Виктор Вавич - Отечественная классика, страница-

КНИГА ВТОРАЯ

Themistocles

""THEMISTOCLES Neoch films Atheruensis" - замечательно, как понятно!"- думал Коля под одеялом и - простыня чистая, скользкая - поерзал ногами

"Themistocles - Фемистокл, Neoch - Неокла, films - сын, Athemensis -значит афинянин Завтра вызовут, и аккуратным голосом начну ThemistoclesNeoch films - прямо как по-русски Ужасно хороший язык!"

Коля перекрестился под простыней, с радостью, с уютом, как в домикеПоглядел на образ, завернул назад голову Высоко в углу еще поблескивало изполутьмы золото, и Бог какой милый - и показалось, что дремлет в углу Нет,все равно все видит так, опустил веки и все-таки вниз в щелку все видит Изнает, что Коля писал в углу на стенке карандашиком стишки такие глупостныеИ стихи отбились в памяти и застучали в ногу, как солдаты. Раз, и снова иснова

Коля потерся головой о подушку - и вот это слышит, слышит Бог. И загрехи накажет, и нельзя вытряхнуть из головы стихов, это они сами, сами. Авдруг мама умрет. Сейчас вот шуршит новым коленкором, и видно, как мелькаетна светлой щелке от дверей - шьет Живая - шьет. Пока еще живая и вдруг - ивот треплешь за руку "Мама, мамочка, милая, ну, милая, миленькая, родная" -и у Коли навернулись слезы и застыло дыхание в груди. Рвать, рвать за руку,и она молчит, как ни зови; плакать, биться в нее головой: "Мулинька, -сказать, - миленькая мулинька!"

- Мулинька! - задел вдруг голосом Коля. Стул двинула и с белымколенкором вбежала и распахнула за собой свет из столовой:

- Что ты, что ты? - и наклонилась.

Коля жал к себе голову, мамины волосы, судорогой, со всей силы, а мамадержала неловко, на отлете руку.

- Не уколись!

А Коля давил губами мамино ухо и шептал:

- Мамочка, милая, не умирай, ни за что, никогда! Я не знаю, чтосделаю, не умирай только, мамочка! Пожалуйста! - Коля прижал мокрое лицо изамер. Шептал неслышно: - Не смей! Не смей! Не смей!

Заклинал.

- Больно, задушишь! Не сходи с ума, - высвободила голову, - не умру.Хочешь, чтоб не умерла, - ложись и спи, - и целовала в мокрые глаза.

А когда снова села на стул под лампу, ворохом нескладным встали мыслинад головой и два раза наколола палец.

А Коля в темноте сжал, как от боли, зубы и шептал с мольбой иугрозой:

- Дай, дай же, чтоб не умирала... никогда! Дай, Господи, говорю, чтобникогда, никогда.

Сжал крепко веки, чтобы придавить, прищемить свое заклятье, итемно-синие пятна заплавали в глазах.

И вдруг проснулся: там за дверью отец говорил сдавленным голосом,хриплым шепотом:

- Я ж тебе говорю, говорю, говорю: невозможно! Как же, к черту, я непередам? Ведь говорю же тебе: свои, свои, наши, телеграфные. Питер мнестукает, я же на слух принимаю.

Мать зашептала, не разобрать.

Коля весь вытянулся, сердце сразу заколотилось, умерли ноги, а шеянатянулась, вся туда к двери.

Мама шепчет, шепчет, скоро, торопливо. Вдруг отец по столу - охнулапосуда - Коля не дышал.

- У других не один, а пятеро ребят. Невозможно! Понимаешь! Сказано: непередавать, кроме своих! Да, да, и буду!.. А будет, будет, что всем, то имне будет. Сегодня было В. П. Да, да, мне вот, сейчас ночью. Знаешь В. П.?Давай, значит, прямой провод - высочайший приказ. В. П. давай Тифлис...Чего тише? Все равно. Да, да, и шиш, шиш дал. Ну, вот, реви, пожалуйста.Реви, реви!

Мама всхлипывала, папа мешал в стакане. Все мешал скорей и скорей.Вдруг двинул стулом, шагнул, распахнул двери, вошел и волок ногой маминошитье белое, стал шарить на столе.

- Расстреляют! - всхлипнула мама. Коля дернулся, затряслась губа изаикнулся, весь толкнулся от этого слова, от маминого голоса.

- И к черту! - крикнул папа во весь голос в двери. Стал закрыватьдвери и швырнул ногой в столовую белое шитье. Лег, заскрипел кроватью, злозаскрипел, показалось Коле. Еще поворочался. Чиркал, чиркал спички, ломал.Закурил. И при спичке Коля увидел лицо отца, как из тяжелого камня, и пегаяотцовская борода будто еще жестче - из железной проволоки. Стало тихо, ислышно было, как мама плакала, как икала.

Коле хотелось встать, пойти к маме, но не смел. Раздувался огонек, иотец дышал дымом.

- Вася, Вася, Васечка! - около самих дверей перебойчатым голосом,жалобным таким, сказала мама.

"Неужели папа..." - подумал Коля и дернулся на кровати навстречуголосу. Но папа уж вскочил, уж отворил двери.

- Ну, Глаша, ну, ей-богу, ну что же в самом деле?

А мама вцепилась в плечо, ухватилась за подтяжку, цепко, ногтями итычется головой.

Папа одной рукой держит, а другой повернул выключатель. Коля сидел ужна кровати и глядел и шептал то, что папе надо говорить.

Сели на кровать.

- Ну как тебе объяснить? - говорит папа. - Ну все, все же; я ж тебеговорю: завтра конки станут, а послезавтра лавки закроются - ну все, вселюди! - и папа уже обращался к Коле.

И Коля мотал утвердительно головой, чтоб мама скорей поверила иперестала плакать.

- Ведь вот ребенок же понимает.

Мама заплаканными глазами глянула на Колю, глянула как девочка, свопросом, с охотой верить, будто он старше, и Коля закивал головой.

- А спросят, скажу: как все, так и я. Нельзя же весь народ перетопить!Это никакого, знаешь, моря не хватит, - и папа даже засмеялся.

И мама сквозь слезы старалась улыбнуться, все держась за папин рукав.Коля со всей силы весело сказал:

- Ну да, не хватит!

- Спи ты! - сказала мама и махнула на Колю рукой. Коля мигом лег:быстро и форменно, руку под щеку. - Ну не дури! - и уже улыбка у мамы вголосе.

"Слава Богу, слава Богу", - думал Коля и жмурил глаза и задышал, какбудто вылез из-под воды.

Семга

ПЕРВЫЙ раз это было давно, в первую же субботу, как только Викторполучил околоток. Виктор шел мимо домов, как по своему хозяйству, и строгозаглядывал в каждые ворота. Дворники стряхивали с запревших голов тяжелыешапки и держали их на горсти, как горшок с кашей. И пар шел из шапок.Виктор оглядывал каждого и едва кивал. Сам попробовал замок на дверяхказенки. Зашел в гастрономический магазин. Электричество чертовское,кафельные стенки, мраморные прилавки, дамы суетятся и с игрушечнойлопаточки пробуют икру. Полусаженные рыбины лоснятся красным обрезом. Дамыкосили глаза на Виктора. Вот сняла перчатку и мизинчиком, ноготкомотчерпнула масла, пробует, а приказчик, пузатый шельма, в глаза смотрит иуговаривает.

"А если всучает гниль всякую? А они, голубушки, берут. Вот какторопится увернуть, подлец. Чтоб не опомнилась".

- Что это ты заворачиваешь? - покрыл все голоса Виктор. Всеоглянулись. У приказчика стали руки.

- Колбасу-с.

- Которую? Покажи! Пардон, сударыня, - и Виктор протиснулся кприлавку. - Гниль, может быть, всякую суете... жителям... города.

Виктор, не жалея перчаток, взял колбасу. Поднес, нахмурясь, к носу. Вмагазине все притихли и смотрели на квартального.

- Отрежь пробу!

- Здесь пробовать будете? - спросил приказчик вполголоса.

- А где же? На улице? - закричал Виктор.

Приказчик как вспорхнул с испугу, вскинул локтями: брык! - отмахнултонкий кружок колбасы, протянул на дрожащем ножике. Виктор, глядя наверхнюю полку, важно сосал ломтик.

- То-то! Смотри мне, - и швырнул за прилавок недоеденную половинку.

И тут же хозяин, бородка, тихий голос:

- Не извольте беспокоиться.

- Позвольте, - и Виктор обернулся вполоборота к публике, - наобязанности наружной полиции, - и покраснел, чувствовал кровь в лице, - наобязанности следить за правильностью торговли. А то ведь такое вдруг, чтослучаи отравления.

- Справедливо-с, - говорил хозяин и кивал туловищем, - совершенносправедливо, бывают такие случаи, но только не у нас. Товар первосортный! -и хозяин провел рукой над прилавком. - Отведайте, чего прикажете.

И убедительно и покорно говорил хозяин. Уж публика снова загомонила. ИВиктор слышал, как будто сказала дама:

- Действительно, если б все так серьезно. И ведь в самом деле бываютслучаи.

И Виктор с серьезным видом наклонился над стеклянными вазами, а хозяинприподнимал крышки, как будто шапку снимал перед начальством.

- Семужка. Отведаете?

Виктор кивнул головой. Тонкий ломтик душисто таял во рту.

- Нет, уж у нас, знаете... Виктор кивал головой.

- А то ведь, - шептал хозяин, - для публики ведь смущенье, помилуйте!За что же скандал делаете? Виктор глянул на хозяина.

- Слов нет, бывают случаи, - шептал хозяин. Обиженно вздохнул.

- Семга замечательная, ей-богу, замечательная, - сказал Виктор.

- Плохого не держим, - надуто говорил хозяин. Глядел в сторону иножиком барабанил по мрамору. Виктор вынул платок и обтер губы.

- Помещение смотреть будете? - Хозяин уж кивал распорядительноприказчикам: дергал вверх подбородком.

- Нет, уж другой раз.

- Как угодно-с, как угодно-с. А то можно. Как вам время. Оченьприятно.

- До свиданья! - Виктор боком кивнул и стал протираться сквозьпублику. На дам не глядел.

- Честь имеем. Очень приятно. Очень даже великолепно-с, - говорилвслед хозяин.

"Надо было додержать до конца строгость", - думал Виктор на улице и отдосады ступал с размаху. Стукал панель.

"Вышло, будто он меня объехал, - думал Виктор, - все дамы так,наверно, и подумали", - Виктор вынул из кармана свисток.

- Т-р-р-р-рук! - и прикрыл пальцем дырку: благородно, коротко иприказательно.

Городовой сорвался с перекрестка, подбежал, вытянулся.

- Смотри мне. Чтоб в одиннадцать все лавки крыть. Ни минуты мне, беззатяжек! - И сам не знал, что кивал свистком на лучезарную витрину, насеребряные колбасы. - Где народу натолклось, предупреди, пусть как хотяттам, черт их дери: в одиннадцать - шторы и на замок. Порядок нужен.

- Слушаю, - сказал городовой. - Всех крыть прикажете?

- Всех! - крикнул Виктор. - К чертям собачьим, - сказал Виктор уже находу.

Груня к вечеру ждала гостей. Новые знакомые. Все было новое. Новыечасы в кухне помахивали маятником, чтобы не стоять на месте, когда всевесело суетятся. Груня приседала около духовой, а Фроська держала наготовеполотенце: а ну пирожки поспели - вынимать. На полке новые кастрюли,казалось, звенели отблеску. Из духовки горячим ароматом крикнули пирожки.

- Давай! - Груня дернула полотенце, шипела, обжигалась и тащила листиз духовки. - Фрося! Фрося! Фрося!

Фроська махом брякнула табурет. Пирожки лежали ровными рядами и дышаливкусом, сдобным духом.

Груня, красная, присела над горячим листом, замерла - любовалась напирожки, как на драгоценные камни. Фроська, наклонясь из-за плеча, тянуланосом.

В дверь стукнули. Обе дрогнули. И сейчас же незапертая кухонная дверьраспахнулась, и шагнул мальчик в белом фартуке поверх тулупчика. На головедоска.

- От Болотова это. Надзиратель здеся живуть? И мальчик сгрузил доскуна стол, снял длинный сверток, увесисто шлепнул сверток об стол.

- Это чего это там? - Груня тыкала пальцем сверток.

- Надзиратель заходили, сказали на дом снесть. Не знаю, как бы несемга.

Груня нюхала: сверток пах морозом, бумагой, приятной покупкой.

- До свиданьице! - мальчик взялся за дверь.

- А сколько следует? - крикнула Груня.

- В расчете-с, - сказал мальчик и улыбнулся лукаво и весело Груне влицо.

- Пирожочков, пирожочков! - Груня схватила пару пирожк��в,перебрасывала их из руки в руку и кричала: - Ну скорей! Фартухом, фартухомбери: обожжешься. Как не требуется? Бери! Ой, брошу!

Мальчик, смеясь, подхватил пирожки в передник и бойко выбежал запорог, застукал по ступенькам и с лестницы крикнул:

- Очень вами благодарны!

- На морозе не ешь, простудишься, - крикнула Груня в двери и поспешилак свертку. Не терпели пальцы, срывали бумагу.

Чем богаты

- НИКОГО еще нет? - шепотом спросил Виктор в сенях и обдал горячуюГруню свежим воздухом от шинели.

- Никого еще. Подсучи рукав, - Груня держала на отлете масленые руки иподставляла Виктору локоть - красный, довольный, веселый локоть. - Тамнаставлено! - Груня мотнула головой на дверь и пустилась по коридорчику вкухню.

В столовой на блестящей скатерти хором сияли стаканы, рюмочки, новыеножички. Расчесанная селедка и аккуратной цепочкой кружочки луку.Маринованные грибки, как полированные, крепко глядели из хрустальноймисочки.

Виктор залюбовался. Потушил электричество, зажмурился и снова зажег,чтобы сразу и заново глянуть. Обошел стол, подровнял ножички, вилочки,поправил один грибок, чтоб головкой вверх. Он шатал головой, чтоб блескбегал, переливался по стеклу, по блюдечкам. Догадался, качнул над столомлампу: он смотрел, а блеск перебегал волной, играл приливом-отливом.

Придвинутые стулья ждали гостей.

Позвонили. Виктор торопливой рукой остановил лампу, побежал встречать.

В дверях стоял молодой человек с красным лицом в форменной почтовойфуражке. Фроська, распахнув дверь, держалась за ручку мокрым мизинцем.

- Можно? - и молодой человек лукаво смеялся.

- Пошла, - шепнул Виктор Фроське. - Прошу, - крикнул Виктор ипригласил рукой.

- Проходи, Жуйкин! - крикнул голос сзади, и Жуйкин, споткнувшись опорог, влетел в сени. Другой чиновник, постарше, с поднятым воротником,тщательно закрывал дверь на французский замок. Он запотелыми очками гляделна Вавича.

- Здоровиссимо! Ничего не бачу, хучь дивлюся кризь окуляры! - поднялброви на рябом лице.

- И чего хохлит? - смеялся Жуйкин. - Фамилия Попов, а после кружкипива начинает заламывать.

- Зачем же по дороге-то заходить, господа! - Вавич качал головой. -Ей-богу, обидно, - и стаскивал с гостей пальто. - Пожалуйте, - Виктор едвасдерживал улыбку ожидания.

Попов протирал синим носовым платком очки и щурился на стол:

- Нет, побачь, каких Лукуллов понаставил! Виктору улыбка рвала губы.

- Чем богаты.

Жуйкин потирал руки и кланялся спиной: столу, стенам. Рыжие волосыредким бобриком блестели от помады, блестел тугой воротничок и пуговки наформенной тужурке.

- А где же изволит хозяюшка? - и Жуйкин опять поклонился и шаркнулслегка.

- Аграфена Петровна просит прощенья, сию минуту, - и Виктор тожекивнул спиной, как Жуйкин.

Попов теперь уж через очки разглядывал стол, потом пощупал печку,вертел головой, осматривал стены.

- Ты что же, как кредитор, углы обшариваешь? - и Жуйкин фыркнул, какбудто вспомнил анекдот.

- Бачу, часов не было, - и Попов тыкал в воздухе пальцем на новыечасы. - Ось! ось! - тыкал Попов и слегка приседал в коленях с каждым тыком.

- Простите, момент! - Виктор шаркнул и выскочил в двери. Слышно былоиз коридора, как он говорил громким шепотом: - Грунюшка, Груня! Пришливедь. Водку-то хоть сюда подай.

Виктор вернулся с запотевшим графинчиком. Лимонные корочки желтымимушками плавали поверху.

- Пожалуйста, господа! - и Виктор отодвинул стулья.

- Нет, уж как же без хозяйки, - сказал Жуйкин. В это время за дверьюпо коридору легко, торопливо пробежали Грунины шаги. И гости, и Викторулыбнулись в одну улыбку.

- Пока нет дам, - вдруг оживился Попов, - господа, пока без дам, вотодин случай; ей-богу, не анекдот. Все сдвинулись в кучку.

- Понимаете, приходит к доктору один еврей... Виктор оглянулся надверь. Попов понизил голос.

- Приходити, понимаете, говорит: гашпадин доктор! У моей зыны...

Жуйкин хихикнул.

- У моей зыны, - совсем шепотом сказал Попов, - гашпадин доктор, умоей зыны такое...

В это время затопали Грунины каблучки.

- Ну, потом, - замахал рукой Попов, и все расскочились в стороны,глядели на дверь, запрятав плутовство. Груня прошла мимо.

- Так он говорит, - зашептал со своего места Попов, - у моей говорит,зыны такое, знаете, бывает... - и потряс кулаком, - такое бывает...

И снова Грунины шаги, и распахнулись двери, и красная, запыхавшаяся, врозовом платье с алым бантом, вошла Груня.

Наоборот

ЖУЙКИН сделал пол-оборота на каблуках, шагнул, откинувшись назад,шаркнул в сторону, оттер Попова.

- Сердечной хозяйке душевный привет, - и склонил талию. Груня веселоулыбалась на рыжий бобрик. Жуйкин медленно нес Грунину руку к губам. Поповтоптался в очереди.

- Здоровеньки булы! - тряс головой.

Виктор с торжеством и завистью глядел, как прикладывался к ручкеЖуйкин.

Потом Попов встряхивал Грунину руку, будто старому товарищу. Неудержался и неловко чмокнул в большой палец.

- Аграфена Петровна, ведь и мы не здоровались. Виктор шаркнул ипоцеловал Груню в ладонь.

- Ну садитесь, садитесь, чего же вы? - и Груня зашуршала платьем ксвоему месту.

- А як же... - начал Попов, - це вже... закон, одним словом.

- Вы что? - засмеялась Груня. - Тарас Бульба какой! Жуйкин фыркнул,захлопал в ладоши:

- Расскажу, расскажу! Всем на службе расскажу. Бульба! Садись, Тарас!

- Витя, наливай, - командовала Груня.

- После трудов праведных, - приговаривал Попов.

- Да знаете, сегодня пришлось-таки, - говорил Виктор, аккуратноразливая водку, - представьте: битком народу в колбасной...

- Изыди все нечистое, останься един спирт, - сказал Попов и хлопнулрюмку.

- Ваше здоровье, - поднял рюмку, оборотясь к Груне, Жуйкин.

- Грибочков, - сказала Груня и кивнула Жуйкину.

- Да, - повысил голос Виктор, - битком! Еле протолпился. Ведь надо жезнать, чем они там удовлетворяют потребности населения - дрянью, можетбыть. Иду. "Что здесь, - спрашиваю, - делается? Хозяина сюда!" - "Хозяина?"- "Так точно. Показать все!" - Публика вся на меня. Хозяин: "Не извольтебеспокоиться, ваше благородие". - "Знаем, - говорю, - вас!"

- Наливай же, Витя, ждут! Виктор взялся за графинчик.

- Да... "Знаем, - говорю, - вас. Это у вас колбаса? Пробу! Ветчина?Пробу сюда". И пошел. "Огурцы? Селедка? Рыба?.."

- Ах, дура я какая! Самое-то главное! - Груня вскочила и, плескалруками, побежала к двери. Все, улыбаясь, глядели вслед.

- Хозяйственный казус! - Жуйкин поднял палец, прищурился.

- Да! - напер голосом Вавич. - Вижу - семга. Этакая рыбина. А вдругполвека лежит? Пробу! Пожалуйте. Взял в рот - тает. Как сливочноемороженое. И вот этакая... - показал рукой.

В это время вошла Груня. С таинственной и радостной улыбкой несладлинное блюдо. Все глядели то на Груню, то на стол: куда поставить.

Жуйкин вскочил:

- Легка на помине! - он отодвигал тарелочки, очищал место, помогалГруне втиснуть блюдо.

Вавич глядел на семгу, высоко подняв брови. Брови шевелились, какчерные червяки. Груня никогда такого не видела. Она глядела на Виктора,слегка бледная, подняла руки к груди.

- Откуда? - в тишине послышалось. Не верилось, что Виктор сказал.

- Принесли. Мальчик. Ты думал - назавтра? - всем духом спросила Груня.

- Наоборот! - сказал Виктор. Будто визгнул. Груня мигала на негозаботливыми глазами, а Виктор сжал над столом кулак, так, что заскрипелипальцы.

Жуйкин улыбался со всей силы и поворачивал улыбку то к Груне, тонаставлял ее на Виктора. Попов поднял над очками брови и глядел в тарелку,барабанил осторожно пальцами по скатерти. Груня стояла, поставив край блюдана стол, и все глядела на Виктора.

- Принять? - спросила Груня.

- Да, да, - закашлял словами Виктор. - Ставь, ставь... Как же, какже... Конечно... на стол.

Груня поставила семгу. Семга конфузливо блестела жирной спиной и былабез головы.

Груня подперла обеими руками подбородок, через весь стол протянулавзгляд к Виктору.

- Пожалуйте, - сказал сердито Виктор и зло кивнул подбородком наблюдо.

- Так ее! - сказал Жуйкин. - За ее здоровье выпить, а за своезакусить. Ею же и закусить. Верно? - обернулся он к Попову.

Жуйкин схватил графинчик.

- Разрешите? - и налил всем. - За здоровье семги!

- Благодарю... - буркнул Виктор и рассеянно вылил в рот водку.

Груня все глядела на Виктора.

- Угощай... нарезано, - сказал Виктор. Груня не двигалась.

- Позвольте вам, - и Жуйкин положил плоский, как дощечка, ломтик натарелку Груни.

- Позвольте, я вам расскажу случай. А вы мне, вот в особенностиАграфена Петровна, скажите, законно ли я поступил. По-моему, по всемузакону. Представьте... Нальем еще? - обратился он к Виктору, и Виктор вдругсхватил графин, вскочил и стал обходить, наливать, туго покраснев до шеи. -Так вот, - продолжал Жуй��ин, - познакомился я в танцклассе с барышней, сблондиночкой, чудно танцует "Поди спать" - это мы так зовем падэспань - итак и сяк, разговорчики, шу-шу, и вот, понимаете, сижу я сегодня как всегдана "заказной" - подают письмо в окошечко, - Жуйкин оглядел всех.

- Да, да, в окошечко, - повторила Груня, оторвавшись глазами отВиктора.

- Так подает кто-то в окошечко письмо. Написано: "Заказное. ПетруНиколаевичу Жуйкину". Вижу: дамская ручка. Хотел глянуть - уж повернулась.Я кричу: "Сударыня! Подательница!" Тут кто-то из очереди за ней: "Сударыня!Сударыня!" Привели. Подходит красная. Смотрю - та самая: падеспань. Яговорю: "Как же вы так рассеянны, мадмазель, потрудитесь написать: город,село, волость, улицу, имя и адрес отправителя". И сую ей перо. Все смотрят.А я говорю: "И две почтовые марки семикопеечного достоинства". Ну как,по-вашему, я должен был поступить? - и Жуйкин уперся в бедра, расставиллокти и оглядел всех.

- Да, да... - серьезно кивнул Виктор, - семикопеечного достоинства.Кушайте! - и опять кивнул на семгу.

Играли в стуколку и запивали пивом. Виктор зло ввинчивал штопор впробку и, сжав зубы, выдергивал пробку, наливал, запрокинув вверх донышко,переливал и вдва глотка кончал стакан.

- Врешшш! - шипел Виктор и стукал картами об стол. Он красный, потныйсидел боком к столу. Попов слепо поглядывал через очки и домовито совалвыигрыш в жилетный карман. А Виктор злей и злей загибал ставки.

- Мы ее, а она нас. А ананас! - приговаривал Жуйкин, кидая карту.

Груня подошла, положила Виктору руку на погон. Но Виктор крутоповернулся к столу, наклонился над картами, увернул плечо.

- А это собака? - и открыл карты. И глотал, глотал холодное пиво.

Было половина второго, когда Виктор повернул два раза ключ за гостямии вошел в кабинет. Он слышал, как за дверьми Груня звякала, убирала состола. Виктор прошел по комнате два раза из угла в угол. Услыхал, какпачкой ножики, вилки бросила Груня на стол и вот отворила дверь. Викторпошел, чтоб быть спиной к двери.

- Витя, миленький! - всей грудью шепнула Груня, обошла, взяла заплечи.

Виктор зло глянул ей в глаза и стал, нахмурясь, глядеть на папироску.

- Ты из-за семги? - Груня глядела, распялив веки, Виктору в опущенныеглаза. - Родной мой! Витенька мой родной! Ты не хотел!

Виктор повернулся, шагнул:

- Я знаю, что мне делать, - швырнул окурок в угол.

- Витенька, так ведь как же! Мальчик принес. Я ведь думала - тыприслал. Радовалась. Он так и сказал - надзиратель велели передать.Витенька!

- Вон! - заорал Виктор на всю квартиру. - Вон его, мерзавца, гнать,вон! В три шеи сукина сына. К черту! - и так топнул ногой, что зазвенело настоле. - К чертям собачьим! - и Виктор треснул, что силы, кулаком по столу.

Груня глядела во все глаза. Слышно было из кухни, как осторожнопобрякивала, мыла тарелки Фроська.

- Ты понимаешь? Ты по-ни-ма-ешь? - злым шепотом хрипел Виктор. -Понимаешь, что это? Я ему, мерзавцу, морду набью... завтра... в лавке...при всех. Сввволачь ка... кая!

- Зачем? Зачем? - говорила Груня. И вдруг засмеялась. - Да там трифунта, три с половиной через силу, семги этой, ну, пять с полтиной.Заплатим пять с полтиной. Я свешу, не больше полфунта съели, я сейчас! - ИГруня хотела уж бежать.

- Грушенька, - крикнул, давясь, Виктор, - милая. Груня метнулась кВиктору, наспех попала поцелуем в бровь и крикнула уж из коридора:

- Стой, стой, я сюда принесу, взвесим. Виктор как выдулся весь итряпкой плюхнул в кресло. Он часто дышал и повторял:

- Грушенька, Грунечка! - И сам не знал, что слезы набежали на глаза -розовым маревом показалась Груня в дверях. По-домашнему звякал безмен облюдо.

Руки

ЛЕГКИМ, будто даже прозрачным, встал утром Виктор. Бойко печка гуделав углу, и слышно было, как рядом в столовой пузырил самовар. Виктор надевалсвежую белую рубашку, прохладную, и смотрел на узорный мороз на окне, пухбелый и нежный. Услыхал, как Грунечка поставила чайник на самовар: ручкой,наверно, в рукаве в широком, с кружевом. Заспешил. Терся под краном ледянойводой, запыхавшись.

- Витя! Видел, я тебе рубашку положила, - Грунин голос.

- Да, да! - начерно крикнул Виктор, хотелось скорей начисто, как побелому снегу, подойти, поздравить с днем, всей душой сесть за чай сГрунечкой.

"Грунечка у меня какая", - думал Виктор. Одернулся, поправил еще разволосы и вступил в столовую.

Как целый цветник встала навстречу Груня в синем капоте с цветами, скружевами, и сверху, как солнце над клумбой, Грунина улыбка, и теплыеГрунины руки мягко взяли за затылок, и Виктор целовал руки куда мог, кудапоспевал, и хотелось, чтоб еще больше, чтоб совсем закутали его руки.

Груня подала стакан, и розовое солнце дернуло по замерзшим стеклам, ирозовым светом ожила посуда, розовый пар кокетливо вился над стаканом. Наминуту стало совсем тихо, и Виктор держал и не брякал ложкой.

- Ты посмотри, я тебе положила пять рублей в бумажник, - и Грунякивнула подбородком на боковой карман - Виктор застегивал шинель, - за эту,знаешь, - и Груня покосилась на Фроську. А Фроська просовывала под погонпортупею.

- Прямо к нему, к каналье, - тряс головой Виктор, - сейчас же,пожалуйте... А ну-ка, милостивый государь, - Виктор съежил брови и сделална лице "решительность". - Счастливо оставаться, - шаркнул Виктор в дверяхи козырнул.

С портфелем под мышкой вышел Виктор на улицу. Дворники скребли панели,и, прыгая через скребки, спешили мимо них гимназисты. В конце улицы, прямопо середине над уходящими рельсами, висело красное солнце, как будто оновошло в улицу и остановилось от любопытства и радости. И Викторупоказалось, что все спешат в конец улицы глядеть солнце. Снег неистовогорел, и едко брал за щеки мороз.

Виктор жмурился от света, улыбался и составлял в уме: "Почем у вассемга? Так-с. Потрудитесь немедленно выписать счет на три с половинойфунта... фунта этой рыбы... "вышеупомянутой" не годится. Этой рыбы", -решил Виктор и завернул за угол.

Солнца не стало.

В магазине все лоснилось прохладной чистотой. Покупателей не было.Старший приказчик снял кожаный картуз, отставя мизинец. Оперся на прилавокпочтительно, ожидательно. Виктор кашлянул для голосу и строго сказал:

- Хозяина мне.

- Простите, только вот вышли за товаром-с.

- В этом случае, - и Виктор нахмурился, - напишите счет на семгу, натри с половиной этой рыбы... фунта семги. Немедленно.

- Без хозяина невозможно-с. Свесить прикажете? - и приказчик взялся занож.

- Вчера ошибочно была получена мною семга, от вас, от Болотова. -Виктор покраснел и сдвинул брови. - Неизвестно, что ли?

- Не уп��мню-с! - и приказчик пошарил глазами по мраморному прилавку.

- Мной, - крикнул Виктор, - мной! - В это время звякнула входнаядверь, а Виктор кричал: - Мной ошибочно не было заплачено за три споловиной фунта вышеупомянутой рыбы! Понял! Получай! Сколько?

Дама в ротонде, вязаный платок на голове, испуганно глядела сбоку наВиктора.

- Ничего нам не известно, как же получать? Никак невозможно. Это уж схозяином извольте.

Приказчик не глядел на Виктора, сырым полотенцем тер прилавок вседальше и дальше. А Виктор вытягивал, вырывал бумажник из-за борта казакина.

- Получай!

А приказчик наклонился куда-то, за банками с огурцами и миногой, заразноцветным маринадом.

- В участок... вызову для вручения! - кричал Виктор.

- Это уж с хозяином, - подавал глухой голос приказчик. Виктор вышел.Он видел, как дама провожала его глазами, как поворачивалась ему вследмалиновая ротонда.

- Другие как хотят, - сказал Виктор на улице, - а я взяток не допущу.

Ему хотелось вернуться к Грунечке, рассказать, как не вышло. Потомсразу в участок и с городовым бумагу. В бумаге ругательными буквамипрописано: с получением сего немедленно явиться для... для чего? для дачинемедленных объяснений... в срочном порядке... "Все берут, - твердил в умеВиктор, - потому что? дают! - Само слово стукнуло в ответ. - А я им покажудавать! Давать! Сволочи. Я вам покажу, покажу, мерзавцы".

- Мерзавцы! - вслух крикнул Виктор и на ходу топнул ногой. - Сорокпять рублей? А солдат сорок пять копеек в два месяца получает и не берет? Иза казенную портянку на каторгу не угодно-с? На каторгу не угодно-с,сволочи!

Муха

СИНЯЯ теневая улица подтянулась, дома подровнялись в линию, тротуарвыскребен, и скрипит морозный песок под тугой подошвой. И вот населениеспешит по своим делам - пожалуйста! по чистому тротуару. Спокойствиеграждан обеспечивается бдительностью наружной полиции.

"У меня в околотке - пожалуйста! Каждый спокойно может заниматьсясвоим делом - пожалуйста!., а не семга".

- Ломовой! Чего стал? Улица? Улица какая? Ротозей! Вот написанорусскими буквами - пожалуйста! Неграмотный? Спроси у постового. Успенскаяулица. Повтори! Ну, то-��о. А зевать нечего.

Бумагу Виктор написал на бланке, буквами твердыми, большими, острыми.

- Снесешь Болотову. Чтоб моментально. - Городовой смотрел в глаза иупрятывал в серьезный взгляд хитрую догадку. - Ты сколько получаешь? -крикнул Виктор. - Жалованья, дурак, я спрашиваю. Шестнадцать? Не копеек,рублей? А солдат двадцать две копейки! копейки! и за портянку казеннуюзнаешь что... Пошел! - топнул Виктор.

Снял шинель. Сел за стол и тут только увидел солнце: оно блестками,радугами вошло в граненую чернильницу, и она цвела как брильянтовый куст.Больная муха грелась на крышке и сонной ногой потирала упругое крыло.

"Птица в своем роде..." - загляделся Вавич на муху и на весь зеленыйландшафт стола - молью выеденные колдобины, чернильные острова. Викторсмотрел, как мшилось на солнце сукно, и захотелось поставить на этотзеленый луг оловянных солдатиков: чтоб блестели на солнце, чтоб тень была сострыми штыками и чтоб пахли игрушечным лаком. Какой это лак такойзамечательный? Виктор взял со стола полированную ручку, поднес к носу. Нет,не пахнет. Муха перелетела на бумагу. Виктор глядел, как грелась, лениласьна солнце бумага, и спокойно, не понимая, читал синий карандаш через уголбумаги:

"Расслед. лично объясниться с ген. Федоровым. Долож. мне и неротозейничать".

Вдруг смысл ударил в лоб. Виктор схватил бумагу:

"Его высокоблагородию господину приставу Московского участка.

Должен обратить внимание Ваше на допущенные полицией безобразия: вдоме, где я проживаю, производится еврейкой Цигель ночная продажа водки присодействии дворника и ночного сторожа, кои вечно пьяны. Надеюсь, что будутвзяты строгие меры, в противном случае мною будет доложено лично г.градоначальнику о злостном попустительстве.

Ген.-майор в отставке - С. Федоров".

"Не ротозейничать, не ротозейничать..." - Кровь стукала в лицо, ислезы выдавливались. - "Это уж прямо на сукина сына мне пишет", - и Викторкулаком придавил надпись, синий карандаш и повернул кулак так, что скрипнулстол. И старикашка в николаевской шинели так и встал в глазах, палка срезиновым наконечником, калошами шаркает по панели, вот ижица такаяпроклятая топчется, зыркает глазками, заестся с кем-нибудь... "Если неокажется ничего, прямо скажу: потрудитесь, ваше превосходительство,указать, где вы изволили заметить безобразие, как изволили, вашепревосходительство, выразиться в бумаге. Лично извольте указать. Покорнейшепрошу! Черт вас в душу дери. Сволочь какая!"

- Ротозейничать, - шипел сквозь зубы Виктор и напяливал шинель.Валялась бумажка, уж двадцать дураков прочли. Виктор хлопнул дверью -ухнула сзади комната. Болотова сейчас приведут - черт с ним, пусть сидитмерзавец. Виктор боком глянул на постового - ух, верно, знает, каналья!Тянется, будто ни сном, ни духом. Виктор завернул за угол, глянул, несмотрит ли городовой, дернул во всю силу звонок у ворот и мигом вскочил вворота. Дворничиха ковыляла через двор. Увидав квартального, побежала,путаясь в мужицких сапогах.

- А дурак твой где? - крикнул Виктор. - Сюда подать! - Баба осадила набегу, замотала обмотанной головой.

- С дежурства он, спит он...

- Подать! - рявкнул Виктор.

Бабу как ветром в спину погнало. Виктор стукал по колену портфелем -сейчас я его. Всклокоченный, мохнатый дворник шел, натягивал на ходу тулуп.Жена сзади поправляла сбившуюся шапку.

- Подойди сюда, архаровец! - крикнул Виктор, хоть дворник шел прямо нанего. - У тебя что же тут происходит? А? Что, говорю, у тебя, у стервы,происходит? Что, говорю, у тебя?.. А? Чего глазами хлопаешь? Пьяная рожа!Где тут Цигель? Цигель где у тебя?

- В шашнадцатом...

- Пошел вперед, веди.

На лестнице было полутемно и пусто.

- Ты мне, сукин сын, кабак тут устроил? Кабак?

