаза Башкину. - Слушайте, -сказал он мягким голосом, - вы бы... того - гидропатией, что ли,какой-нибудь; вы же смотрите, какой вы! Надо же быть мужчиной. На конькахкатайтесь, что ли. Нельзя же так! И нервы, и физика, - и ротмистр потрясБашкиназа плечо. - Ну, идите, - позвонил.

Башкин направился к двери.

- Так через месяц здесь! - крикнул ему вслед ротмистр, твердо извонко. - Проводи на волю, - приказал он жандарму.

- Пропусти одного! - крикнул жандарм в пролет лестницы, и плотнощелкнула дверь за Башкиным. Теплая и пустая лестница. Глухая пустота будтоподлавливает, западней вилась решетка перил. Башкин мягко ступал калошами.С площадки глянул на дверь. Ему казалось, что смотрит, смотрит дверь,прищурив глаза. И он через две ступеньки все шибче и шибче покатился слестницы. С последнего марша он увидал: стоит человек в барашковой шапке исмотрит на него глазами, как на вилы принимает. Башкин сбавил ходу.Человек, не спеша, пошел к двери и завертел ключом. Приоткрыл и стал,держась за ручку. Башкину казалось, что, если сунуться, зажмет в дверях,как кошку. Башкин стоял. Человек резко кивнул в двери. Башкин змеейпровернулся в проход, и веселый морозный воздух дунул в ноздри, обмыл лицо.Снег! Снег! Вот что делается на земле-то! И Башкину показалось, что прошлимесяцы с ареста.

А главное - он не знал, куда идти. Совершенно не знал, как будто его вчужом городе поставили на пустой тротуар. Он оглядывался, не узнавал места.На квартиру? Никакой квартиры: старуха давно сдала комнату... Четыре часаночи.

"И где я, где?" - озирался Башкин.

Он перебежал на другую сторону улицы, оглянулся: яркими квадратамисветился дом охранки. Ровным матом задернуты окна. Недоступно, слепо.Глядеть не хочется. Башкин шел, оборачивался. Городовой лениво шагал поулице, и пищал под валенками морозный снег. Башкин прошел до угла, и вспину городового и в окна охранки замахал кулаком. Тощая, длинная рукажердью высунулась из рукава пальто.

"Я вас... я вам... узнаете, узнаете, узнаете меня, черти... сволочипроклятые! Меня, Башкина, узнаете".

Городовой повернул. Башкин сунул руку в карман и зашагал. Он всебыстрее шагал и все говорил жарче и жарче:

- Что ж это? Да что ж это? Он побежал по пустой улице.

- Ай! Ай! - и мотал головой. - И тридцать, тридцать нарочно, сволочи,как Иуде сребреники, - и Башкин с размаху на бегу ударил кулаком, больноударил по каким-то перилам. - Сказать, рассказать кому, чтоб узнать, что жеэто?.. Мамочка, мамочка, миленькая, - говорил Башкин, задыхаясь от бега.

- Что, смерз? - окликнул его ночной сторож. Башкин пошел, тяжело дыша.

"Ну, кому? кому?" Матери у Башкина не было. Он был сирота. Башкин незнал, куда шел. Улицы становились пустей. Полукругом шел скверик передцерковью, и стриженые кустики стояли в снегу пушистым барьером.

"Я их разорву, - Башкин остановился в расстегнутом пальто, - в клочья!Взорву охранку... приду, принесу адскую машину, - шептал Башкин. И емувиделось, как летят черным фейерверком клочья, камни. Со скрежетом, стреском. - И клянусь, клянусь!"

И Башкин вдруг повернулся к церкви, стал креститься, крепко стукаясебя пальцами, как будто вколачивал гвозди. Он подошел, стал на колени,сдернул шапку и лег лицом в пушистый, холодный снег, прижался, как в водуокунул лицо, и шептал:

- Клянусь... клянусь...

Он встал, он крепко сдвинул брови, чтобы не потерять, чтоб накрепко,навеки вдавить мысль. Он постоял минуту, глубоко дыша морозным воздухом.

- Так! - сказал Башкин и решительно тряхнул головой. И онпочувствовал, как ему холодно в расстегнутом пальто.

Башкин запахнулся, пошел деловым шагом, глубоко надвинув шапку. По ушиушел в воротник.

"В номера, в гостиницу надо, - решил Башкин, - не надо глупостей, авсе в линию, в линию, спокойно так и стлать, стлать".

На перекрестке он спросил обмерзшего сторожа, как пройти на Почтовую.Там он помнил вывеску: "Номера "Мон-Репо"".

Дым

САНЬКА постучал кулаком в дверь и сейчас же толкнул ее плечом - раз!Дверь наотмашь отпахнулась. Карнаух от стола, от лампы, хмурясь и щурясь,глянул на Саньку. Не успел улыбнуться, вскочил:

- Эк, ей-богу! Надо было перелицеваться. А то студентом! ПолнаСлободка шпиков, - сказал Карнаух уже шепотом и прикрыл осторожно двери. -Ну, что? Сара вячит?

- Как это? - спросил Санька.

- Деньги-то есть, спрашиваю. Послать-то которые?

- Пятьдесят монет, - Санька обиделся на замечание, что неосторожнопришел в студенческой форме. - Вот пятьдесят монет, и посылайте, а я незнаю, черт его знает, как его: Головастиков там или Головопят какой. -Санька положил скомканные бумажки на стол.

- Чудак! - сказал Карнаух и сбоку глянул на Саньку. - Когда же, кчерту, мне послать, - я ж весь день в заводе. Посылать - так только тебе, абольше некому. Адрес я ж сказал: учителю Головченко. А он уж Алешкепередаст. Это можно сказать, что прямо как ему... А у нас тут замутилося -у-ух! - Карнаух весело мигнул Саньке.

Но Санька все хмуро глядел в пол и сосал папиросу, как дело делал.

- Ничего не слыхал? - спросил опять Карнаух и загнул голову набок,искоса глядел на Саньку.

- Нет, - сказал Санька.

- Да ты что дикобразом таким? - серьезно сказал Карнаух. - Что деньгидостал -- сердишься? Так забирай, ну их к лешему, - и сунул пачку по столук Саньке. - Обойдемся.

- Да нет. Не то, - сказал Санька и не знал, что соврать, и сказал,чтоб сказать скорее: - Да не везет, - и выругался.

- А что, брат? - Карнаух подсел к нему на кровать. - Не с бабой ли? -И участливо заглянул в глаза.

- С бабой, - мотнул головой Санька. И обрадовался, что так хорошопрошло, так натурально.

- Брось! Тебе-то не везет! Фьу, брат: такому парню? У всякой бабыповезет, и никто не перебьет, дуй смело. А тут у нас, понимаешь, - де-лов!Ма-ту-шки! Шпиков - до чертовой матери. Котельщики стали - не удержать,никакая сила. Бастуем - и край. Коли нас не поддерживаете - плюем. Там ихподзудили, - Карнаух хитро мигнул.

Санька глянул на него.

- Понимаешь? Не без наших, - шепотом сказал Карнаух. - Там, говорят,провокация. Говорят, их одних-то сомнут, дураков, порастаскают и страхазададут до новых веников. А это им просто зло, что не они это сделали,то-то. А нам плевать. Пусть дело пойдет, - я тебе верное слово говорю: весьзавод станет. И надо, чтоб стал. - Карнаух говорил громче и громче. - Надо,чтоб стал! Они, черт маме ихней, силы копят, - говорил Карнаух, смеясь, -они, сволочи, деньги копят, места теплые обсиживают. Я ведь сам знаю, я нечеловек, пока мне по морде не дали. Верное слово: я всех боюсь. А дай мне врыло - я на штык полез. И не тряхнешь ты этого болота. А бахнул палкой - ижабы заквакали.

Карнаух уж стоял перед Санькой и "бахал" рукой в воздухе.

- Организация! - смеялся Карнаух. - Какая может расти организация,когда случаев нет? Случаи должны быть. А как случай получился, как взялитебя в кольцо, тебя обжимают, - да не как-нибудь там: одному рубльдвадцать, а другому два шесть гривен. А чтоб всем одинаково, всем однарасценка... в морду прикладом, - вот тогда все мы одни. Я тебе говорю:Алешка тут будет и все, брат, тут будет. Все на свете! Дым будет стоять, -и Карнаух обвел целое облако рукой.

Санька плохо понимал, что говорил Карнаух, но от слов шел жуткий звон.Веселил и холодил холодком под грудью.

- Чай будем пить? - спросил Карнаух. - Или нет! Иди, пока не больнопоздно, а то потом, пусто как станет, будешь у шпиков на самой мушке ивозьмут на заметку.

Санька поднялся, сгреб деньги в карман.

- Так значит: Унтиловка! - говорил шепотом Карнаух. - Получить учителюФедору Ивановичу Головченке. И больше ничего. И напиши, как я сказал: "УМани сын, поздравляю". И через три дня Алешка здесь.

И Карнаух ударил Саньку в ладонь, пожал, прощаясь.

Спокойный воздух стоял стойко. Звезды звонко пошевеливались в черномнебе, и в мутной белизне пропадал конец улицы. Редкие люди перепархиваличерез улицу черной тенью, махали на рыси полами. Санька бойко шагал помосткам. И, как в гулком ящике, ухали его шаги под мостками. Ночь встала,поднялась, как приготовилась. Санька набирал всей грудью снежный воздух, итот холодок под грудью, что остался от Карнауха речей, от того, что дымпойдет, - холодок этот поднимал сердце. Будет под небом этим: должно быть.И казалось, что, как в театре, поднялся занавес, все устроено и замерпоследний звук, и надо начинать. Сейчас начинать. "И если кровь, -подумалось Саньке, - так вот, на чистый снег, на белый, и под торжественнымнебом. И хоть сейчас умереть и лечь навзничь - лицом в звезды". И он глянулв небо, и вон две звезды рядом как взглянули. Как глаза. И вспомниласьлестница, и ее преданный и чуть строгий взгляд. И Саньке хотелось убитымлежать на снегу, а чтоб она взглянула. Ранили чтоб прямо в сердце, вотсюда, и Санька осторожно поднял руку и прижал к груди. И как ответ живой -кольнула булавка. Как самое ясное, как самое верное "да".

- А к чертовой матери, - сказал Санька вслух, - не забыть бы дело:Унтиловка, Головченко, Федору.

Санька шагнул с мостков и побежал догонять конку. Он, запыхавшись, селна лавку, а вокруг выл, скрежетал мерзлым железом хлипкий кузов вагона.

В углу у дверей чинно сидел молодой квартальный в новенькой шинели.

- С рубля не будет! Как хотите! - мотал головой кондуктор. - Тольковот сдал. - Кондуктор орал, чтоб было слышно.

А Санька держал перед собой серебряный рубль.

Квартальный привскочил, он шагнул к Саньке и звонким, вежливым голосомсказал через вой вагона:

- Разрешите выручить из неудобства. - Он хлестко шнырнул на лавкуновенький портфельчик, отпахнул полу шинели, полез в карман брюк.Квартальный улыбался и сочувственно и почтительно. Он с удовольствиемдержал в белой перчатке но венькое, тугое кожаное портмоне.

- Не надо, благодарю вас, - хмуро сказал Санька, но голоса его неслышно было за треском конки. - Без сдачи! - крикнул Санька и сунул рубль вруку кондуктора.

Они все стояли, их стукало на ходу друг о друга, и они почти неслышали, что говорили.

Кондуктор передал рубль квартальному, квартальный укоризненноулыбался, глядя на Саньку. Он вынул пятак из кошелька, дал его кондуктору,а затем натаскал серебра из кошелька.

- Пожалуйста: восемьдесят и пятнадцать - девяносто пять, - и он набелой перчатке, как на блюде, протянул Саньке деньги.

Санька взглянул в глаза околоточному: глаза были обиженные иприветливые.

- Пожалуйста, это ваши деньги, - громко сказал околоточный. - Рр-а-диБога, не беспокойтесь.

- Спасибо, - сказал Санька и опустил мелочь себе в карман, - очень вамблагодарен, - крикнул Санька, боясь, что квартальный не расслышал.Квартальный козырнул с улыбкой, хотел шаркнуть, но его тряхнуло, и он сразмаху сел на лавку.

Санька повалился на свою, и они оба рассмеялись.

- Стрелка, - ленивым басом прохрипел кондуктор от двери.

- Но, понимаете, можно головой стекло разбить, - сказал квартальный.

- Что?- крикнул Санька. Квартальный пересел рядом с Санькой, бок обок, и крикнул в ухо:

- Вот так, извините, боднешь в стекло башкой, и кто отвечает?Особенно, если до свадьбы не успеет зажить? А? Скажем, завтра свадьба...Вот как у меня. - Санька глянул на квартального. - Вы презираете, можетбыть, полицию? Но для женщины... - В это время конка стала, оборвалсяскрип, и громко, на весь вагон, слова ударили "для женщины"...

- Разъезд! - сказал кондуктор и вышел. Санька боялся, что кто-нибудьвойдет и увидит, как ему в ухо говорит квартальный.

- Вы бы согласились умереть для женщины? Правда? Все б согласились?

Санька хотел сказать: "Лучше умереть, чем это" Но глянул в глазаквартальному, и остановились слова. И Санька утвердительно мотал головой

- Если б она мне сказала: "Виктор, будь офицером", я бы... Конка соскрипом дернула, и Санька не слыхал конца, но все глядел в глазаквартальному и мотал головой:

- Да, да

Дверь взвизгнула, обмерзшая баба втиснулась, прятала кошель, ворошаюбки.

- Позвольте представиться, - встал квартальный, - Виктор Вавич! -Виктор сорвал перчатку и протянул руку.

Санька привстал и пожал руку квартальному, и тут только вспомнилоколоточного из Петропавловского участка.

- Слушайте, Бог с вами, - сказал Санька. Он встал и наклонился ксамому уху Вавича, держа его за руку. - Бог с вами, а я с полицией незнаком, - и Санька с силой придавил его руку.

Виктор повернулся и, дернув дверь, выскочил из вагона.

Санька смотрел Виктору в обиженную спину. Входили новые люди, дули вруки, колотили нога об ногу, и Саньке хотелось, чтобы опять вошелквартальный - помириться? подраться?

- Все равно сволочь, - сказал Санька в треск конки, повернулся и сталногтем процарапывать изморозь на заиндевевшем стекле.

"Может, и рубаха-парень, да зачем лезть в приятели?" И Санька вспомнилпесенку:

Сидел я на скамье,

Со мною мой приятель.

Ах, так его и так, -

Квартальный надзиратель.

И Санька улыбнулся и весело оглядел весь вагон.

Санька вышел. Скрип саней, извозчичий звон и "эй" после визга конкиприятной музыкой поласкали уши.

Санька нащупал в кармане Алешкины деньги, и снова холодок дохнул подгрудью. Санька поднял голову и зашагал крепким шагом. Дыхание поднималогрудь. "Прикладом в морду, - и тогда мы все одни..." Значит, непременно,непременно надо, чтоб это было, - и тогда пойдет дым. Что-то жуткоетолкалось Саньке в грудь и сбивало дыхание.

"Трушу, что ли?" - вдруг мелькнуло в голове. И Санька сжал брови.

Заткнись

- АННА Григорьевна - вам! - Горничная протянула сложенный вдвое клочокбумаги, дрянной, замусоленной.

Анна Григорьевна тревожно вскочила, свезла набок бархатную скатерть,выхватила из рук Дуняши бумажку, развернула

И читала, держа Дуняшу за руку. Дуняша глядела в пол. Незнакомым,прыгающим почерком было написано карандашом: "У меня тридцать девять,отсюда гонят. Посоветуйте, родная, как? Простите мне все, все. Башкин".

- Он ушел? - крикнула Анна Григорьевна.

- Мы здесь находимся, - ответил спокойный голос из прихожей, и АннаГригорьевна рванулась вперед.

- Откуда?

- Номера "Ман-репа". Здравствуйте, мадам. Очень просто, что неудобно.Может, зараза какая. Жильцы опасаются. Все же знать надо - не больница, аномера, - и человек назидательно покачал головой. - Ответ будет?

- Скажите - сейчас, сейчас буду. Давно? - Анна Григорьевна совалачеловеку в руку двугривенный. - Третьи сутки с этой ночи пошли.

Анна Григорьевна покраснела, на минуту сжала у груди руки, Поднялаброви над широкими глазами. Дуня захлопнула дверь.

Анна Григорьевна бросилась одеваться. Несколько раз в калошахвозвращалась к себе в комнату: деньги, термометр, одеколон и йод, йод! -непременно, на всякий случай, совала в ридикюль.

Анна Григорьевна остановила извозчика и тут спохватилась: куда ехать?Она нерешительно сказала, запыхавшись от страха, что забыла:

- Монрепа!

Извозчик отпахнул пригласительно полсть.

- Мон-Репо, - надумалась Анна Григорьевна. - Как все слава Богу...

- Где господин Башкин?

Анна Григорьевна от волнения тяжело дышала грузной грудью.

На полутемной лестнице горел газ, и грязный номерной зло стукалоблезлой щеткой об пол. Жареным луком и помадой пахнуло из коридора.

- Боже мой, Боже мой, - шептала Анна Григорьевна, - в такой трущобетретьи сутки. - Она часто дышала, карабкаясь по крутой деревянной лестнице.

Она стукнула в дверь в конце коридора и сейчас же открыла. В узенькойкомнате рябые обои, замерзшее окно и койка - Анна Григорьевна только ее ивидела.

- Господин Башкин? - сказала она с порога. - Господин Башкин, я боюсьсразу, я с холода.

Башкин поднялся на постели, он сидел. Он протянул без слов впередруки, потом сжал их у груди и без слов зашатал головой.

- Боже мой, Боже мой! - крикнула Анна Григорьевна и, как была в шубе,кинулась к Башкину. - Милый мой, родной, что с вами?

Она обняла его за голову и целовала в темя, а Башкин плакал. Плакал, ився боль вытекала слезами. Он совсем лег на плечо Анне Григорьевне,прильнул щекой к бархату, а она, все еще задыхаясь, в неудобной позе,прибирала волосы с его лба.

"Вот ей сказать, сейчас сказать, - летало у Башкина в голове. - И такпросто, хорошо сейчас сказать! Все, не думая, не словами, а целиком, каконо есть, куском, как стоит в горле". Он представил со стороны, как лежитего голова на плече этой женщины, а он в этих слезах. И он испугался, чтоона сейчас отпустит его.

- Анна Григорьевна! - сказал Башкин. И голос сказал совсем не так, какнадо было, совсем не то, чего ждал Башкин, и он с испугом чувствовал, чтоотлетает, отлетает то, когда можно сказать. Он схватился цепкой рукой заплечо Анны Григорьевны и почувствовал, что теперь совсем, совсем пропало.

- Голубчик, вам неудобно, милый, вам же нельзя волноваться, - и АннаГригорьевна бережно опустила голову Башкина на подушку.

- Не могу, не могу! - горьким голосом говорил Башкин, он уткнулся вподушку, натянул по уши одеяло и плакал едкими, ржавыми слезами.

- Успокойтесь, успокойтесь, - шептала Анна Григорьевна и думала:"Дура, дура, валерианки-то, идиотка, не взяла! Ведь хотела".

- Доктор был? - спросила она, когда Башкин затих. Башкин не ответил.Анна Григорьевна осторожно поднялась. Пересела на стул. Башкин крепкоприкусил, зажал зубами наволочку.

Анна Григорьевна на цыпочках, осторожно переступая, двинулась к двери.

- Вы уходите?! - вскрикнул Башкин. Анна Григорьевна вздрогнула.

- Я вас напугала, простите. Какой я медведь! Я сейчас, сейчас.Голубчик, я вас не оставлю. - Она подбежала к Башкину и схватила его руку.- Сейчас, сейчас! - и она вышла из комнаты.

Башкин старался забыться, отдаться жару, уйти в болезнь; он закрывалглаза и слышал, как против его двери нетерпеливо скрипели половицы подшагами Анны Григорьевны и как у телефона кричал визгливый женский голос:

- Ну, думаете, как военный, так можете мене пули лить! Ну да! Ещебы...

И слышал, как потом говорила в телефон, тут, напротив его двери, АннаГригорьевна взволнованным, торопливым голосом. Башкин лег навзничь, закрылглаза и старался глубоко и ровно дышать и с радостью чувствовал, чтозасыпает.

Санька своим ключом отпер дверь, вошел, и хлопнул замок с разлета. Исейчас же у дверей столовой мать зашикала, замахала рукой.

- Тише, тише, ради Бога! - и вслед за тем вошла в прихожую, шепчась сдоктором Вруном. Дуня шла следом с почтительным, грустным лицом.

- Что, что? - спешным шепотом спрашивал Санька, придержав Дуню.

Дуня шептала, опустив глаза:

- Больного к нам в карете привезли. Знакомого. Пожалуйте, я подам! - исхватила с вешалки докторову шубу.

- Пожалуйста, звоните хоть ночью, - говорил доктор, - я сам приеду ипоставлю банки. Но повторяю: очень, очень истощен.

Анна Григорьевна сама закрыла за доктором дверь, осторожно придержавзамок.

- Кого привезли? - спрашивал Санька. - Кого?

- Башкин, Башкин, - и ужасно, ну, совсем ужасно, - Анна Григорьевназаторопилась. С содроганием трясла головой по дороге.

- А, ерунда! - сказал на всю квартиру Санька. Сказал с досадой, ссердцем. - Врет, как тогда с рукой.

Санька рывком бросил шинель на стул и громко зашагал в комнаты, находу чуть не кричал:

- Где он? Где он?

Санька вошел в спальню Анны Григорьевны. Электрическая лампочка былазавернута в синий платочек. Синий полусвет туманом стоял в комнате, и наширокой постели Анны Григорьевны, на белой подушке с кружевами,страдальчески закинув вбок голову, лежал Башкин. Анна Григорьевна сидела вногах на стуле и смотрела ему в лицо.

Санька, не умеряя хода, подошел к кровати и громко крикнул:

- Эй, вы!.. Опять с фокусами? Рука, может быть?

- Тише!.. Что ты? - вскинулась Анна Григорьевна.

- Да оставь, противно прямо! - Санька отталкивал мать. - Башкин! -крикнул Санька.

Башкин слегка дернул головой.

Анна Григорьевна ладонью старалась закрыть Саньке рот и всем тяжелымкорпусом толкала его к двери.

- Вот нахал! - крикнул Санька и, возмущенный, громко топая ногами,пошел в двери.

- Надька, Надя! - кричал Санька в столовой. - Смотри безобразие какое.Надька!

Санька с размаху злой рукой дернул Надину дверь. И стал. Стал вдверях, держась за ручку, поперхнувшись воздухом, что набрал для крика.

Таня, в той же шапочке с пером, сидела на краешке Надиной кушетки.Внимательно, с радостным интересом глядела на Саньку - прямо в глаза. Лампакрепким светом отсекла Танины черты, и они глядели как с портрета.

А против лампы - черный, плотный силуэт мужчины на стуле. Надянасмешливо поглядывала на Саньку, чуть запрокинув вверх голову.

- Входи, чего ж ты? - как старшая детям, сказала Надя. - Знакомься,это товарищ Филипп.

Филипп поднялся. Санька подошел, он выпрямился во весь рост и чинноподал Филиппу руку. Он боком глаза чувствовал, что Таня смотрит на нихобоих. Он старался против света разглядеть лицо Филиппа. Мужчины держалисьза руку молча, как будто пробовали друг друга. Две секунды. И Филипп первыйприжал Санькину руку и сказал тихо:

- Здравствуйте.

Санька поклонился головой и сказал:

- Очень рад, - глубоко вздохнул и стал оглядываться, куда сесть, - вэтой знакомой Надькиной комнате. Он сел на другой конец кушетки. Всемолчали.

- Можно курить? - спросил Санька и глянул на Надю.

- Что за аллюры? Не модничай, пожалуйста, - и Надя насмешливо кивнулавверх подбородком. - Чего ты там орал, скажи на милость?

- Да черт знает что, - начал Санька, начал не своим домашним голосом,а как в гостях. Таня с любопытством смотрела на него сбоку. - Черт знаетчто. Мама привезла откуда-то этого кривляку.

Санька обратился к Тане:

- Это ведь все комедия, он даже умрет нарочно. И отпеть себя даст. Нагрош не верю.

Таня глядела в глаза Саньке и слегка улыбалась, и Санька знал, что неего словам.

- Это пошлый шут, - продолжал Санька и ждал, чтоб Таня сказала слово.- Это человек, который сам не знает, когда он врет и когда...

- Дайте и мне папиросу, - протянула руку Таня. Санька жал пальцемкнопку и впопыхах не мог открыть портсигар.

- Ну, Брун выслушал, - учительно сказала Надя, - несомненноевоспаление легких, так что ты заткнись.

- Так о чем вы говорили? - обратилась Таня к Филиппу, не глядязакуривая от Санькиной спички. - Вы что-то очень интересное рассказывали.

- Да, - сказал Филипп и провел рукой по волосам, - так мы, говорят,гайками вам стекла в мастерской поразбиваем и вас, говорят, оттуда, какбаранов, повыгоняем. Самый, знаете, темный цех - котельщики.

Филипп обратился к Саньке.

- Им люди говорят - бросьте дурить. Это все в руку провокации. Прямонемыслимо, до чего остолопы. Да нет! - Филипп встал. - Нет же, я говорю,если бы то одни провокаторы, а то ведь хлопцы, свои же, ведь он, дурак, насовесть верит, что кругом самые его враги заклятые. Мы - то есть это:механический цех. - Филипп, наклонясь, ткнул себя в грудь и по очередиоборотился ко всем.

- Но вы пробовали объяснять? - сказала Таня. - Ведь вы говорите: непоймут, а почем знать, - а вдруг.

Филипп хитро улыбнулся и вдруг сразу присел на корточки перед Танинымиколенями.

- Во, во как пробовали, - он тыкал пальцем себе в лоб над бровью.

- Что это? - Таня брезгливо сморщилась. Филипп сидел с пальцем у лба.Таня взяла за виски Филиппа обеими руками и повернула его голову к лампе.Наденька, прищурясь, глядела насмешливо из угла. Санька, глядя в пол,старательно доставал из брюк спички. - Пластырь какой-то... - сказала Таняи отняла руки.

- Да, - сказал с победой Филипп, - да.. Вот оно какой у них резон:дюймовой заклепкой в лоб. - Филипп стоял спиной к Наде и сверху глядел наТаню, ждал.

- Ну, - сказала спокойно Таня, - значит, вы неудачный оратор. Дайтемне огня, - и Танечка потянулась папироской к Саньке.

- Как? - обиженно крикнул Филипп.

- Да так, - говорила Танечка, раскуривая папиросу, - потому что не выих убедили, а они вас. И, кажется, основательно. - И Таня усмехнулась.

Санька небрежно глянул на Филиппа и отвалился на спинку кушетки, выдулклуб дыма.

- Довольно этой ерунды, - сказала строго Наденька. - Не за тем мыздесь. Дело все в том, - и ты, Санька, пожалуйста, слушай и не болтай, -дело в том, что сюда приедет кое-кто из товарищей. Положение ихнелегальное. Поняли?

Филипп сел на стул. Он слегка потрагивал розовый пластырь на лбу.

- За ними следят, - продолжала Наденька; она обращалась к кушетке, гдесидели Таня и брат.

- Ну, так что? Квартиру? Так ты прямо и говори.

- Я прямо и говорю. Нужна только не квартира, а квар-ти-ры! - ИНаденька прижала ладонью стол отцовским жестом. - Одной из этих квартирбудет наша, другую, надеюсь, предоставит Татьяна. Об остальных - знатьлишнее. Эти товарищи будут часто менять квартиры. Паспорта у них есть.

Филипп упер локти в колени и, глядя перед собой, качал головой в тактНаденькиных слов.

- А можно поинтересоваться, - насмешка легкой рябью бежала по Танинымсловам, - эти особенные товарищи имеют отношение к тому, что говорил...оратор? - И Таня послала ручкой в сторону Филиппа. Филипп выпрямился настуле и, оборотясь, весело улыбался Тане.

- Ну а как же? Для этого...

- Да, имеют, - перебила Филиппа Надя

- Ну ладно, - сказала Таня и ткнула окурок в пепельницу. - Я иду.

Она поднялась. Поднялся и Санька. Таня пошла к Наде в угол, Филиппследил за ней глазами, поворачивался на стуле Санька быстро вышел и заперза собой двери. Не мог, никак не мог попрощаться, вот так, после всейерунды, ерунды такой! - шептал Санька в коридоре. Он слышал из гостиной,как вышла Таня от Нади. Одна, одна вышла.

- Нельзя, нельзя так! - шептал Санька.

Он сел на стул и сейчас же встал опять. Сел, чтоб отдохнуть. Таня былав прихожей.

Санька вышел из гостиной, он видел, как Таня надевала пальто, непомог, не поддержал, а рывком снял с вешалки свою шинель и быстро напялил,схватил фуражку. У Тани завернулась калоша, Санька рванулся помочь.

- Спасибо, готово, - сказала Таня спокойно, дружелюбно.

- Я с вами пойду! - сказал Санька. Сказал срыву. Он знал, что красный,что слова вышли лаем, но было уже все равно, - и он, не дыша, глядел наТаню.

- Идемте! - весело и просто сказала Таня. От этого еще глупейпоказался Саньке его лай, и он покраснел до слез, а сердце уже легкобилось, несло вперед.

- Саня! Саня! - шепотом звала из столовой Анна Григорьевна. - Выидете, зайди в аптеку. Спроси: "для Башкина". Не забудешь? Есть у тебяденьги?

- Непременно! - Саньке так было радостно, что Анна Григорьевна сказала"вы идете". - Хорошо, мама, непременно, - говорил Санька и не мог сдержатьулыбки, она судорогой рвала губы.

Он шел рядом с Таней по лестнице, и вот та площадка, где он прижималризу. Санька чувствовал, как таяло каждое мгновение, мгновение с ней. Надосказать, надо самое большое сказать, надо все сказать. И Санька давилсямыслями и не мог выговорить слова. И все слова казались банальными. "Молчукак болван", - торопился Санька. Он распахнул Тане дверь на улицу. Таняпрошла и задела Саньку плечом, - Санька так мало места оставил для прохода.

- Татьяна... Я не знаю, как по отчеству?

- Таня просто, - сказала Танечка. Сказала серьезно и не посмотрев наСаньку.

Как удар колокола услышал это Санька, как сигнал.

- Я вот хочу сказать, Таня, - начал Санька и перевел дух, - я вам всехочу сказать, Таня.

- Говорите все, - опять серьезно сказала Танечка и строю глядела впанель перед собою.

- Вы знаете... - Санька осекся, он не знал, с чего начинается все, ибоялся: вдруг этого всего нет, нет совсем, а только ему кажется. - Знаете,Таня, это ерунда, что говорит Филипп.

Ерунда... - Санька злился, что он не то говорит. - Все вздор.Понимаете, сущий вздор, - с сердцем сказал Санька.

Таня боком глянула на Саньку серьезным, чуть грустным взглядом.

- Вы далеко живете? - спросил Санька.

- На Дворянской.

- Близко. Страшно жаль!

- Почему же с таким отчаяньем? - спросила Таня без насмешки.

- Я вам не успею сказать, всего не успею сказать. Всего. Понимаете? -Санька помолчал и все шел, стараясь попасть в ногу с мелкими шажками. -Свернемте сюда. Вот сюда.

Таня повернула за угол.

- Вы знаете, - начал Санька (они шли по пустой боковой улице), - вызнаете, все, все это чепуха. Потому что - могли бы вы за это умереть,Танечка?

Немного струсил, что сказал "Танечка". И чтоб можно было, чтобы прошло"Танечка", Санька вдруг заговорил с жаром, с кровью:

- Понимаете - умереть? Нельзя же жить и не знать, за что умереть? Явсегда себя спрашиваю: а за что можешь? Можешь? - и Санька взглядывал вглаза Тане.

Она все так же серьезно глядела в панель.

- До самого света, до яркости, чтоб сиянием в глаза ударило, - иСанька видел, что Таня обернулась к нему, но он продолжал и глядел всторону, - чтоб вспыхнуло и чтоб знал, что это как никогда, раз в жизни - ичтоб с радостью умереть.

- Почему же умереть? - сказала Таня. Сказала серьезно, задумчиво.

И Санька знал, что нельзя останавливаться.

- Вот все равно. Надька думает, ей-богу, я знаю, что она думает, -Санька прислонился к Тане. - Она думает: "рабочие, рабочие!" Почемунепременно рабочие? Почему не все люди? Ну, понимаете, все, все... Почемурабочие соль земли? Они рабочие потому... потому что другого не могутделать, а то бы они были прокурорами, честное слово, Танечка. Ведь не то,не то, а вот надо, чтоб землетрясение, - и тогда всем одно... Смотрите,когда гололедица, со всеми тогда знаком. Я люблю, когда гололедица илистрашный туман. Когда ничего не видят, все ничего не видят.

Санька совсем близко шел к Тане, касаясь ее плеча, шел шаткойпоходкой, жестикулировал по пути.

- Мне странно, когда я знаю, наверно, - с жаром говорил Санька, - чтовот звездная и тихая ночь, и каждому хорошо, и всем говорить хочется, а всемолчат, топорщатся. Я прямо... ну, почему всем страшно говорить с прохожим?А я знаю, что вот всех пронзает, наверно пронзает, душа рвется... Вот,понимаете, в этом все дело. Я не умею объяснить.

- Я понимаю, - сказала Таня и обернулась всем лицом к Саньке.

- Но это не то, не все... я не могу всего сказать, я чепуху говорю, -Санька смело глянул на Таню, и первый раз они встретились глазами - в упор.И Таня сейчас же отвела глаза. - Вы знаете, Таня, я все думал... вот мыговорим, а ведь я тогда идиотом сидел, помните, на конке? - Таня едвазаметно наклонила голову ниже. - Танечка, мне хочется всю жизнь, все вамрассказать, - и Санька вдруг порывом взял под руку Таню. - Я никому нерассказывал, себе не рассказывал. Филипп - это ерунда, и пластырь тоже. Нев этом, не в этом дело. Он, может быть, умрет, но от злости, от злобы, отзависти, назло умрет. Я не про это...

И от Таниной руки, которую держал и грел в пальцах Санька, шлатеплота, через все сукно Санька чувствовал ее руку и знал, что сейчас,сейчас надо воевать, надо завоевывать, он не знал ее, не знал, какие мыслией нравятся, но знал, что все равно нельзя обрывать этой нити, она тянется,тянется.

- Понимаете, Танечка, - говорил с жаром Санька, - сегодня, перед вами,один квартальный в вагоне, - и вот душа, понимаете, душа, а я его облаял.Сказал, что не хочу. Потому что квартальный. Околоток. Танечка! Я так немогу... я хочу сказать все. Пойдемте в кабак. Ей-богу, в кабак, я выпью. Итам интересно.

- А так вы не можете? - спросила серьезным голосом Таня. Они стоялипод ручку на углу той самой Дворянской, где жила Таня.

- Не могу, - выдохнул Санька.

- Пойдемте, - сказала Таня, - если вам надо... чтоб все.

Санька повернул Таню и бойкими, веселыми шагами пошел к знакомому"тихому кабаку" - как называли студенты чинную немецкую пивную с водкой...

Санька все прибавлял ходу, крепко под руку держал Таню, и она легкопоспевала, не сбивая походки, - упруго и легко чувствовал ее сбоку Санька.Он ничего не говорил. Оставалось два квартала до пивной - и время! время!Санька до секунды знал время, пока все идет, пока не оборвется нитка, - ине умерял шаги Вот матовый глобус - фонарь молочный, туманный, и двеступеньки вниз Спокойный швейцар чинно поклонился у полированной вешалки Итолько ложечки побрякивали из дверей зала Было тихо, как в читальне, ишелестели газеты. Санька шаркнул и пропустил Таню в дверях. Таня вступила взал, и стертый серенький ковер принял лакированную ножку, и, опершись остойку, поклонился над салатами хозяин. Из угла от шахмат поверх очковглянул толстый немец, задержался и снова стал тереть коленки, глядя в доскуБесшумно прошел лакей и отодвинул стулья у столика под закопченной гравюрой

Таня спокойно прошла через зал и села к столу

- Вы что будете?- спросил Санька, наклоняясь к Тане

- Кофе можно?

- А мне, пожалуйста, коньяку "Мартель" и содовой Официант поклонился,хотел идти. Но Санька задержал его за рукав и в самое ухо зашептал

- И цветов, цветов, миленький, достаньте, хоть один цветочек!

Официант молча вынул часы и щелкнул серебряной крышкой. Кивнулголовой. Санька сел Время прошло, стукнула последняя секунда.Сердце ударило- вперед, как в детстве, когда товарищи толкали и надо было выйти идраться. Таня подняла глаза от салфетки и глянула. Глянула выжидательно,серьезно, как через стекла окон.

- Таня, знаете, - начал Санька запыхавшись, - мне иног да кажется, -ему ничего не казалось, но он уж верил, что каза лось, - мне кажетсяиногда, что вот я вам говорил умереть вот просто так, дома умереть Ну, вотпридет смерть, я думаю что даже увижу ее, как в двери войдет, я один иувижу - моя смерть! И тут уж неотвратимо и никакой отсрочки, ни секунды -просто, самая обыкновенная, как рисуют, - скелет, и прямо ко мне, такаяделовая, даже добрая, - ну, как гробовщики они, может быть, и хорошие люди,а закапывают - нет понимаете? А потом вот после меня - вот наутро такжебудет конка бренчать и нудно ворошиться улица, знаете:

Мамаша шла за керосином

Крестилась в воротах

И покатит, покатится вперевалку вся жизнь на этом шаре Вы понимаете,что пусть там война, пусть мир, но ведь чем дальше от меня, то есть от моейсмерти, то все это уменьшается, уменьшается в даль времени, и так одниволдырики на веках, и все в такую длинную слякотную дорогу вытянется Нукуда по ней можно приехать? - Санька перевел дух Он глядел на Таню, покаона принимала от лакея кофе, и думал, что она, как ей это? - Стерпимо это?- и спохватился: "Как я сказал - стерплю? А, все равно!"

- А вы что же хотели, - сказала шепотом Таня, - чтоб после вас всесгорело?

Санька не знал, как она думает Может быть, сгорело - красивей. Наминуту представил, как все горит ровным деловым пламенем, и, сам не ожидая,сказал

- Тогда еще хуже

- По-моему, тоже. Тогда прямо ужас. Никакой надежды, что хоть людидойдут. Глупо как-то. После нас - хоть дети наши

Таня опять глянула в Санькины глаза, глянула ближе и приказательней

Лакей неслышно подошел, поставил сифон и бутылку и, наклоняясь,тихонько шепнул Саньке

- Послано-с. Десять минут

- Да, да, я сам так думаю иногда, - сказал Санька всем воздухом, чтоостановил у него в груди Танин взгляд - Я знаю сегодня даже, мне хотелосьумереть на улице, в уличном бою, пусть застрелят - и прямо на снег. И чтобзнать за что, чтоб пусть это перейдет дальше, пусть из земли поднимется изкрови дух к небу И от меня, от нас к другим - как ветер по земле, повремени, как, знаете, Танечка, - Таня смотрела совсем близкими и настежьоткрытыми глазами в Саньку, - понимаете, Таня, чтоб все, как бумажныелоскутья, подняло и завило, и чтоб все встрепенулось, и чтоб, как деревья,каждым листком задрожало, зашумело

Санька не знал, дышал ли, пока это говорил Но вдруг понял, что вышлото. То, что надо. Он, не глядя на Таню, налил и одну за другой выпил трирюмки

- Дайте и мне рюмку, - сказала Таня

- Да вы прямо в кофе, - Санька налил в свою рюмку и опрокинул Тане вчашку. Сделал просто, верно, не дожидаясь ее согласия

Лакей поставил на стол стакан красная и белая розы Прохладно зеленелиголые ножки в воде

Таня поднесла к лицу и, наклонив глаза, шепотом сказала:

- Пахнут!

- Танечка! - сказал Санька.

Таня глянула на него - ей показалось, что крикнул.

- Танечка, я вам сейчас покажу одну вещь. Я вам ее не дам все равно низа что. Что вы ни скажете - все равно. Но вы скажите: "Можно, пусть будет!"

Санька быстро расстегнул пуговки сюртука и вынул булавку сфлорентийской лилией на конце.

Таня дрогнула, вытянувшись на стуле, огнем глянула на Саньку, опустилаглаза. Щеки стали красней. Чуть сдвинув брови, смотрела в чашку.

- Можно? - спросил Санька тихо.