- Какой может быть кабак, ваше благородие?..

- Какой? А вот какой, вот какой! - и Виктор два раза смазал дворникапо физиономии портфелем - звонко, хлестко, прикладисто.

- Какой кабак?., видит Бог... - со слезой, с обидой захрипел дворник.

Виктору захотелось скорей тем же портфелем стереть оплеухи с волосатойрожи, и рука дернулась. Дворник заслонился и отшагнул к перилам.

- Ну пошел, пошел живей. Увидим.

- А увидим, так зачем наперед обижаться, - хныкал дворник вверхулестницы.

- Стой, не звони. Я сам.

Виктор подошел к двери и дернул звонок. Из-за двери ответил детскийрев, что-то полетело и грохнуло.

- Ой, кто там? Кто? - кричал женский голос через ребячий визг. Дверьоткрыла женщина с ребенком на руках. Из-за нее глядела полураздетаястаруха.

- Что вы хотели? - и женщина, разинув глаза, пятилась. Опрокинутоекорыто и табурет лежали в луже воды.

- Кто здесь водкой торгует? - строго спросил Виктор.

- Что? Водкой? - и женщина подняла брови.

- Не квасом, не квасом, - напирал Виктор, - а водкой.

- И квасом? - женщина чуть не поскользнулась на мокром полу. - Это нетут, господин надзиратель. Это не здесь, господин надзиратель.

- А я сейчас все тут обшарю! - и Виктор шагнул через корыто, шагнул вкомнату. Худенький мальчишка отскочил от дверей и лег с разбегу на кроватьлицом в грязную подушку и завыл. Тоненько, так что Вавич не сразу расслышалэту тонкую ноту за шумом в своей голове. Швейная машинка стояла у окна,кучка обрезков валялась на подоконнике. На грязной цветной скатертитетрадка и чернильная банка. Старательные детские буквы мирно глянули стетрадки в лицо Виктору. Он стал и вдруг повернулся к хозяйке.

- Говори, говори, говори прямо, черт тебя раздери, торгуешь водкой?Торгуешь? Говори сейчас! - и Виктор топнул в пол, и звякнули подсвечники накомоде. - Да говори же скорей, рвань жидовская? - кричал Виктор со слезами.- Говори ты мне Христа-Господа ради, - он подступал к хозяйке; она,остолбенев, глядела и все сильней жала к себе ребенка, и ребенок кричал,задыхаясь.

- Ой, ой, что же это?

- Что это? - выдыхала старуха, и душной нотой выл мальчик в подушке.

Виктор видел, как женщина собиралась плакать, сейчас завоет,загородится криком, сядет на пол.

- Да стойте же, господа! - перекричал всех Виктор. Дворник что-тобормотал ртом и разводил шапкой, - знал, что не слышно: может быть, оченьвольное даже. - Стойте же! Цыц, черт вас всех драл! - и Виктор шлепнулпортфелем по столу.

На момент все смолкли, и только ребенок задыхался рвотной нотой.

- Ну, не торгуете, так так и говорите: не торгуем. Так и напишем. Авыть нечего, не режут, - Виктор сел к столу, расстегнул портфель. С кроватимальчик поднял голову и робким глазом покосился из-под локтя. - Где твоеперо? Ты, писатель! - кивнул на него Виктор. - Давай, давай живо!

- Гихер, гихер, скорей! - крикнула хозяйка. - Когда надзирательпросит, так надо гихер, что ты смотришь, Данечка. - Мальчик слез на пол ина четвереньках пополз. Он, не подымаясь, совал из-под стола зеленуюкопеечную ручку.

- Двух понятых мне мигом, - скомандовал Вавич. Дворник сорвался,хлопнул дверью.

- Вот видите, мадам Цигель, никто вам тут никакого зла не сделал иникого тут не убили, и, если совесть ваша чиста, зачем бояться полиции?Полиция - это защита честных слоев населения.

- Так я же женщина, господин надзиратель! Дай Бог вашей жене никогдаэто не видеть... муж в больнице. Я ему говорила: "Цигель, бойся Бога,одевай калоши..." Верите, господин надзиратель: пятая неделя...

Мальчик через стол, не дыша, смотрел, как хлестко писал на листе безлинеек Вавич: глядел то в буквы, то в кокарду.

В сенях уже топтались на мокром полу тяжелые сапоги.

- Ну подходи, - крикнул Вавич, полуобернувшись. Два новых дворникашагнули в комнату.

- Где писать?

- Как же, не читая? Слушать, я прочту. Всегда надо знать... знатьнадо, а потом подписывать. Это генерал... отставной... может подписывать...и сам не знает, что пишет. Слушать.

Вавич встал и с бумагой в руках повернулся лицом к публике.

- Акт, - сказал Вавич и строго оглядел всех.

"13-го сего февраля по распоряжению его высокоблагородия господинапристава Московского полицейского участка города N мною было произведенодознание и осмотр квартиры № 16, госпожи Цигель, в доме № 47 по Успенскойулице, причем признаков тайной продажи спиртных напитков обнаружено небыло".

- Можете смотреть, можете пройти на кухню посмотреть. Почему нет?Пройдите. У нас одной бутылки нет. Муж это даже совсем не знает. Я непомню, или он пил на свадьбе, - заговорила, заходила Цигель, она трясларебенка, и он икал тонко и больно.

Виктор прошел в коридор, из дверей посмотрел в полутемную кухню,холодную, с черными полками.

- И нечего пугаться, раз все в порядке, - говорил Виктор в дверях.

Тощими мертвыми руками водила старуха тряпкой в мыльной луже, возиласедыми трепаными волосами по грязному полу.

С парадной

- ВЕДИ к генералу Федорову, - приказал дворнику Вавич.

- С парадной прикажете? - вполголоса сказал дворник. - Или, можетбыть, с черного проводить?

- С парадного, с парадного, голубчик, - Виктор улыбался. - С самогопарадного. Ага! Превосходно! Я сам позвоню.

Виктор взял портфель форменно: в левую руку под бок, одернул портупею,коротко ткнул кнопку и перевел дух.

Высокая горничная в черном платье, с белой наколкой, отворила дверь испросила строго:

- К кому это?

В прихожей ярким пламенем светила с вешалки красная подкладкагенеральской шинели, и от паркета пахло мастикой.

- К его превосходительству... с докладом. Горничная все держалась задвери, наклонила голову набок и зло жевала губы. Потом вдруг захлопнуладверь.

- Так и доложу - квартальный, - и застукала острыми каблучками покоридору. И Вавич слышал, как сказала она в двери: - Квартальныйкакой-то... Не знаю, стоит в прихожей.

- Проводи, пусть обождет, - деревянный голос и слова, как обкусывает.

- Пройдите, - сказала горничная, глядя в пол. Виктор шагнул неслышнымшагом.

- Ноги оботрите, как же так и идете.

Виктор вернулся, и горничная глядела, как он тер ноги. Стыдно ужбольше тереть. А горничная не подымала глаз.

Виктор сильно мазнул еще по разу подошвой и чувствовал, что краснеет.

Виктор шагнул с половика и, не глядя на горничную, пошел, оглядываястены коридора; горничная затопала впереди. По коридору, дальше, дальше.Вот дверь налево. И боком глаза Виктор успел увидать генерала: он, ссалфеткой у горла, сидел перед тарелкой. Блеснул никелированный кофейник сважным носом. Горничная толкнула дверь. В просторной кухне за самоваромтолстая кухарка дула в блюдечко.

- Обождите, позовут.

Горничная вскинула головой и хлопнула глазами. Виктор топнул два шагапо кухне. Глянул на расписные часы с гирями. Нахмурился. И сновапотоптался.

- Садитесь, настоитесь.

Кухарка обтерла передником табурет и поставила среди кухни. Викторкивнул головой и деловитой рукой открыл портфель.

- Гордиться нечего, - сказала кухарка. Отхлебнула чаю. - У генерала...- и поставила звонко блюдце. Через минуту услыхал Виктор сухие каблуки ступым звоном. Дверь распахнулась. С салфеткой в руке стоял на порогестаричок с квадратной седой бородкой.

- Это чего пожаловал? - крикнул генерал, маленькими глазкамизамахнулся на Виктора. Виктор взял под козырек.

- Пристав прислал доложить вашему превосходительству насчет дознания,насчет водки... продажи напитков, согласно заявления вашегопревосходительства.

- Ну! - крикнул генерал и посторонился: горничная, глядя в пол, важновнесла посуду.

- Произвел дознание, ваше превосходительство. - И Виктор полез впортфель.

- Меры! - откусил слово генерал. - Меры взяты?

- Не обнаружено! - встрепенулся Виктор, еще тверже повторил: - Необнаружено! Дознанием!

- Меры? Ме-ры, я спрашиваю, - генерал ступил вперед и тряс салфеткойперед носом Виктора. - Меры? Русским языком спрашиваю. Оглох? Или ушиблен?Ме-ры-ы?

Виктор затряс головой.

- Так, значит, пусть у меня под носом кабак разводят? Да? Я спрашиваю,- генерал рванул салфетку вниз.

Горничная осторожно перебирала пальчиками ложечки и косиласьполуопущенными глазами на Виктора, вся в строгой мине.

- Дознанием... - твердо начал Виктор.

- А вот! А вот! - вдруг покраснел генерал. - А вот, дознаться!Дознаться мне! Сейчас! - он топнул в пол. - Того! Дознаться - кто дураковко мне присылает? Дураков! Выведи! - он топнул на горничную.

Горничная, чинно шурша платьем, прошла через кухню и отворилаклеенчатую дверь. Виктор стоял и глядел в генеральские глаза и ждал ударанедвижно.

- Вон! - заорал генерал, как выстрелил.

Виктор не чувствовал пола и как по воздуху прошел в дверь, не своиминогами перебирал ступеньки черной лестницы. Не переводя духу, перешел двор.

Ноги все шли, шли, сами загребали под себя землю, без всякой походки.Только панель видел перед собой Виктор, скобленую, посыпанную горькимпеском.

Виктор узнал свою дверь и торопливым пальцем ткнул звонок. Ногитоптались на месте, просились в двери, пока Фроська шлепала бегом покоридору.

Кукиш

"ГРУНЮ, Грунечку, - думал Виктор, - и сейчас все ладно, все будетладно". Он сдирал, рвал с себя шинель, шашку и сначала не слышал из комнаткруглого баска. Шариком перекатывался голос, будто огромный кот, с лошадь,гулко мурлычет на всю квартиру.

- Кажись, что сами-с пожаловали, - расслышал Виктор. - Оченьпревосходно.

Виктор не знал, чего ждать, и поперхнулся дыханием, вступил в комнату.

Груня глядела с дивана с полуулыбкой, подняв брови, и плотный человекподнялся навстречу. Рыжеватая бородка, знакомая бородка, и под ней вгалстуке сиял камень, блестящий жук.

- Простите, мы уж тут с Аграфеной Петровной приятно беседуем. Честьимеем кланяться и с добрым утром. - И человечек поклонился и приложилладонь под грудь.

- Болотов! - чуть не крикнул Виктор и не мог ничего сказать, кусалмеленько зубами воздух. Боком обошел он диванный стол и несколько разприжал Грунину руку, не целуя.

- Познакомься, - говорила Груня, - познакомься же: Михаил АндреевичБолотов.

- Да мы знакомы-с, - улыбчатым баском прокатил Болотов, - приятнознакомы-с.

- Как же... - начал Виктор. Груня держала его руку. - Как же вы... яговорю...

- Это же одно недоразумение, Виктор Всеволодович, зачем так к сердцупринимать семгу эту? Я уж докладывал супруге вашей. Простое дело.Помилуйте, не звери, не в лесу живем. Вы об нас хлопочете. Видим ведь мызаботу, порядок, чистоту, приятность.

- Позвольте, я не допущу, - хрипнул сухим, шершавым горлом Виктор икашлял до слез,

- И знаем, всем околотком приятно понимаем, что не допустите инельзя-с допускать. А ведь разве можно обижать людей? За что, скажите? Мыот души, от приятного чувства, что, наконец, человека перед собой видим, авы хотите ногой навернуть, уж простите за слово, в морду.

- Я взяток... - и Виктор встал, глотнул сухим ртом, - я взяток... я негенерал...

- Вот то-то и есть, что не генерал. К генералу неж придешь вот так-то?А у вас благодать, благостно. Райское, сказать, гнездо. И хозяюшку взять:роднее хлебушки. Неужто, скажите, нельзя в дом-то такой для новоселья хотьбы, от приятного сердца? Хозяюшке? Цветы, может, приятнее было, да ведь мыпопросту, чем богаты...

- Я сейчас, - сказал Виктор и быстро вышел. Он прямо ртом из-под кранав кухне стал сосать воду.

- Да я сейчас чай подам, - говорила над ним Груня. - Фроська, собирай.

Виктор, не отрываясь от крана, махал рукой непонятно, отчаянно. Онвернулся в гостиную и еще из коридора крикнул:

- Вот получайте ваши пять рублей, и расписку, расписку, - и бросил нашироком ходу пятерку на стол перед Болотовым.

Болотов глядел в пол. И Груня с масленкой в руке в дверях из столовой:

- Витя, Витя! Да я говорила Михаил Андреичу, он уж сказал, что небудет. Уж сказал, и не надо больше. Ведь не хотел обидеть, зачем же егообижать?

- Кровно, кровно! - Болотов выпрямился и повернулся к Груне и кулаком,круглым, булыжным, стукнул себя в гулкую грудь. - Именно, что кровно!

- А вот мы вам тоже подарок пошлем, - говорила Груня и улыбаласьБолотову и весело и лукаво, - супруге вашей, вот увидите, на Варвару какраз! Идемте чай пить. Пошли!

Болотов все еще недвижно держал кулак у груди. И водил по стенкамкруглыми глазками, обходя Вавича.

Груня взяла его за рукав:

- Ну, вставайте!

- Кровно! - сказал Болотов и только в дверях снял с груди кулак.

Пятерка, как больная, мучилась на столе. Виктор последний раз на нееглянул, когда под руку его брала Груня.

- Вот он у меня какой! - вела Груня Виктора к чаю. - Не смейте большесемгу таскать, а то он вас прямо за решетку посадит.

Болотов уж улыбался самовару, Груне, белым занавескам.

- А это, можно сказать, тоже неизвинительно: не пускать сделать дамесюрприз. Или уж он у вас ревнивый такой-с. Нехорошо. Нехорошо в приятномотказать. Какой франт с коробкой конфет - это можно-с. Букет всучить - этотоже ладно! А уж мы выходим мужики. Потрафить не можем... рогожа, однослово. Чаек перловский пьете? - отхлебнул Болотов.

- Я вообще просил бы... - сказал Виктор, глядя в чай.

- Вот вы просите, - сказал Болотов и покивал в обе стороны головой, -а ведь вас не станут просить: вам приказ! Раз-два! Повестки от мирового -раз! Чистота и чтоб дворники -два! Кража или скандал - три! В театре -четыре! Скопление политиков или студентов - пять! Мы ж на вас как настрадальцев за грехи наши. Мы грешим, а вы дуйся. А ведь время-то какое? -и Болотов понизил голос, и пополз бас по столу. - Что уж студенты! А ведьчиновники, сказывают люди, уж и те... начинают.

- Чего это начинают? - спросила Груня.

- Чего? Смутьянить начинают.

- Чего же хотят? - спросила Груня шепотом.

- Нагайки хотят... Уж это пусть Виктор Всеволодович вам разъяснят. - Ивзглянул на Вавича.

Смотрела и Груня, полураскрыла красные губы, свела набок голову иподняла брови. Сжала пальцами стакан. Вавич нахмурился.

- Слои населения волнуются, - глухо сказал Вавич, - не все довольны...бесспорно.

- Ну, так вот чем же недовольны? Чего не хватает? - уж крепенькимголосом спросил Болотов и прищурился на Виктора. - Чего надо-то? Неслыхали? Али секрет?

- Да нет, - Виктор помотал головой. - Каждому свое.

- Так опять: почему студенты с рабочими в одну дудку? Студента четырегода учат, шельму, он потом, гляди, прокурор какой, али доктор, капитальныйгосподин, а чего рабочий? Молоток да гайка, кабак да гармошка? Нет, вы нето говорите. Чего-нибудь знаете, да нам не сказываете.

Виктор вдруг вспомнил сразу все лица, встречные уличные глаза - многоих вилами на него исподнизу целились, и он отхлестывался от них однимвзглядом: глянет, как стегнет, и дальше. Виктор вздохнул.

- Вот я так скажу, - Болотов наклонился к столу, - самое у нихлюбимое: долой самодержавие, самая ихняя поговорка.

- Это конечно, конечно! - важно закивал Виктор.

- А кому это самодержавие наше всего больше против шерсти? Ну, кому? -он глядел на Груню. Груня ждала со страхом.

- Жи-дам! - и Болотов выпрямился на стуле и плотной пятерней хлопнулпо краю стола. - Свабоду! Кричат. Кому свабоду, дьяволы? Им? Свободней чтобна шею сесть? Они и без правов все в кулак зажали, во как. Достань-ка тырубль-целковый без жида. Попробуй!.. Царя им долой! Царем и держимся. Покацарь русский, так и держава русская, а не ихняя.

И не выдадим царя. Дудки! Выкуси-ка! - и Болотов сложил рыжий кукиш,стал молодцом и победно сверлил им над столом. - Во! Накося!

Груня раскрытыми глазами глядела на кукиш, как на светлое диво.

Виктор осклабился и снисходительно и поощрительно.

- Да-с. Не всех купишь за бутылку-то очищенной, - и Болотов селкрасный. Дышал густо. И вдруг глянул на часы. - Царица небесная! Время-тогляди ты! Половина третьего! Что ж я, батюшки!

Он вскочил.

- Хозяева дорогие, простите, если согрубил чем. Будем знакомы, оченьприятно-с. Низко кланяемся.

Казна

КОЛЯ проснулся от страха: приснилось, что собака одна знакомая,пойнтер, вошла в двери на задних лапах и как была, стоя, поднялась навоздух и стала летать по комнате, будто кого-то искала, и все ближе, ближе,и лапы недвижные торчком, и сама как неживая, как смерть, и воет тонко, ивсе громче и ближе. Коля проснулся и обрадовался, что убежал от собаки,наверное, накрепко, в другую страну. Было светло. Отец всхрапывал. Шепотомвскрипывали половички под мамиными шагами за дверьми, и вот осторожно сталножками самовар на подносе. Коля сгреб одежду и босиком, в рубашке, вышел встоловую. Тихонько притянул за собой дверь. У мамы было грустное и важноелицо, как в церкви. Тихо сказала:

- Не стой босиком, пол холодный.

А когда сел, погладила вдруг по головке, как на картинках. Колязаглянул маме в лицо, а мама отвернулась и прошла в кухню.

- Одевайся, - шепнула на всю комнату.

Коля молча одевался, молча мылся под краном, со всей силы терпелледяную воду. Как на картинке. На картинке, там не спрашивают, какая вода,может быть, хуже льда, всегда синяя, прямо острая, как ножик. Чай пил тоже,как на картинке: сидел прямо и масло мазал на хлеб, как зашлифованное. Акогда стал уходить, ждал, что мать даст пятак на завтрак, как всякий раз. Амама все ходила, подобравшись, будто кругом стеклянные вещи, и ничего неговорила. Коля уж застегнул форменную шинель на все пуговки, мама прошла вкухню и сказала шепотом:

- Не хлопай, пожалуйста, дверью.

И Коля ответил, как мальчик из книжки:

- Нет, я не хлопну, мама.

"Нельзя спросить пятака. Никак нельзя теперь уже".

Коля не завтракал, а копил пятаки, и было жалко, потому что пропадалпятак. Завтра гривенника уж не спросишь: нельзя же за вчера на другой деньзавтракать. Коля аккуратно зашагал в гимназию, и дорогой то жальстановилось пятака, то выходило, что как хорошо, как отлично, что неспросил, а то б все испортилось сразу. Потом опять подымался пятак и сноваприходилось прогонять досаду. Досаду удавалось затолкать вниз, и тогдашагал не своим шагом, а весь назад, голову вверх, ровными шажками.

"Если так вот все делать, и двоек никогда не будет, все пойдет, как вкнижке".

Коля стал представлять, как он будет высиживать урок за уроком,пряменько на парте. Первый русский, второй латинский, потом арифметика. Ивдруг вспомнил, что нынче пятнадцатое, что нынче "письменный ответ" поарифметике. Тихо будет перед началом, и только будут шелестеть листы:отдельные белые листы будет раздавать дежурный, как для приговора. Однитолько первые ученики будут радоваться, назло всем радоваться. Потом всебез дыхания будут сидеть, ждать, и учитель ясно и строго прочтет задачу.Какую-нибудь со спиртом в 60 и в 38 как-нибудь там градусов смешано, потомкак-нибудь продано особенно. Томиться, мучиться над белой бумагой и ждать,до самого безнадежного конца задыхаться и ждать помощи, и все равно, как нисиди прямо или еще что, ничто, ничто не поможет, и потом крупная двойкакрасным карандашом на листе. И мамулинька скажет: ты видишь, что домаделается, и тебе все равно? Двойки приносишь? Совсем убить меня хочешь?Нет, даже не скажет убить, а таким горьким, последним голосом скажет.

И Коля уж давно сбился с ровной походки. Он вдруг свернул налево,заложил большой палец за лямку ранца и деловым, быстрым шагом двинул внизпо улице. Он шел, запыхавшись, почти бежал, завернул еще за угол и помощеному спуску пустил под откос. Из утреннего тихого города он сразу попалв гущу подвод, в толчею народа. Отстегнул ранец, взял под мышку. Ломовыенахлестывали лошадей, лошади скользили, спотыкались, тужились на подъеме.На секунду Коля подумал вернуться назад, в город, в гимназию, еще быловремя, но сами ноги спешили унести дальше, дальше, чтоб уж не быловозврата, чтоб не было времени вернуться. Коля даже расстегнул шинель ибежал вниз по спуску.

- Скакай, подвезу! - крикнул ломовой с порожней подводы. Коля на мигзадумался: "Это уж совсем конец!" А ноги уже догоняли подводу, и Колявскочил.

- Опоздал? - орал ему возчик.

Коля мотал головой, что да. Его подкидывало, прыгал ранец, и Коля бездуха держался за дроги. Еще время не ушло, еще до тошноты щемило внутри. Вконце спуска подводы сгрудились, ломовой осадил. Коля спрыгнул и свернул втихий проулок. Здесь в проулке стояла грязь, спокойная и хмурая. Мокрыекирпичные стены без окон шли по бокам. Разбитая бутылка торчала из грязи.Грохот подвод сразу показался далеким. Коля жадно зашагал в проулок. Ужникак здесь не встретишь педагога. А то рассказывал товарищ: тоже вот так"казну правил", и вдруг подходит - пальто штатское, котелок. Гимназист, эй,стой! Почему не в классе? Хотел начать врать. А тот: Билет! Давай-ка билет.И видно у него из пальто пуговицы форменные. Да и по голосу слышно -педагог. Пришлось отдать билет. А бежать? Как бежать, когда в билете вправилах так и сказано: имеет право обратиться к содействию городскойполиции. И еще сказал педагог проклятый, чтоб немедленно отправлялся вгимназию, а он по телефону справится, явился ли и когда. А в билете всесказано, какой гимназии, какого класса, имя, фамилия. Товарищ забоялся вгимназию идти, прошлялся где-то до двух часов и пошел домой будто изгимназии. А на следующий день, как пришел в гимназию, на втором уроке вдругклассный надзиратель просунулся в дверь и сказал учителю: "Извините, -говорит, - тут к директору требуют", - и поманил пальчиком этого товарища.Он, красный, встал, и весь класс на него смотрел, он шел и обдергивалкуртку. Потом рассказывал, что пришел к директору, а там уж его матьвызвали, она вся в слезах, а директор стал орать, что таких не надо,умникам тут не место, вон выкинет в две минуты, прямо отсюда, и "марш домойи носу чтоб его тут не было", и что мама его на коленки бросилась - отца унего нет - и плакала и молила, а директор все орал и маме его грозилпальцем. И Коле представилось, что, если его мамочке, мулиньке его, вдругтак будет; и Коля от мысли этой побежал вперед по переулку.

"Я б тогда не знал что, зарезался бы, так домой не пошел бы, азарезался. И убил бы директора, раньше бы убил директора. Достал быпистолет, а потом сам зарезался бы. А его бы уж, проклятого! Прямо бы в ротвыстрелил". И Коля не замечал, как до полколена месил грязь. Переулоккончился. Дальше - откос, поросший никлой осенней травой, почерневшей,мокрой. Коля карабкался по откосу, цеплялся рукой за землю. Стал брызгатьдождь, неровный, злой, будто кто горстью загребал и бросал Коле в лицо.Теперь все равно, кто хочет, все может делать ему: собака нападет - ужмолчи и за камень не хватайся; или мальчишки пристанут. Коля перелез черезбарьерчик, через голые кусты, ��ошел по мокрой дорожке парка. Он забралсявглубь, где круглая площадка огорожена кустами, запрятал ранец в кусты. Селна мокрую скамью, огляделся - никого! Сдернул фуражку и дрожащей быстройрукой отцепил с околыша гимназический герб. Как разжалованная,арестантским, уголовным глазом глянула фуражка. Теперь не гимназист. Скажу:"Выгнали из гимназии". Какое кому дело, просто мальчик! Коле видны быливнизу под откосом часы на башне. Было половина девятого, и сейчас кончиласьв гимназии молитва и начинается первый урок. И Коля решил, что будет сидетьна этой скамейке, вот тут на дожде, до самых двух часов и не шевельнется. Ичем хуже, чем мучительнее сидеть, тем лучше. И Бог видит, какой янесчастный, и что вовсе не для радости я здесь сижу, и никто пусть непонимает, все ведь скажут, что мерзавец и прохвост.

По красным прутьям кустов ползли капли и в тишине громко падали напалый лист.

"Им хорошо, - думал Коля, - просто стой себе и никто, никто им ничегоне скажет: стой, и всегда прав..."

Лужица на дорожке, как грустный глаз, отражала черные ветки и сероенебо. "А вдруг побежать сейчас домой, - подумал Коля, - бежать всю дорогубез передышки бегом, прибежать к мулиньке и сказать, сказать, все, какбыло?" И тут вспомнил утреннее мамино лицо - в доме такое, а ты вон что? Ипапа дома, наверное, проснулся - и ничего, ничего не выйдет. Коля не могсидеть, он встал и стал ходить вокруг площадки. До двух часов буду такходить. Если б можно было рассказать кому-нибудь, а то ведь все тольковыругают. Самое легкое ругать. А Бог, наверно, все до чуточки знает, - иКоля взглянул на небо. Неба никакого не было: сплошная, мутная белизнастояла над деревьями и из нее капали редкие капли, как с потолка бани. Азаписку от родителей, почему не был, - это я и завтра не пойду; скажу маме,что голова страшно болит, а потом попрошу записку и буду маме подсказывать,как писать, что было вообще: не мог посещать гимназию по случаю сильнойголовной боли, а чтоб когда именно, не было сказано, и сойдет. Сойдетнаверно, Бог непременно даст, чтоб сошло. Коля вздохнул и медленноперекрестился, с болью прижимая мокрые пальцы колбу. Вдруг голос:

- Коля!

Коля дернулся головой и, приоткрыв рот, глядел и не мог сразу узнать:в трех шагах поверх кустов смотрел на него улыбаясь высокий человек.

- Коля! Ты что ж тут делаешь? Без герба?

Башкин прямо через кусты, без дорожки продирался к Коле.

А вы?

КОЛЯ скорей спрятал руку, которой крестился, в карман, отвернул вбокголову и в сторону, прочь от Башкина, криво улыбался и говорил все:

- Здрассте... здрассте...

А Башкин уже шлепал калошами рядом и громко говорил смеющимся голосом:

- Что ж ты, не узнаешь? Я же знаю, что казну правишь. Правда, ведьказну правишь? - И положил руку на все плечо и наклонился и лезет в лицозаглянуть. И если сейчас скажет, что видел, как крестился, то сейчас женадо бежать вон, куда попало, через кусты, под откос со всей силы. - Коля,да милый мой, - говорил Башкин и совсем наклонился к уху, - да ведь я самказну справлял. Когда уж в восьмом классе даже был. Ей-богу. Что ж такое? Яне скажу, честное тебе слово даю, не скажу, - весело говорил Башкин, - вотпровались я в эту лужу с головой. Идем на скамейку сядем, - и Башкин совсемкак товарищ тянул Колю за рукав к скамейке. - Садись, дружище. Я сейчастоже, знаешь, казну правлю. Верно тебе говорю.

Коля взглянул на Башкина.

- Нет, верное слово, казну... Я, может быть, тебе расскажу, как. А тычего сегодня испугался? Латинского?

Башкин сидел совсем рядом и сделал заботливое, серьезное лицо истарался заглянуть Коле под спущенный козырек.

- Латинский я прямо как русский.

- Так чего же? Ну, значит, письменный ответ сегодня? Да? Письменный? Яугадал, конечно. По арифметике? Да? Я помню, я тоже так из-за арифметикисидел... все пять часов на морозе... в будочке в одной. До сих пор помню.Нет, в самом деле. В сто раз хуже, чем в классе. Верно?

Коля молчал и глядел в лужицу перед собой.

- Слушай, Коля, - Башкин просящим голосом заговорил, - слушай, тут жетоска, тут же вешаться только можно в такую погоду, предать праведника иповесить вот на этом мокром суку. Пойдем, знаешь, сейчас ко мне, и я тебепо арифметике все объясню. И потом будешь ко мне приходить. Я ведь знаю,папа платить не может теперь, ну, ты будешь говорить, что ко мне в гости. Ясам зайду и попрошу, чтоб тебя пускали ко мне в гости. Почему же? Кактоварищи.

Коля глядел теперь на Башкина, вглядывался, но все молчал.

- Ну почему же?.. Если я очень прошу. А ты нацепи сейчас герб. Вкармане, небось? - Башкин запустил руку в Колин карман и вытащил оттудаКолину руку с зажатым гербом.

- Давай, сейчас все устроим! - говорил весело Башкин. - Эх, что там!Раз и два, - он снял с Коли фуражку и очень ловко нашпилил на место герб. -Ты со мной не бойся, со мной никто не посмеет. Скажу - воспитатель, и сам яне пустил тебя. Вот и все. Где ранец? Давай его сюда! Смело, чего там!Ранец давай мне. На углу купим газету, завернем ранец и айда ко мне, чайбудем пить. А потом домой пойдем к тебе вместе, я скажу, что встретил изатащил к себе. Пусть меня ругают. Идем!

Башкин схватил ранец, дернул Колю за руку и, перегнувшись вперед,зашагал саженным раскидистым шагом. Коля чуть не бежал рядом.

- Пошли ходом! - кричал Башкин. - Побежали! - и он зашлепал громаднымикалошами по лужам аллеи, волок за руку Колю.

- Я тебя так выучу, - говорил Башкин на улице, - что ты, брат, знаешь!Первым учеником будешь. Не то что казну, а козликом, прямо козликом будешьв гимназию бегать. Прямо, чтоб время провести. Как в гости. Честное тебеслово даю! Хочешь?

- Хочу, - сказал Коля. - Только зачем вам...

- А брось! Зачем, зачем! Что, я не могу тебя любить? А? - и Башкиншире замахал ногами. - Что, я не имею права любить?

Я желаю любить, и к черту все. Все делают пакости и все имеют право!Пра-во! Любить! Башкин вдруг умерил шаг.

- Ты на товарищей доносил? А? Хоть раз? - наклонился он к Коле. - Ну,хоть немножечко? Не прямо, а боком как-нибудь?

Коля поглядел в лицо Башкину и потом задумался, глядя под ноги.

Башкин совсем остановился среди тротуара, и Коля чувствовал, как онглядел сверху на Колино темя.

Коля покачал головой.

- Нет? - крикнул Башкин, присев.

- Нет.

- Ну хорошо, - снова зашагал Башкин, - а если б ты увидел, что товарищкрадет книги у твоего друга, ну прямо вор, а он сильней всех, и вы всеничего с ним не можете сделать. А другу твоему дома попадет. Думают, что онпродает книги и конфеты покупает. И его бьют дома за это, избивают. Так воткак же? Ты покрывать вора будешь?

- Тогда уж всем классом, - сказал Коля.

- Все-таки донесете? - крикнул Башкин и сразу стал, топнув.

- Скажем, - ответил в пол Коля.

- Ну хорошо. А если так - я бы тебе сказал: Коля, я тебе скажу тайну,не выдай меня. Тебе можно сказать, не выдашь? Ну вот, говоришь - не выдашь,хорошо. А я тебе говорю: я твою маму этой ночью приду и зарежу! Ну? Ах,стой, мы прошли.

Башкин круто повернул назад, толкнул стеклянную парадную дверь.

На лестнице было совсем тихо после улицы. Башкин мягко ступал мокрымикалошами по мраморным ступенькам, он шел, наклонясь вперед, и лицо его быловровень с Колиным.

- Ну? - спросил Башкин, глубоко дыша. - Донес бы? На меня вот донесбы? Ну, папе сказал бы, все равно. А? Сказал бы? Коля молчал.

- Может быть, даже в полицию побежал бы? Если б я сказал бы: вотсейчас пойду убивать? Побежал бы? Да? Со всех ног? Правда ведь!

Они стояли на площадке лестницы. Длинное окно с цветными стекламисиним цветом окрасило лицо Башкина.

Коля глядел на него и не мог сказать ни слова.

- Ну? Да или нет? Ты головой мотни: да или нет.

Коля не двигался.

- Так, значит, ты так вот и дал бы свою маму зарезать, - раздраженносказал Башкин, - да? Коля затряс головой.

- Ну конечно, нет! - Башкин побежал по лестнице. - Значит, донес бы, ибольше никаких разговоров.

Башкин на верхней площадке открывал своим ключом дверь.

- Донес бы значит, безо всяких разговоров и со всех ног, - и Башкинтолкнул дверь. - Входи и направо.

- А вы? - спросил Коля. Башкин снимал калоши.

- И я, и я войду, - говорил Башкин довольным голосом.

- Нет, - сказал Коля, - я насчет того...

- Ты, может быть, боишься, что я про твою казну расскажу? - И Башкиншаловливо трепал Колин затылок. - Снимай, снимай шинель!

Коля медленно стягивал рукава и, не глядя на Башкина, спросилвразбивку:

- Нет, а вот... если так... как говорили, резать кто-нибудь. Башкинтер руки, он быстро ходил по ковру, наклоняясь при каждом шаге.

- Да что ты говоришь, - возбужденным тонким голосом выкрикивал Башкин,- что там маму! Маму - это что! А просто товарища ты, думаешь, не выдал бы?

И он на минуту остановился и глянул на Колю.

- Ого, брат! - снова заходил Башкин. - Пусть даже ерунда какая-нибудь,плевательная... да, да, - ну, плюнул товарищ, просто плюнул, куда н�� надо.А ты видел. Тебя позвали. Говори!

Башкин стал и топнул.

- Ты молчать? Из гимназии выкинем! Говори! - Башкин, нагнувшись,шагнул к Коле и сделал злые глаза. Коля улыбнулся представлению.

- Что? Ты молчать? - Башкин огромным червем показался Коле, и он немог наверно решить, взаправду он нагнулся и лицо стало не свое, или нарочнои надо смеяться.

Он попробовал хихикнуть.

- Что? Хихикать? Хи-хи-кать! - полураскрыв рот, совсем новыми, чужимиглазами въедался Башкин в Колю и приседал все ниже, крался, неловко, какскладной, коленчатый. - А вот если я тебя здесь сейчас... когда никого тутнет... я с тобой, знаешь... знаешь, что сделаю...

Коле стало казаться, что Башкин сумасшедший, что в самом деле он всеможет. Коля кривил с усилием губы в улыбку и пятился к двери.

- Стой! - вдруг визгнул Башкин и прянул к Коле. И Коля визгнул, самтого не ждав. Башкин липкими, костлявыми пальцами отвел Колину руку.

- Думаешь, шуточки, - хрипел Башкин в самое лицо Коле. - Шуточки? А тызнаешь, что сейчас будет? - и Башкин медленно стал заворачивать назадКолину руку.

Коля все еще не знал, наверно ли всерьез и можно ли драться. Онвзглянул в глаза Башкину и совсем, совсем не узнал, кто это. Комната быланезнакомая, и оттого еще незнакомее и страшнее казалось лицо, страшнее, чемболь в плече. Коля не давал другую руку, но Башкин вцепился. Коля в ужасехотел только что брыкнуть ногой, но Башкин повалил его спиной на кровать,больно перегнул хребет о железо. Он держал Колю и медленно приближал своелицо, и чем ближе, - оно становилось все яростней и страшнее; казалось, чтокопится, копится и сейчас самое ужасное, последнее вырвется оттуда.