Таня вдруг решительно подняла глаза, и Санька увидел, что глядит взрачки, и ничего не стало слышно, и, как двери, открытые в века, сталиперед Санькой широкие Танины зрачки, и на мгновение Санька закаменел. Иничего не стало кругом на миг - только зрачки, и временем пахнуло и голойземлей. И дух занялся в Саньке и гордо, и боязно. Миг - и прошло. Иулыбнулась Таня - как после сна утром. И Санька бережно спрятал за сюртукбулавку.

И все сразу стало опять слышно, и за спиной кто-то говорил задумчивымбаском:

- Ganz unmoglich, ganz unmoglich.[4]

- Все moglich[5], все, Танечка! Правда? - и Санька улыбался из груди, из сердца, и, весь красный, тянулся рукой чокнуться с Таниной чашкой.

- Пойдем! - встряхнула головой Таня. Она встала и медленной рукойвытянула из стакана розы. Она заплетала в застежку кофточки белую розу,другую положила на скатерть перед Санькой.

Кофий

ВИКТОР просунул руки в скользкие новые рукава, - шинель тонношелестела новой подкладкой. Застегнул на все пуговки тугие петли.Офицерская серая шинель. Галантно, по-военному, блестел из-под серой полыглянцевитый ботфорт. Виктор снова поглядел на часы. В гостинице бьшо ещетихо. Виктор продел под погон портупею, обдернул шашку. Натянул тугиеперчатки. Сел на стул. Было еще очень рано идти на вокзал.

- А вдруг там, на вокзале, по петербургскому времени - не такой час?Не может быть, конечно, чтоб на два часа разницы, но все равно.

Виктор вскочил и вышел в коридор. Швейцар в пальто внакидку громкоповернул ключом и толкнул сонную дверь. Ровной матовой изморозью подернулодома, тротуары, фонарные столбы. За этой кисеей спала синяя улица. Воздухне проснулся и недвижно ждал солнца. Виктор на цыпочках спустился скрылечка и осторожно зашагал по тихой улице. На перекрестке игрушечнойбукой спал, стоя, ночной сторож - набитые одежей рукава и толстая палка подмышкой.

Сзади звонко зацокали подковы. Бука повернулась, из-за ларька вышелгородовой, оправляя фуражку. Вавич оглянулся.

Серый рысак, далеко вымахивая ноги, шел рысью по мостовой, сзадимячиком прыгала, вздрагивала пролетка. Городовой не взглянул на Виктора, онобдергивал амуницию, выправлял шею и не спускал глаз с пролетки. Пролеткапоровнялась, городовой замер, вытянулся с рукой у фуражки, сторож сгреб сголовы шапку. На пролетке прямой высокой башней, как будто росла изсиденья, - фигура с маленькой головой.

Вавич узнал Грачека. Он все так же, без глаз, смотрел куда-то поверхплеча кучера. Вавич откозырнул. Пролетка проехала, и кучер с раскатомосадил рысака. Грачек, не оборачиваясь, поманил рукой. Вавич растеряннооглядывался. Городовой испуганно кивал Вавичу головой на пролетку.

Вавич побежал, прихватив шашку. Стал, держа под козырек, у подножки.Кучер спокойно перетягивал вожжи, выравнивая лошадь.

- Откуда? - спросил Грачек, не глядя, не поворачиваясь. Спросил глухимголосом.

- Из дому-с! - солдатским голосом ответил Виктор на всю тихую улицу.

- Врешь! - сказал Грачек. - Какого участка?

- Петропавловского! - рванул Виктор.

- Зачем же сюда в номера лазишь? - ровным глухим голосом бубнилГрачек.

- Здесь стою, в номерах "Железная дорога".

- Шарында, сюда, - сказал Грачек, не оборачиваясь, не поднимая голоса.Городовой со всех ног шарахнулся к пролетке. - Стоит у тебя тутквартальный?

- Так точно, стоят! - сказал городовой вполголоса и почтительно.

- Смотри у меня, рыбу ловить по чужим местам, - пробурчал Грачек.Пожевал скулами и красноватой щетинкой. - Пошел, - едва слышно прожевалГрачек, и пролетка рванула вперед.

"Боже мой! Хорошо, что не при Грунечке", - шептал Виктор. Он шелтеперь во всю мочь, чтоб скорей, скорей на вокзал, чтоб ближе, ближе иверней.

На фронтоне вокзала заиндевевший циферблат смотрел пустым кругом. Ниодного извозчика не стояло у подъезда.

Виктор боком, с опаской, скосил глаза на саженного городового, -наверно, не глянет даже, не то чтобы козырнуть. Но городовой расправился иприложил к фуражке руку. Виктор наскоро отмахнул рукой и побежал каменнымиступеньками. Гулко хлопнула за Виктором дверь в пустом каменном зале. Серыйсвет спал в углах. Мутно лоснился чистый плиточный пол. Массивные стрелкипод потолком куда-то вверх для себя показывали четверть восьмого. Виктор,легко шагая, прошел в зал "первого и второго класса". Из огромных окон шелматовый зимний свет, пустые скамейки отдыхали по стенам. Виктор осторожноогляделся на крашеных стариков, что подпирали карнизы. По желтому, едкомупаркету пошел в дальний угол. Сел, вобрал голову в плечи и полузакрылглаза.

"Так и буду сидеть, как каменный, как деревянный - до Грунечки, а неприедет... тогда... все равно, никуда, никуда не пойду, - и Виктор сильнейвдавился в спинку дивана. - Все, все Грушеньке скажу, как увижу, так иначну", - и Виктор зажимал веки, чтоб увидеть, как идет Груня.

Тяжело простукали где-то по плиткам каблуки с гвоздями, и вдругмелодичный звон, стеклянный милый домашний звон ласково закапал тихооткуда-то. Виктор открыл глаза, прислушался. Конечно: бросают ложки встаканы. И непременно женская рука бросает эти ложки. Виктор встал и,тихонько шагая, пошел через зал. Вот дверь, и за ней сверкнул посудой,белыми скатертями буфет. И за стойкой, у большого, как машина, самовара,барышня - белокурая барышня - бросала ложки в стаканы. Седым паромприветливо клубил самовар. Лакей бойко брякал судочки по столикам. Викторраспахнул стеклянную дверь и улыбнулся барышне. Она, подняв брови, гляделана квартального - где его видела?

- Мадмазель, могу просить об одолжении? - говорил Виктор. Он преданнои с мольбой глядел на барышню. - Вы меня очень обяжете! Могу просить -стаканчик чаю? Можно? Вы меня простите, может быть, я не вовремя?

Барышня на секунду замешкалась. Виктор улыбался влажными глазами.

- Присядьте, подадут.

- Ничего, я сам, сам. Не беспокойтесь.

Виктор со стаканом в руке уселся за самый близкий столик. Он неспускал глаз и жадно глядел на спокойные руки, как они привычным движениемраскладывали сахар на маленькие блюдца. За окном пропыхтел паровоз иругательным свистком загукал, зазудели стекла.

Двери буфета хлопали, входили железнодорожники, косились наквартального, наспех жглись горячим чаем. Виктор поминутно дергал часы изкармана. Уж чаще хлопали двери, и врывался гул и топот. Виктор решил встатьза десять минут до срока. Теперь часы совершенно не двигались, и Виктор сиспугом глянул на секундную стрелку, - а вдруг часы стали, опоздал,пропустил?

Виктор расплачивался за четыре стакана чая и в голове точно знал, гдесейчас стрелка часов, - секунды медленно сеялись через сознание. И, уж невзглянув на часы, Виктор за десять минут до срока встал и едва не побежал кдвери. Тот самый перрон, куда высадился Виктор полтора месяца назад, совсемдругим глазом взглянул на Виктора - свой перрон, и Виктор наспех огляделвсе: понравится ли Грунюшке? Люди подняли воротники, зябко вздрагивализатылками и топтались, чтоб согреться. Виктор часто дышал и не мог унятьщеки, чтоб не горели. Виктор ходил по перрону и считал шаги, чтобы забытьпро время, но все равно знал без ошибки, сколько осталось, и кровь безспроса колотила и колыхала грудь. И вдруг все двинулись к краю и уставилисьвдаль.

Виктор увидал вдали высокий черный паровоз, - везет, везет Груню, - ипаровоз прятал за спиной вагоны, чтоб никто не видел, что везет. Он рос,рос, не замедляя хода, загрохотал мимо навеса, и замелькали окна передВиктором, и Виктор быстро, ударом, бросался взглядом в каждое окно, едвапереводя дух. И оттуда чужие, ищущие глаза мелькали мимо, мимо. Груни небыло. Поезд мягко осадил и стал.

Толпа облепила вагоны - прильнула, носильщики бросились в двери.Виктор за спинами людей прошел вдоль состава. Чужое, как черная каша,вываливалось из вагонов.

Виктор бросился назад. Густая толпа, чемоданы, узлы затерли, потопили.И вдруг что-то родное мотнулось среди голов - Виктор не знал: затылок ли,шляпа или раскачка походки, - скорей угадал, чем узнал, и рванулся,разгребая толпу. Все испуганно оглянулись, искали глазами, кого ловитквартальный, - и вот испуганные глаза Груни. Виктор сбил коленом чей-тоузел, визгнула собачонка под ногами, и вот! - вот Грунина теплая, мягкаящека. Виктор не видел, как смеялась публика, благодушно, радостно, послетревоги, - Виктору слезы застлали глаза. Он ничего не говорил, а держал совсех сил Груню. Толпа обтекала их. Носильщик прислонился чемоданом к стене,ждал.

- Пойдем, пойдем, - волок Груню Вавич. И публика, смеясь, уступаладорогу.

Вавич тянул Груню в буфет, на то место у стойки, у самовара. Онблестел глазами на барышню, он огородился Грунечкиными корзинками.

- Теперь кофею, хорошего кофею, хорошего-хорошего, - говорил Викторбарышне и тер руки так, что пальцы трещали. Барышня улыбалась.

- Не надо пирожков, Витя, у меня ватрушки тут, - на весь зал мягко игромко пропела Груня и весело закивала барышне, как своей.

Напротив у столика закутанные ребята во все глаза пялились на Виктора,оборачивались и о чем-то спрашивали мать.

- Какой ты шикарный, - сказала Груня, и Виктор незаметным движениемпоправил сбившуюся фуражку и не мог собрать лица: улыбка растягивала губы,распирала щеки, и легким поворотом головы приосанился Виктор.

Яблоко

КОГДА Таня затворила за собой дверь, Филипп глянул на Наденьку.Наденька, чуть сощурясь, смотрела сквозь табачный дым, смотрела пристальнона Филиппа. И сразу тугая мысль, как ремень, стянула Филькину голову. Онвстал со стула, мотнул шеей и запустил руки в карманы. Прошелся в угол иназад, все глядел по верхам стен. Наденька молчала.

- Ну-с, - тихо сказал Филипп и остановился, глядя в пол.

- Что ну-с? - звонко, твердо сказала Надя.

- Надо решать, - хрипло сказал Филипп.

- Давно бы пора, - сказала Надя, сказала почти зло и вдруг заговориласкорым мягким, деловым голосом: - Ведь могут и завтра, Филипп, завтра,когда угодно, приехать, надо же обрисовать положение, - Наденька сделалажест шире, чем надо, - ведь придется предложить какое-нибудь решение, тоесть что именно сейчас делать. Выступить - так надо же, понимаете, Филипп,подготовить, - и Надя говорила то, то самое, что только полчаса назадговорил Филипп, что надо подготовить летучий митинг в заводе, во дворе илив литейной, и дать выступить приезжим.

Надя смотрела серьезными, убедительными глазами и все говорила. Филиппсверху, из дыма, из темноты, глядел и видел: старается, старается. И незнал, когда сказать слово и какое. А Надя все говорила, уж второй разговорила то самое на другой лад.

- Время такое, что надо быть готовыми... И Филипп не мог вытерпеть:

- Все, все это решим. Нынче. С ребятами. С Егором. От вас выйду - итого. Вам чего же хлопотать?

Наденька опустила глаза, осеклась. Еще попробовала, потише голосом:

- Я говорю, что все... все может быть...

Замолчала. Совсем в стол уставилась. Филипп тянул, раздувал папиросу.И вдруг увидал, что это слезы, - слезы капают на синюю бумагу, на стол, иэто они тихонько стукают в тишине, едко, как первый осенний дождик встекло.

"Сделать вроде не видел, - подумал Филипп. - Сказать что? Обидишь". Онеще полуверил - не кажется ли?

И вдруг в дверь стукнули легонько, дверь отворилась, и с порогатревожным шепотом заговорила Анна Григорьевна.

Надя вскинулась вверх, в темноту абажура.

- Простите, пожалуйста! Надюша, я пойду в аптеку. Санька провалился,не хочу будить Дуняшу; прислушивайся, милая, там больной; оставь дверьоткрытой.

- Позвольте, я, - с жаром сказал Филипп. Он шагнул к Анне Григорьевнеи даже шаркнул ногой: - Поздним временем, зачем же? Которая аптека?

- Очень любезно, спасибо, спасибо, - шептала Анна Григорьевна, - вотрубль двадцать, скажете... - И Анна Григорьевна пошла за Филиппом вприхожую.

Когда Анна Григорьевна вернулась, Надя сидела над Башкиным. Сидела,уперев невидящие широкие глаза в это лицо с толстыми запекшимися губами.Башкин спал в жару. Высоко поднятые брови стояли удивленным углом. Отсинего света кожа казалась молочной и тонкой. Больной часто и жарко дышал.

- Сорок и три, я сейчас мерила, - шепотом сказала Анна Григорьевна.

- Как это ужасно! - сжав зубы, сказала Надя. - И главное, как глупо!Глупо!

Анна Григорьевна сбоку глянула на дочь. Ничего не сказала. Взяла состолика пузырек и поднесла к лампе.

Башкин полуоткрыл глаза. Он глядел из щелки век невидящими блестящимиглазами.

"Наверно, во сне меня сейчас видит, - подумала Наденька, - пусть такуюувидит".

И Наденька сильными, жаркими глазами уперлась в Башкина. Требовала,велела. Башкин с минуту глядел неподвижно и потом застонал, заворочалголовой. Анна Григорьевна встрепенулась.

- Пить, - прошелестел голосом Башкин. И Наденька вскочила, схватиластакан. Она приподняла голову Башкина за потный затылок и приладила стаканк губам.

- Не надо много, - шептала Анна Григорьевна. Она смотрела, как ловковзяла Надя голову Башкина и как гибко держала стакан. Башкин несколько разглотнул и поднял глаза. Надя увидала, что теперь он видит ее наяву. Башкинулыбнулся. Приятной тенью прошла улыбка. Он глотнул пустым ртом.

- Яблока можно? Очень хочется... яблока, - сказал Башкин и улыбалсясонной, детской мечте.

В прихожей коротко позвонили. Анна Григорьевна заторопилась мелкимишажками.

- Вот спасибо, - слышала Наденька. - Не заперто было внизу? Изапыхавшийся голос Филиппа говорил, победоносный, довольный:

- Аккурат я только наверх забежал, внизу, слышу, швейцар запирает, исвет погас.

И вдруг Наденька вошла в прихожую, красная, нахмуренная, полуоткрыврот:

- Яблоко! Яблоко сейчас же купите! Сейчас же! Анна Григорьевнасмотрела, подняв брови. Наденька крикнула в лицо Филиппу:

- Яблоко сейчас же!

Филипп с ��спугом глядел на Наденьку. Глядел секунду в почерневшиеглаза. И вдруг Наденька резко повернулась, сорвала свою шубку с вешалки,проткнула мигом руки в рукава и без шапки бросилась на лестницу.

- Не надо ничего, я сама, - сказала она в дверях, и заплетались губы.

Анна Григорьевна сунула Филиппу в руку Надину шапочку, испуганнойголовой закивала на дверь в темную лестницу. Филипп дробью застукал погулким ступенькам.

Наденька старалась ключом открыть парадную дверь. А Филипп в полутьметыкал ей шапочку.

- Да наденьте же... глупость ведь... мороз же... мама велела. Дуростьведь одна.

А Наденька спешила и не попадала ключом и шептала:

- Не надо мне... ничего не надо, - и отталкивала шапочку локтем.

- Да не назад ведь нести, - сказал Филипп, - надела, и всего.

И Филипп вдруг своими руками надел Наде на голову шапку, надел плотнои пригладил. Наденька вдруг откинулась в угол, слабо сползла спиной, иФилипп услышал: плачет, плачет; всхлипывает и глотает слезы.

- Да брось, дурость это, дурость, ей-богу, - шептал наугад Филипп игладил Надину шапку - мягкую, ласковую. - Брось, не надо, ну чего? Вселадно, - говорил, как попало, Филипп, и под рукой клонилась Надина голова.Наденька уперлась лбом в плечо Филиппа, и он чувствовал, как вздрагивает ееголова от плача.

Кто-то затопал снаружи, стукал ногами, скреб о ступеньку снег.

- Отворяйте, - шепнула Наденька, сунула Филиппу ключ. Филипп мигом,живой рукой ткнул ключ и повернул два раза.

Андрей Степанович посторонился, чтоб пропустить выходящих, Надя безслов кивнула отцу.

- Ты скоро? - спросил Тиктин.

- Яблоки куплю и назад, - крикнула Надя. Вышло, как в театре, громко ис дрожью. - Идемте, - сказала Надя тихо Филиппу.

- Зачем? Давайте я сбегаю, а вы обождите, - сказал Филипп и прыжкамиперебежал дорогу: на углу светил ларек.

Надя вернулась. Она прошла мимо отца в двери. Пошла по лестнице всескорей и скорей.

- Куда ж ты? Надо ж подождать, - громко сказал в пустую лестницуАндрей Степанович.

- Ничего не понимаю, - сказал Андрей Степанович, передавая АннеГригорьевне в прихожей пакет с яблоками.

- Для больного, для больного, - сказала Анна Григорьевна и сделаластрогое лицо. - У нас больной. - И Анна Григорьевна с морозным пакетом вруках на цыпочках пошла в кухню.

Стенка

КАК назло стоял ясный полный месяц на небе. Не смахнуть, не стереть.Заслонить нечем. Морозная ночь тихо застыла в небе. Снег хрупко шумел.Филипп, как в воде, шел по колено в снегу задами, мерзлыми огородами.Далеко звонко лаяла одинокая собака. Филька брюхом перевалил через мазаныйнизкий забор. Стукнул реденько семь раз в темное стекло. Чуть скрипнуладверь, и голос:

- Филька!

В комнате было густо накурено, соломенные стулья стояли вразброд. Егорхмурился, ерошил жирные волосы с проседью.

- Только ушли. Триста штук, - Егор ткнул носком под кровать.

- Ну как? - вполголоса спросил Филипп.

- Вот то-то, что как, - и Егор сердито поглядел на Филиппа. - Как?Как?

- Дельно все же? - сдержанным голосом сказал Филипп.

- И дельно, и все есть, а чего надо, того нет.

- Чего?

Егор молчал, загнул в рот бороду, кусал волосы.

- Крика нет! Вот чего надо. Все есть, как по книжке. На вон, читай, -и Егор кивнул головой на стол.

Филипп взял бумажку. Печатными лиловыми буквами четко было написано:

"Товарищи рабочие! Товарищи котельщики!

Знайте, что забастовка котельного цеха нарочно вызвана темными силамиреакции, капиталистов, ваших хозяев и их верных псов - полиции и жандармов.Провокаторы пускают слухи, что на товарищей котельщиков все цехи, всерабочие завода смотрят как на последних людей, что их горе для всех чужое.Эти слухи подхватывают малосознательные товарищи и повторяют то, что имвнушает провокация. Хозяева и охранка знают, что рабочие копят силы,организуются шаг за шагом, чтобы дружным усилием сбросить гнет рабства,чтоб добиться лучшей доли. Охранники боятся, чтоб не выросли силы рабочих,и хотят найти повод, чтоб разбить эти силы, пока они еще не окрепли,поселить вражду среди рабочих, вызвать забастовку слабой группымалосознательных товарищей. А потом жестоко расправиться, смять, разбить ирастоптать молодой росток пролетарского движения, бросить в царские тюрьмытех, кто опасен царю и капиталистам. Товарищи! Не поддавайтесь провокации.Забастовщики играют в руку хозяевам и охранке.

Да здравствует единение рабочих!

Да здравствует единение пролетариев всех стран!

Н-ский Комитет РСДРП".

- Вот, сукиного сына, - сказал Егор, когда Филипп поднял глаза отбумажки, - вот: надень валенок на кол и звони.

- Так что ж теперь? - спросил Филипп, с испугом спросил и хотелпоймать глаза Егора.

- Что? Ждать нечего, надо, чтоб с утра было по всему заводу. Все одно.

- Раньше утра будет.

- Что зря-то... - и Егор отвернулся.

- Давай, - сказал Филипп и встал. Встал прямо, как разогнуласьпружина.

Егор нагнулся и взял из-под кровати сверток.

- Ты как же? Смотри, - и Егор пошатал головой, - по всем стенкамгородаши, стерегут завод, что тюрьму, туды их в дышло. Гляди.

- А! Я уж знаю, каркай тут, - Филька досадливо сморщился. - Ну ладно.Пошел я.

- Ни пера тебе... - бормотал Егор, по коридору шагая за Филиппом.

Филипп вышел. Огляделся. Ночь стояла на месте. Все так же лаяладалекая собака.

Снег сладко щурился на луне, и темными каплями шли Филипповы следы отзабора. Филипп перелез и, ступая в свои следы, пошел по пустырям. Шелнеторопливо, не оглядываясь. И, только когда вошел в твердую тень впереулке, стал и прищурился на пустырь. Спокойно млел белый снег и,казалось, тихо дышал, поднимался. Филипп круто повернулся и бойкими шагамипошел теневой стороной. И как захлопнулась дверка внутри - и ноги сталиповоротливей. "Плакала тут, в плечо", - и Филька дернул, тряхнул правымплечом. Нахмурился, поддал ходу. Сказал: "до утра будут". Так будут...Перерваться! Заводская стенка - та, значит, что к пруду, в тени вся. А вту, что к площади, бьет в нее луна, мажет светом. И Федька остался взаводе, забился куда-нибудь, они уж, мальчишки, знают, знают, черти: когданадо, не сыщешь, - его как ветром сдуло. Теперь надо швырнуть всю этумузыку через забор и чтоб упала в угол, а Федька подберет, как уговорено.Рассует, расклеит всюду... А вдруг проспит, как сукин сын? И Филипп сжималчелюсти так, что играл живчик в скулах. Провалит мерзавец - и стыд и вдураках: похвастал.

За заводской стеной белыми шарами таращились электрические фонари.Филипп издали видел, как у ворот копошилась черная кучка городовых. Филипппошел проулком в обход площади. Две собаки залились бешено, лезли,карабкались со двора на низкий забор, и вмиг весь проулок зазвенел от лая.Филипп стал в тени, стоял, не шелохнувшись. Глядел вперед, в проулок, гдебелел открытый снег. Две черные фигуры вышли из-за угла. На белом снегустояли, как вырезанные, городовые. Они постояли и двинулись вдоль проулкапосреди дороги. Собаки наддали лаю. Филипп видел кругло одетых городовых, вваленках, уж в двадцати шагах от себя. Филипп осторожно передвинулся кзабору и лег. Он вытянул из-за пазухи сверток и сунул рядом в снег.

"В случае чего - я пьяный", - решил Филипп. И вдруг пес перескочилчерез заборчик и бросился на городовых. Другой! Машут ножнами. Вертятся.Филипп вскочил, поднял сверток и, легко шагая, быстро пошел под забором. Онпрошел городовых, не оглянулся, видят ли, он спиной знал точно, где они, иза лаем сам не слышал своих шагов.

"Вот он, вот поворот, пять шагов".

Филипп не побежал, хоть просили ноги; Филипп прошагал эти пять шагов иобтер угол плечом, когда повернул, - и тогда дал волю ногам. В три скачкаспустился к пруду. Пруд с талыми берегами парил теплой, грязной водой.Туман важно висел над прудом, перемывался в лунном свете.

"Теперь берегом, вали берегом", - гнал себя Филька.

Заводская труба торчала из-за косогора, черным чучелом в темном небе."Теперь в самый конец, в конец темной стенки". Филипп осторожно выползал,он глядел что есть мочи на темную стену, а она стояла черной дырой, и воттут, может быть, прилеплен к ней черный городовой. Три, может быть...полдюжины...

"Пойти прямо к стенке, не дойдешь - схватят. Выйдут, как из стенки, -и готов... Не ведь с холоду заходят, затопочут ногами. Услышу!" Филиппслушал, лежал в снегу, часто дышал, не было холодно, он не почувствовалтела, хотелось только стать меньше, чтоб не видать было, и глядел, гляделна черную стенку.

Стенка молчала.

В переулке еще брехали собаки и мешали слушать. Прошло много времени,стало резать, слезить глаза, - стенка молчала. "Подбежать? - подумалФилипп, и на миг стиснуло дыхание, натуга пробежала в ногах. - А вдруг...Нет!"

Филипп опустился вниз, отдышался. Пошел, неслышно шагая, дальшеберегом, туда, где конец стенки, где с двух сторон темный угол. Не тот, чтоуговорились с Федькой, а другой по той же стенке. Филипп выполз наверх;теперь ему было видно вдоль всю стенку, видно было, как резким отвесом шелугол и ясно обозначилась черная фигура. Фигура двигалась вдоль стенки: ясновидать - сюда идет. Дошел, вот дошел до этого угла и исчез. Повернул вдольдругой стены. Филипп больше ничего не думал и не знал, дышал ли. Он яснослышал, как скрипел снег у городового под валенками. Городовой мог всякуюминуту повернуть назад, а сейчас - спиной. Еще отпустить? И вдруг Филиппподнялся и пошел, пошел в шаг городовому большими саженными шагами, - вотсемь шагов - и побежал меленько, скоро, мышью, вдоль стены, к дальнемууглу, что условлен с Федькой. Он не добежал и швырнул пакет через стенку, -рука сама махнула, не чувствовал веса, - и, отвернув от стенки, опрометьюбросился к откосу, к пруду. И сразу несколько свистков пронзительнымгрохотом затыркали сзади. Филиппу где-то далеко они отдались, головашумела, и Филька мчал топким, склизким берегом над самой водой.

Он слышал, как сзади заохали испуганным и ярым духом:

- Стой! Стрелять буду!

Филипп пробежал еще. Стал на миг, еще пробежал. Хлопнул выстрел, какраскупоренная бутылка.

Филипп лег на тонкий ил. Скатился в теплую воду. Тужурка пузыремвздулась вокруг него. Дальше, вглубь, пятился Филипп в черную воду. Онприкрыл лицо шапкой и уткнулся в жидкую грязь. Шаги скрипели ближе, иближе. Филипп не дышал, вытянулся, и только голова все сильней, сильнейвдавливалась в мокрую землю.

- Вот сукин сын, скажи ты, - задохшимся хрипом говорил голос, изамедлились шаги.

Но уши не хотели слышать. Замер слух, и до боли сжались веки.

Ножик

"ВОТ тут, тут она сидела, - думал Санька и прижимал ладонью сиденьесанок рядом с собой. Он все так же сидел слева на отлете, как будто ехалвдвоем. - Теперь она поднялась уже по лестнице, сейчас в квартиру входит.Одна".

И Санька видел, как Таня входит в комнаты. Его Таня и комнаты его. Всеравно его. Хоть немножко. Гордая кровь грела грудь. Санька выпрямился наизвозчике, распахнул шинель. Улица мимо катила фонарями, туманными окнами.Высокая луна врезалась в небо. Санька не знал, что делать со счастьем,боялся расплескать, мутило голову.

- Прямо? - спросил кучер.

- Так, так, вали!

И все, все прилаживалось - и Надька, и Алешка, Башкин и мама-чудачка,- все, все венком стояло вокруг, и если б кому сказать, что Таня, Таня далапоцеловать на прощание руку. Санька достал из петлицы розу и поцеловал.Морозный ветер от скорой езды обдувал горячее лицо. Санька крепко жал рукойзадок сиденья. Держал руку, будто Танечка облокачивалась еще, легко изыбко.

Дома стали меньше, больше открылось широкого лунного неба.

- По саше прикажете?

- Дуй по шоссе, - и Санька полной грудью набрал лунного воздуха. Рысакбойко нес, и чуть виляли полозья по накатанной дороге. Справа туманнымибелыми точками светились вдали фонари над заводом. Опаловым маревом дышалпар над заводским прудом.

Деревянным стуком донесся револьверный выстрел.

- Стой, стой! - крикнул Санька.

Извозчик осадил. И опять стук, будто ударили молотком по доске... Иопять - два раза подряд.

Санька слушал. Было тихо, только слышно было, как тяжело дышит лошадь.

- Стреляют, - сказал Санька.

- Далече, - отозвался кучер. - Сторожа, должно. Или фабричные балуют.

- Вали туда, - и Санька махнул рукой к заводу.

- Да что вы, помилуйте, - сажень снега. Куда ж без дороги? Тут пешкомутонешь. Трогать?

- Назад, шагом.

Санька прислушивался. Зло колотилось сердце. Он сидел теперь посредисиденья. Извозчик закурил.

- Слободские ребята балуют по пьяной лавочке. На той неделе в газетебыло, - читали, может, - одному голову проломили. Не интересовались?Насмерть. Вот народ что делает. Напьются... Господа тоже выпьют, не безэтого. А, сказать, едут веселые и без поступков. Попадаются, слов нет,заснет какой по дороге, сдашь его дворнику. На другой день заедешь,заплатит, как полагается. И на чай тебе даст трешку какую.

Санька молчал. Извозчик швырнул окурок, тронул рысью. И опять понессяв ушах ветер.

Санька трогал за плечо извозчика, извозчик поворачивал из улицы вулицу, и от сладкого страха сжимало грудь, и Санька на минуту жмурил глаза,- вот он, вот Танечкин дом. Санька глядел на темные окна, он не знал даже,в каком этаже, куда смотреть, и весь дом всеми окнами укрывал Танечку.Санька оглянулся, глянул еще раз, и сверкнули мутной луной стекла, какножик ночью. И на мгновение вспомнился дым, и лизнул холодок под сердцем.

- Направо! - громко скомандовал Санька и тряхнул вверх головой.

Здесь, в людной улице, звенела езда, широкими окнами светилирестораны, и только здесь, на ярком свете круглых фонарей, Санька увидал,что он - на лихаче, что парит от лошади в серых яблоках, и синей сеткойпокрыта спина, и большие серебряные пуговки шикарным фестоном загибались покафтану у кучера. Санька сел с Танечкой, не рядясь, в первые сани, чтоподжидали у "тихого кабака".

"Черт с ним, как-нибудь", - думал Санька. Глянул на розу - роза твердоалела на сюртуке.

Санька вдруг потянул кучера за пояс. Кучер осадил рысака. Два фонаряшипели у подъезда. Швейцар выскочил отстегнуть полсть, Санька выскочилраньше. Городовой топтался озябшими ногами по панели.

- Сколько тебе? - спросил Санька.

- Сколько милость ваша, сами видите, - и лихач мотнул бородой намокрую лошадь.

- Да говори уж, сколько, - Санька нетерпеливо глядел на извозчика.

- Четвертную следует, - сказал извозчик, глядел вперед на уши лошади.

Санька вытащил деньги, отсчитал двадцать пять рублей из Алешкинойпачки.

Оставалось только двадцать рублей. Саньку чуть кольнуло, но надо былоидти скорей, скорей дальше. Санька вбежал в вестибюль. Тихо доносиласьмузыка из зала, и тусклый, как вчерашний, голос выкрикивал что-то подмузыку.

- Мирская в зале? - спросил Санька швейцара.

- У себя-с. Пожалуй, больны-с. Можем спросить. - Санька нащупал вкармане полтинник и сунул швейцару.

- Пойди к дверям! - крутым басом крикнул швейцар под лестницу. - Сиюминуту-с, - улыбнулся он Саньке и взялся за козырек с галуном.

"Не может быть, не может быть, что не примет, этого не может быть, -твердил в уме Санька, - сам пойду", - и Санька через две ступеньки побежалпо ковру лестницы.

- Попробуйте сами, не отпирают, - шепотом сказал швейцар. - Знаетегде? Проведу-с - 35-й и 36-й. Благодарсте.

Швейцар ушел. Санька постучал в дверь 36-го номера. За дверью слышныбыли глухие голоса. Санька стукнул настоятельно, громко. Лакей с посудой наподносе проплыл по ковру, обернулся, загнув голову на Саньку. Санькапостучал кулаком - сам не ждал - вышло громко, скандально, на весь коридор.И вдруг быстро, вертко засвербел ключ в соседней двери, и высунулась головакомпаньонки. Она зло глядела на Саньку из-под сбившейся кружевной косынки ишепотом, шипящим шепотом, который только Санька слышал в театре,компаньонка проговорила:

- Не скандальте, молодой человек. Еще студент! К артистке так неломятся. Субъект! - крикнула компаньонка, закрывая дверь.

- Позвольте... - сунулся Санька. Но ключ завертелся, защелкал в замке,засверлил.

И вдруг соседняя дверь открылась, та самая, куда барабанил Санька;Мирская в шелковом пестром капоте стояла, держась за ручку. Ее шатнуловместе с дверью в коридор. Мирская была совершенно пьяна. Она вдруградостно раскрыла глаза, мгновение глядела на Саньку и закричала на веськоридор:

- Студентик! Коля! Иди к нам! Хорошо как!

Она хотела сделать шаг, но боялась пустить ручку. - Зина, куда? -услышал Санька из дверей, и "офицюрус", тот самый офицер, что заводил тогдаскандал в зале, без сюртука, высунулся и ловил Мирскую под руку.

Офицюрус оторвал руку Мирской от двери, тащил в номер. Мирская всеглядела радостными глазами на Саньку. Она подняла руку, и легкий шелковыйрукав сполз к плечу. Мирская мотнулась к Саньке и обхватила его за голову.

- Коля! Голубчик мой! - кричала Мирская и давила Саньку полной мягкойрукой. От нее пахло душными духами и свежей кожей.

Мирская прижала Санькину голову к себе, и Санька, не видя дороги,спотыкался. Мирская с размаху села на диван, и Санька неловко упал рядом.Подхватил фуражку. Офицюрус поворачивал в дверях ключ.

- С розочкой! - вскрикнула Мирская. - Мне розочку? - И Мирскаяпотянулась рукой. Санька отвернул грудь. - Не хочешь? - нахмуриласьМирская.

Она исподлобья поглядела на Саньку, темная угроза из-под низа, изтемных дыр, затлела, заворочалась. И Санька подумал: "Сейчас все можетбыть. Бросится".

И вдруг Мирская засмеялась во все лицо - весело, лукаво.

- Она дала! Она дала! Знаю, знаю! - и Мирская захлопала в ладоши.Санька боком глаза видел, как стоял посреди комнаты офицюрус, стоял,расставив тонкие ноги в ботфортах. Он качался корпусом, уперев руки в бока.Санька чувствовал, что офицюрус хочет начать говорить, уж отрывал два разаруку от бока.

- Очень хорошо! - сказал, наконец, офицюрус.

Санька глянул. Под розовым фонарем, в цветной рубашке и в крахмальномворотничке, стоял рыжеватый блондин, блондин без ресниц и бровей, отрозового света он лицом напоминал недорисованную куклу.

- Очень хорошо! - повторил офицюрус и заложил за подтяжку палец: - Отдамы... с визитом. Не угодно ли... познакомиться?

Офицюрус нетвердо шагнул вперед, и Санька не знал, ударит или протянетруку. Санька встал и протянул руку.

- Поручик Загодин! - сказал офицюрус. - Очень... хорошо.

- Он с розой! - крикнула Мирская. - Посылай за шампанским. - Мирскаяпьяной рукой искала на стене кнопку. Нашла, уперлась пальцем. - Краснеешь?- дергала Мирская Саньку за рукав. - Дай поцелую. - Она дернула Саньку,повалила на себя и поцеловала в самые губы.

Лакей постучал. Офицюрус отпер.

- Деми-секу! - крикнула Мирская. - Твое счастье пьем, - и она опятьобняла Саньку. - Коля, дурак ты мой.

- Саня, - поправил Санька.

- Хочешь, чтоб Саня? - грустно сказала Мирская. - Ну пусть по-твоему,ты именинник. Только не играй, когда любят, проиграешься. Леньке я сказала,что не буду любить, если играть будет. А он пошел-таки, сволочь. Я емувслед плюнула. И выиграл. Семьсот рублей, говорит. Врет или таится... а тохвастает. Ленька, сколько?

Лакей тихонько стукнул и вошел. Он поставил на стол, на ковровуюскатерть, поверх разбросанных карт, мельхиоровое ведерко. Золоченая пробкакапризной головкой торчала, пошатываясь. Санька достал десять рублей икинул на стол.

- Двенадцать стоит, - тихо и строго сказал лакей.

Было уже все равно, и Санька кинул еще пятерку, столкнул в руку лакею.Оставалось четыре с полтиной. Все было кончено. Санька старался улыбаться.Ему хотелось скорей выпить, но офицюрус осмотрел бутылку и сунул обратно влед.

- Люблю, чтоб в стрелку заморозить, - и забарабанил ноготками поведерку. Мирская смотрела на Саньку и вдруг встревоженно толкнула его вплечо.

- Чего задумался? А? Дурак: все будет. Давай погадаю. Собирай,собирай! - И Мирская торопливо стала сгребать карты. - Ты мне хмельсобьешь, - твердила Мирская.

- Да, - сказал офицюрус, помогая Мирской, - чего вы, в самом деле,сидите, извините, как шиш на именинах? Какого на самом деле... ей-богу же.А? Двойку получили?

Санька покраснел.

- Вы, скажите, пьяны вы или просто... дурак? - и Санька встал.

У Саньки тряхнулась челюсть, и слово "дурак" он как откусил зубами.

- Что, что ты ска... сказал?

Офицюрус поднялся и мигал рыжими веками.

Мирская бросила карты на стол, она откинулась на диван и хохотала,хохотала в потолок, с веселыми слезами на глазах. Из-эа портьеры в дверяхторчала голова компаньонки.

- Возьми слова... свои слова... - слышал Санька голос офицюруса черезсмех Мирской. Санька молчал и краснел больше и больше. Офицюрус мигал,уставясь на Саньку, и полз рукою в карман.

"Дать, дать сейчас с размаху в морду",- думал Санька и чувствовал, чтосейчас рука сорвется, сорвется сама.

Офицюрус вытянул скользким движением из кармана браунинг и медленноподнимал.

- Возьми слова...

Санька дернул руку, отмахнул назад, и вдруг кто-то вцепился в руку,грузом, пудом повис. Мирская поймала его руку, метко, как кошка. Онаприжалась грудью к его руке и беззвучно смеялась.

- Положи... на стол, Ленька! Положи! - сквозь смех шептала Мирская.Она целовала Санькину руку, взасос, как целуют лицо ребенка. Целовала владонь, прижималась щекой. - Положи! - вдруг крикнула Мирская, когдаОфицюрус стал спускать в карман браунинг.

- Уступаю... хозяйке, - бормотал Офицюрус. Он положил браунинг настол.

- Кузьминишна, убери! - крикнула Мирская. Экономкина голова втянуласьв портьеру. - Боишься? - крикнула Мирская, схватила револьвер и швырнула вугол.

Офицюрус, повернувшись спиной, натягивал свой сюртук.

Мирская встала и твердой походкой пошла по ковру через комнату, гдеперед зеркалом, не спеша, застегивал сюртук Офицюрус.

Санька часто дышал и смотрел в пол, в узор ковра. Мирская шепталась софицюрусом.

- Только подчиняясь требованиям хозяйки, - сказал офицюрус и под рукус Мирской вернулся к столу.

- Откупоривай! - командовала Мирская. Поручик взялся за пробку.

- Пейте! На мировую! На брудершафт, - кричала Мирская, - сейчас же набрудершафт!

- Подчиняюсь требованиям.... - бормотал Офицюрус и просовывал руку сбокалом вокруг Санькиной руки. - Слушай: ты - молодец, - говорил Офицюрус ишатал Саньку за плечо.

В соседнем номере пел визгливый женский голос.

- Голос у ней - газеты продавать,- засмеялась Мирская. Она вдругзахмелела. - Чего ты на мои руки смотришь? - крикнула она Саньке. - Белые?Это оттого, что моя мама коров доила. А отец... все мужчины сволочи... Абабы шлюхи... Там есть еще?

- Повинуюсь требованиям... - говорил офицюрус. Он опрокидывал бутылку,но оттуда капало.

- Повинуешься? - Мирская пьяно прищурила глаз, мигнула Саньке. -Повинуешься? Дай сейчас сто рублей.

- Пожжалуйста... пожжалуйста... - и офицюрус полез за борт сюртука.

Мирская нагнулась, уперлась пьяной головой в стол и возилась -засовывала за чулок кредитку.

"Спросить у ней пятьдесят рублей, - подумал Санька. - Отдам, ведьотдам. Только бы завтра, утром же завтра послать". Он вспомнил выстрелыоколо завода, сухой стук. И как говорил Карнаух про дым. Мирская улыбалась,закрыв глаза. Офицюрус молча тасовал карты и вытягивал наугад.