- Не скажешь? - изнутри, не голосом, а воздухом одним сказало лицо.

- А! - вдруг заорал Коля и закрыл глаза. Он почувствовал, что егоотпустили.

Башкин уж стоял в стороне и веселым голосом говорил:

- Вот я и знаю, кто плюнул. Правда, ведь знаю? Коля подымался. Онстарался сделать шутливое лицо и поправлял волосы.

Башкин вдруг сорвался.

- Я сейчас устрою чай. Ты не смей уходить, я ранец возьму с собой. -Он раскачивал на ходу ранец за лямку. - Ты чего, кажется, плакать собрался?

- Ну да, черта с два! - сказал Коля. - Только железка эта проклятаякак раз, - и Коля обернулся к кровати и деловито взялся за железное ребро.

Он мельком видел насмешливое довольное лицо Башкина в створках дверей.

Коля оглядел комнату, с ковром, с картинами, с бисерными висюльками наэлектрической лампе. Красный пуф надутым грибом торчал около мраморногостолика на камышовых ножках.

- Да! - влетел в комнату Башкин. - А если б налили полную ваннуюкипятку и тебя на веревке сверху потихоньку спускали, а товарища за плевоквсего час без обеда. А? Ты что? Молчал бы? - и Башкин хитро подмигнул идаже как-то весь тряхнулся расхлябисто, по-уличному.

И вдруг сел на пуф, опустил голову и стал тереть ладонями лицо изаговорил таким голосом, что Коле показалось, будто уж вечер.

- Нет, а разве товарищ мог на тебя обидеться за это? За то, чтосказал? Выдал? Ты бы обиделся? А? Коля?

- Я, если такое, ну, не такое, а уж если вижу, что так... ну, однимсловом, я сам тогда иду и прямо: это я сделал.

- А если ты не знаешь, если никто не знает и не узнает, что там стоварищем делают, никто ж не придет и не скажет на себя. Если директор тебескажет: не смей никому рассказывать, что я пугал тебя, что выключу, а то всамом деле выключу...

В это время в двери стукнули, двери приоткрылись, просунулась рука счайником.

Башкин вскочил.

- Благодарю! Превосходно! Коля, вон поднос, давай живо. Башкин веселосуетился.

Дураки

АНДРЕЙ Степанович шел домой - полная голова новостей. Все новостирасставлены в голове - одна в другую входит, переходит. Ловкая догадка иопять факты, факты, факты. Ему немного досадно было, что он их непредсказал. "Как же так, уж хотел сказать, тогда, за ужином, при всех, ивдруг чего-то испугался, что проврусь. Вроде этого ведь почти сказал.Досадища какая. Начну так - слушайте: сегодня в одиннадцать часов утрастало известно..." - и он представил напряженное внимание, все лица к нему,и Тиктин прибавил шагу. Скорей обычного шагал он по лестнице и только впередней стал молчалив, медлителен. С радостью заметил два чужих пальто навешалке - пусть и они слушают. Минута настала: Анна Григорьевна разливаласуп.

- Слушайте! - начал Андрей Степанович голосом повелительным иобещающим. Все обернулись на голос. - Сегодня в одиннадцать часов недвинулся ни один поезд во всей России.

Все молчали, не трогая супа. Андрей Степанович заправил салфетку.

- Раз! Сегодня уже с ночи не передавалось никаких, абсолютно,телеграмм! Во всей России. Два! - он строго взглянул на Башкина и ткнулвилкой в хлеб.

- Так это ведь вчера днем еще...

- Виноват! - оборвал Андрей Степанович. Надя отвернулась, онаоткинулась на спинку стула, скрестила руки и стала глядеть в карнизпотолка.

- О том, что делается в Петербурге, мы ничего не знаем. Но вот факты:приехавший вчера из Москвы субъект...

- А вот ниоткуда не прибывшая, - начала говорить Наденька, все глядя впотолок, - может тебя обрадовать, что сейчас не загорится электричество. Ичто в доме у нас налито во все чайники и кружки дополна воды...

Андрей Степанович видел, как Наденька наклонилась к тарелке и началаесть с самым скучающим видом. И ясно, что нарочно. Застукала ложкойпо-будничному. Тогда Андрей Степанович решил ударить на весь столпрогнозом: смелым и ошеломляющим.

- Начнется... - сказал он, нахмурив брови, и стряхнул прядь со лба.

- По-моему, началось, а не начнется, - сказала Надя и заела словалапшой,

- Да, конечно, уже началось, - заговорил Башкин и сплюснул хлебныйшарик на скатерти, - началась всеобщая забастовка, которой пугали уж тримесяца.

- Это кого? Вас пугали? - спросил Санька и ткнул открыто локтем Надю,а она недовольно поморщилась в его сторону.

- Правительство, конечно, пугали. Меня пугать нечего, я уж всеми,кажется, запуган.

Все ели суп, и все торжественное внимание лопнуло давно, и АндрейСтепанович откинулся назад и, ни на кого не глядя, сказал вдоль стола:

- Может быть, теперь пророки мне скажут: испугалось ли правительство ичто оно с перепугу станет делать? Ну-ка... пророки! - повторил Тиктин междуложками супа. - Пророки, которые колесо истории... подмазывают илиповорачивают... да-да: так куда же колесо-то обязано... того.

Все молчали.

- Так вот - на кого это колесо наедет, сейчас вот, завтра: наедет онона самодержавие или на нас?

Тиктин обиженно, зло глядел на дочь. Показалось, что она сейчас начнетделанно свистеть, вверх перед собой.

- Не удостаивают, - крепко сказал Тиктин. - Вы, может быть, милостивыйгосударь, нам что-нибудь разъясните? - обратился вдруг Тиктин к Башкину.

- По-моему, - запел Башкин высоким фальцетом, он поднял брови иукрадкой глянул, как Наденька. Наденька глядела прямо на него и улыбалась,сощурив глаза. - По-моему, - сказал смелее Башкин, - колесо катится себе, -и он обвел в воздухе круг, - катится и катится и, кого надо, тогораздавит... - и опять взглянул на Наденьку: - и просто мозжит себе безжалости, - и Башкин сам хихикнул.

- Кого? Кого? - крикнул строго Андрей Степанович и выпрямился настуле.

- Дураков!

Санька с громом отодвинул стул.

- Вон! - заорал Андрей Степанович. - Вон! Марш! Башкин водил глазами,Наденька глядела вниз, лица ее не видно.

- Марш, вам говорят! - Андрей Степанович стоял, тряслась борода,тряслись волосы.

Башкин встал и, не спуская глаз с Андрея Степановича, все времяобратясь к нему лицом, попятился из комнаты. Слышно было, как шумно дышалаАнна Григорьевна. Башкин тихо притянул за собой дверь, и медленноповернулась ручка. Андрей Степанович стоял. Все молчали.

- Пошло все страшно, - сказала Надя, бросила салфетку на стул и вышладеловыми шагами.

- Дура! - крикнул Андрей Степанович и сел. Он несколько раз черпнулложкой из порожней тарелки.

- Морду надо было набить! - Санька стукал кулаком по столу. - Набитьрожу подлецу.

- Прекрати! - сдавленно сказала Анна Григорьевна. Санька осекся и всееще давил кулаком скатерть. - Сами перемигивались... - она кивнула напустой Надин стул и вдруг всхлипнула и, прижав салфетку ко рту, быстровышла из-за стола. Андрей Степанович крутым кругом повел за ней глазами.Санька сидел боком к столу и тыкал вилкой в скатерть. До боли во лбу хмурилброви.

- Позвони, - все прежней крепкой нотой сказал Тиктин. Санька надавилгрушу звонка, и закачалась тяжелая висячая лампа. Дуняша вошла с блюдом.

- Вот манера, - ворчал под нос Санька, - набирать в дом паршивыхщенков разных, хромых котят... сволочь всякую... чтоб гадила... по всейквартире... милосердие... - И все краснея, краснея, Санька завертелся настуле, привстал.

- Ешь! - скоманд��вал Андрей Степанович. И они вдвоем зло резали жаркоена тарелках.

Башкин быстро сбежал с лестницы и хлопнул парадной дверью, быстрымшагом дошел до угла, еще не видя улицы. И вдруг серым мраком запутала,закутала его улица. Он вдруг повернул назад и тут хватился, что ужстемнело, а фонарей нет, и какая-то темная людская вереница громкимисапогами дробит по тротуару, и мягкими кучками опухли все ворота, и вкучках гудит городской шепот. И когда вот крикнул мальчишка, звонко,по-удалому, его сгребли и засунули назад в ворота. Башкин перешел на другуюсторону и стал против тиктинской парадной. Он топтался и вздрагивал спиной.

"Выйдет, выйдет непременно, - думал Башкин о Наденьке, - и тогда япойду и объясню, сразу же заговорю возмущенно, что колесо - этоиздевательство. Да просто вызов, конечно же вызов. И не объяснять же суть всамом деле. Суть! Так и скажу - суть! Суть! Суть!"

В парадной Тиктиных желтый свет - швейцар нес керосиновую лампу. Асзади Башкина все шли люди, и голоса отрывочные, сухим горлом. И по спинеерзал мороз. И вот тяжелые шаги, и уж вблизи только узнал Башкин -городовой. Он подходил, широко шагая, как по лесу, чтоб меньше хрустело, ипридерживал рукой шашку. Весь нагнулся вперед. Он шагнул с мостовой натротуар, вытянул вперед шею и цепко глянул на Башкина.

- Проходи! - И мотнул ножнами в сторону: резко и приказательно. -Проходи, говорю, - вполголоса рыкнул городовой.

Говор у ворот заглох. Башкин стоял, глядел в глаза городовому, сжималв кармане носовой платок.

- Пшел! - крикнул в голос городовой и толкнул Башкина в плечо. Башкинспоткнулся.

- Как вы смеете!

- А, ты еще рассказывать, твою в кости бабушку, - городовой поймал егоза рукав, шагнул к воротам, как со щенком на веревке, и от кучки народуотстал дворник, он взял Башкина у локтя.

- Веди! - зло сказал городовой, и Башкин весь хлестнулся вперед икрикнул от боли меж лопаток.

- А!!!

- Молчи, молчи, ты! - хрипло шептал дворник. - Молчи лучше, а то целыйне будешь.

Он вел его по мостовой быстрым шагом мимо темных домов, и пугливыйсвет мелькал в щелках окон.

Выл где-то холодным воем фабричный гудок, долго, без остановки, как отболи.

2-73

В УЧАСТКЕ за деревянным барьером - Виктор. В фуражке, в шинели, поверхшинели натуго пояс, ременный кушак, на кушаке кобура - в нем грузнымкамешком револьвер, две обоймы патронов. И шашку Виктор все времячувствовал у ноги. Слушал голоса и шепот. Ведут, ведут. Глухой топот погрязной мостовой. Вдруг крик: "Стой, стой, держи!" - залился свисток, ибыстрый топот, дальше, дальше и дальше, свисток и крик... захлебнулся, иснова вскрик дикий и захлопнулся.

- Поймали. Видать, есть на нем что, того и текал, - сказал полутихогородовой от дверей. - Сказать, чтоб сюдой его вели? Виктор хмурился, идыхание камнем стало в груди.

- Пусть... сюда.

Городовой с визгом приотворил дверь и крикнул вниз:

- Давай его сюдой!

И внизу от крыльца крикнули:

- В дежурную!

Виктор ждал и вот услышал: голоса, ругань стиснутая и дробные ноги;пыхтят на лестнице. Городовой отпахнул двери, и человека, без шапки, впорванном пальтишке, втолкнули. Он, двое городовых, красные, задохшиеся,тяжело топнули по грязному полу.

Человек еле стоял, ухватясь за барьер, рука тряслась, лицо было вгрязи, и от этого нельзя было узнать, какой человек. Виктор выступил из-забарьера.

- Вели... а он... текать, сука! - городовой поправлял сбившуюсяфуражку.

- Вы почему же... - начал Виктор. Но в это время ахнул вскрик содвора, отчаянный, последний, и Виктор дрогнул, стиснул зубы:

- Ты почему ж, сволочь, бежал? А? Бежал чего? Говори! Говори! Говори,сукин ты сын.

Человек отшатнулся, сощурил, съежил лицо.

- Говори! - рявкнул городовой и срыву, с размаху ударил человека влицо. И тупо хлестнул кулак. Человек шатнулся, из носу пошла кровь. Человекоткрыл рот. Он не кричал и, задохнувшись, выпученными глазами смотрел наВавича. - Молчит еще, стерва! - и городовой рванул арестованного за ухо,зло и с вывертом.

- А! у-у! - и человек вдруг заголосил, заревел в слезы, завылиспуганным тонким воем.

- Убью! - вдруг взвизгнул Вавич и бросился к человеку и не знал, чтосделать, и вдруг крепкий голос стукнул сзади:

- Что тут у вас?

Все глянули, только человек дрожащей нотой выл и бил зубами.

Помощник пристава шел из канцелярии и твердо глядел черными глазами.

- Это что нюни распустил? Кто такой? Паспорт! Давай паспорт!

- Текал, - сказал городовой.

- Обыскать! И дать!

- Слушаю! - в один голос сказали городовой и Вавич. Помощник приставапоправил усы, крепкие, черные, и вышел. Слышно было, как он, не торопясь,стукал по ступенькам. Виктор ушел за барьер, городовые шарили, мяличеловека - он всхлипывал. Виктор подошел к окну, подышал. Сел за стол, взялручку - ручка дрожала, он кинул ее, встал.

- Руки подыми! Руки! - как на лошадь, покрикивали городовые.

Виктор ждал, чтобы скорей увели человека. Но в это время дверьвизгнула - Виктор еле услышал ее за шумом мыслей - и длинный молодойчеловек вошел в дежурную, за ним в мокром тулупе дворник.

- Здесь-то зачем меня держать? - тонким фигурным голосом пропелмолодой человек. - Я ведь не собираюсь бежать. Только вот ты не уходиникуда, голубчик, - и он закивал назидательно дворнику.

Виктор все еще тяжело переводил дух. Он подошел к барьеру и срасстановкой спросил:

- Что... тут... у вас?

- Останавливался и не слушал распоряженья, чтоб проходить, и наУспенской... городовой...

- Распоряжение известно? - спросил, нахмурясь, Вавич.

- Все распоряжения мне превосходно известны, даже о которых и вамнеизвестно, дорогой мой надзиратель, - и молодой человек улыбался, улыбалсянарочно.

- Вы эти улыбки к чертям! - и Вавич стукнул кулаком по барьеру. -Улыбочки! Почему стоял?.. Если известно.

- Не стоял, а стояли. Поняли-с! Сто-я-ли! И не кри-чите. Не кричите.Нужно прежде всего спокойствие... особенно в такое время. Знаете, надеюсь,какое теперь время?

Виктор краснел и все громче и громче дышал, смотрел на улыбочку и внаглые глаза и вдруг крикнул:

- Паспорт!

- Вот. Совершенно правильно! Вот это совершенно правильно, - и молодойчеловек, не спеша, расстегнул пальто. - Вот, пожалуйста, и прошу сообщить,с кем имею честь так громко беседовать.

Виктор рванул из рук паспортную книжку.

- Башкин, - читал Виктор, - мещанин...

- Так что ж, что мещанин? - Вавич вскинул глаза на Башкина. - Да! Ичто из того, что этот, как его? Башкин. Ну и Башкин...

- Вот, этого весь его состав, - сказал городовой и протянул Вавичуузелок в грязном носовом платке - другой рукой он цепко держал за рукаварестованного. Другой городовой держал его под другую руку.

Арестованный искал, водил глазами по комнате, рыжими, отчаянными,заплаканными глазами. Он шевелил липкими от крови губами и каждым неровнымвздохом говорил хрипло:

- Да я ж...Да я ж... Башкин обернулся.

- Господин, милый господин, - вдруг закричал арестованный, он каккрючками впился глазами в Башкина, - милый, - рванулся он к Башкину, - ониубьют, убьют меня, у-убьют! - завыл он.

- Да позвольте, - вдруг лающим голосом крикнул на всю канцеляриюБашкин, - что у вас тут делается! Где телефон?

-- Те-ле-фон! Те-ле-фон! - - зашагал саженными шагами Башкин. Он шагализ стороны в сторону, грубо, не сгибая коленки, и кричал, поверх голосов: -Те-ле-фон!

На минуту все стали. Дворник шевелил густой бровью и следил за глоткойБашкина.

- Телефон! - вдруг закричал арестованный и рванулся от городовых.

Вавич выскочил из-за барьера:

- Какой, какой вам телефон, к чертовой матери?

- Я знаю! Номер! - кричал Башкин, как на площади. - И вы все! егознаете! Этот номер - два! семьдесят три! И этого человека я тоже! Тожезнаю! - и Башкин тыкал в воздухе пальцем, и хлипкая рука извилисто качаласьв воздухе.

Вавич заметил, что городовой, что держал за рукав арестованного, вдругзамотал головой, нахмурив брови, звал Вавича подойти.

- Вы стойте, не орите! - Вавич дернул Башкина за плечо. Башкин весьмотнулся в сторону. - Не орать! - топнул Вавич ногой.

И вдруг Башкин побежал, побежал обезьяньей припрыжкой, прямо ктелефону, что висел за барьером на стене у стола.

Он вертко снял трубку и завертел ручку звонка. Он кричал раздельно, неперестав еще вертеть:

- Два семьдесят три!

Вавич нагнал, стоял над ним, занес руку, но Башкин уже кричал:

- Карл Федорович! Узнаете мой голос? Да-да-да! Совершенно так: я, я,я! Я в участке, надо, чтоб немедленно освободили меня и еще человека,который мне нужен. И прикажите этому кавалеру, чтоб руки, руки подальше...Хорошо! Ровно в пять! Передаю!

И Башкин, не глядя, сунул трубку в подбородок Вавичу и кривым шагомотшагнул вбок.

Вавич ясно услышал твердый гвардейский голос:

- Говорит ротмистр Рейендорф! ��тпустить лично мне известного господинаБашкина и другого арестованного, которого укажет.

- Слушаю, - всем духом рванул Вавич. Каблуки он держал вместе и стоялперед телефоном прямо. Он простоял еще секунду, хоть слышал, как обрезалаглухота телефон. Бережно повесил трубку. Обернулся на Башкина и покраснел ипочувствовал, как поплыл из подложечки жар в грудь и выше, и взяло загорло. Вдруг сел за стол, сказал сухим шершавым голосом: - Записать...паспорта.

Он взял ручку и давил ее в пальцах и шептал:

- Нахал... сукин ты сын... нахалище какое. И не писал и хотел со всейсилы вонзить перо в бумагу, в казенную книгу, и сам не заметил, как взялручку в кулак.

- Думать не надо, очень просто, - певуче говорил Башкин. Он взялизмятый паспорт, что лежал поверх грязного узелка, и, плюнув в пальцы,отвернул:

- Вот: Котин Андрей Иванов, а я Башкин Семен. - Башкин взял с барьерасвой паспорт и, высоко задрав локоть, совал паспорт в карман. - Так изапишите. Берите ваши вещи, голубчик, - обернулся Башкин к арестованному.

- Пустить? - буркнул городовой.

Вавич деревянно мотнул головой, все глядя в линованную книгу.

- Боже мой, голубчик, что с вами сделали. Извозчика, извозчика! Сходиза извозчиком, - подталкивал Башкин дворника.

У арестованного тряслись руки, узелок прыгал, он не мог его держать.

- Пойдем, пойдем, пойдем, - скороговоркой выдыхал он. Он держался заБашкина, вис на нем.

Башкин бережно поддерживал его за талию.

Городовой у входа толкнул дверь.

Вавич нажал; хрустнуло с брызгами перо, и Виктор повернул его яро, соскрипом.

- Пшли! - крикнул он городовым.

Дать

ВАВИЧ сидел и слышал только, как шумела кровь в ушах и билась жила окрючок воротника. Дверь взвизгнула, шлепнула, он не глянул и все еще давилкулаком в бумагу, потной горячей рукой. И только на шаги за барьеромоглянулся Виктор. Все еще с яростью в глазах глянул на старого надзирателяВоронина. Воронин устало сел и брякнул шашкой, жидкой, обмызганной.

- Фу, туды его бабушку! - Воронин тер рукавом шинели лысый лоб, ашапка слезла за жирный затылок. Он повесил локти на спинки стульев и моталкруглой головой с сивыми усами. - Нынче дома спать не будем! - и дохнул впол, как корова. - Не-е, голубчики, не будем.

Виктор осторожно положил ручку за чернильницу и сказал сиплым шепотом:

- Военное положение?

- Да, да... дурацкое положение, сукиного сына, - мотал головойВоронин, - расходилось, размоталось, и черно, черно, сукиного сына... отнароду черно... чернота, сукиного сына, на улице. И одернуть некому, рукинет, - и Воронин помял в кулаке воздух, - и телеграммы не подать.Побесилось все... и грязь, сукиного сына, - и Воронин выставил из-под стулазабрызганное грязью голенище.

И вдруг резко затрещал звонок телефона. Вавич вскочил, Воронинпоправил фуражку.

- Слушаю, Московский!

И вот из трубки забил в ухо резкий, как скрежет, голос: убилигородового на Второй Слободской. Немедля послать наряд, двадцать человек изрезерва, к месту. По постам приказ - с девяти чтоб никого на улицах, ктоприблизится - палить без окрика. И патруль с винтовками, и меньше пяти непосылать! Для охраны участка...

Вавич не расслышал густого голоса за треском трубки.

- Что-с?

- Слушать! - загремело в трубке. - Для охраны придет полурота,разместить; кухню во дворе, командира в кабинете пристава.

Теперь только Вавич узнал голос помощника пристава и в уме увиделчерные деревянные усы и крепкий черный взгляд.

- Слушаю! - крикнул Вавич.

- Что? Сам? - вскинулся Воронин.

- Помощник, - сказал Виктор и перевел дух.

- Он дельный, дельный. Что там?

- Городового убили на Слободке, и чтоб после девяти стрелять безокрика, если кто будет приближаться.

- Царство небесное! - снял Воронин картуз и боязливой рукойперекрестился. - Вот сукиного сына! - сказал злобно Воронин, глазки белесыеушли за брови, и он оглядел пронзительно всю канцелярию. - Ах так,распротуды вашу бабушку, - он хлестнул свистком на цепочке по шинели, - таквы, туды вашу в кости.

- Старшого сюда! - городовой высунулся в двери, коротко свистнул икрикнул тревожным басом: - Старшого в момент!

- А тут привели одного, вертлявый глист, - сердито, торопливо говорилВавич.

- Ну! - Воронин глядел в двери.

- И он тут фофаном и потом к телефону и назвонил в жандармское, чтоботпустить... и еще одного, чтоб с ним, что бежал, сукин сын...

- Ну! - Воронин стукал свистком по барьеру.

- Так я прямо морду хотел ему...

- Чего ж смотрел? - вдруг обернулся и рявкнул Воронин. - Такого б емутелефона дал, чтоб зубов тут до вечера не собрал. Сволочь эту теперь вморду и в подвал! Путается, кляуза собачья, тут промеж ног, распрона...

Воронин не договорил и выскочил навстречу старшему городовому. Тотгрузной горой стоял и сипло дышал от спеху.

- Пошли патрулем двадцать с винтовками, чтоб по всем постам сказать -стрелять, кто сунется, к чертовой бабушке, - кричал ему вверх в лицоВоронин, - городового убили, на посту застрелили, сукины сыны, из-за углапрохвосты, из-под забора, в смерть - кости бабушку... Бей в дрезину теперь,где заметил - бей! К черту мандраже, разговорчики... пока они тебе пулю,так ты им три! Понял?

Городовой одобрительно и серьезно кивал головой.

- Марш! - гаркнул Воронин. Он покраснел, и усы висели криво, какчужие. Он перевел выпученные глаза на Вавича: - Сколько часов? Полвосьмого?Стой! К девяти всех уберем. Как метелкой, как ш-ш-шчет-кой, во! Чтоб как напогосте.

А за окном уж гудели голоса, тупо стукали в грязь ноги, и вдругзамерло, и "марш!" басом на всю улицу - и рухнул разом тяжелый шаг.

Кого-то толкали в калитку участка, и шипела глухая брань. Воронинподбежал к окну, отдернул форточку и крикнул, срывая голос:

- Дать! Дать! Дай ему в мою голову!

Вавич распахнул дверь, сбежал с лестницы и крикнул с крыльца:

- Дать, дать!

Но калитка уж захлопнулась, и только из-за ворот были слышны глухиеудары и вой, вой не человечий, собачий лай и визг.

Виктор бегом через две ступеньки пустился назад в канцелярию. Воронинстоял у дверей.

- Шляпой, шля-пой не быть! Во! - и он потянул что-то правой рукой излевого рукава шинели. - Во! - он тряс в воздухе аршинным проволочнымканатом, с гладко заделанным узлом на конце. - Этим вот живилом воровдоводил до разговора - во! - И канат вздрогнул в воздухе гибкой судорогой.- Теперь и они узнают - револьверщики. Человек за шестнадцать рублей жизньсвою... жиденок какой-нибудь из-за угла, чертово коренье! - и Воронинрванул дверью.

Вавич пошагал перед барьером. Городовой у двери шумно вздохнул.

- На Второй Слободской кто стоял, не знаешь?

- Кандюк, должно, потом коло церкви Сороченко. Сороченку, должно. Тамиз-за ограды вдобно. Раз - и квита.

Вавич сел за стол. Он совался руками по книгам, папкам. Городовойиз-под козырька глядел за ним, и Вавич кинул на него глазом.

"Надо распорядиться, что б такое распорядиться?" - думал Вавич.

- Почты не было? - спросил он городового, строго, деловито.

Городовой стоял, хмуро облокотясь о притолоку, и не спеша проговорил встену:

- Какая ж почта, когда бастует! Что, не знаете? И Вавич покраснел.

- Когда людей убивают... - сказал городовой и косо глянул на Виктора.

И Виктор не знал, что крикнуть городовому. Открыл книгу, где грудаконвертов подымала переплет. Сделал вид, что не слышит городового, не видитего нахальной постойки, и не для чего, для виду, стал с нарочитым вниманиемпереглядывать старую почту. Он отложил уж письмо и подровнял его в стопке ивдруг увидал свою фамилию, он глядел на нее, как смотрят в зеркало, неузнавая себя, все-таки остановился.

Писарским крупным почерком было написано: "Его Благородию господинуквартальному надзирателю Виктору Всеволодовичу Вавичу, в собственные руки".И фамилия два раза подчеркнута по линейке. Виктор осмотрел письмо. Оно былоне вскрыто. Жидкий большой конверт в четверть листа.

Виктор разорвал.

Простым забором шли буквы, он бросился к подписи:

"С сим и остаюсь тесть ваш Петр Сорокин".

"Седьмого (7) числа, - писал Сорокин, - я уволен с вверенной мнеслужбы в отставку без пенсии и ничего другого и прочего и все черезмерзавцев, в чем и клянусь перед Господом Богом, потому что будто бы ядавал поблажки политикам, причем содержание я давал им согласно устава ипрогулки как и по положению о содержании подследственных. Но выходит, что яуже не гожусь, хоть и за двадцать два года службы побегов не случалось и несовершалось и бунтов, благодаря Бога, и только теперь мерзавцу надо былонайти, что я не разбираю времени и не нажимаю мерами. Да, что же я их помордам должен бить, а даже они не лишены прав и где же правило и если они -все образованные господа и молодые люди, и надо раньше пройти следствие исуд, а не сажать в карцер и не тумаками, если люди в свое�� партикулярномплатье. Пишу тебе на служебный твой адрес, не пугай Аграфену Петровну,может быть, она уж тяжела и, чтоб, храни Бог, чего не случилось. Грошеймоих хватит до Рождества Христова, ибо живу я у сестры в калидоре. Приищитемне, Виктор Всеволодович, подходящее занятие по моим годам, ремесла, самзнаешь, у меня в руках нет, а нахлебником вашим быть не желаю во век жизнис сим и остаюсь тесть ваш

Петр Сорокин".

Внизу было приписано: "а худым человеком никогда не был".

Узелок

- ЭТО мой хороший знакомый, - говорил Башкин Котину. Котин спотыкалсяна тряских ногах и все еще всхлипывал.

- Хороший-хороший мой знакомый. Очень хороший, генерал один, КарлФедорович, понимаете? Немец такой хороший, - и Башкин наклонился к Котину ивсе гладил его по спине, будто вел ребенка. - Он добрый такой, так вот я...

- Идем у проулок, чего на просвет бросаться, а то враз засыплют, - иКотин круто свернул Башкина с тротуара и бегом потащил его через темнуюулицу в черный проход между домами. - Сюдой, сюдой, по-под стеночкой,по-под стеночкой, - горько шептал Котин.

- Меня же просто схватили на улице, - говорил Башкин вполголоса ишагал за Котиным, - подкараулили, что ли, меня тоже били, городовой вспину, не успел в лицо... я увернулся. Я ведь знаю...

- Да тише, ей-бога, молчи и мотаемся, мотаемся, тольки веселей, - иКотин прибавил шагу.

Башкин совсем не знал этих мест. Фонари не горели, и темные домасмотрели мертвыми окнами. Мутное небо серело сверху. Никого навстречу,никого у запахнутых ворот. Котин уж почти бежал, спотыкался, ругался всеодним ругательным словом, наспех его говорил, как заклинание, испуганнымшепотом. Башкин ругался ему в голос, повторял то же слово, и вдруг домаоборвались, - серым воздухом наполнена площадь, и грузной темью виднасквозь серую мглу церковь, и колокольня ушла в дымное небо.

- Стой! - Котин придержал Башкина. - Не брякай ногами, фараон на тойстороне. Вправо, вправо, сюдой обходи, - и он тянул Башкина за рукав,осторожно переступая. Он вел его через улицу к другому углу. И вдруггрохнул выстрел. Котин больно хватил за руку Башкина и припал к углу. -Стой, стой! - шепнул он.

Оба замерли. И вот слышней, слышней шаги, они легко прыгали по липкоймостовой, и человека несло, как ветром. Он в трех шагах стал виден, оногибал круто угол и с разлета всем телом саданул Башкина. Оба рухнули напанель, и Башкин ухватился за человека и теперь лежал, вцепившись в егошинель, а тот рвался встать, он отпихивал Башкина, уперся в горло Котинбросился на землю, он отрывал их друг от друга.

- Пусти, убью, - шептал человек в лицо Башкину, и Башкин узнавал егоиспуганными глазами. Нога, это Котин наступил Башкину на локоть дрожащейногой, но больно, больно. Башкин пустил, человек рванулся, встал и дунул втьму.

На площади было тихо. Чуть было слышно, как ходил ветер в голыхвершинах тополей в церковной ограде.

- Ух, к чертовой матери, идем, ну его к чертовой матери... иди тывправо, а я влево, чье счастье, - дрожащим шепотом говорил Котин и тотолкал, то тянул к себе Башкина, но сам все шел, шел по тротуару и шлепалногами от слабости.

Башкин вздрагивал плечами, мотал дробно головой. Все было тихо. Улицауходила с площади вправо.

- Ой, идем, идем, - шептал Котин, - идем, ну его в болото, - онзадыхался и теперь крепко держал Башкина под руку, как в судороге. -Сейчас, сейчас мой дом, - твердил Котин. - Вот она, стенка, вот. Не надостучать, а то заметно, не надо. Через стенку перелазь.

Стенка была в рост Башкина, он ощупал шершавый дикий камень.

- Подсади, милый, - стонал Котин; ноги не слушались его, и он слабопрыгал на месте. - А узелок? - вдруг почти крикнул Котин. - Узелок? -повторил он отчаянно и, показалось, совсем громко. - Нема? Нема? Ой, тыобронил, там обронил. Ой же, ой мать твою за ногу! Ты же нес, ой, чтоб тысгорел. Найдуть, найдуть.

Башкин хлопал по бокам себя, лазал в карман, даже расстегнулся.

- Иди, неси, неси его сюдой, сейчас беги тудой, принеси узелок.Найдуть, на меня докажуть, ей-бога, чтоб ты сгорел, на чертовой матери тыко мне пристал. Иди и иди! - И он толкал Башки на в локоть.

- Да почему я должен идти? - почти громко сказал Башкин.

- Ну, я просю, просю тебя, - и Котин вплотную прижался к Башкину итянул к нему лицо. - Я тебе, что хочешь, ей же бога, вот истинный Христос,- и Котин торопливо закрестился.

Он крестился, пришептывая:

- Истинная Троица... Богом святым молюся, просю, просю я тебя. Просю,просю, просю, - твердил Котин и стукал дробью себя кулаком в тощую грудь. -Я тебе все, что хочешь, за отца родного будешь.

- Ну смотри! - вдруг сказал в голос Башкин. Он круто повернулся изашагал прочь.

Котин сделал за ним несколько шагов и стал.

Башкин поднял воротник, спрятал далеко в карманы руки и пошел мернымишагами, раскачиваясь на ходу.

"Да, да, - встретят - кто? Семен Башкин. Пожалуйста, отправьте вжандармское, если угодно, да-да, прямо в жандармское, а если неугодно, топойдемте в участок. Почему? Ясно: пошел на выстрел, как всякий гражданин.Ну да, на помощь. А если с улицы иду, потому что мне показалось, что сюдаскрылся преступник или, может быть, человек, который убегал от выстрела Ноя никого не нашел... И они пойдут и найдут этого у забора... Нет, так искажу: что шел из участка и провожал этого. Да прямо правду скажу. Что жтакого!" - Башкин все замедлял шаги, они становились короче, и он ужусилием воли заставлял каждую ногу становиться наземь. Вот черная церковь,может быть, притаилась засада... набросятся. И вдруг Башкин вспомнил этояростное лицо и как он кричал шепотом: "пусти, пусти". Башкин чуть не стал.Но он все время шел как на виду и потому заставлял себя не сбавлять шагу:"Ну просто иду и все! Да, да, это тот самый богатырь". - Башкин совсемтайком в голове подумал: "Подгорный". И Башкин опять тряхнул плечами отозноба в лопатках. Он шагал уже по темной площади, посреди мостовой, прямона тот угол, где сбил его с ног бежавший. Башкин тайком из-за воротникавертел глазами по сторонам. Он ждал, что выскочат, схватят, и ноги его былиготовы остановиться в каждом шагу. Но он выкидывал их одну за другой идвигался вперед, как против потока. Вот угол, и прямо на Башкина глядитбелесое пятно. Башкин вдруг повернул к нему, как будто это неожиданнаянаходка. Он едва не упал, нагибаясь, и не чувствовала рука узелка, какбудто была в толстой перчатке. Башкин стоял, разглядывая узелок. Затем онвдруг круто повернул назад и пошел. Ноги поддавали на каждом шагу, ибыстрым шагом он вошел в прежнюю улицу. Он зажал узелок под мышкой. Что-тотвердое давило в бок. Башкин залез в тугой узелок. Нащупал: большойдеревенский складной ножик. Башкин подержал его минуту и вдруг юрко сунулнож себе в карман.

Котин двигался по стене навстречу и меленько зашагал через улицу. Онбормотал:

- Ой же, миленький, поцелую дай тебя, ой, хорошенький мой. Брат быродной не сделал, ой, ей-бога же, - он жал к груди узелок.

Башкин подсаживал его на стенку.

- Тихо, тихо! - шептал Котин. - Идем у сарайчик, там тепло, я тамсплю, когда пьяный, там хорошо. У двох можно слободно.

Котин чиркал и бросал спички, он что-то ощупью стелил на большомсундуке.

- Вот сядай, лягайте, как вам схочется. Я ведь квартиру имею, комнату.Я же шестерка, ну, сказать, официант, подавальщик, ну, человек у трактире."Золотой якорь", например, знаете? Ну вот, - вполголоса шептал возбужденноКотин. - И тама повсегда с получки гуляют мастеровые. Я внизу, в черной, нев дворянской. Не бывали? Да ложитеся, я посвечу, - и он чиркал спички, -лягайте. Ну вот и все через это. Сейчас тут мастеровые. Ну, по пьяномуделу, знаете, подружили. Потом же разговор ихний слышишь все одно.

- Ведь их разговор хороший, - солидно сказал Башкин.

- Ну, вот-вот. Я же понимаю. Студенты же сочувствуют, я ведь тоже... Яведь в заводе в мальчиках когдай-то был. Ну, и теперь вроде свои. И вот тутсунули мне пачку - сховай, спрячь ее. Почему нет? Очень даже слободно. Я еев машину приладил. - И Котин тихонько рассмеялся; он уже лежал рядом сБашкиным, и оба грелись, прижимаясь друг к другу. - Я ведь понимаю, я жлюдей перевидел. Ведь в нашем деле сотни их, людей, и господ и всяких, и яже вас враз признал, что вроде студент переодетый или так... с таких.