- Еще нет? - спросила Мирская, как во сне. Санька переливал из своегобокала, и звякнули края.

- Как поцелуй, - сказала Мирская в забвении, - кто это? - Она открылаглаза.

- Ах, ты, ты! Сейчас у нас, как на елке. - Она закрыла глаза и,улыбаясь блаженно, тянула, держа бокал двумя руками.

- Я пойду, - сказал Санька. Вышло - и сам не ждал - решительно исердито. Офицюрус вскинул рыжие глазки. Мирская оторвала бокал от губ итревожно глянула на Саньку, будто ударил колокол.

Санька надел шинель.

Мирская шла за ним, шла до дверей. Она все держала его руку, давила,тянула вниз. Она блестящими пьяными глазами смотрела на Саньку, как большаясобака. Она ничего не говорила и, пошатываясь, шла в ногу по коридору.

"Взять и спросить", - подумал Санька и стал на миг. Мирская все так жестаралась заглянуть Саньке в глаза. Вдруг она моргнула бровями и сейчас женагнулась, крепко повиснув на Санькиной руке. Страхом и радостью, и холодомдохнуло внутри, и Санька не мешал Мирской шарить в чулке. Сторожко скосилглаза в глубь коридора.

- Возьми, - едва шепнула Ми��ская, и черные глаза тяжело и преданноглядели, неподвижно, и заволоклись.

Остановилась рука: "Не брать, не брать!" - твердил в душе Санька, арука протянулась и взяла. Мирская опустила голову К Санькиной руке ипоцеловала.

- Иди, иди, не провожай, Саша, - шептала Мирская и толкнула Саньку. -Иди, иди, Христос с тобой.

Санька быстро сбежал по лестнице, понес скорей вон, вон свою голову.

Морошка

НА ПЕРЕДНИХ санях горой ехали Грунины корзины, сзади ехал Вавич сГруней, с картонкой на коленях. Виктор вез Груню к ее тетке. Это быладвоюродная сестра смотрителя Сорокина, маленькая бабенка лет за пятьдесят.Виктор был у ней два раза по приказу Груни. Она встретила его в валенках ив черном платке. Встретила льстиво квартального и все шаркала сухойладошкой по юбке, по рукавам бумазейного платья.

- Пером, знаете, пухом занимаешься, так наберешься. Липнет, сама - каккурица. Снесусь, неровен час. Старуха торговала подушками и пухом. Вавичпоказывал Груне город.

- Вот гостиница. Богатые становятся. Больше евреи. Замечательная.Гляди - занавески-то!

Груня мельком вскидывала глаза на окна и снова нагибалась вбок, чтобвидеть корзины на передних санях.

- Вот тут полицмейстер живет, - в ухо сказал Груне Виктор. Он сделалсерьезное, даже строгое лицо и выпустил Грунину талию. - Полицмейстерша -замечательная женщина, - говорил Виктор, когда проехали дом, - королева!Коляска какая. Ра злошади взбесились, я бросился. Хоп! - под уздцы.Замечательно.

- Варвара Андреевна? - спросила Груня.

Виктор, отшатнувшись, глянул на Груню. Совсем в испуге.

- Мне наш пристав рассказывал, - и Груня закивала головой. - Ой, тише,тише! - закричала Груня переднему извозчику и чуть не прыгнула с саней.

- Тише, болван! - крикнул Вавич. - Распустились ужасно, - сказалВиктор и крепче обнял Грунину талию.

- Она варенье из морошки любит, - сказала Груня. - Я знаю, знаю, - иГруня задумчиво покивала головой.

- Вот, вот, направо, где вывеска! - крикнул Виктор. И снова строгосдвинул брови. Груня покосилась на Виктора. Она, не торопясь, приняла рукуВиктора и выступила из саней. По низкому фасаду шла черная вывеска сголубыми буквами:

ПЕРО И ПУХ Н. ГОЛУБЕВА

За стеклянной дверью старуха торопливо оправляла черный платок. Викторглянул на часы.

- Езжай, езжай, опоздаешь, - говорила Груня. - Я найду. Былодействительно поздно. Старуха в салопе в опашку вышла из двери, двернойколокольчик дребезжал ей вслед.

- Снесешь барыне! - крикнул Виктор извозчику.

- Грунюшка, - наклонился Виктор к Груне, - Грунюшка, а потом поедем,покажу - полы, все, все, заново - ух, замечательно! - Виктор зажмурил глазаи затряс головой. И вдруг покосился на извозчика и сразу надул лицо: - Неспи, ты! Простите - служба, - козырнул Голубихе.

Виктор сел в сани плотно и осанисто, как будто на полтора пуда прибылоплотного весу.

- Пошел живо, в Петропавловский. Извозчик встал, задергал вожжами. Онслышал, как сзади запела старуха:

- Ах, красавица какая! Ах, уж и не знаю... Во двор, во двор вези, -ворчливо крикнула она извозчику с вещами.

Виктор оглянулся. Извозчик корзинами заслонял старуху и Груню.

Груня переодевалась, мылась в низкой комнатке за лавкой.

- Пила, пила кофий, не надо, Наталия Ивановна, - говорила Груня,плескаясь водой.

Старуха едким глазом оглядывала Груню, осматривала все стати,прощупывала взглядом упругое белье.

- Дела какие же, какие дела у нас, - у жидов все дела, дохнуть недают. Уж верно говорится, что ни пуха не оставят, ни пера. Евреи, яговорю... В церковь пойдешь? - пела старуха. - Пойди, пойди милая, как непойти. А это зачем же? Ведерко, что ли, какое? Тяжелое, - сказала старуха,приподняв за Грунину руку.

- А где пройти ближе? - спросила Груня. Она стояла, свежая от воды, влучшем своем розовом платье с пунцовым поясом, и розовые руки розовели изрозовых коротких рукавов.

Груня действительно пошла в церковь, постояла минуту на коленях напустом широком полу - прямо посреди церкви. Положила три земных поклона,отыскала икону Божьей матери, приложилась. И вышла быстрыми шагами погулкому полy. Нищенка толкнула тряпичным телом тяжелую дверь, и Груняпорылась, сунула ей пятак. Приостановилась и сунула еще три копейки.

Груня кликнула извозчика, уселась, поставив пакет в ногах.

Полицмейстерша из маленькой леечки поливала цветы. У нее бы��и любимыеи нелюбимые. Она любила чахлые и больше лила в них воды.

- Пейте, милые, пейте, - говорила тихонько Варвара Андреевна, пухлойручкой помахивая лейкой. Она была в зеленом капоте и в кружевном чепчике -вчера мыла голову.

В резном буфете слегка позвякивала посуда от шагов Варвары Андреевны.Зимнее солнце красными квадратами стояло на палевых занавесках. ВарвараАндреевна залюбовалась на свою пухлую руку, - горел рубин на отставленноммизинчике, - замерла лейка в руке, и вода тонкой струйкой неслышно текла наковер.

Горничная простучала каблуками, вошла.

- Ваше превосходительство, там одна вас спрашивает. - Полицмейстершаприказывала называть себя "превосходительством", хотя муж был толькоротмистр. - Как прикажете, ваше превосходительство?

- Дама? - вскинула Варвара Андреевна и глянула на стенные часы.

- Уж не знаю, как сказать? - Горничная замялась. - Вроде дама, толькоочень просит. Говорит - приезжая. Передать, говорит, надо... Не знаю. Яговорила.

- Иди, я позвоню, - и Варвара Андреевна поставила лейку на стол.

Варвара Андреевна на цыпочках, придерживая капот, - все стем жемизинчиком на отлете, - подкралась к двери, без шума приоткрыла и в щелкупортьеры стала глядеть.

"Совершенно, совершенно незнакомая, - думала Варвара Андреевна,разглядывая Груню. - Простоватая будто".

Варваре Андреевне было приятно, что вот она глядит на эту девицу, воттут в трех шагах, а та думает, что она одна в прихожей и ждет. Вот какшироко дышит. Даже покраснела. Глядит ведь прямо сюда, в двери. И ВарвараАндреевна довольно улыбалась.

- Вижу, вижу! - вдруг вскрикнула Груня, и лицо расцвело улыбкой во всюмягкую ширь. - Здравствуйте, - и Груня двинулась к портьере. ВарвараАндреевна отдернулась назад, но Груня уж раздвинула головой портьеру ипротягивала руку. - Здравствуйте! - говорила весело Груня.

Варвара Андреевна хотела нахмуриться, но ей показалось лучше обратитьвсе в шутку, и она пожала Грунину руку.

- Я вас, кажется, помню... - совсем покраснела Варвара Андреевна, и ейсамой уже было смешно, что ее поймали.

- Не помните, нет, не помните: я Груня Сорокина, смотрителя Сорокинадочка, - говорила Груня громко. Она стояла в шубе и шляпе на коврегостиной. Попугай раскричался в клетке, и Груня плохо слышала, что отвечалаВарвара Андреевна. - Да, да, верно, я сейчас. Да, да, что же так, прямо вшубе! - И Груня в прихожей быстро стала стаскивать шубу.

- Настя, помоги, - говорила Варвара Андреевна сквозь крик попугая ипоказывала рукой на Груню. Настя подхватила шубу.

Груня подняла с пола сверток и пошла за полицмейстершей.

- Это надо в столовой, - в самое ухо крикнула Груня.

- Да, ничего здесь не слышно, - и полицмейстерша быстро прошла встоловую, ведя за руку Груню.

"Смешная какая - розовая, - думала полицмейстерша, - буду потомрассказывать", - она с шумом захлопнула двери к попугаю.

- Почему вы, милая, ко мне? - спросила полицмейстерша и не могласделать строгого лица.

Груня оглядела белую скатерть с леечкой.

- Поднос, поднос дайте, побольше который. Я вам тут чего привезла-то.

- Как это - поднос? - спросила Варвара Андреевна.

- Ну, поднос, простой поднос, а то накапает. Варвара Андреевназасмеялась, легко подбежала к буфету, схватила большой блестящий поднос ипоставила на стол.

- Угадайте, что там? - Груня поставила на стол тяжелый пакет иприкрыла пятерней. Она весело глядела на Варвару Андреевну в самые глаза. -Страшно вкусное! Теперь банку надо и ложку. - Груня стала разворачиватьбумагу - это были газеты, замазанные в дороге. Груня срывала. - Куда? куда?- и сама бежала к печке и совала бумагу.

Варвара Андреевна побежала в кухню, бегом вернулась с банкой.

- Сполоснули? - спросила Груня. И стала ложкой перекладывать варенье.Она стряхивала ложку за ложкой и взглядывала на Варвару Андреевну.

- Замечательное! - приговаривала Груня. Варвара Андреевна мизинчиком срубином зацепила из-под ложки варенье и облизала пальчик.

- Что? - спросила Груня.

- Ужасно смешно, - сказала Варвара Андреевна и рассмеялась.Расхохоталась и Груня.

- А это Вите останется, - сказала серьезно Груня, когда наполниласьбанка.

- Какому Вите? - смеясь, спросила полицмейстерша.

- Вавичу. Жених мой. Он квартальный теперь. Очень любит, - сказалаГруня задумчиво, - морошку, я говорю, любит.

- А он красивый? - спросила полицмейстерша.

- Ну да, красивый, такой шикарный теперь, - говорила Груня, как ссобой, и уворачивала аккуратно свою глиняную банку.

- Какой Вавич? Не слыхала, - полицмейстерша села и снизу глядела,улыбаясь, Груне в лицо. - В каком участке? Брюнет? И вас очень любит?Садитесь. Как вас зовут, я забыла, - болтала Варвара Андреевна. - Потомзавяжете! Кто вам сказал про морошку? Какая вы смешная! То есть милая, яхотела сказать. - И полицмейстерша поймала и пожала Грунины пальцы. - Выего очень любите? - говорила, щурясь, Варвара Андреевна. - Он высокий?Покажите его, пусть придет, непременно, непременно. Я закурю, только никомуне смейте говорить.

Полицмейстерша достала маленький черепаховый портсигар и задымилатонкой папироской.

- Ну рассказывайте, как он вас любит, - и полицмейстерша завертелась,придвинула свой стул ближе. - Наверно, очень любит вас целовать? - Онапристально рассматривала Грунины щеки, открытый вырез на груди. - Что вытак смотрите? Будто уж и не целовал ни разу, а? Ну говорите же! -Полицмейстерша ткнула Груню пальцем в пухлый локоть.

Горничная вошла в черном платье, с белой наколкой в волосах.

- Ваше превосходительство, к телефону просят. Адриан Александрыч.

Полицмейстерша вскочила, зарычал отодвинутый стул.

- Бегу, прощайте, милая, - сказала, запыхавшись сразу, ВарвараАндреевна. Она сунула Груне руку. Груня мягко привстала, сунулась к лицу, иполицмейстерша наспех поцеловалась. В дверях она остановилась,полуобернулась и, махая ручкой, сказала с брезгливой гримасой: - Толькопояс этот перемените - невозможно!

Кризис

- Я, Я! САМА дам! - чуть не крикнула Наденька, когда мать хотелаочистить яблоко Башкину. Мать глянула - у Наденьки тряслась челюсть,тряслась мелкой дрожью, и поджатые губы прямой щелкой вычертили рот.Наденька торопливыми, злыми пальчиками вертела, чистила яблоко.

- Доктор сказал - сейчас кризис, - шепнула Анна Григорьевна.

Наденька закивала головой и нахмурила брови. Башкин вертел головой наподушке, он шевелил губами, и Наденька сунула осторожно в толстыеобветренные губы острый ломтик яблока.

Башкин вобрал губами яблоко, открыл глаза, и Наденька увидала, что онузнал, что он ясно видит, - и какие светлые добрые глаза - показалосьНаденьке. Совсем детские, беспомощные. Башкин улыбнулся.

- Еще можно? - аккуратно произнес он. - Пожалуйста. - И Наденькапоспешно сунула новый ломтик. Башкин повернулся на бок, положил сложенныеруки под щеку, подогнул коленки - они остро торчали под пикейным одеялом.Он закрыл глаза, закрыл с блаженным видом, с наивно поднятыми бровями.Наденька бесшумно поднялась и, осторожно прихватив пальчиками, поправилаодеяло.

Анна Григорьевна двинулась у окна, задела ширмы. Наденька замахаларукой и обернулась, сморщила сердитое лицо в синюю полутьму, где маячилатень Анны Григорьевны. Анна Григорьевна вышла на цыпочках в дверь.

Наденька осталась одна у постели Башкина. Она сидела в низком маминомкресле, уперлась локтями в колени, обхватив ладонями горячие щеки.

"Я один, я сам!" - сорвался, убежал. И она вспомнила, какая радостьбыла в ногах Филиппа, когда он убегал через улицу к ларьку. Она чувствовалана себе меховую шапочку и руку Филиппа, как он ее гладил. Мужскую руку,тяжелую. И Наденька остервенело затрясла головой. И была, была досада вголосе, когда говорил: "да вы не беспокойтесь, мы устроим". То есть: безвас устроим. "Ладно", - шепнула Надя и со всей силы сжала подбородокруками. И стояли в глазах Танины ручки, когда она взяла за виски Филиппа.

"Не нужна и не надо!" - зло, раздельно выговорила в уме Надя. Уперласьглазами в коврик. Мирными узорами был выложен коврик, было тихо, икропотливо тикали часики на ночном столике. Наденька часто дышала. Она незамечала, что плачет, плачет без звука, одними слезами, редкими, терпкими.Сквозь слезы коврик рябил рисунками, и от этого еще пронзитель-ней, жальчестановилось себя, как будто морозную железную плиту прижимала к себе Надя ивсе жала, жала, сильней, больней, холодней. Она не заметила, как тихо вошлаАнна Григорьевна. Мать по плечам увидала горе. Опустила тихонько руку наНадину голову, и Надя дернулась, тряхнулась, мотнула головой. АннаГригорьевна увидала слезы, отвернулась, пошла и села в темноту на кушетку.

- Поистине несчастный человек, - сказала через минуту АннаГригорьевна, вполголоса, раздум��иво. - Я говорю, - сказала живее, - онпоистине несчастен... А это пройдет, не волнуйся, Брун сказал, что можнонадеяться.

- Не пора давать сердечные? - сухим голосом сказала Надя и привстала,чтоб глянуть на часики.

Она посмотрела сверху на Башкина, какой покорно, по-детски, лежал споднятыми бровями.

- Да иди, мама, спать, - нетерпеливо, учительно сказала Наденька, -ложись у меня. Какой смысл двоим не спать?

Наденька трясла термометр и повторяла после каждого размаха: "Ну и ненадо... не надо!" Она осторожно отвернула на груди Башкина рубашку и,приподняв за локоть худую, легкую руку Башкина, стала на колени и сунулапод мышку термометр. И только, закрывая рубашку, она заметила на грудиБашкина лиловый кровоподтек.

- Боже мой! - громко зашептала Наденька. - Ты видела, видела? - И онаиспуганно повернула лицо к матери.

- Да, да, он весь, весь избит; ничего нельзя узнать, и не тревожь его,- сказала Анна Григорьевна таинственно и сейчас же вышла из комнаты.

А Наденька осталась стоять на коленях на коврике перед кроватью.Башкин дышал ей в самую руку, дышал ровно, спокойно, и Наденька не вставалас колен и радовалась, что никого нет в комнате. Она с усиленным вниманиемсмотрела, чтоб не выпал градусник. Она выждала десять минут в этой позе истала доставать термометр. Она тронула руку Башкина.

Башкин проснулся. Он глядел на Наденькино лицо - совсем над ним, онглядел умиленными, преданными глазами. Он закрыл на минуту веки и сноваглянул на Наденьку, и Наденьке показались слезы в его глазах. Он тихоньконакрыл своей рукой Наденькину руку, как будто в полузабытьи, и закрылглаза. Наденька свободной рукой вытащила градусник. Градусник показывал 36и 8. Наденька положила градусник на столик: потянулась, не меняя позы, чтобне дернуть руки, которую накрыл Башкин.

Ключ трикнул в парадных дверях, и щелкнул французский замок. Наденькаосторожно вытащила руку и тихо поднялась с колен. Башкин легко застонал.Может быть, не застонал, может быть, дохнул так крепко. Наденька села вкресло. Она слышала, как Санька раздевался в передней, как стукнул по столукозырек. Слышала, как Санька осторожно шел к двери, чувствовала, чтосмотрит сзади, и оглянулась, сердито глядела.

- Чего ты зверем таким? - спросил Санька. Он глядел немногорастерянно.

- Хорош! - шептала Наденька. - Просили тебя в аптеку... Санька поднялброви и скосил голову.

- У человека кризис, без памяти. Можно, кажется, немного о других-топодумать?

- Да понимаешь... - и Санька шагнул в комнату. - Ну и дела! - Санькасделал оживленное лицо и вскинул рукой к уху завядшая роза слабо болталаголовкой на мертвом стебельке.

Наденька презрительно отвернулась.

- Понимаешь, - наклонился Санька к Наде, - у завода, у Механического,стрельба. С полдюжины выстрелов слышал. Хотел, понимаешь, пойти, да,понимаешь, никак. Снег во, по самую грудь. - И Санька два раза сильночиркнул пальцем себе по сюртуку: - Во!

- Тише, пожалуйста, - строго сказала Надя и нетерпеливо вертнулаголовой в сторону Саньки.

- Ну и черт с тобой, - сказал Санька. Зло сказал, насупился и громкопошел к двери.

- А когда это было? - вдруг спросила Надя, - брат был уж в дверях, -быстрым голосом спросила.

- А черт его знает, - зло буркнул Санька и прошел через сени к себе.

Свадьба завтра

БЫЛО тихо в квартире. Мягко веял свет сквозь белые шторы. Башкинприслушался, и сквозь легкий шум в ушах слыхал только хлопотливое тиканьечасов на мраморном столике. Приятно пустела легкая голова, и сам ончувствовал, что был легкий, будто нитяный.

Башкин осторожно обвел глазами комнату. На кушетке, поджав коленки,спала Наденька. Коричневая юбка слегка поднялась, и из-под нее леглокружево на черный чулок. Детски доверчиво светил белый узор. Наденькаподогнула голову к груди - на жесткой диванной подушке - и во сне зажала вкулачок конец английского галстука.

Башкин нацелил точку на обоях, чтоб по ней следить, чтоб видеть, какдышит Наденька, как поднимается ее плечо. Плечо жило, дышало, - он могсмотреть на Наденьку сколько хотел, и он водил по ней глазами, а она всетак же лежала перед ним, закрыв глаза.

Башкин пустился думать, что она не спит, она только закрыла глаза изнает, что он глядит. И он водил глазами по кружеву, по плечу, по волосам.И ему казалось, что владеет ею, - и она покорно, рабски лежит. Он щурил,закрывал глаза, чтоб потом сразу ярко взглянуть.

"Я позову, и она подойдет. И станет здесь. Около меня... Скажу: Надя!"

- На-дя! - вздохом сказал Башкин, одними губами. - Надя!

Покорная усталость спала на Надином лице. И воротничок, и галстук, итуфля с тупым носком на низком каблуке вдруг глянули на Башкина, - всесразу, как одно, как отдельное от Наденьки, как не ее. Девочка в приютскомплатье - "без обеда" - и спит с горя после слез. "После сиротских слез, -подумал Башкин. - Не насмешливая, не строгая, - шепотом говорил Башкин,покачивая голову на подушке, - нет... нет. Обыкновенная... простая, как я.Да, да!"

Он говорил, как говорят в забытьи. Слушал свой голос и верил ему. "Япозову, я по-зо-ву!"

- Надя, Надя! - сказал Башкин почти громко и на всякий случай прикрылглаза. В щелку век он видел, как Наденька привстала на локте и замигалаглазами.

Башкин совсем закрыл глаза. Голова сама охотно уплывала в забытье, нодыхание обрывисто поднималось. Он слышал, как Наденька осторожно встала,как пошла на цыпочках. Вот здесь. Вот зашуршали юбки, стала, стала наколени у изголовья. Башкин через закрытые веки видел, как она глядит нанего.

- Зачем... зачем? - как будто в бреду простонал Башкин. Он сам почтиверил, что бредит. Наденька осторожно откинула волосы с его лба и легкоприкоснулась, пробовала: как жар?

"Вот так и сказать, ей сказать, -думал Башкин, - и она ручкой своейвсе, все сотрет - нежно и просто. Мы оба бедные". Слезы щекотали глаза.

- Боже мой! - слабыми губами вздохнул Башкин. - Зачем... они менямучили?..

Он зашатал головой, как во сне. Так слабо, так натурально, что былуверен теперь, что так бредят.

- Что я им сделал? - простонал Башкин. Он сказал от всего сердца, стоской, с болью, и замер.

Наденька осторожно положила руку ему на темя и слегка удерживала егоголову, и Башкин чувствовал, как по всему телу, от темени, от ее руки пошлаволна теплого счастья. Он не двигался, почти не дышал. Наденька тихонькостала отнимать руку. Башкин запрокинул голову вверх, он своей рукой безошибки схватил в воздухе Надину руку. Башкин поймал своей липкой рукойНадину руку, зажал, притянул к губам и целовал, как будто пил из нее отжажды. Он вертел и целовал в ладонь, в пальцы, и она чуть сопротивлялась,упруго и нежно, как будто рука жила отдельно своей жизнью, своим вздохом. ИБашкин схватил эту милую, покорную и кокетливую ручку, зажал в свою руку иположил под голову, припал небритой щекой - судорожно, пьяно. И рука лежалаи, казалось, дышала нежной ладонью.

Он с силой зажмурил глаза и мелкой дрожью тряс головою.

- Что с вами? Что... с вами? - повторяла Наденька, повторяла, как несвои слова. - Что с вами?

- Милая моя! Бедная! Хорошая! - говорил Башкин с судорожной силой,сквозь зубы выдавливая слова. - Я самый, самый ужасный человек. Хуже всех,Наденька. Хуже Иуды. Знаете Иуду? - И он вдруг глянул на Надю. Глянул вовсю ширь глаз, с силой порыва.

Надя, полуоткрыв рот, красная, глядела нанего, глядела, распахнувглаза, чтоб видеть все.

Она чуть отвела глаза на раскрытую грудь Башкина, на багровые ссадины,и без звука, почти одной мыслью спросила:

- Что это?

- Они меня били, били, били, - захлебывался Башкин, - и я им отомщу, явам говорю, Наденька, и никому, слышите, никому, - и Башкин свел брови изатряс головой.

- Кто? Что? - шепотом спросила Надя. Она тяжело дышала, онанаклонилась ниже над Башкиным.

В это время в передней дрыгнул короткий звонок - трык! - и потомдолгий.

Надя дернулась. Высвободила руку от Башкина и, вскочив с колен, нацыпочках пробежала в переднюю.

Башкин слышал, как Надя осторожно повернула французский замок и какмужской голос сказал в дверях:

- Здравствуйте, как здоровье Виктора Илларионовича? И как Надяответила вполголоса:

- Благодарю вас, свадьба завтра.

Не постучав, открыла дверь в комнату Саньки.

Башкин досадливо, тоскливо глядел на дверь. Наденька вбежала, быстрымируками стала рыться в комоде, вытащила полотенце и, не заткнув ящика,быстро вышла. Она мельком только скользнула глазами по Башкину.

"Свадьба завтра? - думал Башкин. - Какая свадьба? - И сразу: - Почемутаким заученным тоном сказала Наденька эти слова? Пусто, без смысла?.. Новедь я ей сказал, сказал же", - шептал Башкин. Он поднял наивно брови, иголос был как у мальчика.

Наденька проходила мимо дверей - все так же торопливо, на цыпочках, -и вдруг заглянула в двери.

- Я сейчас к вам приду, - и покраснела, и так радостно сказала, иголовкой закивала, как будто знает про что.

Башкин завертелся на постели, привстал на локте. Он уютно устроилодеяло, втер голову плотней в подушку и стал ждать. И легкими волнамипотекло время. Башкин лежал с закрытыми глазами и чувствовал, как течет,как радостно несется время, через него - и дальше, дальше, с тихим звоном,как будто идет тонкая струна. Башкин радостно доверялся счету и звону. Онзадремал с улыбкой, слабой, блаженной; сквозь сон улыбался Наденькинымшагам.

Паскудство

САНЬКА спал ничком на своей кровати, одетый, как пришел от Мирской.Внутри будто что-то возилось, вертелось, как собака, которая кружит и неможет улечься. Санька подвывал во сне, тряс головой и прижимал к щекеподушку, как будто у него болел зуб. Он встал впотьмах, вынул из карманасложенную "катеринку" и на ощупь сунул в ящик стола. Он глянул на часы -они остановились на половине четвертого. Глянул в окно - нет, не светает,не хочет. Ночь как закаменела, как навалилась на город. Санька сноваткнулся в подушку, закрыл плотно глаза, - и неотвязно стоял около, вокругголовы, сладкий и томный запах духов Мирской, и щека помнила прикосновениегладкой кожи, и Санька терся лицом о подушку.

"Все устроится, все устроится, - думал Санька, - лишь бы утро, утроскорей, - и действовать, действовать. А если б он выстрелил? - Санькепредставился весь скандал, и как Таня узнает. - Фу, позор, позор какой".Санька глядел в черный потолок, и все представлялось Танечкино лицо, когдаей скажут: "офицер застрелил в номере у этуали, в ту же ночь..." И Санькаснова глянул в окно: может быть, крошечка рассвета. Придет свет и свеетвсе, как будто не было, и главное - сейчас действовать. И ноги саминапрягались, пружинисто вытягивались.

Но сон черным облаком стал кружить над головой, ниже, ниже, и закутал,запутал все видения, все мысли, все закружил серым дымом.

Санька проснулся, вскочил: брякает умывальник и полный свет.Незнакомая спина над умывальником, спокойно ворочались голые локти.

- Кто, кто это? - вскрикнул Санька. Человек не спеша повернулся иприщурил на Саньку мокрое близорукое лицо.

- Меня привела ваша сестра, - плотным, ровным голосом сказал он.

"Тот!" - подумал Санька и любопытно заглядел на человека.

- Да, да, тот самый, - закивал головой человек, сказал насмешливо,назидательно.

И Санька сейчас же обиделся и уж зло смотрел на этого человека: "Ишь,как руки вытирает, не спеша, причесывается, в мое зеркало разглядываетпрыщик". Санька сорвался и выбежал в двери.

- Что? - с тревогой спросила Надя в коридоре.

- Да ничего, - огрызнулся Санька, - растирается... твой этот... соций.

- Не скандаль! - Наденька даже притопнула ножкой. - Дуняше сказано -мамин кузен! Слышишь?

- Хоть чертов брат! - ворчал Санька. Он мылся под краном в кухне. Онненавидел этого "соция", хотел бежать сейчас на почту и телеграфом послатьАлешке деньги. Пусть приедет Алешка, пусть поспеет, непременно надо, чтобпоспел, чтоб пошел Алешка и отдавил бы ноги вот этому, в зеркало, прыщик,мусолит время для важности. И Саньку рвал спех, он не мог стоять.

В столовой на часах было половина восьмого - почта открывалась вдевять. Санька толкнул дверь в свою комнату. Он не глядел на приезжего,дернул ящик, схватил "катеринку" и без чая побежал на почту.

- Действую и кончено, - шептал Санька и бежал вниз через три ступени:он решил ждать на почте и послать первым.

Он шел, запыхавшись, как будто можно было опоздать, влетел в вестибюльпочтамта, дернул дверь - огромную, как ворота, хоть знал наверно, чтозаперта. Выбежал вон и пошел дальше, чтоб хоть в ходьбе скоротать время.Время тряско билось внутри и гнало, гнало вперед. Пусто, зябко было наулицах. Но уютно горела лампочка в молочной напротив. Полная полька вчистом переднике, скучая, глядела в стеклянную дверь. Санька вошел, - оченьспокойная полька и простые белые столики. Спросил стакан молока. Он виделчерез окно часы на почтамте, жегся горячим молоком. Мальчишка просунулся вдвери и положил свежую газету на ближайший столик. Полька простукалахозяйскими каблуками и подала газету Саньке.

- Может быть... - сказала полька и пахнула на Саньку свежим запахоммасла, и Санька из вежливости развернул газету. Это были "Полицейскиеведомости". Санька шарил глазами по сырым столбцам и вдруг:

"Ко всеобщему сведению чинов вверенной мне полиции.

На некоторых фабричных предприятиях были сделаны попытки склонитьдоверчивые массы рабочих к прекращению работы и производству беспорядков.Ответственность за судьбу темных, доверчивых людей несут, конечно, преждевсего те преступные лица, которые соблазняют народ, обещая небесные благаот прекращения труда; ответственность же за порядок в городе несетгородская полиция, и ей мирное население города вверяет свой покой и охранусвоего достоинства и имущества. Поэтому считаю своим долгом напомнить чинамполиции о той ответственности, которую несет каждый за малейшее нарушениепорядка. Поэтому всеми имеющимися мерами полиция обязана предупреждатьпоявление на улицах толп и скопищ народа, и в тех случаях, где применениеполицейской силы может оказаться недостаточным, помнить, что помощь дляпрекращения бесчинств толпы всегда может быть оказана со сторонырасположенных в городе войск гарнизона.

Полицмейстер".

И тут опять тот самый холодок лизнул под грудью, тот самый,карнауховский. И Саньке показалось, что это "ко всеобщему сведению"написано прямо ему - Саньке. "Войска гарнизона" - солдаты, несокрушимые, вкаменных серых шинелях.

Солдаты и шаг мерной дробью по мостовой. Стали. Стало это серое.Вскинулись винтовки - торчком оттуда, острыми штыками блестят кончики... УСаньки билось сердце, и он уперся слепыми глазами в газету... Раз! - взялина прицел. Сейчас, сейчас грохнет залп... Устоишь? Не побежишь? Устоять,устоять!.. И у Саньки бились кровью виски.

- Ничего не слыхали за сходку? - вдруг спросила полька. Санькавздрогнул, оглянулся. Полька глядела в двери голубыми умытыми глазами, ибелые руки лежали на стойке среди тарелочек и пирожных. - Слышно было, тутколлеги говорили за собрание. Сделали собрание в университете.

- Нет, нет! - затряс головой Санька. - Не знаю.

- Паскудство делается, - сказала полька.

- Где? - Санька дернулся, обернулся, побежал глазами за хозяйкой.

Дверь звякнула, и вошли два почтовых чиновника. Хозяйка мерно закивалаголовой на полной шее и ушла в заднюю дверь.

Чиновники вполголоса говорили по-польски, поглядывали боком на Саньку.

Хозяйка подала молоко и тоже что-то тихо сказала, и оба снизу тянулией в лицо, а она смотрела в зеркало, что висело над ними.

Чиновники усмехнулись друг другу и стали греть о стаканы озябшие руки.Один показал глазами на "Полицейские ведомости" на Санькином столе, другойнасмешливо прищурил глаз. Саньке казалось, что все что-то знают, важное,тайное, и что он в дураках, вышиблен, оттерт... Он ловил ухом польскиеслова, но долетало только "але" и "досконале", а речь жужжала, как жук вокне, вилась в двух шагах, и чиновники вздрагивали подбородками. И вдругоба замолчали и, вывернув шеи, уставились в стеклянную дверь.

Неспешно шаркал по панели длинный пристав, и болтались полырасстегнутой шинели. Над красными скулами узкие глазки глядели вдаль.

Пристав прошел. Чиновники переглянулись.

- Грачек, - вполголоса вздохнула хозяйка из-за стойки.

Чиновники встали. Санька видел, как они перебежали улицу. На почтамтебыло половина девятого. Санька вглядывался в людей на улице, и казалось -не так, не так идут, не той походкой, нарочно все идут, для вида, а не тудахотят. И вдруг на миг все глянуло тайной - все люди, все спешит, готовится,собирается, и вот быстро прокатил пустой извозчик. Санька не мог сидеть,вскочил, бросил на столик пятиалтынный.

- На здоровье, - сказала в зеркало полька.

Улица замелькала, завертелась спехом. Саньке казалось, что все валит,катит, торопится поспеть, будто осталось полчаса, и все бегут занять места,что тревожно орут газетчики... Городовой стоял на перекрестке, стоял снарочным спокойствием - черной плотной тумбой.

Санька спешными шагами, как все, шел по улице, слушал деловой шум, ивдруг опала тревога, осела, как пена, деловым буднем глянули съестные лавкии полузаспанные лица прохожих. Опоздавший гимназист просеменил мимо. Всоборе редким боем бубнил колокол. Санька оглянулся: пронесла, прокатилаулица. Что? И куда делось?

В девять часов Санька влетел в почтамт. Два перевода написал Санька:учителю Головченко и другой, - вонзал Санька корявое перо, - ЗинаидеМирской на 50 (пятьдесят) рублей.

На обороте написал: "Остальной долг при первых деньгах. Спасибо".Потом замарал "спасибо" и подписался: "А. Тиктин".

Санька еще твердо стукал ногой, когда шел по почтамту, по гладкимплиткам, но на улице сразу стало холодно. Запахнулся, ворот поднял и слабойпоходкой пошел вдоль домов. Началась пустота, легкая и тошная, и Санькащурился на свет. "Только бы ручку, эту бы ручку, здесь, под рукой, ничегобы не говорить, а только идти так, пройти б хоть немного, хоть вот до угла.Ничего не надо, пусть бы хоть сказала, что придет, чтоб знак дала... чтобыло, было вчерашнее. Хоть черточку - так вот, просто черточку карандашом,и ничего не надо". И Санька шел, раскачиваясь, подняв плечи, с руками вкарманах, и тонкой, чуть заметной струной в белесой пустоте дрожаловчерашнее.

На углу в красной фуражке с медным номером стоял посыльный. Санькастал, и посыльный, выпростав из-за спины руки, снял и надел шапку.

- Пожалуйста-с! Бумажки? - и он полез за пазуху. Он подавал Саньке"секретку", карандаш - вот тут в сторонке удобней - и Санька без дыханиянаписал:

"Танечка, черкните строчку, штрих, сейчас. Что-нибудь.

А. Т.".

Заклеил. Татьяне Ржевской. Улицу, дом.

- В собственные руки-с? - Посыльный опять вскинул шапкой. - Ответбудет?

- Непременно ответ, я буду... в трактире "Россия", тут на углу. -Санька сунул полтинник. Посыльный вертко завернул за угол. Санька перебежалдорогу, дернул хлябкую дверь трактира и забился в угол к окну, заизвозчичьи спины. Он зюзил жидкий трактирный чай с блюдечка, и весь шум,хлопанье дверей, звяк посуды - все отбивало время, и время текло черезСаньку, он слышал, как сквозил поток. Он знал, что посыльный сейчас уж там.Теперь, вот сейчас, пошел назад. Все теперь кончено - уже сделалось, толькоостается узнать. Санька не глядел на двери. И в уме посыльный был то наполпути назад, то, чтобы не обмануться, Санька отдергивал его снова к дому,и посыльный снова шагал от ворот.

Санька сам не знал, почему глянул в отекшее окно: и вот человек идетпо панели, - сразу не понял, кто это твердым махом прет по панели?Привскочил, дернулся; "Алешка, Алешка! Не может быть! Но он, он, наверно".Санька хотел бежать, догнать. Но надо было платить - и посыльный,посыльный!

Санька в тоске зашаркал ногами по грязному полу. Схватился за блюдечкои стал заливать бьющийся дух.

И вдруг, подняв от блюдца голову, Санька увидал, как пробивался к немумеж столами посыльный. Подошел, наклонился.

- Передал прямо им. Прочитали при глазах и сказали: "ответа не будет".

Гудок

АННУШКА вскочила, Аннушка спросонья чуть не слетела с лавки, - такстукнуло в окно. Без духа побежала в сени.

- Завесь окно! В кухне завесь окно, - говорил Филька и судорогойтрепал его холод. - Не вздувай огня, впотьмах завесь. Завесь, дура.Копаешься! Одеяло вилками приткни! - и Филипп сам полез через Аннушкинупостель. Аннушка металась впотьмах, шептала несвязицу, брякала вилками. -Во! Раз и два, черт его раздери в три анафемы!

Фильку било холодом, и, когда вспыхнула лампа, как рыбья чешуязаблестели ледяшки на Филькиной тужурке.

- Плиту, живо! - лязгал зубами Филька. - Сдери ты с меня эту шкуру. Дане стой ты, корова лопоухая!

Филька корявыми, замерзшими руками выцарапывался из тужурки. Тужуркастояла мерзлой корой.

- По... по... полощи, дура, как есть. Все, все, и портки, -приговаривал Филипп. - и чайник поставь. Поставь, пропади ты пропадом. Ух,мать честная: ва-ва-вва...

Аннушка шлепала в корыте тяжелой, пудовой тужуркой, бегала с ведром водвор.

Филипп стал согреваться, и только ноги все дергало зябью. Он повалилсяна Аннушкину постель и слышал сквозь сон:

- Доходился, дошлялся, потянули его черти в пролубь... Надо былолазить... Сволочь всякая сюда ходит... голову крутит...

Чуть свет Филька в сырой, но в своей обычной тужурке бегом побежал кзаводу.

Кучка полицейских стояла у дверей проходной. Филипп нащупал дважелезных кружочка, два номерка - свой и Федькин. Их надо повесить на разныедоски, надо повесить, чтоб не видал табельщик.

Филька мигом нацепил свой номерок на привычный гвоздик. Теперь надобыло умудриться повесить Федькин номер.

И у Федькиной доски вдруг образовался затор. Это Егор. Он шел впереди.Он оглянулся на Филиппа, мигнул и вдруг нагнулся, уперся. Он упрямо кряхтели рылся, шарил по земле. В узком проходе сбилась пробка, загудела ругань.

- Стой, ребята, - кряхтел из-под ног Егор, - двугривенный обронил!

Филька искал глазами Федькин гвоздь и вдруг стукнул рукой по доске -без промаха повесил номер на место.

- Стал, что бык, - толкнул Филька Егора, - тетеря! - и протолкалсявон.

Он затаил дух, глядел по сторонам, кося один глаз, и вот за углом, натемном кирпиче, белый квадрат. Филька чуть свернул, подался ближе. Оно,оно! Он все увидел - увидел, что вверх ногами висит воззвание, и догадался,что висит оно на мерзлых Федькиных слюнях. И Филипп дохнул. Дохнул весело,и ноги поддали резвого ходу. Он распахнул калитку в мастерскую и сразу жеувидал кучки - народ стоял кучками. Понял: читают. Филька пошел прямо ксвоему станку. Федьки не было у станка. Филипп оглядел мастерскую, онстегал глазом по всем местам и не видел Федьки.

Мастер Игнатыч из-за стекла будки поводил глазами по кучкам народа.Глядел упорно, будто глазом хотел растолкать.