- А как же вас схватили? Ведь это ужасно, как вас стали бить! Я не могвидеть, как при мне...

- Ой, убили б, накажи меня Господь, - и Котин привскочил на сундуке, -убили бы, и я теперь уж не живой был бы. Вы мене как с огня вытягнули. Ойже, Боже ж мой, - и он терся лбом о грудь Башкина. - Я ведь сам же их,гадов! Да что много рассказывать? Дайте мене левольверт, я б их самнастрелял бы... дюжину. Я ведь могу левольверт узять, - и он зашепталБашкину в ухо. - Могу вам дать, ей-бога! Хотите, дам! - и Котин сновапривстал. - В мастеровых есть. Я вже знаю, где они ховають, и могу вкрастьдля вас... аж три могу вкрасть. Сколько потребуется для вас, разного сорта.Как хотите - скажите, хоть бы завтра. Для вас повсегда.

Он не мог уняться и принимался целовать Башкина, и Башкин не знал,отдавать ли поцелуи. Ему хотелось плакать. Он молчал и обнимал Котина заплечи.

"Я его спас, - говорил себе в уме Башкин, ровным тронутым тоном, - онмой. В Индии, кажется, такой становится рабом. Но мне ничего не надо.Ни-че-го!"

- Мне не надо револьверов, голубчик, - сказал Башкин проникновеннымголосом, - я не убиваю. Не надо крови и убийств.

Он еще хотел сказать: а надо спасать другого, первого встречного хотябы, но удержался. Слезы текли из глаз Башкина ровным теплым током.

Никогда

СТАРИК Вавич подклеивал футляр от очков. Держал его над самой лампойна вытянутых руках, нажимал толстым пальцем тоненькую бумажку:

- Ведь скажи, чертовщина какая, ах ты дьявол собачий, - а бумажкалипла не к футляру, а к пальцу, и старик швырнул в сердцах футлярчик икрикнул: - А черт их всех дери!

- Что, что там? - застонала старуха - Кого это ты, Сева? Сева!

В это время кто-то дернул входные двери, и разговор в сенях. Тайкаэто. Смеется, еще кто-то.

Всеволод Иваныч вышел, он держал липкие руки на отлете и хмурился втемноту.

- Добрый вечер! - услышал он из темноты гортанный говор. - Я говорю,что, значит, выходит, что и куры-таки забастовали. Нет, ей-богу, на базаренельзя найти одно яйцо.

Тайка смеялась и смущенно и нахально как-то.

- Ничего не вижу, - сказал Всеволод Иваныч, - простите, господин,ничего, знаете, не вижу.

- А темно, оттого и не видно.

- Это Израильсон, - сказала Тая.

Но Израиль уже шел к старику, он щурился на свет и протягивал руку.

- Что вы так смотрите, я не разбойник, - улыбаясь, говорил Израиль, -я флейтист.

- Извините, - старик поднял обе руки, - у меня руки липкие.

- От меня ничего не прилипнет. Здравствуйте, господин Вавич, - и онвзял толстую руку Всеволода Иваныча своими сухими цепкими пальцами. Онсмотрел на старика, как на старого знакомого, которого давно не видел.

- Я обещала, - говорила Тая уже из кладовки, - что у нас найдетсядесяток, Илья Григория искал... а я предложила.

- Нет, я-таки сам подошел и спросил. Я же знаю, что вы славнаябарышня.

Всеволод Иваныч все стоял, подняв руки. Он глядел, как Тайка проворно,вертляво, с какими-то поворотами бегала из кладовки в кухню, брякалаплошками, как проворно свет зажгла.

- Вам два десятка? Можно два?

И каким она гостиным, не своим каким-то голосом, - смотрел на Тайкуотец, как она блестела на Израиля глазами, как двумя пальчиками держалакухонную лампу

- Кто там? Кто? - видно, уж давно тужилась голосом старуха из спальни.

- Сейчас, сейчас1 - крикнул в дверь Всеволод Иваныч

- Сева! - крикнула старуха.

Всеволод Иваныч сердитыми шагами пошел в полутемную спальню и быстрымшепотом заговорил:

- Да там какой-то, яйца... пришел... десяток, что ли.

- Кто ж такой? - с испугом спросила старуха.

- Да не знаю, Тайка привела, - и Всеволод Иваныч шагнул к двери; онбыл уже в столовой, старуха крикнула вслед:

- Зачем же в сенях? Пусть войдет. Проси!

- Войдите, - сказал Всеволод Иваныч хмурым голосом.

- Зачем? - сказал Израиль, подняв брови. - Здесь тоже хорошо.

- Войдите! - крикнула старуха, задохнувшись.

- Ну хорошо, я зайду, - быстро сказал Израиль. Он прошагнул мимоВсеволода Иваныча и громко сказал: - Ну, вот я зашел. Вы хотели слышать,как мы говорим - вот мы уж тут. Вам же нехорошо беспокоиться. Что? Лежите,мадам, покойно. Я сейчас пойду, - кричал Израиль в двери.

- Нет... нет, - говорила, переводя дух, старуха. - Вы присядьте!

Всеволод Иваныч пробовал скрутить папиросу, но клейкие пальцы путали имяли бумагу. Он торопился и конфузился.

- Это вы клеили? - сказал Израиль и взял со стола футлярчик. - Этонадо с ниткой. Вы имеете нитку? - он серьезно вертел футлярчик передглазами.

- Я знаю, знаю, - говорил в бороду Вавич и сыпал табак на скатерть, наблюдце.

- Нитки у меня здесь... на комоде, - и слышно было, как брякнулиспички в старухиной руке.

- Дайте мене нитку! Зачем вам мучиться? С ниткой же просто.

- Ну дай же! - крикнула старуха. Всеволод Иваныч зашаркал в спальню.

- Да где тут еще с нитками тут, не знаю я, где тут нитки эти у вас...- он сердитой рукой хлопал по комоду, пока не упала катушка, не покатилась.Сердито вздохнул старик, поймал ее и, не глядя на Израиля, сунул ее ввоздух.

Тайка сидела уж в столовой, глядела, как Израиль старательнозабинтовывал ниткой склеенный футлярчик. Он держал его перед самыми глазамии деловито хмурил брови.

- Держите тут пальцем, - сказал Израиль, все глядя на футлярчик.

Тайка спрыгнула с места и, отставя мизинчик, придавила указательнымпальцем нитку. Исподнизу глянула Израилю в глаза. А он, нахмурясь,тщательно затягивал узелок.

- Обтерите с мокрым платочком, и завтра утром можно будет снять нитку.- Израиль бережно положил футлярчик на скатерть. - А что слышно с яйцами? -вдруг он обратился к Тае и поднял брови.

Тайка выпрыгнула в двери.

- Покойной ночи, мадам, - крикнул Израиль, как глухой, в дверистарухе. - Вы, главное, не беспокойтесь, - весело крикнул он, выходя. - Досвиданья, господин Вавич!

Израиль тряхнул волосами и притворил за собой дверь.

- Я вас провожу, - говорила Тая из кухни, - а то собака. - И онавзмахнула в воздухе кофточкой, надевая, и лампа погасла. - Ничего, я найду- не чиркайте спичек.

Она впотьмах схватила кастрюльку с яйцами и выскочила в коридор.

- Нет, нет, вы разобьете, - Тая не давала кастрюльку, - вы яичницусделаете.

Они вышли за ворота. Ветер обжал Тайны юбки, они путались и стеснялишаг. Тая из-за спины Израиля покосилась на окна; за шторой маячил силуэтВавича, бесшумно носился по красноватым окнам.

- Слушайте, - сказал Израиль, - ваш папаша хороший старик, ей-богу.Славный старик, ой! Так можно упасть! - Израиль подхватил Таю под руку.

- А у вас есть папа? - спросила Тайка. Она нарочно делала маленькиешаги - близко были ворота Израилева дома.

- Папаша? - сказал Израиль. - Он сейчас живой, он еще работает. Ончасовой мастер. Он хотел меня учить на фотографа; а мой дядя - так онскрипач - он говорит: мальчик имеет хороший слух. А фотография - так этонадо хорошие-таки деньги. Аппараты, банки-шманки. Так меня стали учить нафлейте. Так спасибо дяде.

Тая, как будто обходя грязь, жалась к руке Израиля, и ей представлялсяотец Израиля, и столик перед окошком, и в глазу у старика барабанчик состеклышком. И, наверно, страшно добрый старичок.

- Вы что? Любите музыку? - вдруг спросил Израиль строгим голосом.

- Люблю, - тихо сказала Тая.

- А что вы любите? Тая молчала.

- Я ж спрашиваю - что? Ну, музыку, но какую музыку? - почти сердитоповысил голос Израиль. - Музыку, музыку. Ну а что?

- Музыку! Музыку, ну а что? - передразнил из темноты акцент Израилямальчишечий голос.

- Жид - еврейка, грош - копейка, - пропел другой мальчишка из темнотысовсем близко.

- А ты давно русский? - Израиль нагнулся в темноту к забору. - А? Ужевосемь лет есть? Нет? Мальчишки затопали в сторону.

- А раньше ты что был? - улыбаясь, говорил Израиль и поворачивался зашагами. - Ничего? А ты читать умеешь? Русский! А читать по-русски умеешь?Нет? Приходи, я тебе научу.

Мальчишки зашлепали по грязи прочь.

- Жи-ид! - тоненькими голосами крикнули из темноты.

- Дураки какие! - шептала громко Тая. - Мерзавцы этакие.

Израиль стоял у своих ворот.

- Что? Они себе мальчики, а их научили. Им скажут, что евреи на Пасхурусских мальчиков ловят и кушают, так они тоже будут верить.

- Фу, фу! - отряхивалась Тая.

- Мне один образованный человек говорил, что он таки наверное не знаетили это правда, - смеялся Израиль, - ей-богу: адвокат один.

- Нет, нет, - отмахивалась Тая рукой, и шевелились в кастрюльке яйца,- нет! Никогда! Ни за что! Ни за что на свете! - она говорила, какзаклинала; собачка тявкала за воротами.

- Слушайте, идите домой! - сказал Израиль.

- Нет! Никогда! - все твердила, вытверживала Тая. Израиль осторожнобрал кастрюлю, Тая крепко, судорожно жала ее к себе и махала свободнойрукой:

- Нет! Ни за что!

- Придете другой раз, днем. Я вам поиграю. Нет, в самом же деле,сейчас поздно.

Тая вдруг остановилась. Она передала кастрюльку.

И вдруг поцеловала Израиля в руку. Поцеловала быстро, как укусила, ибросилась прочь бегом по мосткам.

- Хода, Митька! - визгнул мальчишка. Испуганные ноги дробно затопаливпереди. Тая толкнула калитку.

- Жи-дов-ка! довка! - крикнули в два голоса ребята.

Марья Ивановна

ИЗРАИЛЬСОН сразу не понял, что это сделала барышня. Но потом крепкообтер руку о шершавое пальто и бормотал на ходу:

- Это уже нехорошо. Это уже не надо. Ей-богу, славная барышня. - И онеще раз обтер руку. Легким воздухом носилас�� в голове Таинька, покаИзраильсон кружил по винтовой лестнице и легко, воздушно прискрипывалиступеньки. Израильсон нащупал стол. Зажег свечку. Дунул на спичку и сейчасже засвистел - тихо, чуть задевая звуком тишину.

На холодной стене над кроватью папа и мама на карточке. Папа всюртуке, белая борода. Сидит, расставя коленки, а рядом мама в чернойкружевной шали. У папы один глаз прищурен, будто он приготовился к удару,но твердо глядит вперед, а у мамы испуганный вид, и она жалостливо смотрит,будто видит что-то страшное. Израильсон как будто в первый раз увидал этукарточку. Он взял со стола свечку и близко поднес к карточке. Он пересталсвистеть.

- Что, старики! - кивнул Израильсон карточке. - Боитесь, что Илюшакрестится? - сказал он по-еврейски. - Да? - Он прислушался - скрипелиосторожно ступеньки.

"Если она, - думал беспокойно Израильсон, - сейчас же отведу домой;хорошо, я пальто не снял", - и он протянул руку к котелку. Дверь медленноотворилась, просунулась голова в платке.

- Вам записка, - зашамкала старуха, - с утра еще, позабывала всесказать. За делами, за этими, все забудешь, - и она протянула Израильсонусложенную бумажку.

Израильсон выпустил воздух из груди.

"Илюша, - стояло в записке, - есть дело: приходи, проведем время.Будет Сема и приведет М.И., ей-богу, приходи.

Натансон".

- Вы яиц, вижу, достали, - голосом подкрадывалась старуха.

Израиль уже напялил котелок.

- Берите пяточек, берите и свечку задуйте, умеете? Нет? Залейте водой!

Старуха костлявыми пальцами выгребла яйца и смеялась угодливо.

Израильсон весело застукал по лестнице. Он свистел веселое навстречуветру и шел, загребая правой ногой.

У виолончелиста Натансона в маленькой комнатушке было дымно - наэтажерке крикливо горела керосиновая лампа без абажура. Вокруг письменногостола гомонили задорные голоса:

- Мажу, тьфу - гривенный! - раскатился актерский голос. На диванчикепереливами хохотала девица, двое мужчин тесно зажали ее меж собой.

- Марья Ивановна! На ваше счастье можно купить? - кричал кто-то отстола.

- Марья Ивановна, вас спрашивают, - толкали соседи девицу, -спрашивают: можно вас купить? Это не я, это там спрашивают!

- Илюша! - крикнул хозяин, но вслед за Израильсоном вошел высокийсухой человек.

- Ура! Познанский! - все весело вскочили. Но Познанский пожевал сухимибритыми челюстями и, не снимая шляпы, молча поднял руку.

- Внимание, господа! - он обвел всех блестящими глазами. На лицах всехзастыло ожидание смешного.

- Господа! - строго сказал Познанский. - Сегодня, сейчас даже, ко мнеприбыл человек из Екатеринослава, - лица гостей потухали. - Он приехал споследним поездом, поездов больше не будет. Так он говорил, что вЕкатеринославе уже началось...

Лица стали тревожны, только кое-кто еще надеялся на шутку.

Познанский сделал паузу.

- Ну а что же началось? - раздраженно сказал хозяин и передернулплечами.

- Все стало! - провозгласил Познанский. - Тьма в городе. По улицамездят казаки! На телеграфе войска! На вокзале драгуны. В театре митинги.Разгоняют нагайками. На окраинах стрельба Настоящая стрельба, господа! -Познанский замолчал и водил торжествующими глазами от лица к лицу.

- Здесь тоже бастуют, - сказал хозяин. Он держал на ввернутом штопорепивную бутылку.

- Здесь играют в карты! - Познанский сделал рукой жест и повернулся кдвери.

- Слушай, ты брось! - хозяин поймал Познанского за пальто. Мужчиныторопливо закуривали. Игроки сидели вполуоборот, прижав пятерней деньги.

- Что ж нам делать? - почти крикнула Марья Ивановна. - Что же делать?- поправив голос, повторила она. Все заговорили тревожным гулом.

- Надо что-нибудь делать, господа! - говорил Познанский, разматываякашне.

- Мы же не можем стрелять, мы же стрелять не умеем, - говорил актер столстым обиженным лицом.

- Тс! Не кричите! - тревожным шепотом сказал хозяин, приложил палец кгубам. И шепот покрыл и притушил голоса.

- Действительно, чего мы орем! - сказал Познанский и притянул плотнеедверь. - Господа, - Познанский говорил громким шепотом, - господа! Ведьвсе, все поголовно... люди умирают, идут на риск... головой. И если чтобудет, спросят: а где вы были?

- Ну а что? Что же? - шептали со всех сторон. Хозяин поставил бутылкусо штопором на комод.

- Мы же все артисты, - сказал громко Израильсон, - ну а если мыбастуем, так у кого от этого голова болит? Большое дело? Познанскийбрезгливо оглянулся на Израильсона. Все зашептали, оглядываясь нафлейтиста.

- Па-звольте! Позвольте! - перебил всех Познанский. - Можно собраться,ну, не всем, и составить резолюцию... и подать...

Марья Ивановна прикалывала шляпку, глядя в стекло картины.

- Подать в здешний комитет. Здесь же есть какой-нибудь комитет? Естьже...

- Кто меня проводит? - все еще глядя в картину, пропела МарьяИвановна.

- Это даже смешно, - сказал Израильсон. - Ей-богу, это таки смешно.

Он не успел еще раздеться и с котелком в руках вышел в двери. И вдругон вернулся из коридора и высунулся в приотворенную дверь.

- Я понимаю деньги собрать - я знаю сколько? Это да. Все замахали,чтоб он запер дверь.

- Люди же хотят кушать, что?

Израильсон захлопнул дверь и вышел на улицу.

Белый крест

ПЕТР Саввич Сорокин проснулся на сундуке. Мутной дремотой чуть синелоокно в конце коридора.

Петр Саввич осторожно, чтоб не скрипнуть, спустил ноги, нащупалваленки. В кухне, в холодной, воровато поплескал водой - не крякнул, несплюнул крепко, а крадучись вышел в темный коридор и встал по-солдатскиперед окном. Он молился Богу на свет окна: оттуда из-за неба сеет свет волявсевышняя. И стал аккуратно вышептывать утренние молитвы, истово надавливалслова и прижимал твердо и больно пальцы ко лбу, клал крестное знамение, какружейный артикул: по приемам. И когда вдавливал пальцы в лоб, думал: "ПустьГосподь убьет, его воля, а я не виноват".

Потом сел на сундук и стал ждать утра. Вздыхал потихонечку, чтобхозяев не тревожить. А когда закашляла в комнате сестрица, пошел на кухнюналивать самовар. Не стуча, колол щепочки.

Было девять утра. Сорокин постучал к приставу.

Пристав сидел перед потухшим самоваром в ночной рубашке. Объедкизакусок на тарелке. Пристав задумчиво ковырял в зубах. Сорокин стоял вдверях с фуражкой в руке. Пристав мазнул по нему рассеянным глазом иприхмурился одной бровью.

- Ну что скажешь? - и пристав ковырнул где-то далеко во рту.

- С добрым утром! - сказал Сорокин и улыбнулся так, что не стал похожна себя.

Пристав опять заглянул и поморщился:

- Вчера ж... я тебе сказал, - и пристав стал тереть губы салфеткой, -говорил уж... куда тебе? Ведь в пожарные ты не годишься. Ты же на стенку невлезешь. Влезешь ты на стенку? - и пристав, не глядя, махнул рукой вверх постене.

Сорокин снова сморщил улыбку.

- Конечно-с.

- Что "конечно"? - подкрикнул пристав и с шумом толкнул назад кресло ивстал. - Что конечно? Влезешь конечно или не влезешь конечно?

- Да никак нет, - Сорокин попробовал посмеяться.

- Ну вот, - сказал пристав с расстановкой, - никак нет. На стенку тыне влезешь, - пристав сел на кровать и взялся за сапоги. Сапог длинный,узкий, как самоварная труба, не пускал ногу, вихлялся, и пристав зломорщился.

- Позвольте подсоблю, - и Сорокин проворно кинул шапку на стул иподбежал. Он старался направить сапог.

- Да пусти ты... а, черт! - и пристав тряс ногой, стараясь дать ходуголенищу. - А, дьявол! Тьфу! - Пристав зло огляделся кругом, запыхавшись.

Сорокин пятился к двери.

Он шагнул уже в сени. Но вдруг остановился. Пристав перестал пыхтеть ислушал. Сорокин решительным шагом вошел снова в комнату, подошел к кровати.

- В чем мой грех? - крикнул Сорокин.

Пристав поднялся в одном сапоге, другой он держал за ухо.

- Грех мой в чем? - крикнул еще громче Сорокин.

- Да я тебе не судья, не судья, Христос с тобой, - скороговоркойзаговорил пристав.

- Не можешь сказать? Нет? - крепким солдатским голосом гремел Сорокин.- А нет, так к чему поношение? Поношение зачем?

Пристав краснел.

- Взятки кто брал? - Сорокин топнул ногой вперед. - Не я! Вот он крести икона, - Сорокин махнул шапкой на образа, - поджигательством я не грешен,сам ты, сам ты... - задыхался уж Сорокин, - сам ты... знаешь, сукиногосына, кто поджигает. Не знаешь? Сказать, сказать? Я двух арестантовпоставлю - они тебя в плевке, прохвоста, утопят! Господину прокурору! Что?Сам, стерва, на стенку полезешь! Полезешь! Ах ты, рвань! - и Сорокинзамахнулся фуражкой.

Пристав, красный, с ярыми глазами, мигом махнул сапогом, и сапогстукнул по крепкому плечу, отскочил, а Сорокин уж толкнул, и пристав сел сразмаху, и ахнула кровать. Сорокин уж ступил коленом на толстую ляжку, нопристав, плюя словами, кричал:

- А зятя, зятя твоего? Кто? Кто? А?

Сорокин вздохнул в��ем телом и выпученными глазами глядел на пристава.

- Что? Что? - кричал уж пристав, вставая. - А ты в морду лезть.Сол-дат!

У Сорокина были слезы в глазах.

- Вон! - заорал всем нутром пристав и размахнулся ботфортом, иполетела чернильница со стола.

Сорокин бросился в двери, в сенях уж торчали двое городовых. Сорокиннахлобучивал фуражку.

- Вон его! - орал вслед пристав, и сапог пролетел в сени. Городовойзвякнул дверью, и Сорокин махнул одним шагом через всю лесенку.

Сорокина понесли ноги по улице, завернул в переулок, еще влево, налюдей не глядя, где б их поменьше. Сзади как ветром холодным мело и гнало.И вот уж липкая грязенка и мокрые прутики, голые кустики. Сорокин не узналгородского сада, как по чужому месту заходил, и, когда три раза прошел мимозаколоченной будки, увидал, что кружит. Сел на скамейку, отломил прутик,зажевал, закусал вместе с губами. Опять вскочил и уж не по дорожке, асквозь кусты пошел напролом. Но идти было некуда - черная решеткарасставилась за кустами, а за ней проходят люди. И глядят. Сорокин повернулназад, цеплялся полами за кусты, вышел вон из сада и пошел наискось поплощади, в глухую улицу, зашагал по ней ходко, вниз. И вдруг сзади:

- Петр Саввич!

Сорокин прибавил шагу и вобрал голову в воротник, по самые уши.

"Бежит сзади. Не признаюсь, - решил Сорокин, - дураком так и пойду,будто не я".

- Петр Саввич! - совсем забежала вперед, в самое лицо. Какая-то...улыбается.

Петр Саввич моргал бровями и не узнавал.

- Ну? Не узнали? Тайку Вавич не узнали? - и Тайка бежала, пятясьзадом, и глядела в самые глаза Сорокину. - Вы не к нам, Петр Саввич?Идемте... Это ничего, что никогда не бывали!

Сорокин вдруг встал. Он узнал Тайку. И сразу покраснело серое лицо. Онзамахал рукой вперед:

- Я туда, туда... Туда мне надо. У Тайки осунулось лицо.

- Куда? - тревожным шепотом спросила Тая.

- Туда... к чертям! - и Сорокин шагнул решительно. Застукал тяжелымисапогами по мосткам. Он вышел на порожнее место. Двойным звоном постукивалмолоток в черной кузнице на отлете, и тощая лошаденка на привязи стояланедвижимо, как деревянная. Петр Саввич стал загибать влево, топтал грязь пощиколотку.

"Губернатору сказать. Прийти и сказать: ваше превосходительство... всенапраслина..." - И тут вспомнился сапог. "Никуда, никуда! А вот так и иди,сукин сын, - думал Сорокин, - иди, пока сдохнешь. Идут вон тучи:куда-нибудь, к себе идут. И церковь вон стоит - при месте стоит и длячего... А ты иди, иди и все тут! - подгонял себя Сорокин. - Никуда, иди,сукин сын. Греха нет, а все равно сапогом".

Он сам заметил, что взял направление на церковь - белую на сером небе.Он уж шел по кладбищу, по скользкой дорожке, и смотрел на понурые, усталыекресты. И вот решетчатый чугунный знакомый крест. Женина могилка. Спокойнои грустно стоял крест, раскрыв белые объятия.

- Серафимушка! - сказал Сорокин и снял шапку.

Холодный ветер свежо обдул голову. Он смотрел на белый крест,казалось, что стоит это Серафима, стоит недвижно из земли и без глаз глядитна него: что, дескать, болезный мой?

Сорокин сел на край могилы. И вдруг показалось, что один, что нетСерафимы, а просто крест чугунный, и белая краска облезла. Он сидел боком иглядел в грязь дорожки. И вспомнил, как в родильном лежала уж вся простынейзакрыта. Как туда вез и руку ему жала от боли, "Петруша, Петруша" -приговаривала. И опять боком глаза видел белые Серафимовы объятья и -двинься ближе и обоймет. И слезы навернулись, и дорожки не стало видно, авот близко-близко руки Серафимушкины.

Самовар

- ВСЕ равно фактов нету! - Филипп сказал это и кинул окурок в стакан.Наденька сидела, не раздеваясь, в мокром пальто, и глядела в пол. -Разговоров этих я во как терпеть не могу. - Филипп встал и провел пальцемпо горлу, дернул. - Во как!

Он шагнул по комнате и без надобности крепко тер сухие рукиполотенцем.

- Убитые, убитые! - иронически басил Филипп. - Я вот пойду сейчас илитебя, скажем, понесет - и очень просто, что убьют. Вот и будут убитые, аэто что? Факт? Пойдет дурак вроде давешнего и давай орать: вооруженноевосстание! Трупы на улицах! Баррикады! Такому пулю в лоб. Провокатор женастоящий. А он просто дурак... и прохвост после этого.

Надя все глядела в пол. Молчала. Скрипнула стулом.

- Конечно, с револьвером против войск не пойдешь... - пустым голосомсказала Надя.

- Так вот нечего, нечего, - подскочил Филипп, - нечего языком бить. Иорать нечего!

- Я ж ничего и не говорю, - пожала Надя плечами.

- Ты не говоришь, другой не говорит, - кричал Филипп, - а выходит, чтовсе орут, дерут дураки глотку, и вся шушваль за ними: оружия!

- Ну а если солдаты... вон в Екатеринославе в воздух стреляли...

- А народ врассыпную? - Филипп присел и руки растопырил. - Да? Так начерта собачьего им в них стрелять, их хлопушкой распугаешь. В воздух! Атрупы? А трупы эти со страху поколели? Да?

Наденька подняла огонь в лампе. Огонь потрескивал, умирая.

- Я пойду! - сказала Надя и вздохнула. Она встала.

- Куда ты пойдешь? Видала? - и Филипп тыкал пальцем в часы, что виселинад кроватью. - Сдурела? Половина десятого. На! - И Филипп снял часы иподнес к погасающей лампе. - Во! Двадцать семь минут. Какая ходьба? Шабаш!Сиди до утра.

- Ну это мое дело. Чепуха, ну переночую в участке и все. - И Надярешительно пошла к двери.

- Да слушай, брось. Ей-богу! Валя! Товарищ! Да я силом должен тебя непустить. - И Филипп загородил дверь. - Давай сейчас лампу нальем, самоварвзгреем. Верно! И за мной чисто - никто сюда не придет. Брось ты, ей-богу!- и он тихонько толкал Надю в плечо назад.

Надя отдергивала плечо, отводила Филиппа рукой и двигалась к двери.

- Ладно мне трупы строить, - вдруг зло сказал Филипп и дернул Надю заплечо рывком, и она повернулась два раза в комнате и с размаху села накровать. Она подняла раскрытые глаза на Филиппа и приоткрыла рот, и вдругярое лицо Филиппа стало в мелких улыбках - все лицо бросилось улыбаться, иФилипп быстро сел рядом. - Наденька! Голубушка! Да не могу ж я этого! Немогу я терпеть этого! Господи Боже ты мой! Да нет. Не могу... чтоб в такойчас. Да ведь я ж отвечу за это! Наденька, на самом деле.

Лампа трескала последним трепетом огня и вздрагивали вспышки. Филиппто обнимал Надю сзади за плечи, то вдруг бросал руку. Он подскочил к лампе,поднял огонь и снова уселся рядом - Надя не успела привстать.

- Да побудь ты со мной! Что же я, как шельма какой, выходит, вучасток, что ли, от меня... так выходит? Не веришь, что ли, выходит?Выходит, я тебе верю во как! - И Филипп сжал Надину руку повыше кисти. Надязадохнулась, не крикнула. - А ты мне, значит, никак. Наденька! Слышь,Наденька, - и он крепко тряс ее за плечо. - Надюшка, да скажи ты мне: вотпобеги ты, Филька, сейчас через весь город и принеси мне... с дорогикамушек, и я тебе побегу, босой побегу, и через всех фараонов пробегу, исквозь черта-дьявола пройду. Хочешь, хоть сейчас? Пропади я пропадом! - ИФилипп отдернулся, будто встать. - И смотрю я на тебя, ей-богу, маешься,маешься, родная ты моя, за чего, за кого маешься? И чего тебе в самом,ей-богу, деле, чего тебе! И куда тебе идти? Сымай ты салоп этот, ну его кчерту, - и Филипп в полутьме рвал пуговки с петель на Наденькиной застежке.Он почти сдернул его с плеч, вскочил волчком. - Я сейчас лампу на щупналью. Один момент... Момент единственный... - и Филипп звякал жестянкой,присев в углу с лампой. - Эх, Наденька ты моя! - вполголоса говорил Филипп;уж лампа горела у него в руках. - Эх, вот она: раз и два, - и он обтерлампу и уж брякал умывальником в углу у двери. - Да скидай ты салоп этот.

Наденька все недвижно сидела и следила глазами, как во сне: и видела,как чудом завертелся человек и как само все стало делаться, что он нитронет, и не понимала слов, которые он говорил.

- Давай его сюда,- говорил, как катал слова, Филипп, и салоп уж виселна гвозде. - Сейчас самовар греть будем. - И он выкатился в коридор, и вотон уж с самоваром и гребет кошачьей хваткой красные уголья из печки. -Давай, Надюшка, конфорку, давай веселей, вона на столе! Эх, мать моя! -Филипп дернул вьюшку в печке, ткнул трубу самоварную, прижал дверкой. -Чудо-дело у нас, во как! А чего у меня есть! Знаешь? - и Филипп смеялсяглазами в Надины глаза, и Наде казалось - шевелится и вертит все у него взрачках: плутовство детское. - А во всем городе хлеба корки нет? Да? Аэвона что! - и сдобную булку выхватил из-за спины Филька. - Откеда? А вот иоткеда! Бери чашки, ставь - вон на полке.

И Надя подошла к полке и стала брать чашки - они были как новые илегкие, как бумажки, и глянули синими невиданными цветами и звякали внятно,как говорили. А Филипп дул в самовар как машина, и с треском сыпались искрыиз-под спуда. Проворной рукой шарил в печке и голой рукой хватал яркиеуголья.

- Вот оно, как наши-то, саратовские, вона-вона! - кидал уголь Филька.- Хлеб-то режь, ты хозяйствуй, тамо на полке нож и весь инструмент.

Наденька взяла нож как свой, будто сейчас его опознала.

Анна Григорьевна стукнула в дверь.

- Андрей, не спишь?

- Кто? Кто? Войдите, входи, - торопливым голосом отозвался АндрейСтепанович.

Анна Григорьевна тихонько открыла дверь. Муж стоял на столе, другаянога была на подоконнике. Он сморщил серьезную мину и замахал рукой.

- Тише, Бога ради, я слушаю. - И он весь присунулся к окну и поднялухо к открытой форточке.

Сырой тихий воздух не спеша входил в комнату, и Андрей Степановичвыслушивал этот уличный воздух.

- Андрей... - шепнула Анна Григорьевна.

- Да тише ты! - раздраженно прошипел Андрей Степанович. АннаГригорьевна не двигалась. И вот, как песчинка на бумагу, упал далекий звук.

- Слыхала? - шепнул Тиктин. - Опять... два подряд. - Тиктин осторожно,на цыпочках, стал слезать со стола.

Анна Григорьевна протянула руку, Тиктин молча оттолкнул и грузнопрыгнул на ковер. Он сделал шаг и вдруг обернулся и выпятил лицо к АннеГригорьевне:

- В городе стрельба! - он повернулся боком.

- Я говорю: Нади нет, Нади дома нет. Двенадцатый час, - голос дрожал уАнны Григорьевны.

- Черт! Безобразие! - фыркнул Тиктин. И вдруг поднял брови ирастерянно заговорил: - Почему нет? Нет ее почему? Совсем нет? Нет? В самомделе нет?

И Андрей Степанович широкими шагами пошел в двери. Он оглядывался посторонам, по углам. В столовой Санька. Курит.

- Надя где? - крикнул Андрей Степанович. Санька медленно повернулголову:

- Не приходила, значит, теперь до утра. С девяти ходьбы нет. - Онотвернулся и сказал в стол: - Заночевала, значит, где-нибудь.

- Где? - крикнул Тиктин.

- Да Господи, почем я-то знаю? Не дура ведь она, чтоб переть напатруль.

- Да ведь действительно глупо, - обратился Тиктин к жене, - ведь недура же она действительно. И Тиктин солидным шагом вошел в столовую.

- Если б знать, где она, я сейчас же пошла бы, - и Анна Григорьевназаторопилась по коридору.

- Да мама, да что за глупости, ей-богу.

Дробные шаги сыпали за окнами ровную дробь, и Тиктин и Санькарванулись к окну, рота пехоты строем шла по пустой улице и россыпьюотбивала шаг.

- На кого это... войско?

Тиктин хотел придать иронию голосу, но сказал сипло.

- В засаду, в участок, - сказал Санька и сдавил брови друг к другу.

- Пойди ты к ней, - сказал Тиктин и кивнул в сторону комнаты АнныГригорьевны.

- Ладно, - зло сказал Санька. Он все глядел на мостовую, где прошлапехота.

Самовар пел тонкой нотой.

- А ну-ка еще баночку, а ну, Наденька, - Филипп тер с силой колено.

Надя глядела, как он впивал в себя чай с блюдечка, через сахар взубах.

И все веселей и веселей глядел глазом на Надю. А Надя не знала, какпить, и то нагибалась к столу, то выпрямлялась к спинке стула.

Вдруг Филипп засмеялся, поперхнулся чаем, замахал руками -откашливался:

- Ах ты, черт... ты, дьявол! Фу, ну тебя! Ух, понимаешь, что вспомнил.Аннушка-то моя, дура-то! Ах ты, ну тебя в болото! Ночью раз: "Ай! Батюшки,убивают!" - и в одной рубахе на двор да мне в окно кулаком: "Филька, -кричит, - стреляют".- "В кого?" - кричу - "В меня!" - кричит. Весь домвсполошила. Соседи, понимаешь, во двор, кто в чем. "Где стреляют?" - "Унас, в кухне, - кричит, - стреляло, еле живая, - кричит, - я выскочила". Яв кухню. Огня принесли. А сосед уж с топором, гляжу, в сенях стоит. Вотсмехота! А это, понимаешь ты, бутылка! Ах, чтоб ты пропала! Квасу бутылка уней в углу лопнула. Ах ты, чтоб тебе! - Филипп смеялся и головой мотал истукнул пустым стаканом о блюдечко. - Ах ты, дура на колесах!

Наденька улыбалась. Потом подумала: "А вдруг это действительносмешно!"

- Я выношу этую бутылку, - и Филипп толкнул Надю в плечо, - выношу всени, понимаешь, вот она, говорю, пушка-то, сукиного сына! Во! Так,ей-богу, попятились, не разглядевши-то! Ой, и смеху!

Наденька смеялась, глядя на Филиппа, а его изморил уже смех и размялему все лицо, и глаза в слезах.

- Наливай еще! Ну тебя к шуту, - Филипп толкнул Наде свой стакан.

И вдруг самовар оборвал ноту.

Надя сразу узнала, что теперь они остались вдвоем. Филипп пересталсмеяться.

- А где Аннушка сейчас? - Надя спросила вполголоса и водила пальчикомпо краешку блюдца. Филипп промолчал. Насупился.

- Говорится только: рабочий класс, за рабочий класс... Разговор все.

Надя остановила палец.

- Почему же? Идут же люди...

- А идут, так... так, - Филипп встал, - мой посуду и все тут.

Филипп отшагнул раз и два, отвернулся и стал скручивать папиросу.

Надя не шевелилась. Время стало бежать, и Филипп чуял, как онопромывает между ними канаву. Вдруг обернулся.

- Да что ты? Голубушка ты моя! - И уж обнял стул за спинку и тряхнулсильно, так что Наденька покачнулась. - Да размилая ты моя! Я ж попросту,по-мужицки, сказать. Да ты что, в самом деле, что ли? Ведь верное слово.Шут с ней, с посудой этой! Да я ее побью, ей-богу!

Надя чуть улыбнулась.

- Ей-бога! - крикнул радостно Филипп, схватил чашку и шмякнул об пол.Сунулся к другой. Надя отвела руку.

- Да что ты, да вот он я! - говорил Филипп и уж взял крепко за плечо,через кофточку, горячими пальцами. Совсем руки какие-то особенные и как узверя сила. И у Нади дунула жуть в груди, какой не знала, дыхание на мигпритаилось. Ничего не разбирала, что говорил Филипп, как будто не по-русскиговорил что-то. И Надя неловко уперлась ладонями в Филькину руку, и всеговорили губы:

- Не надо... не надо... не надо...

А под колена прошла рука, и вот Надя уж на руках, и он держит ее, какребенка, и жмет к себе, и Надя закрыла глаза.

Шаг

ПЕХОТА шла по пустой улице - одни темные фонари. Дробь шага ровнойроссыпью грохала по каменьям. Прапорщик запаса вел роту мимо запертыхдомов. Солдаты косились на дома. Прапорщик сошел с тротуара и пошел рядом слюдьми. Рота все легче и легче стучала и стала разбивать ногу - не дробь, аглухой шум. Штыки стали стукать друг о друга, и солдаты стали озираться, -прапорщик вскинул голову, обернулся и резко подкрикнул:

- Ать, два, три!.. ать, два, три!.. ать, два!.. Рота ответила твердымшагом.

- Тверже ногу! - крикнул прапорщик в мертвой улице. Рухнул шаг и раз идва. И снова уж глухой топот - идут и "не дают ноги".

- Ать! - крикнул последний раз прапорщик, будто икнул, и не сталподсчитывать.

Лопнул пузырьком где-то справа револьверный выстрел. Шаг роты сталглуше, и вдруг один задругам треснули винтовочные - как молотком в доску -дам! дам! дам-дам! И далекий крик завеял в улицах - рота совсем неслышноступала. И крик ближе, и слышен справа топот в темноте, и вдоль улицысправа:

- Держи! Держи!

- Тра-а! - сыпанул справа выстрел.

- Стой! Стой! - крикнул прапорщик. Стала рота. А те бежали, и криком итопотом осветилась темная улица.

- Держи! - крикнул прапорщик, а быстрые шаги споткнулись в темноте.Упал, и вот снова затопали, вот из улицы тяжелым градом топот, и щелкнулзатвор, и голос хриплый:

- Кто есть? И что ж вы... сволочи... смотрели! Бежал!.. Рот разинули!Бычки!

- Что? Ты кто? Поди сюда! - прапорщик широким шагом пошел вдоль фронтана тротуар.

Но шаги в темноте уж топали дальше, и куда-то вкось мимо ротыраскатился в улице выстрел.

Прапорщик отдирал застежку кобуры, вытащил наган и выпалил вдогонку.Выпалил, подняв на аршин выше. В это время из-за угла тяжелым шагом выбежалеще человек.

- Стадничук, держи! - заорал прапорщик. - Первый взвод ко мне!

Сорок ног рванули с места.

- Ты давай винтовку! Давай же, сука! - кричал солдат.

- Да я ж городовой, братцы, очумели?

- Арестован! - рявкнул прапорщик и рванул из рук городового винтовку.- С нами пойдешь, марш! Первый взвод, стройсь! Рота-а! шагом... арш!

Рухнул шаг, и бойко пошла рота.

- Ругаться, мерзавцы, воинскую часть ругать, а?

- Какого участка! - кричал в темноте прапорщик. - Вот мы в Московскийи идем. Номер твой, сукин сын! Рота рубила шаг.

- Тебя на штыки поднять надо, знаешь ты это?

По роте прошел веселый шум.

А в улицах было пусто, и рота снова стала слышать свой шаг. Черныедома мертвыми уступами стояли как наготове, и снова ослаб солдатский шаг.

Прапорщик не командовал, люди сами кашей повалились в ворота участка,в темный двор; в полуподвале горели на стенке два керосиновых фонаря, отних казалась темнота еще гуще, и люди, войдя в подвал, только шептались иникто не топнул.

- Пожалуйте со мной, - Вавич тронул впотьмах свой козырек и пригласилрукой. Прапорщик не видел.

- Кто такой? - спросил прапорщик вполголоса. Но в это время из дверейподвала хриплый, с ругательной слезой, голос крикнул:

- Да скажите, господин надзиратель, нехай меня пустют, когдаарестовали без права при исполнении. Да стой, не держи, у меня шинель тожеказенная!

- Да, - сказал прапорщик и откашлялся для голоса. - Тут вот, черт его,ругался, ругал воинскую часть - городовой. Ваш это будет? А то сдам вкомендантское.

- Ах вот как! - крикнул Вавич. - Скажите, мерзавец. Давайте его сюда.

- Выведи! - скомандовал прапорщик. Виктор шел рядом с офицером, асзади шагали трое: городовой и двое солдат.

- Молчать! - крикнул, обернувшись, Вавич, хотя городовой не говорил имолча шагал между двух солдат. - Не внедришь! Не внедришь, - горячо говорилВавич.

Прапорщик спотыкался в темноте и чертыхался под нос.

- Наверх, что ли? - досадливо сказал прапорщик.

Виктор пробежал по лестнице вперед. "Эх, так бы я мог привести роту -вот как будто взял весь участок под свою руку". Он оглянулся на офицера итут при свете на лестнице метким глазом увидал погон с одной звездочкой илицо, главное, лицо.

"Шпак! Милостивый государь", - сразу решил Виктор, плечом толкнулвходную дверь и не придержал за собой.

- Учитель географии, должно быть, - ворчал Виктор. Помощник пристава счерными усами.

- Ну, - крикнул он Виктору.

- Идет! - и Виктор небрежно мотнул головой на дверь.

- Прапорщик Анисимов, прибыл с ротою, а вот этого молодца арестовал, -прапорщик показал большим пальцем за плечо. - Ваш?

Помощник хлопнул бровями вниз.

- Не разберу! - сказал, щурясь, помощник. - Японец? Японца в пленвзяли, позвольте узнать?

Прапорщик покраснел, поднял брови, губы раскрыл над зубами:

- Я вам, милостивый государь, официально заявляю и прошу слушать...

- Мне известно-с! Все-с! - откусил слова помощник. - Официально, когдастрельба! - повернулся и твердо застукал ногами вон из дежурной, черезтемную канцелярию, и хлопнул вдали дверью кабинета, звякнули стекла вдверях, и слышно было, как залился звонок телефона.

- Отвести и держать в роте! - крикнул прапорщик солдатам. - Кто у васстарший? Пристава мне! - крикнул прапорщик Вавичу.

- Пристава нет, - сказал Вавич глухо и отвернулся к окну и сразу жеувидал толпу и услыхал гомон. Вавич вышел деловитой походкой, слегка заделофицера. - Виноват, позвольте, - и быстро проскочил в двери.

На улице цепь городовых прижимала в калитку ворот захваченных облавой.

- Считай! - крикнул Вавич, чтоб распорядиться.

- Ребра им... посчитать, - сказал близкий городовой, - в двухревольверы були. Самая сволочь!

- Этих отдельно, сюда давай.

- Не, тех уж прямо до Грачека свели. Куда! - замахнулся городовойприкладом. Человек метнулся и вжался в толпу.

Прапорщик затопал с крыльца.

Вавич обходил полукруг городовых, косился боком на прапорщика -"подождешь, голубчик". Виктор, не спеша, стал подыматься на крыльцо.

- Вавич! Ва-вич - сукиного сына, да где ж ты? - сверху кричалзапыхавшийся Воронин. Вавич рысью вбежал на лестницу.

- Поймал! Поймал двоих, двоих, сукиных сынов... револьверщиков...никто, а я вот этой рукой вот схватил, как щенков... помог Господь, еговоля... вот крест святой, - Воронин перекрестился. - Вот гляди, - Ворониноттопырил полу шинели. - Видал? Пола навылет, а сам - вот он я - пронесГосподь, стрелял ведь, сука, стрелял! Господня воля, сукиного сына, толькои скажу: Господня воля.

Вавич почтительно слушал.

- На вот тебе целый город, - Воронин махнул рукой в окно, - найди вошьв овчине.

- Как же это вы?

Воронин вытянул голову вперед и три раза хлопнул себя ладонью по носу:

- Вот! Вот! И Господня воля.

- Кто ж оказались, не известно?

- Это уж скажут... - Воронин сел на подоконник. - У Грачека скажут, -сказал он тихо. - Дай закурить! Этот умеет... Бог ему судья - полено у негозаговорит... Да, брат, - совсем тихо сказал Воронин, - одного-то подранили,так не в больницу, а велел прямо к нему... Пока, значит... фу, некурится... пока, значит, не помер.

Воронин замолк и переводил тяжело дух и дул дымом перед собой.

Из открытой форточки среди далекой тишины заслышался рокот извозчичьейпролетки. Оба слушали и мерили ухом, далеко ли. И как редкие капли дождяпадали по городу выстрелы.

И вдруг ясно, как проснулся звук: из-за угла раскатились дрожки истали у ворот. И при свете фонарей от крыльца видно было - сошел плотныйофицер; с другой стороны спрыгнул и обежал пролетку другой, потоньше.

- Капитан! - первый увидел погон Вавич.

Шляпа

ПОМОЩНИК пристава широкой уличной походкой прошел мимо прапорщика,сморкаясь на ходу в свежий платок, прямо в двери и затопал вниз.

Слышно было, как на лестнице стали, и вот ровно, гулко забили дваголоса. Говорил помощник, а другой хрипким звоном, как молотком в котел:

- Ага!.. Ага!.. Так! Так...

Прапорщик все поправлял пояс, пока рубили голоса на лестнице, вертелшеей в воротнике.

Дверь распахнули, шагнул, топнул капитан. Он пожевывал усы иприщуренными глазками глядел на прапорщика. Прапорщик держал под козырек.Все молчали. Помощник отошел к барьеру и глядел на прапорщика. Молодойофицер стоял за капитаном и насмешливо мигал рыжими глазками.

- Офицюрус, - шепнул Воронин Вавичу и чуть кивнул на молодого.

- Ну-с! - вдруг крикнул капитан в лицо прапорщику.

- В пятой роте пятьдесят второго Люблинского...

Капитан не брал руку к козырьку, не принимал рапорта, он стоял,расставив ноги, взял руки в толстые бока, выдвинул подбородок в лицопрапорщику.

Прапорщик покраснел сразу, будто красный луч ударил ему в лицо.

- Господин капитан, потрудитесь принять...

- Га-аспадин прапорщик! - крикнул капитан. - Потрудитесь пройтись,пожалуйте-ка!

И капитан сунул рукой вперед, где мутно светилось матовое стекло вкабинете пристава.

- Проводи! - кивнул помощник.

Вавич побежал вперед и распахнул дверь в кабинет пристава.

Прошагал прапорщик, простучал каблуками капитан. Вавич запер дверь.Хотел отойти. И вдруг услышал знакомый хруст новой кожи, а после хляп! -это шлепнула крышка кобуры. И Вавич замер у двери в темноте канцелярии. Исейчас же услышал хрипкий голос капитана:

- Это что ж! Что ж это? Молчать! - и колко стукнуло железо по столу. -Слушать! Измена? Со студентами, значит? А присяга?

- Я всю войну, - напруженным тенором начал прапорщик, - я всю войну...

- Молчать! - как на площади крикнул капитан.

И в дежурной зашел шепот.

И стало слышно, как выпускал шипящее слово за словом, как стукал обстол револьвером. Как горячими каменьями вываливал слова:

- Поднять два пальца! К иконе, к иконе обернуться! Повторять замной...

- Я не позволю, я присягал, вы не имеете права, - крикнул прапорщик скровью в голосе.

- Застрелю. За-стрелю, - и стало совсем тихо. Время зашумело в ушах.

Вавич затаил дух, подался вперед. Клякнул взвод курка.

- По-вто-рять! Клянусь... повторять: клянусь! Пальцы выше! Иобещаюсь... всемогущим Богом...

И не слышн�� было, как шептал прапорщик.

Вавич на цыпочках прошел в дежурную. Помощника не было. Офицюрусзакуривал от папироски Воронина и приговаривал:

- А ей-богу... так и надо. Ей-богу, надо. Набрали каких-то милостивыхгосударей в армию. - Офицюрус пустил дым белым клубом и отдулся брезгливо.- Каких-то статистиков. Нет, ей-богу же, непонятно. - Офицюрус оперсяспиной и оба локтя положил на барьер, руки висели, как крылышки.

В это время открылась дверь в кабинете пристава, и капитан громкосказал:

- Нет, нет! Вперед извольте пройти. Офицюрус встрепенулся, швырнулпапироску. Прапорщик, нахмуренный, красный, шел из канцелярии, за ним гулкостукал капитан. Он застегивал на ходу кобуру.

- Командует ротой господин поручик. Проверить людей!

Капитан шагнул к двери. Городовой распахнул. Все козырнули. Поручиквышел следом.

Прапорщик зашагал в темноту канцелярии, он глядел вверх, он топнул наповороте в темноте.

- Шляпа, - кивнул на прапорщика Воронин.

- А я б его застрелил, - громко зашептал Вавич, - на месте.

- Ну, стрелять-то уж... воевал ведь он, поди, а мы, знаешь, тутсидели... и досиделись, дураки.

- Я говорю, я капитана застрелил бы, - уж громко сказал Вавич. - Какон смеет, против устава, присяги требовать.

- Кто требовал?

Прапорщик выходил из канцелярии, он делал два шага и крутооборачивался к окнам.

Он оглянулся на слова Вавича, глянул диким взглядом и что силы топнулв пол ногой.

Вавич замолк, глядел на прапорщика, глядел и Воронин всем лицом.

- Сволочи! - вдруг крикнул прапорщик и вышел в дверь.

Воронин и Виктор бросились к окну. Прапорщика на улице не было видно.

В городе было тихо, и только изредка лопался легкий выстрел, будтооткупорили маленькую бутылочку.

Суматра

БАШКИН шел с Колей по мокрому тротуару. Улица была почти пуста.Торопливые хозяйки шмыгали кое-где через улицу, озирались обмотаннымиголовами.

А дождик, не торопясь, сеял с мокрого неба.

- Ты воротник, воротник подыми, - нагибался Башкин к Коле, юркимипальцами отворачивал воротник. - Давай я тебе расскажу, тебе полезно, вы жепроходите сейчас про Зондские острова.

Башкин нагнулся к Коле и взял его за руку выше кисти и крепко держал:

- Так вот: Суматра, Борнео, Ява, Целебес... Тебе не холодно? Да, такэто на самом экваторе, он их так и режет. - Башкин широко махнул свободнойрукой. - Ты слушай, так незаметно все и выучишь. Я тебя хочу выручить... явот вчера одного человека выручил... Суматра огромный остров. - Башкинобвел вокруг рукой. - С Францию ростом, и там заросли тропических лесов, итам в лесах гориллы, понимаешь. Этакая обезьянища, ей все нипочем, никогоне боится, идет, куда хочет. На все наплевать. И ни до кого дела ей нет.Живи себе на дереве и ешь яблоки, и никто за ней не подсматривает. Стой,Колечка, слушай. Ты здесь посиди в палисадничке.

Они стояли около церкви.

Мокрая лавочка стояла среди метелок кустов.

- Ты не будешь бояться?

- Чего бояться? Я буду семечки грызть.

- Грызи, грызи, только не уходи, я сейчас. Сию минуту. - Башкинвыпустил Колю и саженными шагами зашлепал по лужам. - А про обезьянудоскажу непременно, - вдруг обернулся Башкин. Коля махнул кулачком ссемечками.

Башкин завернул за угол. Он задержал шаг, оглянулся и быстро подошел кворотам, нагнул лицо к окошечку в железе. Ворота приоткрылись. Башкин споднятым воротником быстро перешел двор.

В коридоре было суетливо и полутемно. Башкин сбросил калоши и, прижавворотник к щеке, шагал, толкаясь, вдоль по коридору.

Двери распахнулись, и кого-то вывели под руки. Башкин еще крепчеприжал воротник.

- Что, зубы у тебя болят? - спросил жандарм у вешалки.

- Зубы, зубы, зубы, - застонал Башкин и чуть не бегом заметался покоридору.

- Я докладал, - сказал жандарм. - Сейчас, наверно. Звонок крутоввернул дробь. Жандарм метнулся к двери и сейчас же сказал тугим голосом:

- По-жалуйте!

Башкин криво бросился в дверь и тотчас сел на диван, прижался щекой кспинке.

Ротмистр Рейендорф крикнул от стола:

- Сюда!

- У меня зубы, - говорил Башкин и шел, шатаясь.

- Здесь не аптека, - оборвал Рейендорф. - У меня пять минут: что такоеза звонок вчера? Кто такой? Ну?

- Сейчас не могу, - говорил Башкин из воротника, - сейчас.

- Что, зубы? Не жеманиться. Военное положение, не забывать. Что зафокусы? - Рейендорф нагнулся, рванул Башкина за угол воротника. - Ну?

- Я не могу, я еще не уверен, я не выяснил себе, ну, понимаете...

- Не врать! - крикнул Рейендорф. - А если это мистификация, то это унас, брат...

- Ну, просто человек...

- Не мямлить! - и. Рейендорф нетерпеливо застучал портсигаром постолу.

- Я ж говорю - человек, потому что он человек... из трактира и оченьценный. Он много знает, но, может быть, врет. Люди же врут.

- Ладно, что ж он врет?

- Да вот что рабочие много говорят, но он путает, и вообще еще чертего знает.

- Какой трактир, как его звать?

- Да, может быть, он врет, как его звать.

- Нечего мне институтку тут валять. Как он назвался? - Рейендорф взялв руку серебряный карандашик и занес над белым сияющим блокнотом.

- Сейчас, сейчас вспомню.

"Надо в обморок упасть... соврать, соврать, соврать. Нет, в обморок".

Башкин сделал блуждающие глаза и завертел головой. И вдруг ротмистртопнул от стола:

- Да не финти ты, сопля! - он проплевал эти слова и замахнул руку.

- Котин, Андрюша Котин из "Золотого якоря" на Слободке. Это он сказал,но может быть... Он массу ерунды всякой... Рейендорф писал.

- Ерунду, ерунду! Какую ерунду? - и он хлопал по блокноту. - Ну!

- Оружие какое-то, чуть не артиллерия, бред какой-то. Рейендорф что-тописал, другой рукой он нажал звонок.

- Коврыгина сюда, - крикнул он, не оборачиваясь, когда в двери сунулсяжандарм. - Да-с! А вы, фрукт, - ротмистр хмуро поглядел на Башкина, -допляшетесь! Это что ж? Попыточки укрыть? На цыпочках? Мы с вами не вдурачки играем. Это когда вот идиоты наши раскачивают стены... в которыхсами сидят. Завалит, так, будьте покойны, им же первым по лысинке кирпичомвъедет! Из-за границы их шпыняют вот этаким перцем. - Рейендорф цепкойрукой схватил со стола тонкие печатные листы и совал их под нос Башкину. -Не узнаете? Ой ли? Да, да - "Искра". Смотрите, первые-то сгорите. Болваны.Вихлянья эти мы из вас вытрясем.

Башкин опять натянул воротник на затылок. Он не знал, что будет. Авдруг пошлет ротмистр за официантом и здесь, сейчас, сделает очную ставку.Уйти, уйти, скорей, скорей, как попало. Попроситься в уборную хотя бы ивон, вон, а потом пускай, что угодно.

- Карл Федорович! Меня там мальчик ждет, на дожде. Я пойду, скажу,чтоб не ждал, он простудится, бедняжка.

- Это что ж за мальчики? - вдруг снова нахмурился Рейендорф. - Сейчасне с мальчиками гулять, а дело делать надо живыми руками. Не понимаете еще?

- А, а... - сказал, запинаясь, Башкин. Он вдруг покраснел, встал: - Авы вот, может быть, не понимаете, господин ротмистр, не понимаете, чтомальчик, может быть, важнее, важнее нас с вами! Да! И всего.

Ротмистр насторожился и, не мигая, смотрел нахмуренными глазами.

- Чего важнее? - и Рейендорф коротко ударом дернул вперед голову. Онпридавил глазом Башкина, и Башкин стоял, шатаясь.

- Я говорю, важней для меня, для нас, что ли, - уж слабей говорилБашкин. - Мальчик проще и правдивей.

- Значит, работаете с ним? - отрезал Рейендорф. - Ну, и толк какой отмальчишки этого? Он чей сын?

- Это все равно... то есть в данном случае даже очень важно... В этовремя вошел чиновник в форменной тужурке.

- Звали?

Ротмистр вырвал листок блокнота.

- Через два часа чтоб здесь был, - и чиркнул ногтем по листку.

Башкин уже большими шагами отшагнул по неслышному ковру, он был уже удвери.

- Э! - крикнул ротмистр. - Как вас, Эсесов! Куда это? Пожалуйте-ка.

Башкин, сделав круг, подошел.

- Порядочные люди прощаются уходя, - ротмистр тряхнул головой, - апотом мальчишка, мальчишка. Ну? Чем же важно?

- Да, да, - обиженно заворчал Башкин, - мальчишка, и очень важный. Егонадо направить и...

- Чей? - оборвал Рейендорф.

- Сын чиновника, гимназистик.

- В бабки играть учите? Это теперь? Да?

- Не в бабки, а потом увидите...

- Это не Коля? - вдруг спросил ротмистр. - Отец на почте? Фю-у! -засвистел Рейендорф и зашагал по ковру. - Да тут, батенька, послезавтрапожалуйте-ка сюда в это же время, мы с вами в две минутки отлично всеобтолкуем. А сейчас марш! - вдруг остановился ротмистр и прямую ладоньнаправил в дверь. - И послезавтра в пять здесь.

- До свиданья, - буркнул Башкин в коридоре. Он, не глядя, топал,вбивал ноги в калоши и опрометью понесся по коридору. Он не заметил двора,он почти бежал по панели, то подымал на бегу воротник, то откидывал снова,он шептал:

- Коля, Колечка, мальчик, миленький, семечки, Коленька.

- Коля! - крикнул Башкин, едва завернул за угол. - Коля!

Было почти темно, Башкин шлепал без разбора по лужам,

нарочно ударял в грязь ногами - все равно, все равно теперь.

- Коля! Милый мой!

Тот самый

АННА Григорьевна так и не спала всю ночь, и все новые и новые страхинаворачивались: "Лежит Наденька простреленная на грязной мостовой,мертвая... нет, живая, живая еще! Корчится, ползет, боится стонать, и кровьидет и идет... Сейчас если подбежать, перевязать..." Грудь подымалась, ногисами дергались - бежать. Но Анна Григорьевна сдерживалась - куда? Хотяглаза отлично видели и улицу, и грязный тротуар, где Наденька, и темноту, иугол дома - вон там, там - Анна Григорьевна могла показать пальцем сквозьстену - там!

"Да нет. Просто осталась ночевать у кого-нибудь. Да, у товарищей...Обыск, городовые - бьют же они, бьют, сама видала, как извозчика на улицепри всех городовой... и ведь что они могут сделать с девушкой!"

- Господи! - мотала головой Анна Григорьевна. Она встала, пошла впереднюю, как будто сейчас ей навстречу может позвонить Наденька.

- Мум! Чего ты?

Анна Григорьевна вздрогнула.

Из темноты светила Санькина папироска.

- Мум! Ей-богу, она хитрая, она у Танечки заночевала, вот увидишь. Язавтра чуть свет сбегаю. Ей-богу.

- Она дура, дура, - почти плача, говорила Анна Григорьевна. - Она ведьвот, - и Анна Григорьевна вытянула вперед руку, - бревно ведь, вот прямовсе, как солдат.

- Да она мне говорила, что если что... самое верное место у Тани,честное слово, говорила, - и Санька подошел, обнял мать за плечи ипоцеловал в висок.

Анна Григорьевна потрясла головой, волосы защекотали Санькину щеку -как волосы барышень на балу в вальсе, и ум застыл на миг в оцепенении.

В квартире было тихо, и громко листал в кабинете страницы АндрейСтепанович, как будто не бумагу, а железные листы переворачивал. АндрейСтепанович глубоко вздохнул, он слушал в открытую форточку дальниевыстрелы, редкие, спокойные, как перекличка, он листал книгу "Историяфранцузской революции" Лависа и Рамбо, на гладкой лощеной бумаге. Хотелосьнайти в книге то, что можно примерить вот на эти выстрелы, и он листал,спешил и боялся не угадать.

"9-е термидора" - да нет, какой же это термидор? И слы��ал, как будтоговорил какой-то чужой голос: ничего ж похожего. Он листал вперед и назад:"Монтаньяры", "Третье сословие", как будто перед экзаменом забыл нужнуюстрочку.

"Ведь происходит величайшей важности общественное явление, - говорилсебе Андрей Степанович и делал молча резонный жест, - и надо быть готовым,как отнестись к нему, и сейчас же".

Андрею Степановичу хотелось выпрямиться, встать и выставить грудьпротив этих выстрелов, пуль, нагаек. Ему казалось, что сейчас он найдет этуидею, твердую, совершенно логичную, гражданскую, честную идею, и она станетвнутри, как железный столб. И он чувствовал в ногах эту походку, поступь вподошвах, твердую, уверенную, и готовые в голосе крепкие ноты. И тогда,прямо глядя в лицо опасности, с полным уважением к себе и делу, котороеделаешь, Тиктин хмурился, листки стояли в руках.

"Еще раз обдумать, - говорил в уме Тиктин. - Что же происходит? Взрывпротеста со стороны общества - с одной стороны. Раз! Борьба за своесуществование со стороны правительства - с другой..."

- Два! - прошептал Тиктин, глядя в угол гравюры. На гравюре сиделсреди пустыни Христос на камне, глядел перед собой и думал. - Два-а... -задумчиво произнес Андрей Степанович.

"А вот решил, - подумал с завистью Тиктин про Христа. - Решил и началдействовать. И не по случаю какому хватился. Кончил... на кресте. Да, иэтот крест на каждой улице. Да не для этого же он все это делал", - вдруг ссердцем подумал Андрей Степанович, он резко повернулся со всем креслом кстолу, опер локти, упер в виски кулаки.

В это время во дворе затрещал электрический звонок - это наддворницкой. Настойчиво, зло - нагло в такой тишине. И стук железный ожелезную решетку ворот.

Тиктин слышал, как Санька и жена подбежали к окнам, потом в кухню,чтоб видеть во двор.

Тиктин встал, набрал воздуху в грудь и спокойной походкой прошелкухню.

Кухарка, накинув на голову одеяло, шарила на плите, брякала спичками.

- Не надо огня, - спокойным басом сказал Тиктин, и воздух из грудивышел. Сердце билось, как хотело. Тиктин тяжело и редко дышал. Он гляделчерез плечо Анны Григорьевны в полутемный двор.

Где-то в окне напротив мелькнул свет и погас. Дворник зашаркалопорками и бренчал на бегу ключами.

Санька быстрой рукой распахнул форточку. Жуткий воздух сталвкатываться в комнату и голоса - грубые окрики из-под ворот.

- Тс! - шепнул, затаив дух, Тиктин.

Слышно было, как дворник торопливо щелкнул замком и дергал задвижку;вот визгнула калитка, и топот ног, гулко идут под воротами.

- Ну, веди! - И дворник вышмыгнул из пролета ворот, и следом черныегородовые, четверо. Куда?

Санька совсем высунул голову в форточку, и в эту минуту в прихожейраздался звонок и одновременно стук в дверь.

Санька рванулся:

- К нам обыск!

- Господи, спаси и сохрани, - перекрестилась Анна Григорьевна ибросилась отворять.

- Attendez, attendez[6], - крикнул Андрей Степанович.

- Да, Господи, все равно, - на ходу ответила Анна Григорьевна.

И Андрей Степанович слышал, как она открыла дверь. Андрей Степановичзашагал в переднюю, но уж стучали в кухонную дверь.

- Кто такие? - кричала через дверь кухарка.

- Отворяйте, - скомандовал Тиктин.

- Ну ладно, оденуся вперед, - кричала в двери кухарка.

Санька глядел, как распахнулась дверь, настежь, наотмашь, и сразу всемшагом вдвинулся квартальный. Анна Григорьевна пятилась, но не отходила всторону, как будто загораживала дорогу. А квартальный нахмурился, смотрелстрого поверх Анны Григорьевны.

"Прет, как в лавочку, как в кабак", - Санька чувствовал, что все лицоуж красное, и это перед квартальным, и Санька крикнул:

- Чего угодно-с, сударь? - И вдруг узнал квартального - тот самый! Тотсамый, что на конке менял ему рубль - "для женщины". Вавич секунду молчал,глядя на Саньку, и приподнял нахмуренные брови. И вдруг резким злым голосомпочти крикнул:

- Кто здесь Тиктина Надежда Андреевна?

- Вы можете не кричать, - Андрей Степанович достойным шагом ступал покоридору, - здесь все отлично слышат. У вас есть бумага? - АндрейСтепанович остановился вполоборота и, не глядя на Вавича, протянул руку забумагой. Другой рукой он не спеша вынимал пенсне из бокового кармана.

Санька секунду любовался отцом и сейчас же топнул ногой, повернулся ипошел по коридору.

- Не сходите с мест, - закричал Виктор. - Задержи! - Из-за спиныпротиснулся городовой, он беглым шагом затопал по коридору. АннаГригорьевна спешила, догоняла городового.

- Мадам! Стойте! - кричал Вавич.

Но уж из кухонной двери вошел городовой, он загородил дорогу,растопырил руки.

- Нельзя-с! Назад, назад.

- Не идет! Вести? - крикнул Вавичу городовой из конца коридора.

- Стой при нем! - крикнул Вавич.

- Да я его уговорю, и он придет сюда, пропусти, ох, несносный какой! -говорила Анна Григорьевна.

- Arretez et taisez-vous![7] - сказал Тиктин.

- Не переговариваться! - крикнул Вавич и ринулся вперед.

- Бумагу! - упорным голосом перегородил ему дорогу Тиктин, рукатребовательно висела в воздухе.

Вавич глянул на руку. Она как будто одна, сама по себе, висела ввоздухе, она была точь-в-точь как рука его старика, когда он кричал:"Витька! Молоток!"

Вавич расстегивал портфель на коленке, наконец, вынул бумажку.

- Вот: по распоряжению... - тыкал Виктор пальцем.

- Виноват, - прервал Тиктин и взял бумагу из рук Вавича. "Чего я,дурак, дал! - озлился на себя Вавич. - Сам бы огласил, и вышло б в точку".

Тиктин накинул на нос пенсне и вполголоса читал:

- "Произвести обыск в помещении, занимаемом Тиктиной НадеждойАндреевной".

- Ага! Так вот пожалуйте в помещение, занимаемое Тиктиной НадеждойАндреевной.

Вавич минуту молчал и, краснея, застегивал портфель и глядел наТиктина и не попадал замком.

- Прашу не учить! - вдруг крикнул Вавич на всю квартиру.

- Стой около него, и чтоб ни с места, - и Виктор ткнул пальцем наТиктина. Городовой придвинулся.

- Дворник! Сюда! - командовал Вавич, идя по коридору. - В лицо знаешь?

- Как же-с, известно.

- Я вам говорю, ее нет! - говорила вслед Анна Григорьевна. Вавич сгородовым и дворником ходили по квартире. Городовой взял лампу АндреяСтепановича и носил ее за Виктором.

- Бумагу! - зло сказал Виктор. - Тут народ стреляют, а он - бумагу! Небумагами, небось, стреляют-то людей при исполнении... долга.

- Оружие есть? - рявкнул Вавич из спальни Анны Григорьевны.

Никто не ответил. Виктор вышел в коридор, вытянулся строго и произнескрепко, по-командному:

- Оружие есть? Если будет обнаружено обыском, то ответите по законамвоенного времени.

- Да нет, ни у кого никакого оружия. Саня! Ведь нет же оружия?

- Не переговариваться, - крикнул Вавич. - Значит, заявляете, чтооружия нет.

- Я бы вам еще раз советовал быть скромнее, - сказал АндрейСтепанович. - Да! Тоже имея в виду законы военного времени.

Городовой, что стоял рядом, придвинулся к Тиктину.

- Прислугу сюда и понятых! - командовал Вавич.

- Слушайте, молодой человек, - сказала Анна Григорьевна, - вы ведь нек разбойникам в вертеп пришли, зачем же так воевать? Ну, пусть вашаобязанность такая, но ведь видите же, что пришли к порядочным людям.

Вавич отвернулся и уж из Наденькиной комнаты громко ворчал:

- За порядочными людьми нечего следить жандармскому управлению. Это еекомната? - спросил Виктор прислугу. - Ее это шкаф? Отпереть! Спроси ключиили сейчас вскроем. Гляди под кроватью! - крикнул он городовому.

Понятые - соседние дворники - стояли у притолоки с шапками в руках.

- Можно закурить? - шепотом обратился один к Вавичу.

- А что? - вскинулся Виктор. - Курите! Курите, черт с ними. Да нет, яне имею права вас стеснять - понятые. Курите вовсю.

- И под постелью, под матрацем, - командовал Вавич. Горничнаятрясущейся рукой спешила отомкнуть Наденькин шкафчик. Ключ был у Наденьки,горничная не могла подобрать.

- Дай сюда, - и Вавич вырвал из рук Дуняши ключи. Он тыкал один задругим, ключи не входили. - Ну-ка, кто из вас мастер? - крикнул Виктордворникам и бросил ключи на подоконник.

Понятые спросили ножик, они кропотливо отдирали планку - важная вещь -чистый орех!

- Ну, ну, орех! - покрикивал Вавич. - Будет на орехи, ковыряйся живей!

Кресло

ВАВИЧУ скорей хотелось переворотить весь этот девичий порядок вкомнате, чтоб скорей стал ничей хаос, и он без надобности срывал накидки сподушек, приподнимал картины и пускал их висеть криво. Он выворачивал сполок книги, протряхивал страницы и неловкой кучей сваливал на полу. Онмельком видел себя в старинном трюмо и был доволен: деловая,распорядительная фигура, даже немного сейчас похож на помощника. И Викторстарался, чтоб оправдать вид, и выдергивал совсем прочь из стола ящики. Ондумал: "письма, и ленточкой завязаны, как у Тайки", но писем не было. Быликакие-то тетрадки. Вавич поднес к лампе. По-иностранному, напротив -по-русски. "Ага! Это языки учит. Что же изымать?" - уж тревожился Вавич.

- Позвать старуху, - сказал Вавич вполголоса. - Слушайте, мадам, этоне все, - сказал Виктор, хлопая рукой по Наденькиной тетради.

Анна Григорьевна быстро, испуганными глазами, читала эти карандашныезаписи и не могла понять, понять этих слов - cladbishenskaia vosem инапротив написано - умывать, чистить что-либо.

- Это не все, - бил Вавич по тетрадке тылом руки. - Где ее, извините,белье находится?

- Здесь, в комоде, - и Анна Григорьевна, подбирая юбку, стала наколени перед комодом.

- Не трудитесь, мадам, мы сами. Впрочем, как хотите. Действительно. Ану, помоги! - крикнул Виктор городовым и присел на корточки рядом сТиктиной.

- Я понимаю, вам самому неприятно рыться в чужом... вещах, уж это вашадолжность вас обязывает.

- Убивают, сударыня, убивают, на посту людей убивают. Ведь вы не жиды?А вот из-за жидов и вам приходится терпеть. Очень даже верно, что ваша дочьсовершенно невинна, ну, а знаете, это все выяснится, и невинный человекможет быть совершенно спокоен.

Анна Григорьевна вынимала аккуратно сложенное Наденькино белье. Оназапускала руку, и сторожкие пальцы боялись, не шелестнуть бы бумагой, нобумаг не было среди белья.

- Здесь у ней летние платья сложены, - и Анна Григорьевна поднялась сколен. Она все время думала о тетрадке.

"Боже, дура какая. Адреса, адреса". - И она все время чувствовала, кактам за спиной лежит эта тетрадка.

- А здесь полотенца и платочки, - Анна Григорьевна старалась говоритьпо-домашнему.

- Ну ладно, - сказал Виктор, - это нас не касается. - И он сунул рукивдоль стенки ящика. Что-то холодное и твердое. -

Это, это что? - нахмурился Виктор. Он щупал, Анна Григорьевна смотрелав его лицо, затаив дух, и прочитала - что "это" - ничего, пустяк. И сразустала услужливо разрывать полотно сложенного полотенца.

- Нет, нет, достанем, посмотрим, - говорила Анна Григорьевна. - Нутащите, тащите. Ну? Баночка духов, да конечно, что ж у ней тут может быть,у дурочки. Фу, фу, моль, - вдруг замахала руками Анна Григорьевна.