Зашипел паром на весь завод и ударил голосом заводской гудок. Гуделизаиндевевшие стекла от нетерпения, от страха. Хозяйским голосом протянулсвой рев гудок - и оборвался. Сразу стало тихо. И вот шлепнул первыйремень, и заурчала мастерская.

Игнатыч выступил из стеклянной будки. Филипп чувствовал, как движетсяна него мастер. Подошел, стоит. Филипп глядел на работу.

- А где мальчишка твой? - спросил Игнатыч, постояв.

- А шут его знает, - сказал Филипп, внимательно щурясь на работу.

- Не пришел, аль не на месте? - громко, через шум, кинул Игнатыч.

- А черт его знает! - досадливо крикнул Филипп и стал поправлять воду,что лила из жестянки на резец.

Игнатыч искоса глянул на Фильку. И Филипп понял, зря, зря сталпоправлять воду. Все видел пузатый черт, видел, что вода в порядке.

- Ну и черт с ним, - сказал Филипп и нахмурился.

Он работал старательно и споро, как всегда, вот уже скоро час, какработал, не глядя по сторонам. Федьки не было.

Филипп прождал еще десять минут и не мог больше. Он остановил станок,взял в руку резец и пошел - законно пошел к инструментальной. Он задержалсяи спросил первого мальчишку.

Но не стал слушать: мальчишка врал. Врал, чтобы покрыть Федьку.

"Засыпался, арестовали? - думал Филипп. - Или через стенку махнул подутро домой? Так пришел бы хоть без номера... Загнали его, что ли,куда-нибудь?"

Филипп обменял резец, спросил в окошко инструментальной. Конечно, невидали. По дороге к станку спросил двоих - да кому какое дело до Федьки,черт его знает, может, и был.

Игнатыч делал второй круг по мастерской. И на ходу крикнул Филиппу:

- Нет?

Филипп помотал головой.

"Знает, черт пузатый, знает, наверно. Была, видать, ночью склока тут,с этим делом... Так почему ж тогда не сорвали листовку?"

Мастерская работала плотней, чем всегда, все молча, как приклеенные,стояли у своей работы, как притаились, как ждали.

И вдруг писк, тонкий писк прорезал рокот станков. Все дернулись,метнулся на местах весь народ. И отбойной волной покатил хохот.

Игнатыч за ухо вел Федьку. Федька визжал и болтался, свернув головунабок.

Игнатыч мерной походкой шел с Федькиным ухом в руке к Филиппу.

- Под листом под котельным дрых, сукин сын. По углам, прохвост,прятаться! Прятаться! - встряхивал Игнатыч Федьку. - Прятаться!

В это время гул, рев морской, тревогой ударил за окнами. Игнатычподался вперед, все еще не пуская Федькиного уха. Он раздул лицо и слушал.Несколько человек бросились и открыли форточку в замерзшем окне, хлопнулана блоке калитка, раз и два. Люди переглядывались. Озирались. Останавливалистанки, и только шлепали холостые ремни.

И вдруг сразу все глянули на калитку, и оттуда уличные, громкие голосакрикнули:

- Выходи! Выходи! Все выходи! Станови! Шабашьте! Выходи все! Людикричали, и голоса били, стукали:

- Все, все во двор!

За стеной шум надувался гуще, гуще, плескали под окнами отдельныеголоса. Кто-то пронзительно, заливчато свистнул в пальцы под самойфорточкой, и жуть махнула по мастерской.

- Пошли, что ли? А? - сказал кто-то громко, на всю мастерскую.

И все люди чуть двинулись. Двинулись одновременно сначала тихо, ипотом скорей, скорей, скорей, и у калитки черной кучей сбились, загудели.Филипп остановил станок. Брякнул инструмент в ящик. На ходу уже натягивалтужурку. Игнатыч спешным шагом пошел в свою загородку к телефону.

Во дворе было скверно, холодно, колкая крупа в лицо била с серогонеба. Черной дорогой вытянулся по небу вдаль дым из фабричной трубы. Ивдруг, как сорвался, завыл фабричный гудок. За��ыл с дрожью, с тревогой,покрыл шум людей, и все глядели туда, где вылетал и рвался на ветру белыйпар. Гудок оборвался, стало тихо. И вновь взорвало голоса. Люди шли,проталкивались на широкую площадь перед воротами. К окнам конторы прилиплибледные лица. Старый котел ржавым горбом торчал над толпой. На немтолпилась кучка людей. И вдруг один, в черной бороде, в темных очках,взмахнул рукой, вздернул вверх голову и замер - только ветер трепал чернуюбороду. Шум еще секунду длился и стал спадать, заглох, а человек все ещестоял, подняв неподвижно руку.

Настала секунда, когда выл только ветер, и человек громко, на весьдвор, крикнул, зычно, твердо, как скомандовал:

- Товарищи! - Он опустил руку и снова поднял и вытянул вперед передсобой: - Товарищи! Комитет Российской социал-демократической! рабочей!партии послал меня сюда, чтоб сказать вам, - выкрикивал человек.

Филипп влез на штабель угля, что серой горой стоял за котлом: весьдвор плотно был покрыт шапками, фуражками - мостовая голов, и казалось, -эта черная мостовая колебалась под ветром. Ему сзади плохо слышно было, чтоговорил комитетчик, долетали рваные выкрики, но Филипп смотрел на толпу, налица и видел, как заходили, заволновались головы, и вот уж отдельные крики,как всплески брызнули из толпы:

- Правильно!

- Верно, товарищи!

И гул взмыл и раскатился в ответ. Гул ударил туда, в котел, но человекподнял руку и крикнул:

- Товарищи! Еще раз повторяю от имени комитета партии: скоро бой!Берегите силы! Гнусная провокация толкает вас в яму. Долой забастовку!

- Долой!.. - ухнула толпа. - О-о-о-ой.

- Долой, долой-ой-ой! - визгнуло под самым котлом, поползли,покарабкались черные люди на скользкое железо... Филипп поднял брови,двинулся с угольной горки, обсыпался вниз с углем. Вот человек рядомсхватил уголь, угольную каменюгу и швырнул вверх в оратора, в бородатого.Филипп толкнул его в уголь и бросился к котлу. А там уже влезли, за ногиловили стоявших на железном горбу.

- Долой! ой-ой!

Кучка, свалка под котлом, и вдруг - бледный, высокий, молодой, всапогах, в полупальто, с черным козырьком над белым лбом, один осталсяторчать на железном горбу. Стал, как на казнь, как на последнее слово.

- Друзья! - крикнул бледный, и дрогнул голос над толпой. - Всемхолодно, на всех одежонка дрянь! А что нас греет, почему не пропадем ни наморозе, ни в голоде? Греет нас, что мы одно. Крепкое, плотное - кирпичнаястена. Потому и сволочь, что стоит за воротами, боится сунуться сюда, - ион махнул рукой к воротам, и все оглянулись. - Пусть они сунутся, - знают,что разобьют башку о кирпичную стенку. Пусть пулей снимут меня отсюда -одна щербина дырки не сделает. Пусть ружейным свинцом заткнут мне глотку,пусть прохвост разобьет камнем голову! Товарищи! Все мы в грязи, втоптаныногами этой сволочи в грязь, дух нам забили, грязью залепили рот... Надовстать во весь рост, и пусть падут все, все до единого - за наше право, занаше счастье. Не вытерпели котельщики, слава котельщикам!

И гул, гул, которого не мог понять Филипп, - радость? угроза? - гулпрошел по головам, а бледный кричал:

- Слава котельщикам! Не дали...

- Урра! - послышалось Филиппу.

- Пусть раскроют пасть все тюрьмы, - рвался над гулом голос оратора.

- Га-а-а! - поднималось в толпе.

- Пусть бьют штыки, воют пули, - крикнул поверх голов оратор.

Вздернул вверх головой, сердито, с вызовом. Гул шел сильней, сильней,с воем, и вдруг от угла, от прохода, через весь рев, сквозь ветер, сталслышен мерный крик... Головы скосило туда, к углу, как повернуло ветром, исразу стало слышно, как густо пели голоса:

Нас еще судьбы безвестные жду-ут!

На бой кровавый, святой и правый...

А бледный все еще стоял струной на котле. И только, когда песняпобедила, он стал сползать. И много рук потянулось и приняло его вниз. Оннеловко колыхался секунду над толпой в руках людей и утонул в черной массе.

Кто-то стоял на его месте, раскрывал рот и махал руками, но его неслушали, и не было слышно. Песня громче, гуще рубила мотив, настойчивей:

Кровью мы наших врагов обагрим!

И вдруг свист в проходе, вскрики. Свист ударил дружней, свистеломного, не один человек. Филипп тискался, вертелся средь струи людей, рвалсятуда. Он еле пробился туда, куда все смотрят, еле узнал, на кого смотрят,казалось - не на кого. И вдруг сразу наткнулся глазом на бледное лицо. Кто?Сразу не узнал. Игнатыч стоял среди толпы и, видно, ничего не говорил, атолько шевелил ртом. Филипп видел, что людям сильней не свистнуть, чтосейчас, сию минуту, перестанут свистеть, а начнут делать.

И кто-то рядом крикнул:

- Кати, кати, шаром кати пузатого! - И молодой парнишка сунулсявперед. - На пузо клади, кати!

Игнатыч поймал глазами Фильку, он моргал, как будто глотал глазамисвет, и задыхался.

"Сейчас повалят - и пропало!" - подумал Филипп. Он стал рядом сИгнатычем и поднял, вытянул вверх руку.

- Дураки! - заорал Филипп. - Разве так? Тачку давай, тачку.

- Тачку! Тачку! - пошло по толпе. Где-то загремели, забрякали колеса,и вот раздались люди, и протиснулась железная тачка, на которой возилистружку, мусор.

- Полезай! - крикнул Филипп.

Игнатыч стоял. Он вдруг нахмурился, побагровел и, гребя рукой, сделалшаг, два, головой вперед, и вдруг стал. Стал, задыхаясь, кровь отлила отлица, и он поднимал и опускал брови. Руки обвисли.

- Грузи! - крикнули рядом. - Гой! Га! - И снова свист в три свиста, ируки схватили Игнатыча, подняли, и он неловко сполз спиной в пологий кузовтачки.

- Урра-а! - Игнатыча повезли.

Песня еще шагала над толпой, но уж перекрывали крики:

- За ворота! На весы кати! Ворота! Ворота!

Видно было через окна, как в конторе метались люди.

Игнатыч, лежа на спине, неловко согнув ноги, не шевелясь, глядел серымлицом в небо, в мутное, и, как по неживому лицу, била острая крупа.

У ворот шла возня. Отпирали.

Папиросы "Молочные"

ВИКТОР подходил к участку. Он нагнул лицо, чтоб не била по щекамхолодная крупа. Она звонко стукала по козырьку фуражки, как по стекламвагона.

И вдруг впереди гул - стадом затопали ноги. Виктор глянул: из воротвывалились черным комом городовые, на быстром ходу строились на улице,вчерашний дежурный рысью догонял их, городовые зашагали, обгоняя ногойногу.

Еще повалили бегом вдогонку. Виктор бросился рысью - сами понеслиноги.

- Когда являетесь, черт вас знает!

Пристав орал с крыльца, красный, в расстегнутой шинели. Викторбросился по лестнице. В участке ходили городовые в шинелях, хлопали двери,и у телефона кричал помощник пристава. И из-под черных деревянных усовдеревянные слова били в трубку:

- Да. Двинем рррезерв! Делаем... Рра-спа-рядился.

Он скосил черные глаза на Вавича. Дверь хлопнула с разлета.Запыхавшись, валил пристав. Он оттолкнул плечом Вавича, вырвал телефоннуютрубку у помощника. Помощник зло глянул на Виктора. Виктор стоял, не знал,что делать. Он не знал даже, в какую позу сейчас встать, и готовновытянулся. Пристав досадливо, нетерпеливо работал телефонной ручкой.

- Восьмой донской! Восьмой! Черт тебя раздери, дура. - Он топал ногойи тряс старой головой. - Скорей!.. Ах, стерва!.. Передайте есаулу, чтоб нарысях... Давно?.. Передайте, что прошу, пошлите вестового, чтоб скорей.Прошу!.. Прошу!.. К чертовой матери - вы отвечаете!

Пристав бросил трубку, она закачалась, стукнула в стенку.

- А, сволочи! - он глянул на Вавича. - Торчит тут козлом! Стой удверей, никого не пускать. Всех к черту!

Пристав завернул злую матерщину. Он стоял, запыхавшись, и водилглазами по пустой канцелярии. Помощник осторожно повесил трубку на крюк. Исейчас же раздался звонок.

- Вас! - крикнул помощник и пригласительно направил трубку напристава.

- Кого еще, черт? Слушаю! - зло рявкнул пристав в телефон. И вдругвесь почтительно обтаял. Он заулыбался прокуренными усами. - Так точно,ваше превосходительство, маленькие неприятности. Кто-с?.. Так точно,Варвара Андреевна... Служит, служит, как же... Виктор... да-с, Виктор, - ивдруг пристав шагнул к Вавичу: - Как по батюшке? Вас, вас! Ну!

- Всеволодыч! - крикнул Виктор.

- Виктор Всеволодович, да, да-с... Очень, очень... Слушаю!.. Честьимею!..

Пристав повесил трубку и еще с той же улыбкой обратился к помощнику:

- Патроны выданы? - сказал все так же ласково. И вдруг перевел дух,широко открыл веки: - Вплоть до применения. Если флаг, черти, выкинут, - кдьяволу, чтоб никуда! Хождений... Я говорю, - а ни в зуб!

- Конечно, если уж хождения, - сказал обиженно черный помощник и дажеголовой повел в правый угол.

- И если флаг, флаг выкинут, - значит это что? Что это значит? - Ипристав, красный, поворачивался то к помощнику, то к Вавичу: - Что этозначит? Ну? Ну?

Виктор сочувственно мигал, не знал, как выразить, что понимает натугупристава.

- Д�� что значит, - сказал помощник, - тут уж донцы.

- Значит, значит, вызов, вызов это значит. Значит, сами вызывают.Боевой флаг. А уж бой так бой. Я уж не знаю... коли бой... - Он вдругустало перевел дух. - Дай папироску, черт с тобой, дай, - протянул рукупомощнику.

Виктор мигом завернул рукой в карман и без слов протянул открытыйпортсигар приставу.

- Дрянь у тебя, должно быть, - страдальчески сморщился пристав иостановил пальцы над папиросами.

- Пожалуйте-с, "Молочные", - помощник щелкнул крышкой массивногосеребряного портсигара. Портсигар - как ларец, и синим шелковым хвостомопускался фитиль с узлом и кистью.

Пристав взял у помощника. Виктор потянул свой назад.

- Дай, я и твоих возьму, Бог с тобой, - и пристав толстыми пальцамискреб в Викторовом портсигаре: то захватывал десяток, то оставлял в пальцахпару.

Телефон позвонил, и помощник уж слушал. А пристав еще рылся вмаленьком портсигаре Вавича: набирал и пускал.

- Началось! - бросил помощник от телефона. Пристав, схватив десятокпапирос, замер, подняв тяжелую грудь. У Виктора дрогнул портсигар в руке.

- Все во дворе... - говорил полушепотом помощник, - агитаторовслушают... похоже - выйдут... Меры приняты! - крикнул в трубку, какдеревянным молотком стукнул, помощник.

- Голубчик, туда! - со стоном крикнул пристав.

- Вплоть до применения? - спросил помощник и твердо упер черныебольшие глаза в пристава.

- Где же эта сволочь? - кинулся к окну пристав.

- Если казаков не будет, - сказал помощник,- то применять?

- Что хотите, - крикнул пристав, - но чтоб хождений и флагов этихни-ни!

- Слушаю, - сказал помощник.

- Этого тоже возьмите. В засаду, что ли, возьмите. Он хорош, ей-богу,хорош, - и пристав толкал Вавича в лопатку, толкал дружески, бережно: -Возьмите!

Вавич побежал по лестнице вслед за помощником пристава, а сам старик слестницы кричал вслед:

- Мои санки берите! Пролетку! То бишь санки! Да, да! - санки.

Когда свернули за угол, - с раскатом, с лётом, - помощник сказалВавичу в ухо, деревянно, как в телефон:

- У Суматохиной во дворе двадцать из резерва, в засаде. Кто бежит сплощади - врываться в цепь и гнать к Суматохиной во двор. Потом в часть.Карасей отсеем, осетров на стол.

- Слушаю, - сказал Вавич, нахмурился для серьезу и вдруг оглянулся.Оглянулся на шум. Шум частых, острых ног, легких и звонких. Серымтабунчиком шла в улице полусотня казаков. Легонькие лошадки семенилиножками. Над ними из-под синих фуражек, из-под красных околышей торчалилихие чубы русым загибом. Казаки шли рысью. У ворот стояли бабы, глядели наказаков, выпучив испуганные глаза. Некоторые крестились.

Какой-то мальчишка завыл и бросился бегом вдоль по улице. Хлопаликалитки, и в окнах мутно белели бледные лица.

Помощник дернул за пояс кучера. Санки стали. Впереди казаков офицерподнялся на стременах и винтом вывернулся назад, поднял вверх руку снагайкой. Казаки остановились. Бойкой рысью хорунжий подъехал к санкам,нагнулся. Помощник встал.

- Направо в переулке станьте. Я пошлю,и тогда уж действие ваше.

Санки тронули.

Налету помощник обернулся назад и махнул рукой в переулок.

Уже видна стала огромная площадь перед заводом, белая, снежная, изаводская труба на сером небе, без дыма, и, казалось, криво неслась в небена хмурых облаках. За два дома до площади помощник кивнул на ворота исказал:

- Здесь, и не зевать!

Виктор выскочил. Сердце билось. Он стукнул в калитку. Оторваласьщелка, в ней, прищурясь, стоял городовой, - увидал и распахнул.

И опять на Виктора глянули из окон бледные лица, испуг бродил по ним:полуоткрытые рты и зыбкие брови высоко на белом лбу.

Виктор огляделся. Двор был пуст, и только в дверях дальнего флигеляВиктор заметил черную шинель.

- Двадцать вас? - спросил Виктор городового. - Старшего ко мне!

И грудь высоко задышала.

В заводском дворе все еще возились около ворот. Толпа напирала.

- Зубило, давай зубило! Кувалдой бей!

И действительно, через минуту сквозь гул толпы звезданула кувалда, икрикнуло, заохало железо. Над головами торчал толстый, как бревно, рукавтулупа, - сторож поднял ключ и пробивался. Его оттерли, и он болтал ввоздухе ключом. Вся толпа примолкла, все сжали зубы и слушали, как злосадила кувалда. И вдруг зазвенело, покатилось и взорвало голоса. Воротараскатились в стороны, и с гулом повалила густая толпа. Мальчишки выбежаливперед, и следом выкатилась тачка. Люди держались рукой за борта и нечувствовали усилия, - казалось, тачка ехала сама, сама их вела вперед,мягко подскакивала по снежным кочкам.

Марш, марш вперед,

Рабочий народ... -

едва слышен был шум песни за гомоном голов. И вдруг из переулка, с тойстороны площади: рысак и легкие санки бойко, размашисто катили прямо ктолпе. Полицейский с черными твердыми усами подкатил, завернул и сталпоперек хода толпы в десяти саженях.

Шум замирал, пока он ехал, и на мгновение замер, когда стала лошадь,только песня стала слышней.

Полицейский встал в санях. Нахмурил черные, как накрашенные, брови. Онподнял руку и крикнул раздельно, как команду:

- Ребята! ррразззайдись мирно по домам. Зачем безззобразие!

И тут свист неистовый дунул, как с земли поднялся, и закружилсявихрем. И, будто поднятый свистом, полетел из толпы снежный ком и ударил влошадь, рассыпался. Другой, и вдруг замелькали в воздухе белые комья.Полицейский закрылся локтем, санки дернулись, круто завернули и помчалипрочь под свист и гогот.

А песня пошла бойчей, чаще и дальше, дальше двинулся народ. Пели все,и вдруг все оглянулись: среди толпы, над голосами, ярко вспыхнул красныйфлаг и заполоскал огненным языком на морозном ветру.

Толпа уж залила полплощади.

И вот черная кучка городовых выступила из переулка, сталарастягиваться в цепь, и еще вывалило черное из-за угла. Жиденькая ленточкапротив плотной, ярой толпы, и толпа дружным ревом всполохнулась, двинулабыстрей... И вдруг выстрел, револьверный выстрел, жалкий, будто откупорилибутылку, - его слышали только в первых рядах, - выстрел из толпы. Раз идва: "Пам, пам!"