Она хлопала ладошками в воздухе, двигалась толчками по комнате; всеследила глазами.

- Скажите, дрянь какая, - Анна Григорьевна хлопнула над столом.Неловким движением опрокинула Надину деловую мужскую чернильницу. - Ах, чтоя наделала! - и Анна Григорьевна торопливо схватила тетрадь и принялась еютщательно вытирать Наденькин стол. - Убьет она меня теперь, чистеха такая,беда какая, Господи! Ну да дай же что-нибудь, - крикнула она Дуне. -Стоишь, как столб. - И Анна Григорьевна терла тетрадкой, вырывая новыелисты, комкая, коверкая.

- Мы уж тут ни при чем, - сказал Вавич.

- Ах, да я дура, - говорила Анна Григорьевна, а в глазах стояли слезы.

- Ну-с, сударыня, это потом, - деловито сказал Вавич. - А вот скажитенам, где ее переписка находится. Ведь получает она письма. Нет, скажете? Нуа где они?

- Да вот тут все у ней, я ведь не слежу.

- Напрасно-с, напрасно, - закачал Вавич головой и сейчас жеотвернулся. - Вот тут в портфеле записки - это мы возьмем. И вот этизаграничные книжки. Там уж разберем.

- Надо под столом полапать, - сказал на ухо Вавичу городовой, - понебелям, по креслам прячут. А ну, встаньте, - мотнул городовой головой.

- Вот и отлично, а теперь отнесите это кресло мужу, он же стоит тамвсе время. У вас ведь, наверно, отец тоже старик. Правда? - И АннаГригорьевна поглядела в глаза Виктору и кивнула головой, как будто ужчто-то знала про него.

- Не до того, сударыня, когда в людей палят из-за угла... А когдаговоришь, так "бумагу, бумагу", - передразнил Виктор. - Прямо как дети,ей-богу же.

- Отнесть? - спросил городовой. Он неловко держал за ножку опрокинутоеНаденькино кресло, держал за ножку, будто оно могло вырваться каксобачонка. Вавич кивнул головой.

- Прямо же, ей-богу, как дети, - крутил Виктор головой.

- Да уж, знаете, у нас у самих... - и Анна Григорьевна снова взглянулаВавичу в лицо, и лицо на миг распахнулось. Виктор отвернулся и стал сделовым видом оглядывать стены.

- А это чей же портрет? Кто такая? - Вавич вдруг заметил со стены чутьнасмешливый взгляд - Танечкина карточка в овальной рамке красного деревависела под портретом Энгельса. Вавич обернулся к Анне Григорьевне ичувствовал сзади колющий взгляд со стены. - Надо знать, кто такая, - сказалВавич хмуро. Он в упор, нахмуренными глазами разглядывал карточку.

"Красивая, а злая, стерва, - в уме сказал Вавич. - Тьфу, злая!" - ипомотал головой.

- Кто же? - зло поглядел в колени Анне Григорьевне Вавич.

- Подруга гимназическая какая-то, - пожала плечами Анна Григорьевна.

- Не знаете?- хмуро спросил Вавич.- Определим!- И он снял с гвоздяпортрет. - Ну-с, - сказал Виктор, садясь, - протокол!

- Вам чернил? Дуняша, из кабинета, да не разлей, как я.

- Так-с, - сказал Виктор и прижимал маленьким дамским пресс-бюваромлист, - так-с, и фотографический снимок неизвестной личности.

- Рамку, впрочем, можем оставить! - вдруг сказал Виктор. - Рамка ненужна, - и он быстро выдернул карточку из рамки; она выскользнула белымкартоном, как сабля из ножен. Виктор скорей сунул ее между записокНаденьки.

Понятые нагнулись к столу. Сопя, выводили подписи.

- Ну-с, простите, сударыня, за беспорядок, уж не взыщите... - Вавичзастегивал новенький портфель. - Честь имею кланяться, - и кивнул корпусом:галантность. Все вышли в коридор.

Андрей Степанович стоял рядом с креслом. Он оперся о стену спиной,руки заложил назад и глядел вверх перед собой.

- Что ж вы не присели? - с улыбкой в голосе сказал Виктор, легко шагаяк передней.

Андрей Степанович прямым взглядом упер глаза в Вавича. Вавич стал.

- О вашем поведении, господин квартальный, мы еще поговорим. Только нес вами.

- Говорить!! - вспыхнул всей кровью Виктор. - Хоть с самим чертомизвольте беседовать! Револьверщики! На здоровье! Двое остаться! Горбачев иШвец, - кричал Вавич городовым, - и никого не выпускать, кто придет -задерживать до распоряжения. Один в кухню, другой тут. По местам! Марш! А вдевять в участок! - кричал Виктор. Он с шумом толкнул дверь. На пороге онобернулся и крикнул городовому: - Садись в кресло и закуривай!

- Бу-ма-га! - сказал Вавич гулко на лестнице.

Тьфу!

ТАНЯ сидела в углу балкона. Она куталась в свое любимое старое пальтос уютным мехом на воротнике. Гладила щекой по меху. Ей было видно вдаль всюпрямую улицу - тяжелую, серую, со спущенными веками. Рассвет тугонадвигал��я и, казалось, стал и пойдет назад. Таня держала низко над собойраскрытый зонтик. Ей было уютно от зонтика, от меха и от папироски. Какбудто вся земля едет куда-то, и это ее место, как у окна в вагоне. Мутноенебо курилось белыми тучами, и неосторожные капли попадали на землю, наТанин зонтик. Тане казалось, что непременно куда-нибудь приедут к рассвету- надо сидеть и ждать и глядеть путь. Опять въехали в пальбу - и вот гуще,ближе... Нет, проехали. Пальба растаяла, смолкла. А вот шаги. Много.Танечка приподняла зонтик. По пустой улице брякали шаги. Это из-за угла.Вот городовые и впереди серая шинель. Танечка повела лопатками, илюбопытный озноб пробежал по спине - говорят что-то, а меня не видят.

- Да недалече теперь, тут за углом и седьмой номер, Хотовицкого дом, -хрипло, ночным голосом, сказал. Вот совсем под балконом - Танечкаперегнулась, и мотнулся в воздухе зонтик. И вдруг встали. И в серой шинелизадрал голову. Вот отошел на мостовую, смотрит. И городовые сошли намостовую.

- Кто там? Эй! - крикнул надзиратель.

- Это я, - неторопливо сказала Танечка.

- Мадам там или мадмазель, не знаете распоряженья - все окназакрывать.

- Месье - там, - приподняла зонтик Танечка, - у меня все окна закрыты.

- Ну да, - сказал квартальный и повертел головой, - все равно на улицуночью выходить нельзя! Дома надо быть!

- Я не в гостях, я у себя дома, - и Танечке нравилось, как певучезвучал голос с легкой улыбкой.

- Вы, сударыня, не шутите, а я требую, чтоб с балкона...

- Прыгнула бы? Нет, не требуйте, не прыгну, - засмеялась Танечка; ейказалось, что это станция, и сейчас все поедут дальше, а на пути можно иязык высунуть.

- А я еще раз вам повторяю, - уж закричал квартальный, - спать надо,мадмазель, между прочим. А если... да бросьте ерунду... Позвони дворнику, -крикнул квартальный городовому.

И Танечка слышала, как сказал вполголоса городовому: "может, сигналыкакие-нибудь или черт ее знает".

Городовой уж дергал неистово звонок, звонок и бился и всхлипывал, иедкая тревога понеслась по серой улице.

- Дворник! Что это у тебя? Убрать тут балконщиц всяких! Дворникдержался за шапку и что-то шептал.

- Ну так что ж? - громко сказал квартальный. - Ну и адвокатаРжевского, а торчать на балконах не полагается в ночное время. Скажи, чтобсейчас вон, что околоточный надзиратель Вавич приказал, понял? А завтраразберемся, что за сиденья эти. Марш!.. Стой! Как говоришь: ТатьянаАлександровна Ржевская? Госпожа Ржевская! - крикнул Вавич; он сделалказенный голос. - Ржевская Татьяна, сейчас очистите балкон, а завтраявитесь в Московский полицейский участок, дадите объяснения.

- Все равно вы ничего не поймете, - Танечка сказаланасмешливо-грустно. И по голосу Вавич понял, что говорит красивая, наверно,очень красивая в самом деле.

- Проводи, - крикнул Вавич дворнику. "Хоть и красивая, - думал Вавич,- а я тебя проучу, тут красотами, голубушка, не фигуряй - военноеположение-с".

- Военное положение-с, - сказал Вавич вслух, идя за дворником, -...так надо поглядывать за жильцами, - вдруг быстро добавил он и обогналдворника. - Эта дверь? Звони.

Вавич неровно переводил дух и слушал. Вот хлопнула дверь, должно быть,с балкона, а вот легкие звонкие шаги. Ага! Открывает. Но дверьприоткрылась, и никелированная цепочка косяком перерезала щелку. Инасмешливое лицо глядело, Вавич видел не все, по частям, и узнал глаза. Ах,вот она, и злость и радость полыхнули в груди, и Таня видела, как веселыйветер прошел по лицу квартального.

- Я вас не впущу, - говорила Танечка и отстранила лицо от щелки, - яодна. А если будете ломиться, я позвоню Григорию Данилычу, - нехорошоломиться ночью к девушке, когда она одна! - и Танечка нравоучительноглянула Вавичу в глаза.

- А... а на балконе девушке с папиросками сидеть... вот завтра иначепоговорим. - И вдруг Виктор вытянул из портфеля сверток. Он рвал веревочкуи быстро и яростно поглядывал на Танечку. - А вот... а вот, - говорилВавич, разматывая бумагу, - а вот это видели, где ваши портреты-то бывают.Фонарь сюда! - крикнул он дворнику.

- Мой ли? - и Танечка прищурилась. Вавич вертел портрет около щелки.

- Не вздумайте только хвастать, что это я вам подарила, - сказала Таняи закрыла дверь. Французский замок коротко щелкнул и так заключительнощелкнул, что секунду Вавич молчал.

- Смотреть за этой! - сказал вполголоса дворнику Виктор и указалбольшим пальцем на Танину дверь.

Дворник шел впереди Виктора, размахивая фонарем.

- Потуши фонарь, дурак! - сказал Виктор. - Уж день на дворе скоро,размахался тут.

"Какому Григорию Данилычу? - думал Вавич. - Никакого нет ГригорияДанилыча. Полицмейстера - Данила Григорьич. Да черт, - он остановился,топнул, - да и звонить-то не могла, ведь не работают же телефоны, дьявол,не работают, кроме служебных".

Но он был уж за воротами. Городовые сидели на обочине тротуара. Онивстали.

- Э, вздор, - сказал Виктор вслух, - гулящая какая-то, нашла, дура,время прохожих удить: возня только. Тьфу! - и он сплюнул для верности.

Городовые молча шагали.

Танечка узнала портрет, узнала и надпись: "Тебе от меня" - в нижнемуглу наискосок.

Pardon, monsieur!

УЖ БЫЛО одиннадцать часов дня, а Виктор все еще не заходил домой исидел на углу стола в непросохшей шинели. Курил, бросал окурки в недопитыйстакан с чаем. С час в участке было тихо, как будто нехотя прогромыхивалгород за окном. Виктор не знал: кончилось или сейчас, после затишки,громыхнет что-нибудь... со Слободки. Или от вокзала. Солдаты наготове. Онвсе время чувствовал, что во дворе стоят ружья в козлах и около ружей ходитчасовой. День был без солнца. Небо как грязное матовое стекло - закрытонебо нынче.

- Да и не надо, - вздохнул Виктор и насупился в пол. Осторожно вошелгородовой и стал вполголоса бубнить что-то дежурному у дверей.

И Виктор услыхал и насторожился.

- Обоих в гроба поклали, у часовне, у городской больнице. Сороченко,аж глянуть сумно, - бе-елый... аккурат сюдой ему вдарила, а сюдой вышла.

Виктор подошел.

- Что ты говоришь?

- Та я с караула сменился, коло их караул поставлен.

- Сороченко, а другой кто? - спросил Виктор вполголоса и оперся локтемо притолоку, подпер голову.

Городовой был небольшой, крепкий, он поворотисто жестикулировал:

- А тот Кандюк. Он еще живой был, как привезли. Говорить, идет на меняодин. Я до него: кто? обзывайся! Когда смотрю: сбоку другой, - городовойшустро повернулся. - Я до того: стой! А он враз - хлоп с револьвера итекать, и другой за ним. Я, говорить, ему у спину раз! раз! и говорить, вотмне у боку как схватило и свисток хотел, говорить, подать, а той от угла вменя еще раза: бах. Я, говорить, и сел, полапал себя, а шинель аж мокрая икровь зырком идеть, и, говорить, вижу, что это мене убили, и никого нема иподать свистка, говорить, боюся, бо те добивать воротятся, и нема,говорить, никого, - городовой сделал пол-оборота, - и свистка, говорить,подать мне тоже не выходит.

- Ну и как? - спросил Вавич шепотом.

- Ну, а патруль слыхал, что стрельба, тудой, на стрельбу, и аккуратчеловек стогнет. Кто есть? Рассмотрелись, а он уже лежит и руки так, - игородовой закрыл глаза и раскинул руки враз, - лежит и помаленьку стогнет.

- Теперь ночью стоять... - сказал дежурный.

- А днем ему долго выстрелить? - и маленький городовой посмотрел наВавича. - Все одно, как на зверя, - ты можешь себе очень спокойно иттить...И всякого: так и меня, и тебя, и вот господина надзирателя.

Вавич молча и серьезно кивнул головой.

- А долго мучился? - спросил Вавич.

- Да не... рассказал, еще, говорят, пить просил, квасу хотел, а гденочью квасу!.. так и не пришлось... уж не попил... А сейчас там заходил учасовню, пристав, Воронин, были.

- Надо, надо отдать долг товарищу, погибшему на посту, - сказал Виктори выпрямился.

"Не кончилось, - подумал Виктор, - нет, это не кончилось".

Виктор не мог дождаться двенадцати часов, своей смены, он хотел скорейпойти к Сороченко. Не мог толком вспомнить, какой он, Сороченко."Белый-белый", и как будто с укоризной лежит, что за всех погиб, и теперьперед всеми он, и перед полицмейстером, и всем надо пойти к нему. "Подойду,и как он на меня глянет? - мертвым лицом", - и у Виктора билось сердце, какбудто сейчас идти к строгому начальству, и душно становилось в мокройшинели, а маленький городовой все говорил, и Виктор слышал: "Убили, и чтоже? Убили - и край! Как будто так и надо. Что ж? Так, значит, и засохнет?Да?" - и урывками кидал глазами на Вавича.

Вавич отошел к окну, курил в открытую форточку. Маленький городовойушел. Дежурный шагнул два раза, он стоял за спиной Вавича, вздохнул сосвистом и хриплым шепотом спросил:

- А не слыхать, этот, что стрелял, с жидов? Вавич молчал. Городовойпрошел на место.

- Неизвестно, - через минуту сказал Вавич.

Прямо из участка Виктор пошел к Сороченко. Сырой ветер хмурым махомтрепал по верхам мокрые деревья, и они сыпали капли наземь, стучали вфуражку. Прохожих гнало ветром навстречу Виктору, и никто не глядел в лицо,а все вперед, как будто боятся сбиться с дороги. "Вид какой деловой, скажи,пожалуйста! - И Виктор проводил взглядом спину студента. - Воротник поднял,а сам, может быть, и стрелял ночью. Днем все какие паиньки". - И Викторнарочно взял чуть влево, чтоб прямо пойти на вот этих двух. "Жжиды!" -прошипел Вавич и прошел между, как разрезал. И опять представил Сороченку,и холодная тошнота подошла к горлу, и будто холод этот покойницкий задулкуда-то за пазуху, и голова стала пустая, испуганная, и Виктор не сталвидеть прохожих, и уж только на панельной дорожке к часовне набрал воздуху.Около часовни дежурил городовой. Он, не торопясь, поднял руку к козырьку, ивсе лицо молчало, и глаза медленные. Вавич вежливо принял честь и открылдвери часовни. И сразу же стал искать лицо Сороченко.

Два гроба стояли на возвышении рядом. И вот он - белый-белый,насуплены брови, запали глаза и нижняя губа вперед, и кажется чего-то хочетпопросить, пить, что ли, или сам еще не знает чего. И рыжие усы, какнаклеенные, лежали на белом лице. На другого покойника едва взглянулВиктор. Священник возглашал слова панихиды, кругом крестились, сдавленныелица слушали службу, и только один покойник все выставлял губу и вот-вотбудет искать по сторонам простого чего-то. Попить, что ли? Вавич сталкреститься. Но не помогало, а все не мог отвести глаз от белого лица.

И вдруг Виктор почувствовал на себе взгляд. Он испуганно дернул головувправо, все с прижатой ко лбу щепотью: дама приподняла подбородок иоткрытым взглядом обвила Виктора и отвернулась к священнику. И снова вдругиз-под приподнятой ко лбу руки брызнул взгляд, и дама медленноперекрестилась рукой с кольцами. И только тогда Виктор увидал рядом с нейполицмейстера. "Варвара Андреевна!" - повел бровями Виктор.

- Яко ты еси Воскресение и живот... - и священник перевел дух, и в этовремя всхлипнул бабий голос в углу, и громким шепотом, одними слезамисказала:

- Матюша! Матюша мой!..

Все будто переступили, будто шатнулись на ногах и вдруг закрестилисьбыстро, священник не сразу взял голос.

Варвара Андреевна тихо повернулась и пошла в угол. Она протолпиласьмимо Виктора, он отстранился, но она все же задела его локтем и тихошепнула:

- Pardon, monsieur! - И тихий запах духов грустным туманом охватилВиктору голову; казалось, будто этот запах и шепнул, а не она.

Свеча

ВИКТОР поднял голову и жадными твердыми глазами уперся в высокуюикону, в разливчатый розовый свет лампадки и клятвенно перекрестился,решительно, как набивал на себя железный нерушимый крест - за покойникакрест и за то, чтоб жизнь свою положить, и грудь все стояла высоко с темвздохом, что вдохнул гордые духи. И Виктор крепко, как оружие, сжалвосковую свечу в левой руке, и затрепетал огонек. Хор бережно вздохнул:

- Вечна-я память...

И Вавич слышал, как пристал к голосам грудной полный женский звук.Полицмейстер крестился, а Варвара Андреевна подалась чуть вперед спокрасневшим лицом - она пела. Сзади затопали сапоги, и двое городовыхпросунулись с большим венком живых белых цветов. Варвара Андреевнарасправила ленты: "жертвам долга" - прочел Виктор черные блестящие буквы.

При выходе столпились. На свечном прилавке заполняли подписной лист.Виктор протолпился, он стоял за Варварой Андреевной и видел, как она мелкимровным почерком написала свою фамилию и крепко вывела двадцать пять исейчас же через плечо обернулась к Виктору; слегка погладили по виску поляее шляпы, Варвара Андреевна передавала карандаш. У Виктора металось в уме:"Двадцать или тридцать? Тридцать неловко - будто горжусь". ВарвараАндреевна задержалась и, обернувшись, глядела на бумагу. Двадцать пять -широко чиркнул Виктор, как крикнул.

- Делает честь вашему сердцу, - довольно громко произнесла ВарвараАндреевна, кивнула головой с улыбкой, повернулась и пошла заполицмейстером.

Вавич оглянулся на иконы, чтоб перекреститься, уходя. На черныхступеньках под гробом сбилась в комок женщина, прижалась к подмостью, ивздрагивал платок на голове.

Виктор шел по узкой панельке, гуськом впереди шли к больничным воротамполицейские, чтоб не обгонять полицмейстера. В воротах Варвара Андреевнаоглянулась на весь ряд людей, Вавич видел, как она шарила глазами по ряду,как нашла его и кивнула, как будто всем - многие козырнули в ответ, а уВиктора застыло на миг дыхание, когда он дернул руку к козырьку Ипокраснел. Хмельная краска заходила в лице, и Виктор стал поправлятьфуражку, чтоб закрыть рукавом щеки.

Надзиратель Сеньковский догнал, хлипкий, прыщеватый, шаткий весьчеловечек, он портфелем стукнул Виктора по погону.

- Слыхали, а, слыхали? - он говорил шепотом и в нос и дышал в самоеухо Вавичу. - Один-то у Грачека так и помер и не сказал ничего, а? Ничего -опознавать выставили: охранные агенты, а? опознают, как ваше мнение? Может,приезжий он, а?

- Вполне... - начал Виктор.

- И ничего не вполне, а другой скажет. Вот это вполне, что скажет, -он шел и терся плечом о Виктора. - Грачек с тем заперся, а? Как думаете,занимается? А?

Виктор отшагнул в сторону и глянул в глаза Сеньковскому - глаза быликак не с того лица, будто внутри сидел другой человек и смотрел черезпрорези глаз - серыми глазками, и как точечка зрачок, и веки мигали, всемигали, будто путали глаз, а лицо было дурацкое, прыщавое, с кривой губой -как нарочно надел. И Сеньковский хлопал Виктора по рукаву портфелем и кивалв сторону головой:

- Зайдем в "Южный", с того хода - полчасика, расскажу. А? Помаленькой, с устатку, не спал ведь, а? Пошли, - и он пошел, не оглядываясь,к воротам.

Виктор зашагал вдогонку, сказать, что нет, не пойдет, и догналСеньковского в воротах.

- Мне домой, уж идите одни, - сказал Виктор.

Сеньковский оглянулся, замигал на Виктора веками, и вдруг Викторавзяла злость. "Да чего он мигает, а я с ним возьму да прямо..." И Виктортолкнул Сеньковского в плечо:

- Веди, уж черт с тобой! - и обогнал Сеньковского во дворе.

Черным ходом, мимо кухни, прошли в коридор с отдельными кабинетами"Южного". Было тихо и пусто в отдельном кабинете, и грязный свет со дворависел, как паутина. Сели на закапанный плюшевый диван.

- Бывалый диванчик, - и Сеньковский пролез за столом и стянул животомгрязную скатерть. Лакей стоял и переводил опасливые глаза с Вавича наСеньковского. - Дай свечку, графинчик, селедку и штору того... спустить! вмиг, а?

Свечка, тонкая, белая, вытянулась одна посередь скатерти и не спешаначала свой свет синим лепестком - оба глядели минуту, как она это делает ибудто глядит куда-то вверх, как на последней молитве.

- Ну, - кивнул Виктор Сеньковскому, пока не видел его глаз, - ну,вали, что там, - крепким голосом крякал Виктор.

- Я говорю, зачем метаться, зачем по всем местам шарить? А? Ведь всеравно, хвост поймал или голову. А? Ну, я хвост прижму, надо уметь, брат! А?Уметь прижать! - Сеньковский держал руку над столом и большим пальцем -широким плоским ногтем - давил в сустав указательного. Широкий плоскийноготь, как инструмент, входил в тело и, казалось, сейчас разрежет, брызнеткровь. - Вот хотя бы хвост буду давить. А повернет же сюда голову, а? -куснуть иль лизнуть, - а, повернет? А? Нет - скажете?

Свечка разгорелась, и Виктор видел глаза - помигают и станут и глядятиз лица.

Лакей постучал, осторожно вошел и поставил графин и селедку. Онобходил вьюном Виктора, ставил приборы, не звякнув, не стукнув. Средипосуды бережно поставил белую розу в бокале.

- Ну! - попробовал опять голос Виктор.

- Вот залезь под диван, - и замигали глаза и губа криво усмехнулась, -и пусть одна нога твоя торчит, и мне довольно и очень хорошо! А? - иСеньковский засмеялся.

Виктор не глядел и наливал в рюмки.

- Пусть даже пальчик твой торчит, а я пальчик поймал, а? И того, взялтвой пальчик, да так, брат, взял, что ты своей голове рад не будешь.

- Ну да? - сказал Виктор, чтоб хоть свой голос услышать.

- Ты, брат, у меня весь заходишь, и я тебя за пальчик всего сюдаприберу, - и Сеньковский загнул палец крючком и провел медленный полукругмимо свечки, и уклонился огонек и зашатался.

Сеньковский перевел глаза, сощурился на розу. Роза прохладно стояла втонком бокале, плотно сжав лепестки. Зеленые листики оперлись о блестящийкрай.

Сеньковский сбил в тарелку пепел папиросы и аккуратно приладился,прижег снизу листок. Листок чуть свернулся.

- Не нравится! - хмыкнул Сеньковский. Он отнял папиросу и снова прижалк листку. Листок сворачивался, как будто хотел ухватить папиросу. - Ага!Забрало, - сказал громко Сеньковский и ткнул свежий лист.

Вавич поднял глаза от тарелки:

- Брось!

- Жалко? - и Сеньковский совсем сощурил глаза на Вавича. Он раскурилпапироску и теперь приставил к листку, слегка подворачивал и глядел изщелок на Вавича.

Вавич ударил по руке, папироска вылетела, упала на ковер. Лакей быстроподхватил, сунул в пепельницу на соседний стол.

- Ты ж это что? - приоткрыл глаза Сеньковский. - Всерьез?

- А ну тебя к чертовой матери, - Вавич повернулся на стуле; музыкантынастраивали скрипки, и через дверь слышны были голоса в зале.

- Тебя бы к нам на денек, - протянул Сеньковский, - на ночку на однуто есть. Фю-у! - засвистал. Он взял зубочистку и стал ковырять в зубах. -Женя все равно не придет. М-да! На черта роза, возьми! - крикнул онофицианту, толкнул бокал - человек успел подхватить. - Ну и вон! - крикнулСеньковский. - Вон выкатывай! - Лакей легко шмыгнул в дверь.

Из-за стены был слышен вальс, Сеньковский помотал в такт головой.

- А ты теленок! - и Сеньковский бросил на стол зубочистку. Вавичповернулся к столу, налил из графина стакан водки, отпил и зажевал черныйхлеб.

- И жуешь, как теленок.

Вавич зло глянул на Сеньковского, навстречу ему Сеньковский распялилглаза и снова глянул из зрачков кто-то.

- А нет, а вот: человек не хочет говорить. Фамилии своей сказать нехочет. Как ты в него влезешь? Что? - И Сеньковский свернул голову набок иснова прищурился. - А как ты к этой жидовке, к шинкарке, ходил?

Вавич захватил и держал в руке салфетку.

- Не пялься - знаю. А где она, жидовка твоя? Что? А просто - подошелночью вроде пьяненького чуть к сторожу: дяденька, нельзя ли? а? дяденька!Дяденька за полтинничек и пошел проводить. Он в ворота, а тут - хап! и вдамках, - стукнул Сеньковский по столу. - Ай, вей, муж еврей! Что я имеюкушать?

Вавич, красный, молчал, допивая стакан, кашлял.

- Что, поперек горла никак? А ваши - схватили! Поймали - стреляли!Привели! А кого? Кого? Сеньковский привстал.

- Ну? - и он щурился перед самым носом Виктора.

- Дело охранного... отделения, - сказал Вавич и стал сбивать салфеткойс колен.

- Дело уменья - а... а не отделенья - телятина! Виктор зло молчал,шевелил только губами.

- "Отче наш" читаешь? - И Сеньковский пригнулся ��хом к Виктору.

Виктору захотелось плюнуть в самое ухо со всей силы. Зубами бызакусить во всю мочь и тереть, тереть, пока не отгрызешь.

- Ты чего зубами хрустишь? Вот так у нас вчера хрустел, у Грачека.Хрустел, сукин сын, как жерновами - за дверями слышно было... Ты и мненалей, что ж ты один?

Сеньковский не спеша, глотками выпил стакан.

- Ты думаешь, кто всем делом ворочает? Полицмейстер? Во! - Сеньковскийобмакнул большой палец в соус и просунул из-под стола Вавичу кукиш ишевелил большим пальцем, плоским ногтем.

Вавич глядел в селедку.

- Пей, что ли! - почти крикнул Вавич.

- Спрашивали? - всунулся в дверь лакей. Сеньковский встал. Обошелстол.

- Да-да! - протянул, будто нехотя. - Нет, не тебя! - сказал лакею.

Лакей проворно прикрыл дверь.

- Стучи вилкой об тарелку и пой что-нибудь. Стучи, я говорю, увидишь.

Вавич застукал вилкой по блюду и вполголоса мурлыкал:

- А-а-ах! ох-ах-ах!

Сеньковский неслышно шел вдоль стены по ковру. И вдруг он дернул дверьи дрыгнул ногой. Что-то тупо рухнуло в коридоре. Виктор привскочил: лакей,свалившись с колен, держался руками за лицо. Сеньковский тихонько притворилдверь.

- Это прямой в лузу! - И Сеньковский взял со стола рюмку. - А? Неподслушивай у дверей! А то споткнуться можно. Человек! - закричалСеньковский. - Человек!

- Да брось, - сказал Вавич, - охота, право.

- А как же? - и Сеньковский замигал. - В дураках быть не надо. Не надоведь? А? Человек!

- Я пошел, знаешь, - сказал Виктор, и послышалось, что тихо сказал, иВиктор набрался голосу и глянул Сеньковскому в глаза и крикнул: - Иду! -вышло, будто звали, а он отвечал. - Иду! - еще раз попробовал Виктор. Вышлотак же, но уж в дверях.

- Стой, стой - я тоже. Сеньковский держал его за портупею.

- Допить же надо - и пошли!

Вавич отступил шаг. Молодой лакей, подняв высоко брови, входил вдвери.

- А где же, что подавал? Умывается, говоришь? А Женя здесь? Нет Жени?Ну, иди.

- Допивай! - сказал Вавич; он смотрел на картину - девушка в лодкекупает голую ногу в воде - смотрел на большой палец.

- Вечером придем как-нибудь, - говорил Сеньковский. Он пил рюмку зарюмкой без закуски. - Тут есть жидовочка одна.

Женя. Знаешь, с фантазиями девочка. Жидовочек любишь? А?.. Ничего,значит, не понимаешь. Ты... шляпа, шапокляк... Стой! Последнюю.

Вавич не глянул больше в глаза Сеньковского - с картины бросил глазана дверь и вышел в коридор первым. Заспешил.

Чего серчать?

НАДЕНЬКА на минутку забылась провальным сном и когда открыла глаза -комната уж мутилась серым светом. Филиппова тяжелая голова отдавила руку, ировным дыханием он грел у запястья онемевшую кожу. Наденька терпела, чтобне разбудить Филиппа. Наденька чуть повернулась, не двинув руку, ипочувствовала, что вся не та. Не те руки, ноги не те. Она осторожно потерланогой об ногу - и охнула вся внутри - другое, все другое, и жуть и радостьпотекли от ног к груди, к голове, и слезы вышли из глаз и понемногу теклировным током. И серый свет заискрился в слезах.

И как сладко покоряться и как это вдруг - она обернулась к Филиппу, -вот его затылок и мирная шерстка - моя шерстка - и Наденька стряхнуласлезы, чтоб лучше видеть шерстку.

- Мой, мой Филинька, - шепнула Надя, говорила "мой", и казалось, чтоФилипп спит на своей руке, а Наденьке больно отдельно. Надя смотрела начасы, что висели над кроватью, и не видно было, который час. Она закрывалаглаза, чтоб потом сразу глянуть, чтоб заметить, как светлеет. Она осторожнопогладила Филиппов затылок - Филипп во сне мотнул головой, как от мухи. Ивдруг Наденька вспомнила, что надо будет одеваться, и растерянным взглядомискала разбросанное платье. Она запрокинула голову: холодный самовар, ичашки еще не проснулись на столе и чуть щурились блеском. Надя услыхала,как прошлепали по коридору босые ноги и где-то в глубине забрякалумывальник. Надя осторожно стала тянуть руку из-под Филипповой головы.

Филипп замычал и повернулся лицом.

- Чего это? - сказал он во сне.

Наденька выждала минуту и тихонько встала. Она неслышно одеваласьлицом к печке и вдруг оглянулась на скрип кровати. Филипп, поднявшись налокте, глядел на нее любопытными глазами.

Надя вспыхнула.

- Нельзя! Нельзя! - А он улыбался, сощурясь. Наденька скорчилась настуле, закрылась юбкой. - Отвернитесь, сейчас же!

- Застыдилась! - И Филипп смеялся, с кровати достал до стула и потянулего к себе.

- Что за свинство! - почти крикнула Надя, толкнула ногой. Филиппотдернул руку.

- Да ну тебя, да ладно, - говорил он, отворачиваясь к стене, - ладно,не слиняешь ведь, краса ты моя ненаглядная. Наденька спешила, вся красная,кололась булавкой.

- Ну что? Уже? - смешливым голосом спросил из-под одеяла Филипп.

Наденька молчала на стуле.

Филипп глянул. Надя сидела перед столом, она легла на стол головой,подложив руки. Филипп глядел, соображал: "Плачет? В сердцах? Или чтоб несмотреть? Подойти, приголубить - гляди, еще пуще осердится. Или прямовстать да одеваться?" Филипп встал, он одевался, отвернувшись от Нади, иприговаривал резонным голосом:

- Ну чего серчать? Ну что ж, коли ведь любя. Не любил бы, на шут мнеоно. Ведь право слово. Ведь я же просто, а не то что обидеть. А? Надюшечка?- И он обернулся одетый и шагнул к Наде. - Не любишь - не буду.

И тут он увидел, что Надя вздрагивает спиной.

"Опять плачет" - и досада взяла Филиппа.

Он сел рядом, обнял Надю, плотно, по-хозяйски.

- Ну что? Не поладим, что ли? Да брось плакать, ты на меня взгляни. Тыж хозяйка теперь здесь. Скажи: Филька, выйди за дверь! - и выйду, и всегоделов. Ей-богу! Ты учи меня, как надо, и ладно будет. Одно слово - хозяйка!

И Наденька на это слово подняла голову и заплаканными глазамиразглядывала Филиппа, как нового. Филипп молчал и следил, как она обводилавсего его глазами. Сидел, не шевелясь.

- Ты ж застегнулся криво! - с надутой улыбкой говорила Надя и самарасстегнула ворот. И Наденькины пальцы радовались.

Филипп выставил грудь, запрокинул голову, подставлял застежку ичувствовал, как Наденькины пальчики проворно бегали по пуговкам, как бойкиечеловечки. Наденька кончила и пришлепнула по застежке:

- Вот-с как надо, милостивый государь!

"Разошлась, разошлась", - думал Филипп. Пальчики все чувствовались нагруди.

Филипп схватил самовар, понес его Аннушке ставить и все боялся, чтовсем видно, как радуется все в нем. Он брякнул на порог кухни самовар ибуркнул в самый пол:

- Ставь, что ли, живее!

Когда разогнулся, увидал: Аннушка стоит в платочке лицом к углу иаккуратно крестится, наклоняется. Через плечо повела чуть глазом на брата.Филипп шел, торопились ноги по коридору; да неужели там у меня сидит?Открою дверь, а она там? - и развело улыбкой и губы и плечи, скрипнулипальцы в кулаке. Толкнул наотмашь дверь - сидит! сидит! и прямо глазамивстречает. Теперь кто повахлачистей, пусть без спросу не шляются.

- А тебе из наших ребят который больше нравится? Из товарищей,сказать?

Наденька смотрела на Филиппа, уперла подбородок на спинку стула,улыбалась и следила, как он выхаживал, топтался по маленькой комнате, немог взять походки, - и улыбалась.

- Который? - повторил Филипп, и развела улыбка слово. Повернулсякруто. - Да ведь жена ж ты моя и больше ничего! И слов никаких. - Оннагнулся к Наде, помедлил и поцеловал с разлету в подбородок. - Эх, ну ичерт его дери, - говорил Филипп, встряхиваясь. - Выпить бы надо чего Ну дашут с ним, потом. Стой. Я тебе чего покажу.

И Филипп присел, как упал, перед кроватью, вытащил зеленый сундучок,выхватил из кармана ключик - разом, как шашку в бою, - он копался в белье,в бумагах.

- Вот она! Только чур не смеяться! Стих тут один я писал. Вроде протебя.

Он листал в руках толстую ученическую тетрадь.

- Вот отсюда.

Наденька взяла тетрадь. Филипп ногтем крепко держал у начала стихов:

На небе ходят тучи грозовые,

Мы хоть сейчас готовы умереть,

Не дрогнут наши руки трудовые,

И смерти можем мы в лицо смотреть

Пускай на нас все пушки их и сабли,

И казаков с нагайками толпа,

Мы кровь прольем, мы грудью не ослабли,

Мы свалим всех, жандарма и попа.

Гудок подаст во тьме сигнал к тревоге,

И мы пойдем на бой в полночный час,

И плотною толпой пойдем все по одной дороге,

Есть даже девушка средь нас.

Дальше было по линейке два раза подчеркнуто. Наденька подняла глаза.Филипп с ожиданием глядел, красный, с приготовленным словом:

- Это вы и есть! Это про тебя писал. Ты еще раз прочитай-ка! - Филиппподсел на стул рядом, глядел в тетрадку, читал из Наденькиных рук вслух,шепотом - он не успел дочитать, босые ноги шлепали по коридору к дверям.Филипп встал, вошла Аннушка. Она глянула с порога на Наденьку и, неподнимая глаз, прошла комнату и поставила на стол нарезанный хлеб.

- Что ты здравствуйте не говоришь? - басом сказал Филипп.

Аннушка засеменила к двери, утирала по дороге концом платка нос,быстро и без шума запахнула за собой дверь.

- Ты не смотри, дура она у меня. Деревня - одно слово. - Филипппоглядел зло в окно. Потом вдруг сорвался.

- Стой! Стой! Не надо, - шепотом крикнула Надя.

- Верно, не надо. Черт с ней, - сказал Филипп. - Ничего, обвыкнет.Только стой, я масло принесу.

Филипп доставал в сенях масло и сверху с табурета говорил в стену:

- Стучать надо. Вперед в дверь постучать, а посля входить. Скажут"можно", тогда и входи.

Аннушка дула в самовар, не отвечала.

- Самовар поспеет, скажешь, - бурчал Филипп в коридоре.

- Минутку не входи, - сказала Надя из-за двери. "Делает там чего поженской части", - думал Филипп. Стоял с тарелкой перед дверью.

- Можно? - спросил через минуту Филипп.

- Возьмешь, что ль, самовар, аль мне нести? - крикнула Аннушка изсеней на весь коридор.

- Сейчас возьму! Сейчас! Орать-то нечего, сказать можно.

"Дуется, скажи на милость, - шептал Филипп про Аннушку, - угомоним".

- Можно, - сказала Наденька. Филипп толкнул дверь. Надя ладоньюподтыкивала шпильки в прическе.

Филипп с любопытством глядел, какая она стала, что делала.

Наденька вымыла чашки, заварила чай. Самовар весело работал паром настоле, казалось, ходит ножками.

- Ты на нее не серчай, - говорил Филипп.

- За что же, и не думаю. Она славная, по-моему.

- Да она ничего, муж у ней в холеру помер и двое ребят, в неделю одну.С нее что взять? Дура вот, деревня, словом сказать.

Филипп смотрел, как Надя разливала чай, и думал: "Придет Егор, скажем,а она у меня чай разливает, говорит: кушайте. Сразу, значит, без словсмекнет, что у нас уж дело", - и Филипп оглядел Наденьку, как оно состороны выходит.

- Славно! - сказал Филипп, поставил чашку и глянул на часы.

- Тебе идти? - спросила шепотом Надя.

- Аккурат в восемь часов надо на Садовой свидеться с Егором.

Наденька всегда поправляла, когда Филипп говорил "аккурат". Филиппбыло хватился, но Надя не поправила.

- Так вместе выйдем, - Надя все говорила шепотом.

- Не надо, зачем людям вид подавать... если кто ночевал. Я вернуся, вдесять тут буду, ты посиди. Ей-богу. Куда идти? И Филипп встал.

- В половине даже десятого. - Ему не хотелось оставлять веселый стол ичашки радостные, и Надя вдруг уйдет.

- Не уходи без меня-то!

Филипп быстро влез в тужурку, шлепнул на голову кепку. Он вышел вкоридор. Но вдруг вернулся, обнял со всей силы Наденьку, поцеловал в губы иметнулся к двери.

Наденька осталась одна. Самовар все еще кипел и бурлил. Надя переселана кровать и прилегла щекой к подушке. И мысли клубами вставали, стоялиминутку и новые, новые наносились на их место, и все пошло цветным кружевомв голове, а в плечах осталось Филькино объятие: твердое, сильное до боли.Отец, Анна Григорьевна маленькими проплыли в мыслях, они копошились где-то,как будто с большого верха глядела на них Надя. Даже ненастоящие какие-то.

А с этим, что вот здесь, - и Надя взглядом своим охватила залпом всюкомнату, все Филины мелочи, - с этим оторваться и плыть, плыть, как наострове... и делать. И Надя села прямо и расправила плечи. Босые шагиподошли к двери и стали.

- Войдите, войдите! - сказала Надя новым своим голосом: твердым,убедительным.

Аннушка вошла. Она глянула на Надю и опустила глаза.

- Самовар взять, мне-то напиться, - шептала Аннушка.

- А вы садитесь, пейте. Пожалуйста. - Наденька встала. - Очень прошувас. Да садитесь же!

Аннушка села на край стула. Подняла на миг глаза, глянула на Наденькуметким взглядом, как будто дорогу запомнить, снова стала глядеть в босыеноги.

Наденька сполоснула чашку и налила.

- Пожалуйста. Вот сахар.

Аннушка встала и пошла прямо к двери. Она не успела на ходу закрытьдверь. Наденька слышала, как Аннушка сделала по коридору два быстрых шага ипобежала.

Она еле донесла смех, прыскала им на бегу и фыркнула в кухне во всюмочь. Надя слышала, как рвал ее смех, как она затыкалась, должно быть, вподушку.

Даль

- ВИТЯ! Витя! - только успела крикнуть Груня и обхватила прямо вдверях Вавича за голову, и фуражка сбилась и покатилась. Виктор не успел илицо ее разглядеть, она гнула, тянула его голову к себе, прижать поскорее.Совсем обцепила голову и волокла его в комнаты, как был в шинели, и онсбивчиво шагал, боялся отдавить ей ноги.

- Правда? Правда это... что говорят? - шептала Груня. И она не давалаему ответить, целовала в губы.

- Да все слава Богу, - кое-как сказал Виктор. - Ну что же, нуничего...

- Это правда, - говорила Груня, - двоих убили, - и слезы увидалВиктор, крупные слезы в крупных глазах. Груня глядела Виктору в лицо: -Правда?

- Городовых, городовых, - убедительно повторял Виктор. - постовыхгородовых.

Груня будто не слышала, она всматривалась, будто искала что у Викторав лице тревожными глазами, а он повторял с упрямой болью:

- Городовых, двух городовых.

- Витенька! - вдруг крикнула Груня голосом изнутри, и Викторвздрогнул. И вдруг бросилась щекой на мокрую шинель, обцепила за плечируками, и Виктору вспомнился голос в часовне: "Матюша!"

- Да что ты, что ты, - отрывал Груню Виктор. - Грунечка! Да что ты?Это угомонится все мерами. Меры же принимаются. Войска же есть!

Груня тихо плакала, налегая головой Виктору на грудь. Фроська нацыпочках прошла по коридору. Груня отдернула голову, быстро рукавомсмахнула слезы.

- Подавать, подавать! - говорила Груня на ходу. - Да, да, сейчас.

Виктор кинул портфель, бросился раздеваться. Кое-как срывал петли спуговок.

- Очень торжественно, - говорил Виктор в кухне и плескал себе в лицостуденой водой, тер водой, ерошил волосы, - замечательно, что все были, иполицмейстер с полицмейстер-шей... собирали... лист... и я тоже записал...пенсию назначат, это само собой. Поймали этих двух, - говорил Виктор, аГруня подавала полотенце и все глядела в лицо, будто не слышала, чтоговорит Виктор, - одного при поимке ранили... - и Виктору преградил словаГрунин взгляд.

- Я слушаю, слушаю, - заговорила Груня, - ранили.

- Поймали, одним словом, - Виктор передал полотенце и отвернулся.

"Про другое надо говорить, - думал Виктор, переодеваясь, - про что быэто? Веселое что-нибудь..."

На столе стояли закуски, графинчик, Груня сняла покрывальце скофейника.

- Да! - сказал Виктор и сел в свое кресло. - Письмо от твоего старикабыло. Он ушел с этой службы. Противно, понимаешь, говорит. Надоело, чтоли...

- Ну-ну! - Груня чуть не пролила на скатерть. - Ну, и что?

- Враги, говорит, завелись, ну и бросил к шутам. Да верно - незавиднаядолжность, городишко - переплюнуть весь.

- Ну, и что? - Груня поставила кофейник и во все глаза уставилась наВиктора. - Где письмо-то?

- Да забыл, понимаешь, в участке, - соврал Виктор и покраснел, сталнамазывать масло поверх бутерброда с икрой, заметил и быстро сложил еговдвое.

- Дай письмо! Поищи! - говорила, запыхавшись, Груня. - В шинели, можетбыть, - и она двинулась из-за стола. Виктор вскочил, быстро вошел в сени,топтался у вешалки и вынимал из портфеля письмо. Большая карточка глянулаглазами из полутьмы портфеля.

- Нашел! - крикнул Виктор и осторожно спустил портфель на пол. - Чертменя дернул, - ворчал шепотом Виктор. Он поднял портфель и твердым шагомвошел и, нахмурясь, подал Груне конверт. - Вот, читай сама, пожалуйста.

Груня проворными пальцами достала письмо. Чашка кофе без молокахмурилась паром, Виктор жевал бутерброды с силой, будто сухари.

- Ничего, ничего, - вздохнула Груня и замахала в воздухе письмом, какбудто чтоб остудить, - ничего, мы ему здесь место найдем. Да, Витя?

И Груня первый раз улыбнулась. Заулыбался и Вавич, будто проснулся - исолнце в окно.

- Ты знаешь, - начала Груня. - Нет, нет, я сама. Я уж знаю. Ох, что жя кофей-то! Стой, нового налью. А я знаю, знаю теперь.

И Груня весело трясла головой.

- Да-да-да!

Замолчала, остановилась голова. Стало тихо, и в кухне ни звука. Грунянавела остолбенелые глаза на Виктора, Виктор с испугом глядел на нее. Грунявдруг встала, рванулась к нему, потянула скатерть, с лязгом упал ножик.Груня схватила Виктора за оба уха, сильно, больно, и прижалась губами кпереносице.

- Ух, не смей, не смей! - шепнула Груня. - Витя, Витька, не надо! - иопять до зубов прижала губы. Села на место, тяжело дышала. Смотрела мимоВиктора в стену.

Виктор старался улыбнуться, растянул было губы и тут заметил, чтоГруня шепчет что-то без звука.

Виктор поправил скатерть, взял свою чашку.

- Да! Понимаешь, - начал Виктор, - эти-то наши, как их, почтовые-то!

Груня перевела раскрытые глаза на Виктора.

- Почтовики-то наши, эти два. - Груня кивнула головой. - Прохожу поСадовой, они в кучке у почтамта. Я на них гляжу и

уж руку занес для приветствия - отворачиваются, сукины дети. Оба. Аясно, что видят. Понимаешь?

- Понимаю, - кивнула Груня и все так же настороженно глядела наВиктора.

- Забастовщики! - наладил голос Виктор и поглубже сел в кресло. -Стыдятся с квартальным, значит... а водку жрать, так первейшие гости,выходит, - зло улыбнулся Виктор, - анекдотцы! Самые...

- Витенька, я беременна, - сказала Груня, и первый раз Виктор увидалее глаза, увидал, что там, за радостью - жаркая темнота и дали конца нет.Ничего, кроме отверстой дали, не видал Виктор в тот миг. Закаменел намгновение. И вдруг весь покраснел, зашарил рукой по столу, нашел Грунинуруку, притянул к губам, прижался щекой. Рука была, как неживая, тяжелая, ион чувствовал Грунин взгляд на своем затылке. Он еще, еще целовал Грунинуруку и вдруг почувствовал, что миг прошел, и глянул мокрыми глазами наГруню. В глазах уж блеск закрыл даль. Груня нагнулась за ножиком.

- Давно? - шепотом спросил Виктор и кинулся подымать ножик.

Цвет

ТАНЯ видала этот цвет в витрине. Цвет этот сам глянул на нее так ярко,как будто он нарочно притаился среди набросанных, развешанных складок,притаился и ждал ее, прищурясь, увидал и так глянул в глаза, что сердцезабилось. Он, он, ее цвет, его раз, один раз можно надеть, решительный раз.

Раз и навсегда, навеки! Она с волнением думала об этом куске шелка -он ляжет воротником вокруг ее шеи, спустится на нет острыми отворотами повырезу на груди. Она зашла тогда в магазин, держала в руках и не решиласьподнести к лицу и взглянуть в зеркало. Да и не надо было. Она знала, чтоэто он. Этим нельзя шутить при продавцах в магазине. Она взяла ненужнуютесьму - два аршина. Теперь она шла, торопилась к тому магазину, где в окнележал он. Он был коричневый, гладкий, с огнем где-то внутри. И Таня знала,что если им обвить лицо, то невидимо для всех выступит то, что она в себезнала. Она боялась, что уже разобрали, и хмурилась и отмахивала головой этудосаду. Она не садилась в конку, знала - не усидит. Свободного извозчикавзяли за десять шагов перед ней. Таня торопилась, боялась встреч.

Вот, вот она, витрина! И цвет вспыхнул еще жарче. Таня вошла вутренний пустой магазин. Приказчики бросили разговор, уперлись ладонями вприлавок и наклонились вперед. Но сам хозяин, в широком пиджаке, с пенснена кончике носа, отошел от конторки:

- Желаю здоровья! - мягкая седина кивнула на голове и откинулась.

- Шелку нет ли у вас какого-нибудь? Коричневого, что ли? - сказалаТаня и почувствовала, что покраснела.

Два приказчика сразу сняли по куску с полки и подбрасывали на руке,разматывали волны на прилавок.

- В таком роде? - хозяин учтиво вглядывался, подымая шелк тугимвеером.

Таня делала вид, что приглядывается, щурилась.

- Не-ет. Нет!

А цвет глядел уж с полки, жадно ждал. "Ну-ну!" - казалось, шепталнетерпеливо.

- Вон тот покажите, - и Таня ткнула вверх пальцем. - Да нет, нет!Правей! - почти крикнула она на приказчика. А он, обернувшись к ней, хваталвсе не то.

- Вот, вот! - Таня запыхалась. Но цвет был уже на прилавке испокойными волнами перекрывал победно все эти тряпки. Он уж не гляделтеперь на Таню, а расстилался, глядел в потолок. Хозяин не гарнировал егоскладками для показа, хозяин поверх пенсне смотрел на Танино напряженноелицо. Приказчики осторожно поворачивали рулон.

- Отмерим? - через минуту сказал хозяин, сказал мягко, проникновенно,как будто знал, что творится важное. - На блузку желательно? - шепотом,сочувственным и таинственным, спросил старик.

Нужно было всего пол-аршина, но стыдно вдруг стало всего этоговолнения и этих трех человек и старика - и вдруг пол-аршина!

- Три аршина, пожалуйста.

Приказчик подал хозяину аршин. Таня заплатила, не торгуясь. Она зажалапод мышкой мягкий пакет и вышла из магазина.

Прохожие кучками читали какие-то афиши на стенах. Два казака шагомехали по мостовой. Двое студентов спешной походкой обогнали Таню, онигромко говорили на гортанном языке, один в папахе. "Непременно оглянется,что в папахе".

Студент оглянулся, не переставая что-то кричать соседу. Таняотвернулась и увидела свою фигуру в стекле витрины, отвела глаза и сейчасже чуть поправила шляпу.

Портнихе надо всего пол-аршина, прицепится, зачем три? Сначала домой иотрезать, решила Таня и ускорила шаги. Она заметила вдруг, что все людиидут в одну сторону, с ней по дороге, и все осторожно глядят вперед инаправо. Некоторые не доходят, мямлят ногами и останавливаются наприступках парадных дверей, и Таня расслышала среди говора улицы ровноегудение толпы. Взглянула, куда тянулись лица прохожих, и вдруг гул толпыподнялся, и дыхание этого звука обвеяло Таню, и грудь дохнула выше, глазанапряглись тревогой. Вон, вон оно. Высоко торчали спины в шинелях, иволнами шатались чубатые головы, и через минуту Таня увидала лошадиныезады, и в ту же минуту крепкий голос крикнул чуть не в ухо:

- Назад! Назад, говорят! Налево сворачивай!

Околоточный метался по обочине панели. Он почти толкнул Таню и,толчком повернув прохожего, ринулся вперед. Он размахивал свистком нацепочке. Черная цепь городовых спинами спирала прохожих к домам. Танявзошла на крыльцо, какой-то господин споткнулся, потерял на ступенькахпенсне, но его затолкали. Тане теперь видна была за казаками толпастудентов, фуражки с синими околышами. Их было много. Таня никогда недумала, что столько студентов. Они заполняли весь квартал перед длиннымуниверситетским фасадом. Серо-желтый фасад смотрел неприветливо, будтопризакрыв глаза, и, как прямой старческий рот, шел вдоль длинный балкон сжидкой решеткой.

Таня стояла с кучкой людей на маленьком крылечке без перил, онанеровно, сдавленно дышала, как соседи, и не отрывала глаз от толпы.

- Вон, вон, с черными усами... пристав Московского... Московскогоучастка... на коне нынче...

- Помощник это, не пристав, - поправил кто-то совсем похолодевшимголосом.

Вдруг высокие сухие двери на балконе раскрылись. Они упирались и потомсразу отлетели, распахнулись, на балкон вышел студент в шинели. Онраскрывал рот, но ничего не было слышно за плещущим гулом толпы. И вдругвсе обернули головы - сразу черным стало лицо толпы. Все замолкло. Секундуслышно было, как скреблись подковы лошадей о мостовую.

- Товарищи! - крикнул студент звонким тенором. Жутким ветерком дунулона Таню от этого голоса с высоты. - Товарищи! - повторил студент. - Сегоднявся трудовая Россия... рабочие фабрик, все железные дороги, весь народ...один человек... - ловила ухом Таня и услышала гортанный кавказский акцент,и от этого резче показались слова, и голос резал головы, вправо и влевоповорачивался студент, - как один человек встал... царя и его холопов.Товарищи! Близок час... - Оратор вскинул голову, чтоб набрать воздуху, и вэту минуту крутой голос сказал над толпой:

- Довольно играться! В плети! - И помощник пристава поднял руку -белую перчатку.

Таня видела, как раскрывал еще рот студент на балконе, и вдругнеистовый вой толпы рванул улицу. Таня видела, как подняли казаки руки, какзамахали нагайками, как будто стервенил их этот неистовый рев толпы, какбудто голос этот забить, затоптать спешили казаки. Таню как силой поднялэтот крик, ураган воплей, она метнулась с крыльца - туда! туда! во всюсилу! Но соседи хватали ее, она рвалась. Тот господин, что потерял пенсне,уже втолкнул ее в парадное, захлопнул дверь, загородил собою, а Таня билапо стеклу двери ридикюлем, кулаком и из разбитого стекла с новой силойрванул неистовый звук, - он рвал Таню, и она дергала, и била человека, а онзакрылся рукавом и не пускал к двери. И вдруг на дверь наперли с тойстороны. Толпа прохожих опрометью ринулась в двери, они неслись потоком,давили друг друга и неслись дальше, вверх по парадной лестнице, они утянулиТаню на второй этаж, и Таня слышала дрожащие голоса вокруг себя: стрельба,стрельба сейчас будет. Что-то раскатом грохнуло на улице - все трепетнопримолкли. Но новый раскат ясно обозначил: срыву дергали вниз магазинныешторы. Кто-то пробежал внизу, и замок защелкал - запирали парадное. Таня вслезах вертела головой, спертая с боков, и сквозь зубы говорила одно:

- Пустите, пустите!

Пронзительный полицейский свисток вонзился и засверлил у самых дверей:стой! - и звонкий топот лошади. Свисток прерывчато зачиркал дальше.Лестница вздохнула. Где-то вверху приотворили дверь. Все головы поднялись.Но дверь хлопнула с силой и громко отдался торопливый ключ: раз и два!

В Танечке стоял дикий звук, и она не знала, что уж на улице тихо, какночью.

- Нельзя, нель-зя! Невозможно! - Таня шла, почти бежала по тротуару,говорила эти слова и с силой трясла головой Ничего не видела, и ноги саминесли по панели. - Стоят, стоят, черти, смотрят... бегут! - и Таня насекунду скашивала на прохожих, ненавистных, ярые глаза и снова тряслаголовой. Она вбежала по лестнице Тиктиных и опомнилась только у двери ивдруг с силой прерывисто стала тыкать кнопку звонка. Дверь отворила Дуняша.Танечка чуть не сбила Дуню с ног, толкнула в сторону пустое кресло - онавидела испуганное лицо Анны Григорьевны. Анна Григорьевна полуоткрыла рот,как будто чтоб вдохнуть удар.

- Это нельзя, немыслимо! - шептала Таня, и губы бились, сбивали слова.Она прошла, как была, не раздеваясь, в гостиную, прошла взад и вперед поковру - Анна Григорьевна смотрела на нее изломанными бровями.

Таня с размаху села в угол дивана, сжала щеки руками.

- Голубушка, что? Что? - старуха стала на колени, старалась заглянутьей в лицо. - Что, что, милая?

Таня трясла головой и еще сильней сжала руками лицо.

- С Надей нашей? У вас она? Надя?

Танечка вдруг оторвала руки от лица, выпрямилась в углу дивана, и АннаГригорьевна увидала злые, яростные, ненавидящие глаза и увидала кровавыеполосы на щеках, что остались от рук.

Анне Григорьевне казалось, что сейчас, сейчас Таня плюнет, плюнет так,что убьет. Ждала мгновения, как выстрела, не отрывала взгляда от глаз.

- К чер... - Таня не договорила и повернулась всем корпусом в уголдивана, вдавила голову в широкую спинку. Анна Григорьевна увидала, чтостали вздрагивать лопатки. Она поднялась на ноги.

- Дуня! Воды! - крикнула Анна Григорьевна.

- Уйдите! - на всю квартиру закричала Таня. Анна Григорьевнавздрогнула от этого крика и бросилась вон из комнаты Дуня со стаканомспешила навстречу.

- Тише! Тише! - шептала, задыхаясь, Анна Григорьевна. - Поставьтетихонько на столик возле барышни. Боже, Боже мой, что ж это? - металасьАнна Григорьевна от окна к столу. Она услышала хрип и спазмы. - Истерика! -И Анна Григорьевна вошла в гостиную.

Таня так же сидела головой в диван. Анна Григорьевна попробоваладотронуться до ее головы, но Таня вся дернулась, как от удараэлектричества, и вдруг глянула на Анну Григорьевну напряженным взглядом,закусила распухшую губу. Выпрямилась. Отвела взгляд. Поправила сбитую набокшляпу. Одернула юбку. Она тряским дыханием сказала:

- Про...сти...те, - она старалась успокоить лицо, успокоить в рукестакан. Она отпила половину. Анна Григорьевна смотрела на ее руки в крови,на изрезанные перчатки.

- Вам дать чего-нибудь? - говорила Анна Григорьевна, хотела спешить,но Таня покачала головой, медленно, размеренно.

- Благодарю вас. Я сейчас уйду. Не беспокойтесь.

- У вас кровь, кровь тут, - Анна Григорьевна показала на своем лице.

- Пустяки! - Таня говорила уж почти спокойно. Она достала платок изсумочки, слюнила его и терла щеку.

- Руки, руки! - Но Таня осторожно отвела руки, не дала АннеГригорьевне.

- О вашей Наде я, к сожалению, ничего не знаю. У меня она не была вотуж неделю, что ли. Танечка глубоко перевела дух.

- Танечка! Что за тон, милая вы моя! - умоляюще крикнула АннаГригорьевна.

- О Наде ничего, - ровным тоном начала Таня.

- Да с ума вы сошли, Танечка! За что? Несчастье кругом, а вы...Танечка!

И Анна Григорьевна наклонилась и сильно трясла Таню за плечо, какбудто старалась разбудить.

- Ведь часу нет как городовой ушел. Обыск был. Таня вскинула глаза.

- Надю искали. Засаду оставили. Милая! - и в голосе и в глазах АнныГригорьевны были слезы. - Голубушка! - всхлипнула Анна Григорьевна иувидела, что можно обнять Таню, и она прижимала ее всей силой и плакаланеудержимо свободной бабьей рекой, широкими слезами.

Таня гладила старуху по голове, откидывала со лба мокрые седые волосы.

- Не могу, не могу, - всхлипывала Анна Григорьевна, - извелась, завсех извелась! Саньку понесло! Куда? - и она смигивала с глаз слезы, чтобверней видеть Танин взгляд. - Куда? - вдруг остановила плач АннаГригорьевна, она держалась взглядом за Танины глаза. Танин взгляд дрогнул,на миг раскрылся, как крикнул. - Ну скажите, куда? - и Анна Григорьевнатрясла Таню. - Знаете, знаете? Ну, не мучьте! - и она целовала Таню вплечо. Таня отвела глаза.

- Вот вам честное слово - не знаю. Не пропадет! Таня встала. АннаГригорьевна с дивана спрашивала еще заплаканным взглядом: "правда? непропадет?"

- Руки бы умыть... - сказала Таня, усиленно разглядывая свои руки.

Анна Григорьевна вскочила:

- Да, да! Что я! Как это вы?

- Пустяки, - улыбалась Таня, - это я стекла била со злости. Я ведьужасно злая, - болтала Таня и сдергивала разрезанные перчатки, они прилиплиот крови.

- Осторожней, осторожней! - говорила Анна Григорьевна, поливала наруки Тане. - Смотрите, нет ли стекла. Стойте, я сейчас бинт достану. Бинтнадо.

- Мы ведь все одинаковые, - говорила Анна Григорьевна, заворачиваябинтом Танины холеные руки, - все мы одни - нет! нет! я уж сама, - АннаГригорьевна деловыми руками кутала Танины пальчики. - Вот когда дети будут- все одни, все сравниваемся... А это все до детей, - и Анна Григорьевнарешительным узлом завязала марлю на тонком запястье.

Она пошла прятать остатки бинта и вошла с туманом в глазах. Она неглядела на Таню, а в угол, и говорила, как одна:

- Ах, как меня Надя волнует, - и шатала осторожно головой.

- Спасибо! Прощайте, - сказала Таня.

Анна Григорьевна все смотрела в угол, покачивала головой. Танечкапошла в переднюю, она уже взялась за дверной замок, как вдруг АннаГригорьевна окликнула:

- Стойте, стойте! Забыли! - и она полубегом спешила к Тане: - Это ваш,наверно! - она протягивала сверток. Там был цвет. Танина рука взяла сверток- забинтованная, неловко.

- Ах, merci! - сказала Таня и толкнула дверь.

Таня спустилась один марш и стала на площадке. Ей вдруг не стало мочиидти - как будто вдруг ничего не стало и некуда идти. Она стояла ихмурилась, чтоб надуматься. Но брови снова распускались, и только пустаякровь стучала в виски.

Внизу хлопнула с размаху дверь, гулко в пустой лестнице, и вот шаги,быстрые, через две ступеньки. Таня насторожилась, дрогнула, смотрела вниз -да, да! Санька Тиктин, криво поднят ворот, шинель расстегнута, и крупнодышит, и смотрит как с разбегу - узнает ли?

- Здравствуйте! - сказал Санька запыхавшимся голосом, кивнул, не снявфуражки.

- Оттуда? - спросила Таня шепотом и глядела в глаза пристально истрого.

Санька кивнул головой и стоял, опершись о перила, трудно дыша, но всееще чужими глазами смотрел на Таню.

- Наври своей маме, что видел Надьку, - вдруг на ты, первый раз на ты,сказала Таня и придвинулась ближе, - скажи, что видел с товарищем, что ли.И сам приди в человеческий вид.

Таня, закутанной в бинт рукой, прижала на место Санькин ворот.Прихлопнула. Она еще раз строго оглядела Саньку и пошла вниз по лестнице.

Санька дослушал шаги, и хлопнула басовито парадная дверь.

Огонь

ФИЛИПП сразу залпом вдохнул утренний воздух. Натягивал его в грудь ивыпускал ноздрями, встряхивал головой.

Осень будто остановилась отдохнуть - было тихо и сухо.

"А она там у меня сидит и дожидается; приду, а она есть, - думалосьФилиппу, и ноги быстрей шли, - а вдруг и не дождется? Эх, черт, и ведьникак не думал и кто б сказал - не поверил", - Филипп улыбался иотмахивался головой - "не гляди!" - кричит, и вспомнилось, как сжалась отстыда, пронзительно как! Эх, милая ты моя! А потом пошла в голове вместе сшагом плыть теплая кровь - то шире, то уже, наплывала на глаза, и Филипп невидел, кому давал дорогу. Не слыхал шагов по привычным мосткам, и только напанели у пробочной фабрики отошла теплынь. Городовой окликнул:

- Проходи мостовой! Свертай право!

Филипп глянул: трое городовых с винтовками ходили под окнами фабрики.Филипп глянул в окна: как будто тихо, стало, бастуют. В последнем окне онзаметил свет - будто кто шел с керосиновой лампой. Но стать было нельзя.Филипп еще раз оглянулся.

- Проходи, проходи! - крикнул вдогонку городовой.

А вот он длинный, низкий канатный. Филипп шел посреди мостовой -мелкими стеклами рябили решетчатые окна. Тусклый свет мелькал в заводе, иопять черные шинели с винтовками - старые берданки, вон штык-то какой вилойвыгнут. Городовые провожали Филиппа глазами. А за углом шум. Ага! У вороткучка. Вон и квартальный - серая шинель. Так и есть: вон поодаль еще народ- это на работу не пускают. Фу ты! Квартальный туда. Бежит. Городаши заним.

Филипп стал на минуту.

- Пррра-ходи! - и один городовой шагнул и винтовку от ноги вскинул.

- Ну! - Филипп дернул вверх подбородком.

- Не рассказывай, сука, а то враз поймаешь! - и городовой сделал ещедва шага и щелкнул затвором.

Дальняя кучка рассыпалась, Филипп видел, как в одного кинули камнем.

- Да бей в него! - крикнул городовой от ворот.

Филипп повернулся и пошел. Он сделал шагов пять, и сзади грохнулвыстрел. Филипп оглянулся. Городовой стрелял туда, куда убежала кучка. Данеужели? Филипп оглянулся еще раз: из низенькой заводской трубы, крадучись,поднимался жидкий дымок.

- Вот сволочь! Какая ж это там сволочь? Бабы, что ли? - Филипп еще разоглянулся на трубу. - Расскажу Егору, сейчас все узнаю, все-все, как кругомдело, - и Филипп поддал шагу. Теперь уж город, гуще стало на тротуаре,гремят по мостовой извозчики. Филипп проталкивался, отгрызал кускипапироски и отплевывал прочь.

- Позвольте прикурить? - Филипп не сразу узнал Егора в барашковойшапке, будто даже ростом выше.

- Дурак ты! - сердито заговорил Егор.

- Чего дурак? Знаешь, что возле канатного? - Филипп строго глянул наЕгора.

- Каким ты, дура, расплюям листки отдал? А?

- А что? - Филипп брови поднял, чуть не стал.

- Иди, иди, - бубнил Егор. - Что? А вот и что! Провалили они листки,все девять сотен. Вот что!

- Да ну? - Филипп глядел в землю.

- Теперь и нукай! Понукай вот. Запхали в трактире в машину, нашестерку понадеялись, он их и засыпал. Я ж тебе, дураку, говорил: неможешь, не берися. А он: я! я! Вот и я!

- Так давай я враз другие двину. Давай! Я возьмуся, так я...

- Я! Я! - передразнил Егор и сплюнул в сердцах.

"Сейчас приду, притащу гектограф, да мы с Надей как двинем", - иФилиппу представлялось, как они с Надей орудуют, как листки так и летятиз-под валька, и вот не девятьсот, а полторы тысячи - на! получай нынче квечеру, вот в самый нос кину. "Она уж как-нибудь по-особенному" - и Филиппузахотелось, чтоб дать Наде себя показать - ух! - огонь.

- Придешь вот нынче, - Егор огляделся, - на то же место, только чутьпоближе к стрельбищу - вот придешь и всем скажешь: вот это я и есть дурак.

- Да ну тебя! - вдруг озлился Филипп. Он круто повернул и зашагалназад, толкаясь, сбивая прохожих. Он дернул вниз кепку, поймал губой ус изажал зубами.

"Перерваться, сдохнуть, а чтоб было к вечеру, и вот - пожалуйте-с -полторы тысячи", - Филипп видел уж, как Егор кивает на него головой, а всекомитетчики глядят и зло и учитель-но... подумаешь, сами-то лучше.

А Филипп тут, не говоря ни слова, пачку - пожалуйте. И вот тутсказать: "Вот на всякую бабью грызню время волынить, так, вижу, тутмастера..." - и еще тут что-нибудь, поумней - у Нади спрошу.

Филипп чуть не сшиб с ног гимназиста, завернул за угол, и ноги сбавилишаг: вся улица стояла. Люди липли к домам. Две дамы неловкой рысьюпростучали мимо Филиппа. И вдруг вся улица двинулась назад, попятились все,будто дернули под ними мостовую. Вот скорей, скорей. Ближние еще шагали,завернув назад головы, а от дальнего угла бежали, и все скорей и скорей, имолчание - оно все сильней и выше завивалось в улице, и вдруг вывернулииз-за угла казаки. Они рысью шли и по мостовой и по тротуару - пятьчеловек. Филипп стоял и глядел - люди толкали его на бегу, тискались вворота домов. На пол-улице казаки остановились. Один потряс в воздухенагайку. Лицо было красное, и он смеялся. Потом мотнул головой вбок, и всеповернули, поехали шагом вниз по улице. Двое стали на мостовой, другиепоскакали за угол.

- Чего стал! Проходи! - Филипп глянул назад, но городовой уж рванулего за плечо, повернул, толкнул в спину. - Проходи, говорят тебе, стерва!

Филипп двинул назад, и городовые один за другим спешили, стукали находу голенищем по шашке.

- А ну, назад!

Филипп прижался к стене, он терся плечом о фасад, скорей и скорейразминуться с городовыми.

Услыхал два коротких свистка сзади. Скосил через плечо глаз - фу, неему: околоточный останавливал городовых, они цепью перегородили улицу,шагах в пяти позади Филиппа. Филипп шел теперь обходом к себе, в Слободку -улица пустая - ух, не вторая ли цепь там впереди.

Филипп наддал, шел во весь дух, но вдруг улица, вся улица позадигородовых зачернела народом, загомонила воробьиным частым чоканьем. Филиппуприходилось тереться в густоте.

Какая-то старуха в платочке совалась, искала выхода меж людей,уцепилась за хлястик Филипповой тужурки.

- Уж прости, прости, сынок, из каши этой чертовой вытащи. Стопчут,кони какие-то... Побесились.

Филипп досадовал, не сбавлял ходу, старуха спотыкалась, бодала вспину, но не пускала Филипповой тужурки.

- Куда несет-то их леший! - отплевывалась от прохожих старуха. -Господи! - выкрикивала она в спину Филиппу. - А на Слободке-то, укруглого-то базару! Сунулась я, дура, страсть!

Старуха уж бросила Филиппов хлястик, она ковыляла рядком за рукавомФилиппа, боялась отстать.

- С ума прямо повыскакивали - конку на бок... конку, я говорю, срельсов, и каменья... прямо мостовую... ей-богу... роють... прямо...копають.

Филипп придержал шаги, наклонился.

- И что?

Старуха совсем запыхалась.

- А я... а я на другой базар... а куда же, сынок? Солдаты там.

Филиппа подхватил испуг, и не стало ни тела, ни ног, одна голованеслась по улице, и глаза проворно и точно мерили, где верней пройти."Какой это черт затеял? Спровокатили, что ли, народ? Само завелось?" Аглаза вели влево за угол - вон уж улица не та, и лавки закрыты, и народу невидать, и эта, черт, нацелилась улица, дальше!

Трещит по мостовой извозчик. Ух, нахлестывает порожняком - вскачьдует. Лево, в улицу. Вон у ворот стоят - ничего, будто спокойно, семечкилущат. Филипп сбавил шаг: на углу, у ларька, чернел городовой. "Теперь ужпрямо надо на городового" - и Филипп деловым шагом прошел мимо ларька.Городовой поворачивался ему вслед. И Филипп чувствовал в спине его глаза.

Улица пошла немощеная, с кривыми домиками, теперь вправо - и вот скатвниз, и вон через дома торчит ржавый шпиц колокольни, там круглый базар, изаколотилось сердце, застукало по всей груди, и дыхание обрывками, - Филькапобежал. Вон впереди выскочили двое из ворот и зашагали вприпрыжку. Филиппнагнал. На одном полупальтишко, руки в карманах - глянул на Филиппа из-подкепки, примерил. Другой завернул голову на длинной шее из тяжелого пальто.Молодой зубато улыбнулся.

Филипп шагом пошел по другой стороне. Чтоб в обход - надо налево.

Оба свернули налево и оглянулись на Филиппа. Филипп шел следом, видел,как выходили люди из ворот, оглядывали наспех улицу и быстро пускалисьтуда, вниз, к базару. Но вдруг Филипп дернул голову назад - самаповернулась, сзади спешным шагом топали солдаты. Филипп бегом бросилсявниз. Побежал зубатый, путаясь в полах.