И тут, как хлестнуло что по всей толпе, - толпа стала, шатнулась: изпроулка, прямо напротив, вылетели казаки.

Они раскинулись вмиг, как захлестнули толпу, на скаку - и видно было -без удержа, без времени, они мигом повернули лошадей и полным махомполетели на людей, как в открытое поле.

Голоса оборвались. Было мгновение тишины. И вот нечеловеческий войподнялся к небу, как взвыла земля. Передние метнулись, легли наземь, закрывруками головы, закрыли глаза. Лошади врез��лись с маху в толпу, стопталипервых, сбили грудью, и казаки, скривив губы, стали остервенело наотмашьмолотить нагайками, не глядя, по головам, по плечам, по вздетым рукам.

Флаг зашатался в судороге, в страхе. Покосился и упал в толпу. Людирвались, топтали, сбивали друг друга и выли, и вопль ярил казаков. Людибежали через площадь, закрыв голову руками, не глядя, не видя, не зная, чтокровь бежит из рассеченной головы, бежали прямо на городовых, бежали втопкий пруд, губы бились, и лай выходил из горла, дробный лай, как плач.

Виктор из окна второго этажа, из квартиры Суматохиной, глядел наплощадь. Он слышал, как ахнула за плечом Суматохина.

- Ой, пошли! Ой, все разнесут!

- Не беспокойтесь, - сказал обрывисто Виктор, не спуская глаз сплощади, - полиция на посту... не допустим.

- Господи, Господи, - шаркала туфлями Суматохина, - ох, понесло их!Бунт открылся, - и всхлипнула. Виктор сорвался к дверям. - Спасители наши!Господи милостивый! - Виктор скатился с деревянной лесенки и слышал, какследом звякнула крюком, защелкала задвижкой Суматохина.

- Все ко мне! - сказал на весь двор Виктор, и из дверей со всего дворавышли городовые. Отдувались, бросали цигарки, лица посерели. Они кучейстали у ворот.

- Стройся! - скомандовал Виктор.

Городовые нехотя стали в неровный ряд. Караульный глядел в улицу,высунувшись из калитки. Виктор, запыхавшись, отдернул городового и самглянул на улицу. Он видел черную толпу на белом снегу и алый флаг, и сердцебилось, рвало грудь. Мимо, по мосткам, пробежал городовой, и через минутузатопала спешно конница, закрыла улицу, площадь, и следом вой, и вот-вотоголтелые шаги, топот по улице. Люди без памяти бежали по проулку. Человекпять. Растрепанные, как без глаз. Падали, бежали на коленках и, спотыкаясь,вскакивали.

- Караул, вон! - крикнул Виктор.

Городовые сразу не поняли, а Виктор стоял весь красный, распахнувнастежь калитку. Городовые, толкаясь, бросились на улицу.

- В цепь! Держи! - кричал Вавич. - Сюда, во двор.

Люди не сопротивлялись, они вбирали голову в плечи, их толкали вкалитку.

Старший городовой поставил четверых стеречь людей во дворе, он неглядел, не спрашивал Виктора.

Еще, еще бе��ут. Большой человек тяжело бежал, мотал разбитой в кровьголовой.

- Стой! - крикнул городовой и ножнами замахнулся на человека.

Человек вдруг остановился и глянул мутными глазами на городового, ивдруг как молния прошла по лицу - как дрогнуло все лицо, - и человек махнулвсем огромным телом и, как бревном, стукнул кулаком: городовой споткнулся илег ничком в снег. А человек повернулся и ломовой рысью затопал дальше.

- Держи! - закричал Вавич и не узнал дикого голоса. Двое городовыхсорвались вслед. И тут же пробежало в заминке еще и еще, и Виктор схватил,сам схватил за плечо одного.

- Брось! - сказал в лицо Виктору этот человек. Виктор цепко держал егоза рукав тужурки.

- Брось, говорю! - полушепотом сказал рабочий и глянул Виктору в глаза- ненавистно, приказательно. На минуту ослабла у Виктора рука, и рабочийвывернул плечо, и пошел, пошел, не побежал.

- Этого, этого! - крикнул Виктор. Рабочий ускорил шаг. - Стой,сволочь! - Виктор бежал, сжав зубы. Двое городовых бросились следом.

- Держи!

Рабочий стал, обернулся.

- Чего надо? - крикнул зло.

Городовые кинулись. Рванули, с треском рвалась тужурка, - рабочийвырывался, хотел вывернуться из одежи. Виктор вцепился в блузу и тряс, трясрабочего, - у Виктора скривились губы, и слезы выступили на глазах, и онвсе тряс, тряс человека.

- Иди! Иди, сволочь, когда говорят! Когда говорят! - повторял Виктор.

- Да я... по своему делу... здесь живу... - говорил рабочий. -Обалдел, что ли?

- Когда говорят!.. когда говорят!.. - твердил, задыхаясь, Виктор итряс, что есть силы, закрутив блузу на кулак.

- В часть его прямо? - подбежал старший.

- В часть!.. когда говорят! - сказал, захлебнулся, Виктор.

Двое городовых за руки повели человека. Виктору хотелось догнать иударить его с размаху - ярость осталась в руке. Он побежал вдогонку, чтобчто-нибудь, чтоб хоть распорядиться. Крикнуть зло. И вдруг от домовотбежала женщина. Босая, выбежала на снег. Она вприпрыжку спешила помосткам за арестованным.

И Виктор услышал, как запавшим голосом приговаривала женщина:

- Ой, Филя, родненький! Ой, родненький же мой!

Виктор видел, как рабочий резко мотнул ей головой, и она стала наснегу.

Виктор поровнялся. Женщина не видала его, смотрела вслед городовым.

Виктор стоял секунду.

- Если не виновен, то ничего не будет, - сорвавшимся голосом сказалВиктор. - А что ж босиком...

Женщина глянула на него глазами во всю ширь - пустыми, сквозными.Вдруг заревела и опрометью бросилась прочь.

Виктор шел назад, колени слегка подрагивали. Издали увидал черныедеревянные усы помощника.

- У вас уж полон двор! - говорил он на всю улицу. - Выводи! -скомандовал он городовым, они все на него смотрели. - По одному! Считай!Закурим, - вполголоса обратился он к Виктору.

Виктор совался по карманам, хватал и выпускал портсигар - не узнаваларука.

- Пожалуйте, "Молочные", - помощник твердой рукой протянул большойпортсигар.

Папироса тряслась в губах у Вавича, а помощник спокойной рукойстарался прижечь ее горячим концом своей папиросы.

Стоптанные люди чернели на снегу площади, и большая железная тачка, сглубоким серым кузовом, осталась посреди пустоты перед заводом. Невдалекевалялся втоптанный в снег красный флаг.

Помощник пристава спешно шел с двумя городовыми.

Он поднял флаг, стряхнул и секунду глядел, держа перед собой. Хмуроглядели городовые.

- Убери, как есть! - и помощник сунул флаг городовому.

- Человек там, ваше высокородие, -другой городовой шел от тачки.

- Спрятался? - и помощник, насупясь, решительно зашагал к тачке.

Он заглянул через борт и увидал серое, пухлое лицо. Игнатычбессмысленно моргал правым глазом и мычал.

- Ты... кто же? - спросил помощник. От завода через площадь бежалилюди, в пиджаках, в барашковых шапках пирожком, и махали издали руками.

- Конторские, - сказал городовой, - ихний, значит, - и отвел глаза отИгнатыча.

Казаки в узком проулке гнали, оцепив, кучу людей. Лошади топали помосткам, оступались, теснились у самых заборов, отжимали в ворота баб. Абабы голосили, в кривых платочках, раздетые, на морозе, и тянули детиписком. Казаки не глядели, напряженно улыбались и колотили нагайками мелкихлошадок, и кричали: "пошел! пошел!" - и люди сбивались и почти бежали.

И вдруг крик, и оглянулась вся улица, повернули на миг головы казаки.Бабий истошный крик последними охами рвал воздух, шатал стены.

- Федьку! Ой! Мальчика моего! Зачем?.. Господи?.. Ироды! Феденьку.

Двое несли за четыре угла на пальто мальчишку. Белое лицо свернулосьвбок, и неловко, по-мертвому, завернулась под голову рука в толстом рваномрукаве. Казаки поддали шагу и бегом погнали людей. Хорунжий зло свел бровии поскакал по мосткам вперед.

Шарфик

- ПРЯМО не знаю, как вы один пойдете. Ей-богу, вас еще шатает. -Наденька делала строгие глаза, губами улыбалась, помогала Дуняше напяливатьна Башкина пальто. Башкин блаженно щурился и шатался больше, чем шатало. Онникак не мог запахнуться, - заковыривал в петлю пуговку, и она выскакивала,и Башкин слабо хихикал и бросал расхлябанно руку.

- Шарф, шарф! - закричала вдруг Наденька. - Дуняша, мой вязаный.

И Наденька на цыпочках тянулась и обворачивала шею Башкина теплымшарфом. У Башкина губы млели пьяной улыбкой, и он поворачивал шею, - по нейзаботливо бегали Наденькины ручки, заправляли шарф.

- Смотрите, не больше пяти минут - здесь, мимо дома, - Наденькапогрозила пальчиком, - а то Дуняшу пошлю. Башкин совсем сощурил глаза отулыбки.

- И с лестницы осторожней, - крикнула Наденька в дверях.

Башкин совсем расслабил ноги и шлепал ими вразброд по ступенькам.Дверь захлопнулась. Башкин шлепнул еще раза два ногами и, перегнувшисьчерез перила, лег животом и поехал вниз.

"Что ж? А мне трудно идти, - весело думал Башкин, - пусть даже увидят.Что такое, скажите!"

И он забарабанил губами, как дети. На улице было тепло, только снег нерешался таять, и весенним, мутным, задумчивым стоял в улице воздух. Вдруг,среди зимы, замечталась погода. И воздух обнял Башкина, и Башкинсосредоточенно, осторожно зашагал по панели. Он стал глядеть, как воробейклевал на солнце дымящийся навоз, клевал, оборачиваясь, вертя головкой.

"Вот тоже... - прошептал Башкин задумчиво и не мог придумать, чтотоже. - Ничего тоже - пусть клюет", - немного обиделся Башкин и зашагал,наклоняясь на каждом шагу.

Улица бесшумно стояла в теплом облаке. И вдруг в конце, - Башкин плоховидел близорукими глазами, - в конце где-то сбилась у забора кучка. Другаябыстро пошла навстречу Башкину. Башкин задышал чаше. Кучка шла зачеловечком. Человечек с ведерком.

"Я больной, я ни при чем", - рассудительным тоном подумал Башкин,поднял брови и стал к стене.

Человечек не дошел до Башкина, он стал, и куча народа обвила его совсех сторон. Башкин осторожно зашагал, он слышал гул людей, и в гуле былатревога, высокой нотой билась тревога над толпой людей.

Человечек наклеил на стене белую бумагу и стал выбиваться прочь. Иневнятный шум голосов читал, как молитву, вслух, не в лад, читал ивыкрикивал слова, все громче, громче. Башкин протиснулся и, перегнувшисьдлинным телом через людей, увидал большие четкие буквы: "Высочайшийманифест".

ВЫСОЧАЙШИЙ МАНИФЕСТЪ

БОЖIЕЮ ПОСПЪШЕСТВУЮЩЕЮ МИЛОСТЬЮ,

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ

ВСЕРОССIЙСКIЙ,

Московскiй, Киевскiй, Владимирскiй, Новгородскiй; Царь Казанскiй,Царь Астраханcкiй, Царь Польскiй, Царь Сибирскiй, Царь ХерсонесаТаврическаго, Царь Грузинскiй, Государь Псковскiй и Великий КнязьСмоленскiй, Литовскiй , Волынскiй ; Подольскiй и Финляндскiй; КнязьЭстляндскiй, Лифляндскiй, Курляндскiй и Семигальскiй, Самогитскiй,Бълостокскiй, Корельскiй, Тверской, Югорскiй, Пермскiй, Вятскiй, Болгарскiйи иных Государь и Великiй Князь Новаграда, Низовскiя земли, Черниговскiй,Рязанскiй, Полотскiй, Ростовскiй, Ярославскiй, Бълозерскiй, Удорскiй,Обдорскiй, Кондшскiй, Витебскiй, Мстиславскiй и всъя Съверныя страныПовелитель; и Государь Иверскiй, Карталинскiй и Кабардинскiя земли иобласти Арменскiя; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь иОбладатель; Государь Туркестанскiй, Наслъдник Норвежскiй, ГерцогШлезвиг-Голстинскiй, Стормарнскiй, Дитмарсенскiй и Ольденбургскiй и прочая,и прочая и прочая.

Объявляемъ всъмъ Нашимъ върнымъ подданнымъ:

Въ заботахъ о сохраненiи дорогого сердцу Нашему мира, Нами былиприложены всъ усилiя для упроченiя спокойствiя на Дальнемъ Востокъ. Въ сихъмиролюбивыхъ цълях Мы изъявили coглаcie на предложенный ЯпонскимъПравительствомъ пересмотръ существовавшихъ между объими Имперiямисоглашенiй по Корейскимъ дъламъ. Возбужденные по сему предмету переговорыне были однако приведены къ окончанiю, и Японiя, не выждавъ даже полученiяпослъднихъ отвътныхъ предложенiй Правительства Нашего, известила опрекращенiи переговоровъ и разрыв дипломатическихъ сношешй съ Poccieю.

Не предувъдомивъ о томъ, что перерывъ таковыхъ сношенiй знаменуетьсобою открытiе военныхъ дъйствiй, Японское Правительство отдало приказъсвоимъ миноносцамъ внезапно атаковать Нашу эскадру, стоявшую на внъшнемърейдъ кръпости Порть-Артура.

По полученiи о семъ донесенiя Намъстника Нашего на Дальнемъ Востокъ,Мы тотчасъ же повелъли вооруженною силою ответить на вызовъ Японiи.

Объявляя о таковомъ решенiи Нашемъ, Мы съ непоколебимою върою напомощь Всевышняго, и въ твердомъ упованiи на единодушную готовность всъхъвърныхъ Нашихъ подданныхъ встать вмъстъ съ Нами на защиту Отечества,призываемъ благословение Божiе на доблестныя Наши войска армiи и флота.

Дань въ Санктъ-Петербургъ въ двадцать седьмый день Января въ лъто отъРождества Христова тысяча девятьсоть четвертое, Царствованiя же Нашего въдесятое.

На подлинномъ Собственною Его ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА рукоюподписано:

НИКОЛАЙ.

Из домов напротив подбегал народ, без шапок, придерживая на грудиодежду. Запыхавшись, совались, протирались сквозь толпу. Башкин глянул:кучками, толпами взлохматилась улица, и говор рос и бился между домами, - иБашкин не мог расслышать, тревога или радость билась в голосах.

Извозчик слез с козел и, подняв по-бабьи полы, затопотал тяжелыминогами через тротуар.

- Нет, верно, ребята, война? А? - Все оглянулись на мужицкий голос.Башкин тоже оглянулся. Он улыбался и думал, что б такое сказать для всех,веселое что-нибудь. И вдруг он заметил в толпе человека в суконной фуражке,- он глядел прямо на Башкина, подняв брови, широко растопырив веки, иприказательно мотал головой вбок, манил на сторону.

"Нахальный дурак какой", - подумал Башкин, а под грудью екнуло,забилось, и он против воли глядел на глупое лицо и шагал к нему, весь впоту от волнения.

- Пойдем-ка, что скажу, - кивал человек и шел в сторону, и Башкин шел,шел за ним.

- Сесов? - и человек едко глянул в глаза. Башкин не сразу понял слово,но понял, что это оттуда, и стало сухо во рту, в горле.

- Иди являться.

- Я знаю, - хрипло сказал Башкин обиженным голосом, - я знаю, я приду.

- Сейчас, сейчас пошел со мной. Шляется, а тама ждут. Пошел со мной -и квит. Пошел вперед, - и человек придержал шаг. - Куда, куда? Налевоворочай.

И Башкин шел впереди и поворачивал, куда приказывал голос сзади Оншагал, тяжело переводя дух, и не оборачивался, как будто палкой подпихивалиего вперед шаги человека сзади.

- Налево, в ворота! Не знаешь?

Им отворили. Человек все шел сзади, теперь уж совсем по пятам, иБашкин взял по двору направо, в ту самую дверь, куда прошел в первый раз сгородовым. И по знакомой лестнице, по тем же ступеням, зашагал надерх.

- Как пройти, знаешь? - окликнул снизу человек. - А то провожу, - ичеловек заспешил, догнал и повернул дверь-зеркало на площадке.

Башкин чувствовал, что был весь красный, горело кровью все лицо.Сердце рвалось, и казалось Башкину, что он только и несет одно сердце, аоно одно без него живет и мечется в груди, как в клетке. Он ничего не виделпо сторонам, но без ошибки схватил ручку двери.

- Стой! Куда! - крикнул жандарм из конца коридора и зазвонил шпорами,побежал. Дверь не поддавалась, жандарм отдирал руку, дверь тряслась,дрожала.

- Пошел вон... пошел, пошел, - задыхаясь, выкрикивал Башкин.

Дверь открылась, и Башкин чуть не упал. Жандарм поддержал. В дверяхстоял ротмистр, ротмистр Рейендорф, блестел пуговками.

- Что, что тут такое? А, Семен Петрович! Пожалуйте! - стал сбоку,шаркнул и сделал ручкой. - Вы бы разделись... Прими! - кивнул жандарму. Ижандарм стянул с Башкина пальто, и Башкин цепкими пальцами впился в концышарфа.

- Калоши скиньте, - сказал вполголоса жандарм. Башкин с трудомподнимал ноги.

- Присаживайтесь, - ротмистр даже подтолкнул навстречу кресло. -Слушайте! Что ж вы нас томите? Мы ж вас ждем!

- Я болен, был болен, - выдыхал Башкин. Он прижимал к груди концышарфа. - Сейчас еще болен... Я не могу, не могу...

- Надеюсь, вам не плохо было? - ротмистр наклонился заботливо. - Ведьони люди состоятельные и, кажется, очень гостеприимные. Даже, пожалуй,чересчур? А? Как вы находите? Не чересчур ли?

- Не знаю, не знаю. - Башкин мотал головой. Он прикусил складку шарфаи крепко сжал зубы.

- Ну как же не знаете? Позвольте, ведь вы гениально устроились. Всамом выгодном положении. Я прямо был восхищен, когда мне доложили. Прямоблестящая идея. Простите мне, но я даже думал, что и болезнь - вашеизобретение.

- Мм! - застонал Башкин сквозь зубы и затряс головой.

- Но у вас, оказывается, действительно случилось воспаление... обоихлегких. Так ведь?

Башкин, пригнувшись к коленям, глядел в пол, молчал. Он чувствовал,как сверху глядит ему в темя ротмистр, даже чувствовал место, куда нажалиметаллические глаза - белые, блестящие, как серебряные пуговки

- Так слушайте, нам ведь многое уже известно. Ведь вы же понимаете,что такой дом мы не можем оставить без наблюдения И вот теперь нам надоприступить к действиям. Ну, та же самая проблема, о которой мы тогда с вамибеседовали. Вспоминаете? Что? Нет? Башкин мотал головой.

- Ведь вам же, надеюсь, дороги эти люди, хотя бы та же АннаГригорьевна, скажем, или эта... Надежда... Надежда, кажется? Не ошибаюсь?..Ведь вы должны тут нам дать нити, чтобы не совершилось жестокойнесправедливости. Вот как - надо уж покаяться - произошло с вами.

Башкин поднял глаза. Все еще держа шарф в зубах, он глядел наротмистра во всю ширь, во весь мах взгляда. Ротмистр замолк. Слышно было,как шумно дышал через нос Башкин. Ротмистр нахмурился. Губы искривилисьгадливо, и слышным шепотом ротмистр произнес: "Болван!"

- Видите, - начал ротмистр глухим голосом. Он, прищурясь, глядел встену над Башкиным. - Видите, сейчас объявлена война. Так что нам не! до!шу-ток! и миндальничать нам преступ-но. О вас будет разговор другой, у насесть ваша подписка, господин Эсесов! А тут, с ними, - он вдруг ударилвзглядом в глаза Башкину и круто завернул слова, - отррубим без рразборра!

Башкин откинулся на спинку кресла, опустил голову, глядел в пол ижевал шарфик.

- Так вот, пожалуйста: нам надо бить в корень. Можете мне поверить,что мы не станем бить стекла, если можем войти в дверь. Вот эту дверь вынам и помогите найти. Ну-с?

Страница 1 из 412 ›»