- Сюда, сюда, лево! - махал он Филиппу. В кепке завернул тоже, -впереди бегом топали люди, - а вон в ворота забежал - вон и другой. - А,черт! - Филипп рванул вперед, под горку, обгонял, кричал на ходу:

- Живей! Валяй! Дуй! - Он видел, как впереди свернули вправо, косоглянула сбоку ржавая колокольня, и вон черная куча народу - видать сверху,а вон наворочено, столбы телеграфные, сбитые с ног, и крестовины с белымистаканчиками.

На миг стал передний перед воротами налево и позвал рукой. Филиппвбежал в ворота, он бежал следом за передним, лез за ним на курятник, череззабор; голый сад, липко, мягко, опять забор, и уж Филипп подталкиваетгрязные подошвы - ух, тяжелый дядя! Перевалил! Филька подскочил, ухватилзабор, а снизу поддают, и уж слышен гул, крик народа и треск - мотаетголыми ветками дерево, вот она куча народу, вон напирают, валят дерево,слышно, спешит пила - ничего не видно за народом.

- Га-а... - заревела толпа, бросилась в стороны, дерево пошлоклониться, скорей, скорей, Филиппа отбросили вбок. Дерево мягко упаловетками и закачалось.

- Кати! Кати веселей!

"Парнишки все" - оглядывался Филипп.

- Рви, рви ее сюда!

Филька увидал зубатого: он уж садил ломом по базарной будке. Людираздирали доски; доски остервенело трещали, скрежетали.

Филипп пробивался вперед, куда катили с гиком дерево, передавалидоски. Разбитая конка торчала из-под груды хлама, задушенная, с мертвымиколесами.

Филипп вскарабкался наверх, где несколько мальчишек старались умятьнаваленный лом. В дальнем конце площади стояли черным строем конныегородовые. Филипп видел, как мастеровые тянули телеграфную проволоку передбаррикадой. Филипп снял шапку и завертел ею над головой.

- Товарищи! - во всю мочь крикнул Филипп. Вдруг грохнуло справа, каквзрыв, как пушечный удар. Филипп глянул - это бросили с рук железныеворота. На миг толпа стихла.

- Товарищи! - крикнул опять Филипп. - Солдаты! Пехота! Идет сюда... явидал...

- Го-ооо-о... - загудела толпа, и вдруг осекся звук.

Филипп оглянулся - конный взвод в карьер скакал на баррикаду.

И вдруг плеснули в воздухе поднятые шашки. Филипп глядел: какие-толюди остались за баррикадой, впереди, у домов. Черный взвод несся, а те небежали, и Филипп кричал что силы:

- Назад! Назад! - и не мог оторвать глаз от людей. Они присели,прижались к домам. Кони все видней, видней, вот лица, глядят - жилятся губы- ближе, ближе - ноги приросли, не сойти Фильке, и сердца не стало - прямов него врежутся кони. И вдруг люди у домов вскочили, дернулись, и в тот жемиг боком рухнул на мостовую конь, и с разлету всадник покатился головой окаменья, шапка прочь... другой, и много разом и миги за мигами -склубились, свернулись кони. И махнуло через голову черное, и сразу зарябилот камней воздух. Взвыла толпа, и зверел рев за камнями.

Филипп присел, лег. Человек без шапки двумя руками через голову билсверху булыжниками, орал последним голосом:

- В гроб! В кровину!

Кто-то попал ему камнем в спину, и он упал рядом с Филиппом и всекричал:

- Бей! Бей! В гроб их тещу, бабушку, в закон Господа-Бога мать!

Стали выкарабкиваться, вбегать наверх, и вдаль кидали камнями, уж безпальтишек, в одних блузах, рубахах, размашисто. А там бились, подымалиськони, за коней прятались люди, бежали прочь, с конями, без коней. Одиндолго прыгал с одной ногой в стремени, а лошадь поддавала ходу за всеми.Сверху улюлюкали, метили в него камнями. Он уцепился за луку, повис, безшапки. Лошадь с поломанной ногой силилась встать и падала, дымила ноздрями.

Проволочный трос, прикрученный ломами за уличные фонари, чистойстрогой прямой прочертил воздух - на аршин от земли. Филька глядел на него- откуда взялся?

А впереди уж разматывали ребята, катили через мостовую новый мотоктроса, закручивали у ворот. Они не шли назад, остались у ворот.

К Филиппу через обломки лез рабочий из их мастерской, красный,расстегнутый.

- Филька! А как мы дернули-то канат! А! - орал он Филиппу в ухо. - Зааршин - гоп! Канат вверх, а они брык! Видал? Мы!!! - И рабочий стукнул себяв грудь кулаком, как камнем ударил.

Филипп стоял и тряс поднятыми руками, и в нетерпении сжались кулаки -на мгновение гул спал.

- Товарищи! - крикнул Филипп. - Пехота! Солдаты! Стрелять! Баррикадунасквозь! Всех как мух! - "перебьют", хотел еще крикнуть Филипп.

- Ура-а! - закричала толпа. В тысячу ударов заплескал гомон, сбой,толчея голосов. Филипп завертел кепкой над головой.

- Ура-а! ау! - еще крепче, как полымя, взвилось над толпой.

Филька сверху видел, как садили мостовую ломами, готовили камни.

Сзади трубным воем ахнула лошадь. Филипп вздрогнул, оглянулся - лошадьс размаху упала, пыталась встать - и дикими глазами смотрела вдоль камней.

Кто-то спускался с баррикады, ему махали руками на лошадь, кричали. Онвытянул из-за пазухи револьвер, Филипп отвернулся. Он еле услыхал выстрелза ревом голосов.

Но вдруг голоса притухли - как будто ветром снесло пламя звука. Глухоерокотание шло из-под низу - будто сразу стало темней.

Серые шинели шли на том краю площади. Они вдвигались без шума изулицы.

- Назад! Товарищи! Зря пропадаем! - Филипп один стоял во весь рост набаррикаде.

Он уже видел, как дальние редели, и улица за баррикадой чернелаотходящим народом.

- Чтоб нас, товарищи!., как вшей подавили?

Рокот пошел в ближних рядах. Трое парней карабкались наверх, у одногоФилипп увидал тульский дробовик. Парнишка мостился, а рокот рос, уж неслыхать голоса, и сзади черна от народа улица - шевелится чернота, и надней шатается ровный придавленный гул.

Кто-то вдруг тискается сквозь передних, и Филипп узнал того, что шел втужурке, руки в карманы. Он черными пристальными глазами смотрел вперед иоступался, вяз в битых досках, опирался на длинный шест. Толпа притаилаголос, когда он встал в рост на баррикаде. Он вдруг распахнул на шестекрасный флаг и воткнул шест средь обломков, поправлял, пригораживалдосками.

- Га-ай! - прошло по толпе, будто плеснули воды па жар.

А тот выпрямился и глядел на толпу черными, недвижными глазами. Потомполез назад, выбирая шаги. В тихом воздухе флаг обвис, как будто конфузилсяодин на высоте.

Филипп смотрел, шевелил зло бровями - сейчас сзади рванет залп.Схватить флаг самому, держать, стоять и кричать:

- Назад! Назад, черти!

Офицюрус прошел вдоль строя. Солдаты держали к ноге и водили глазамиза поручиком.

"Мутные рожи". Офицюрус стал и вдруг крикнул сердито, резко:

- Смирна! - и, не закрывши рта, всех обвел глазами. - Тут людям вороталомают, вагоны переворачивает сволочь всякая... кучи сваливает! Смирна! -снова крикнул, как кнутом хлестнул, и глазом по всем мордам. - Каменьямивойска бьют. Враг внутренний - стерва! Вора последняя!

Офицюрус вдруг круто повернулся и пошел вдоль фронта.

- Пузо, пузо не выпячивай! - хлопнул по пряжке солдата.

- Ро-та! - крикнул Офицюрус. - Шагом! Арш!

Солдаты двинулись. Не бойко стукнула нога. Они прошли шагов десять. Набаррикаде на длинном шесте встал красный флаг. Не сразу узнали, что это.

- Стой! - скомандовал офицюрус. - К стрельбе, - сказал он горнисту.Горнист набрал воздуху. Рожок скиксовал. Офицюрус резко обернулся. Горнистпокраснел, напружил щеки - и резким медным голосом взлетел вверх сигнал -бесповоротный, как железный прут.

- Постоянный! Рота! - Солдаты приложились. Офицюрус видел, как ходилиштыки. - Пли!

Шарахнулся воздух, и загудело, понеслось эхо вдоль улочек. Враздробьзаклецали затворы. Как мертвые стояли вкруг площади дома.. Человек стоял набаррикаде, махал руками, не видно куда лицом. Два дымка вздулись рядом, ихлопнули хмурым басом выстрелы.

- Ух! Дух!

- Ро-та! - высоким фальцетом вскрикнул офицюрус и весь тряхнулся. -Пли!

Не враз, рассыпчато шарахнул залп. Офицюрус смотрел на того, что махалруками наверху баррикады.

Нет, уж нет, не стоит.

- Бу-ух! - пухло выпалил дымок с баррикады.

- На руку! Шагом арш! - командовал офицюрус.

Он на ходу достал револьвер, сжал в кулаке рукоятку. Баррикадамолчала.

Спокойно торчал шест с флагом. Ближе, ближе подступали солдаты, видныстали куски наваленного хлама - молчала непонятная груда, куда стреляли. Ивот шаг, и с этого шага проснулся гомон на той стороне, громче, выше откаждого шага, и солдаты скорей зашагали, и вой поднялся из-за горы, исолдаты не могли удержать ног.

- Бегом арш! - не слышно уж команды, солдаты бежали. Фельдфебель рубилу фонаря шашкой канат. Солдаты видели, как люди лезли через заборы густойчерной кашей.

- Ура-аа! - и уж карабкались, упирались прикладами, несколькобулыжников полетели - криво, вразброд - будто выкидывали вон.

- Гур-ря! - кричали солдаты. За баррикадой было пусто, трое лежали наразвороченной мостовой - один на боку, как спят. Солдатское ура смолкло,опало. И тот, кто гремел на досках вверху, стал на миг.

Кудой!

БАШКИН снимал калоши в темной передней и громко пел на всю квартиру:

- Коля дома? Коля! - особенно кругло выводил "о". - Кооля! Колина мамаждала, пока он размотает шарф. Башкин не слушал, что она говорила, ивыводил веселым голосом:

- Дома Коля?

- Пожалуйста, проходите, - тряскими губами сказала Колина мама, и вкомнате, в мутном полусвете, Башкин увидал ее лицо: застывшее, лишь мелкойрябью вздрагивало горе.

- Что? Что с вами? - и Башкин поднял брови, нагнулся к самому лицу ирассматривал, будто на лице шрам.

- Ах, не знаю! - она отвернулась, ушла в спальню, сморкалась,вернулась с платком.

- Слушайте, что же случилось?

Башкин стоял посреди комнаты, приложил к губе палец по-детски.

- Васи нет... Коля узнать пошел... не знаю. В этих заседаниях, - онапереставляла на столе катушки, коробочки, отворотясь.

- Зачем же вы пускаете? Зачем? Зачем, голубушка! - стал выкрикиватьБашкин. - Ой не надо, не надо! - он поднял голос выше, затоптал в маленькойкомнате. - Милая, милая! - он обнял за спину чиновницу. - Не надо! - сболью вопил Башкин и тряс за плечо, заглядывал в лицо.

- Ничего, ничего не будет, - вдруг вверх, в потолок запрокинул головуБашкин.

Чиновница всхлипывала в платок все сильней и сильней.

- Не бу-детт! - как заклинание крикнул Башкин в потолок. В это времянезапертая входная дверь распахнулась.

- Я-я! - крикнул Колин голос из передней. Мать дернулась, но Башкинпервый вылетел в переднюю.

- Ну что? - кричал он Коле.

- Ничего... - деловито буркнул Коля. Он размашисто скидывал шинель. -Сейчас.

- Видел его? Видел? - шептала мать. Коля вошел в комнату, сел мешкомна стул, глядел в пол, шевелил бровями.

- Ну? - крикнула мать.

- Мне сказал там один... выходил один... сказал, что до вечера будет уних.

- Папа там? - и чиновница топнула ногой.

- Ну да! - сердито крикнул Коля и встал. Он, топая ногами, пошел вкухню, и слышно было, как он плескал водой под краном. Чиновница вышла.

И Башкин слышал, как Коля, выкрикивая, фыркал водой:

- Не знаю!.. Там сказали.

- Я пойду! - сказал Башкин, выходя в сени.

- Стойте! И я! - крикнул Коля. Он мокрые руки совал в рукава шинели и,не застегнувшись, раньше Башкина выскочил вон. Он ждал Башкина за воротами.

- Верните его! Верните! - кричала вслед чиновница. Башкиноборачивался, снимал шапку. За воротами он мотнул головой Коле и саженнымишагами пошел через улицу. Коля бежал следом. Они так прошли квартал. Башкинзавернул за угол, и тут сразу пошел тихой походкой. Он улыбнулся плутовскиКоле и взял его за руку.

- Здорово? - весело подмигнул Башкин.

- Да нет! - говорил, запыхавшись, Коля. - Что я... ей-богу, скажу...да что я скажу? А она плачет. Ей-богу!

- Ничего, - сказал Башкин учительным тоном, спокойным, плавным, будтогладил Колю, - ничего, мы сейчас все обсудим и решим, что нам делать. Давайспокойно решим, что нам делать.

Коля заглядывал вверх в лицо Башкину и крепко кивал головой:

- Да! Да!

- Пойдем, где людей меньше.

- Ага, - кивнул Коля и поддал шагу. Свободной рукой он старалсязастегнуть распахнутое пальто.

Они шли к парку, где "правил казну" Коля. Сырая полутьма заслоняладаль улицы, и прохожие быстро семенили мимо. Становилось пустынно, слышныстали свои шаги. Один только городовой чернел на углу.

- Ну вот, - начал Башкин вполголоса, - я тебе скажу по самомустрашному секрету, - Башкин обернулся всей фигурой назад. - Да, по самомуужасному секрету...

Коля задрал голову, глядел в лицо Башкину.

- ...что папа твой... нет, что про твоего папу говорят, я слышал, чтоему надо быть, - Башкин нагнулся к Коле, - во как! -

Башкин погрозил в воздухе пальцем. - Прямо того... ...заболеть! - всамое ухо шепнул Башкин. - Заболеть или совсем... Коля, не мигая; гляделперед собой.

- Умереть? - без звука прошептал Коля.

- Да нет! - распрямился Башкин.

В это время какой-то хлипкий человечишко перебегал улицу наперерезБашкину. Башкин повел головой.

- Он? - крикнул человечишко. - Не обознался. - Он приостановился,вытянул шею вперед. - Он и есть! - и человек бросился к Башкину. - Непризнаешь? Не? - он сбил Колю вбок, схватил Башкина за лацкан пальто. - Не?Котин, Котин я, накажи меня Господь. Что?

Башкин глядел сверху, откинувшись назад.

- Ты же Башкин! Башкин, покарай мене Господь, что ж ты исделал сомной, чтоб ты пропал, - кричал Котин, как плакал. - Что ты мене, сука,наделала, чтоб ты добра не видал.

Башкин двинулся вперед, но Котин ухватился за рукав, он поворачивал находу Башкина, запрыгивал вперед, теребил, дергал.

- Я ж тебе кругом города шукаю, мене ж ночевать нема кудой пойтить,мене ж убьют на Слободке - йай! йай-йай!- и Котин плакал и злой рукой рвалкарман Башкина. - Кудой я пойду, чтоб ты сгорел, - он остановился,расставив ноги, рванул Башкина - отлетела пуговка, а Котин держал Башкиназа открытую полу. - Кудой? Кудой? - охал он со слезой на всю улицу.

- Слушайте, не сходите с ума, черт вас дери! - закричал Башкин иоглянулся на Колю. - Мальчик же тут - громким шепотом сказал Башкин,нагнувшись.

- К свиньям твоих мальчиков и тебе вместе, - с новой силой задергалполу, заныл Котин, - мене один только слободской устренет, он мне враз перовсадить, так нехай и ты пропадешь, стерва ты лягавая, нехай и тебе ватабудеть! Не выдирайся от мене... - Башкин сильно рванул пальто, Котинспоткнулся, пролетел два шага, не выпуская полы, он чуть не свалил Башкина- покатился. - Не выдирайся... не... не... не пустю, нехай мне пропасть.

Коля рвал полу от Котина, бил его сапогами по рукам. Котин пустил,Башкин отскочил.

- Городовой! - закричал Башкин. Вдоль пустой улицы ноем взвился голос.

- Тебе будет городовой! - Котин вскочил, отбежал назад два шага ивдруг кинулся, прыгнул на Башкина. Башкин отпрянул назад, спотыкаясь.Неловкий удар пришелся выше уха, загудело в голове, и шапка сбилась наземлю.

Башкин махал перед собой длинными руками, отчаянно вертел, как попало.Котин целился.

- Ай! - закричал Коля. Он с разбегу ткнулся головой в живот Котину.Они упали.

- Городовой! Городовой! - вопил Башкин. Он отдирал Колю от Котина. -Идем, идем, идем!.. - бормотал Башкин. Он уцепил Колю за рукав и потащил засобой. Он бегом завернул в переулок. Вдруг Коля всхлипнул, рванулся иопрометью Понесся прочь. Башкин слышал, как дрожала на бегу яростная нота иушла вдаль.

Петух

ВАВИЧ стоял в наряде перед собором. Отпевали убитых. Там в соборесейчас все чины и белый Сороченко. Еще, наверно, не заколотили гроб, исмотрит Сороченко закрытыми глазами, будто силится поднять веки и не может.Мимо вон какой идет. Чернявенький. Ага! В землю смотрит. Не такие уж лужи.И Вавич хмурыми глазами глядел, как прохожий выбирал дорогу по площади.

"Убили! с-сволочи!" - Вавич огляделся, на месте ли городовые. Заголыми деревьями стояли казачьи лошадки, и глухо гудели голоса казаков."Некстати гудеть", - нахмурился Вавич и коротко свистнул. Городовойсорвался, заспешил.

- Скажи хорунжему, что просили, чтоб приказал, чтоб потише, - и Вавичкивнул подбородком на казаков.

Но в эту минуту спешными шагами вышел из собора Воронин. Он на ходунакрыл голову широкой фуражкой, хлопнул как попало.

- Выносят, выносят, - замахал он Вавичу. Вавич строго осмотрелся - нетли подозрительных.

- Садись! - скомандовали у казаков. Прохожие стали останавливаться.

И вот, покачиваясь над людьми, выплыл из темных дверей белый гроб.

Он покачивался, как будто больной, усталой походкой.

Толпа окружила катафалк. Над головами зашатался второй гроб.

Вавич глянул на толпу прохожих. "Убили, теперь любуетесь?" Кровьнапружилась в щеках, Вавич зашагал через мостовую к панели, где чернойтолпой стояли прохожие. Шел, зажав со всей силы свисток в правом кулаке, идергалась челюсть, чтоб крикнуть. Что крикнуть?

- Шапки долой! - гаркнул Виктор и махнул рукой, будто разом сшибал совсех голов. Передние потянулись к шапкам.

Казачьи трубачи дробно протопали вперед.

Вавич строго стал во фронт, прижал руку к козырьку - катафалкидвинулись.

"Кто это крест-то впереди несет?" - Виктор невольно скосил глаза:почтенный какой. Болотов! Сам Болотов истово нес крест, как раздвигалвоздух для шествия. Мутно гудела толпа людей. С высоты, с колокольни тонкобрякнул колокол, будто упустили, разбили дорогое. Вавич глядел на переднийгроб. Наверно, там Сороченко все еще просит. И вдруг ударил медный аккорд,и кончилось. Все кончилось, кончилось. Все кончилось, умер, совсем. ИСороченко сам, наверно, теперь узнал, что кончено. У Виктора дрогнула рукапод козырьком. И если открыть его теперь - ни губы, ни веки не смотрят.

Полусотня казаков с пиками шла следом за музыкой. Высоко покачивалисьпики над толпой.

Кто-то толкнул Виктора под локоть. Воронин с мокрыми сердитымиглазами.

- В цепь, в цепь городовых, чтоб по бокам. Живо, живо!

Вавич дернулся распоряжаться.

Городовые шли по панели, отгораживали от тротуара.

- На два шага! На два шага! Держи дистанцию!

Вавич пропускал мимо себя городовых.

Вавич глянул - вон со старушкой в платочке за гробом полицмейстер.Старушка в землю смотрит, не видит, должно, ничего. А он ее под руку. Ивдруг увидал как вырезанное из всей толпы лицо - Варвара Ан��реевна. Черныестраусовые перья как будто кивнули чуть - миг всего - и смотрит вперед имерно шагает, с музыкой в ногу.

- Посматривай, посматривай, сукиного сына, чтоб какой-нибудь жиденокне того. Не напаскудил бы, сукиного сына, - бормотал на ходу Воронин. Онусталой походкой простукал мимо.

Виктор пропускал процессию вперед, ровнял толчками городовых, иделалось душно от музыки, от медного тягучего голоса, от катафалков белых,от коней в белых сетках, от султанов на конских головах, и все строгоесмешалось, спуталось, и все вперед хотелось. И Виктор пересек шествие и сдругой стороны пошел проверять цепь, деловой быстрой походкой, по обочинетротуара - вперед. Он увидал Варвару Андреевну сзади и тогда только сбавилшаг.

- Дистанцию, дистанцию! - вполголоса сердито говорил Виктор. Ужепоровнялся с Варварой Андреевной.

"Кто это ее под ручку? Ишь, павлин какой! Жандарм, ротмистр. Фалдамиповиливает. А мы тут бегай, охраняй. А они фалдами!"

Что-то зашепталось, завозилось на тротуаре. Виктор метнулся, разбросална пути прохожих.

Двое в штатском пихали какого-то парнишку спиной в ворота. Одинзатыкал рот, распялил на лице всю пятерню. Парнишка спотыкался, пятился.Прохожие сгустились, кто-то уж дергал за рукав штатского.

- Прочь! Разззойдись!

Виктор сбил кого-то кулаком. - В ворота! - Парнишка выл спертымголосом. Его втянули в калитку.

Вавич загородил собой калитку.

Он вобрал голову в плечи, насунулся головой на толпу и водил глазамипо лицам. А лица туманные, прищуренные.

- А зачем же человека душить? - И какой-то прищуренный мотнул головойи боком сунулся к Виктору. И вдруг все попятились, оглядывались,зашатались, и вот высокая шинель заболталась - Грачек шел через толпу, нина кого не глядя. И на ходу он взял за шиворот прищуренного и, незадерживая хода, втащил его в калитку. По пути оттолкнул Виктора. Железнаякалитка хлопнула с размаху. Двое городовых уж протиснулись через толпу.Изнутри щелкнул замок.

- Проходи, проходи, - городовые подталкивали прохожих и продвигалисьвсе дальше.

Виктор один стоял у ворот. Музыка уж была плохо слышна, шагомпроезжали кареты - конец процессии.

Из парадной вышел Грачек, он чуть мотнул головой Виктору.

- Чего стоял? Народ собирать? - буркнул на ходу Грачек. Он вышел намостовую и зашаталась шинель - он догонял похороны.

Вавич шел следом.

- Да чтоб не допустить скопления... - говорил Вавич в спину Грачеку, -чтоб какая-нибудь сволочь...

Грачек не оборачивался, он свернул, чтоб обойти кареты.

- А если б вышло что, так я же... я же бы и виноват вышел, - шепталВиктор злыми губами. - Когда удалось, так все дураки. Да! Ты один умный.

Виктор пробирался среди экипажей, так уж, чтоб без людей.

А вдруг Сеньковский, дурак, все видел?

Вон опять Грачек впереди. Идет рядом с каретой, держится за открытоеокно. Кто-нибудь есть в карете. Карета какая - на резинках, на пружинках.Подтанцовывает.

- Болтайте, болтайте, а мы вокруг бегай. Лаять, может, прикажете?

И Вавич сердито оглянулся на Грачека.

И вдруг Грачек глянул, как будто его кто толкнул.

Мотнул подбородком и пальцем-крючком не поманил, а дернул к себе.Виктор быстро отвернулся:

- А я не заметил!

Шагнул два шага вперед и вся спина как наколотая. Виктор шагнулбыстрее и вдруг повернул налево кругом и пошел в карьер.

- Сукин сын ты! - бормотал Виктор одними губами и глядел прямо Грачекув глаза. Но Грачек уже повернулся к окну и вдруг весь сморщился в тысячуморщин, как разлинованное стало лицо.

"Улыбается, что ли?" - подумал Виктор и в этот момент увидал в окне вкарете ее лицо, как наклеенное на темноту.

Варвара Андреевна улыбалась и кивала перьями.

- Это я велела позвать!

Грачек чуть отстранился от окна, глядел куда-то поверх и вдаль.

- Слушайте, Вавич, - говорила Варвара Андреевна, - вы заняты?

- Да-с. Охраняем. В наряде... Кругом... Спешу. Виктор сам не слышал,что говорил.

- Ой, ой! - замахала ручкой Варвара Андреевна. - Служака какой!

Виктор повернулся:

- Надо всюду поспевать!

И Варвара Андреевна закивала головой и обиженно-учительно:

- Ну идите, идите!

Виктор все шел рядом, чуть впереди Грачека и не сводил глаз с этоголица и читал эти гримаски одну за другой и все еще не до конца и ждалдальше, дальше!

- Да ну, ступай, - буркнул Грачек сверху и двинул на Виктора сзади.

- Па-аслушайте! - и Виктор волчком обернулся и задел с разлету Грачекалоктем. Грачек сбился с шага и весь мотнулся длинной фигурой. ВарвараАндреевна подняла восхищенные брови, и на миг вздернулись губы и белыезубки будто крепко прикусили что.

- Ах, ах, петух какой, - и она подпрыгнула на пружинном сиденье. -Идите, идите сюда! На эту сторону, сейчас же. Моментально!

И она рванулась на другую сторону кареты и мигом опустила стекло.Вавич обежал сзади. Он взялся за раму, как Грачек. Варвара Андреевна наминуту положила свою ручку в черной перчатке Вавичу на руку - на миг, потомударила Виктора по руке.

- Ну идите! - и тихонько шепнула: - Все хорошо будет, только баста! -и она подняла черный пальчик.

Вавич мигал и глотал слюни и вдруг понял, что он бессовестно, во всюмочь, красен. Он зашагал вперед, толкался, не разбирал дороги.

Дома становились ниже и вольней, по-полевому пели казачьи трубы ибезнадежней ахали тарелки с высоты, с коней наотмашь, как шашкой по посуде.Тротуары пустели. Процессия прибавила ходу. Чумазые люди хмуро глядели изворот, старуха крестилась на гробы, на хоругви.

Виктор видел, как полицмейстер прошел к своей карете. Старушка шла,придерживала корявой ручкой задок катафалка

Вавич остановился на обочине тротуара, деловым взглядом осматривалцепь. Городовые шли вразброд. Один спрятал в рукав папироску и скосился наВавича. Виктор злобно потряс пальцем Городовой отвернулся. Процессияогибала земляную насыпь, разваленные стенки гнилыми зубами торчали надосклизлым скатом. Виктор знал, что сейчас мимо проезжает ее карета, можетбыть, смотрит там, в черном окне. Виктор отвел нахмуренные глаза, гляделповерх голов - серьезность, бдительность: глядел на верх насыпи. И вдругчерный силуэт, шатаясь, вылез на развалившийся уступ. Он не успел встать вовесь рост, как замахнулся обеими руками над головой каким-то чернымпакетом.

- Стой! - заорал Виктор.

Но человек уже швырнул вниз свой пакет и от размаха полетел назад, зауступ.

Музыка смешалась в фальшивый гам. Шаркнули подковами казачьи лошади.

Все замерло на миг.

Виктор прорывался через городовых, мигом добежал до откоса и скользил,царапался наверх. Через минуту трое казаков уж махом на карьере летели вобход.

Виктор скользил, скреб руками грязь.

- Загрызу! - жарким дыхом шипел Виктор, давил оскаленные зубы.

Вот он, уступ. Виктор перемахнул через камни, стукнула шашка. Никого!Виктор озирался ярыми глазами. Он выскочил на другую сторону развалины.Никого. Обежал кругом. Злые слезы намочили глаза. Вон катафалки чуть нерысью двинули, хоругви нагнулись, веятся, как фалды. Внизу на дороге лежалчерный пакет, и вокруг пустым кольцом городовые. Карет уже нету, толькоодна.

Снизу глядели на него.

Вавич стал спускаться. Врезался каблуками в грязь, старался ловко,вольно сбежать по скользкой грязи - в открытой двери кареты он заметил -может, она. А вообще смотрят. А смеяться нечего, не поймал, так вы здоровопоймали? Осмотреть место обязанность... Обязанность каждого честного сынасвоей... матери.

- Чертовой матери! - вслух сказал Вавич, спиной повернулся к карете,боком спускался с откоса.

"Боитесь? На десять сажен попятились? А Грачек? Чего Грачек неподымает? А? Взорвется?"

Вавич поднял глаза и обвел кольцо городовых.

- Смешно, может быть? - сказал Вавич вполголоса. Никого не было возленего. - А вот это смешно? Это вот, - и Вавич решительным шагом двинул надорогу. - Это вот вам... смешно? - он шел во весь шаг к бомбе.

Она бочком лежала на камнях, будто притаила прыжок. Виктор гляделтвердым взглядом только на нее, чтоб не извернулась как-нибудь.

И вдруг кто-то дернул его за рукав.

Варвара Андреевна, красная, запыхалась:

- Сумасшедший! - и она глядела круглыми радостными глазами. - Что тыделаешь? - шепотом в лицо выговорила Варвара Андреевна.

Вавич стоял вполоборота, твердая нога впереди.

- Надзиратель, - резанул командный тенорок, - назад! На-зад!

Виктор огляделся. Полицмейстер округло махнул рукой у себя над головойи фестоном вывернул руку в воздух.

- На-зэд! Вавич повернул.

- Сюда!

Вавич на ходу повернул к полицмейстеру. Стоял по-военному, руку ккозырьку.

- Вы артиллерист? Нет? Так пожалуйте на свое место! Вавич дернулся,чтоб повернуться.

- Стойте! - крикнул полицмейстер. - Возьмите городовых и вон почеловеку из тех домов, - полицмейстер тыкнул большим пальцем за спину, -кого попало, хоть мальчишек. Ступайте!

Вавич повернулся на месте, хлопнул голенищем - приставил ногу.

У домов была уж возня: Воронин, потный, шлепал по грязному двору.

- Дома нет? Сама пойдешь, - кричал он бабе. Трое городовых ждали:хватать, что ли, или как?

- Невиновная? Разберут. Пошла! - он даже не оглянулся, как там берутгородовые. - А! Вавич! Вали на ту сторону, - крикнул Воронин через визгдетей, - вали живей, сукиного сына! - Он снял за воротами фуражку и обтеррукавом потную лысину.

Казаки верхами сомкнули круг. Вавич глянул: люди, как без лиц,шатались внутри круга, и не найти, где его, которых он выволок. Ведь семьчеловек выволок.

- Конвоировать в тюрьму! - сказал полицмейстер с подножки кареты.

В это время казаки посторонились. Потеснили вбок арестованных.

Два артиллерийских офицера на извозчике - молодой сидел бочком,бледный, и все время поправлял фуражку, извозчик шагом пробирался мимотолпы.

Того...

- И ЧЕРТ его знает. И поколей тут... - и Филипп со всей силы ударилсебя по колену. Наденька смотрела пристальными глазами, приоткрыла рот. -Дьявол! - И Филька будто воздух грызнул и повернулся всем стулом.

Надя сама не знала, что прижала оба кулачка к груди.

- А, сволочь! Дрянь тут всякая путается, заводит - как раз им в рот.На вот. На! Дурье! - крикнул Филипп, вскинул коленом и топнул всей ступней.Чашки звякнули укоризненно. - Да нет! В самом деле, - Филипп встал,полуоборотясь к Наде, развел руками. - Ты б видала. Ты тут сидела, а тампрямо, распродери их в смерть, в доску маму! Как провокатор какой.

- А ты... - хрипло начала Надя.

- А ты! А ты! - перебил Филипп. Шагнул, топая в угол. - А ты! Что - аты? - вдруг повернул он к Наде лицо, и щеки поднялись и подперли глазки, инельзя узнать: заплачет или ударит. - А ты не знаешь, что сказано? - и онподался лицом вперед. - Сказано: коли началось, хоть против всякойнадобности, бери в свои руки. И верно! И надо! Да! - Филипп повернулся,откусил кусок папироски и плюнул им в угол. - А ты! А ты! Вот тебе и а ты:трое там лежать осталися, да еще в проулках нахлестают так, что из домуих... серой... да, да! Чего смотришь? Серой не выкуришь, распротуды ихбабушку. Наших, я говорю. Комитет! Где он твой комитет? Где он был? Комитеттвой, говоришь, где он?

- Я ничего не говорю... - Надя во все глаза следила за Филиппом.

- А не говоришь, так молчи!.. И говорить нечего. Филипп вдругповернулся к двери и вышел. Наденька оперлась рукой о стол и смотрела наскатерть, на синие кубики, онемела голова, и не собиралось голоса и груди.

- Сейчас миллион эксцессов возможен, - примеряла слова Надя, чтобспокойно и внушительно сказать Филиппу, - пусть начнет по-человеческиговорить, пусть потом скажет, как он, как он-то. - Если б знала, если бзнала - нахмурила брови Надя, - была б там, непременно была бы! - И жар,жар вошел в грудь. - Пусть выстрелы, так и надо! И все равно стать наверху- не думайте, не трушу, а говорю твердо, - и задышала грудь, и глазанапружинились. Надя твердым кулачком нажала на скатерть.

Не слыхала шагов и оглянулась, когда скрипнула дверь. Филипп вмиготвел глаза, но Надя поняла, что он видел, все уж видел в этот миг.

- Понимаешь, - полушепотом начал Филипп, он чуть улыбался, - понимаешьты - я кричу им: "Назад, сволочи. Назад. Как рябчиков вас тут всех к чертямсобачьим постреляют! К чертовой, - кричу, - матери отсюда!"

- А сам как? Сам, Филя?

- А сам стою на верхушке на самой, - Филипп на секунду стал, глянул,как вспыхнуло Надино лицо, - да. На самой верхушке, махаю на них кепкой,как на гусей, а тут дурак какой-то возьми и тык флаг. Когда смотрю - ужлетят на нас, сабли - во!

Филипп поднял кулак, потряс - во!

Наденька передернула плечами.

В это время кто-то осторожно постучал в окно. Филипп встряхнулголовой:

- Пройди на кухню, духом, - Филипп толкнул Надю в локоть. Надя нацыпочках выбежала.

- Забери это, - Филипп совал в темный коридор Надин салоп и шляпу.

Аннушка глянула из-под мышки - стирала у окна. Наденька совалась свещами, не знала, куда положить.

Филипп быстро прошел по коридору, запер наплотно двери в кухню.Аннушка снова глянула исподнизу и уперлась взглядом в запотевшее окно. Надястояла возле плиты, прижимала к себе салоп, слушала.

- Ну входи, входи, - вполголоса говорил в сенях Филипп. Наденькаприслушивалась, но Аннушка сильней зачавкала бельем в корыте.

- Егора, еще кого? - слышала она отрывками Филиппов голос. - Ну! Ну!Так будет?

Наденьке хотелось присунуться к дверям, но Аннушка захватила корыто,пыхтя, отодвинула Надю вбок, потом к окну, с шумом лила в отлив мыльнуюводу.

- Ну ладно, счастливо, - услыхала Надя, и щелкнула задвижка в дверях.

Филипп прошел к себе. Потом опять его шаги, уж густые, твердые. Оноткрыл дверь в кухню - он был в шапке, покусывал папиросу в углу губ, бровиерзали над глазами.

- А ну, иди сюда, - шепотом сказал Филипп и мотнул головой в коридор -Того, знаешь, Надя, приходил один нырнуть надо до времени

- Что? Провал? Где? - У Нади шепот нашелся серьезный, деловой, и отшепота своего стало тверже в душе

- Да там из комитетчиков, а я кандидат, знаешь Наденька оглянулась накухонную дверь, там было совсем тихо

- Да все одно, - шепотом заговорил Филипп, - дура она Так я пошел,одним словом, - он шагнул к двери Надя повернулась в узком коридоре ибыстро пихнула руку в рукав Филипп оглянулся, взявшись за двери - Да, - иФилипп, сморщившись, глядел па папироску, раскуривал ее под носом, - да, тытоже того, место здесь тоже провальное Домой, что ли, вали

Надя с силой надернула на голову шапочку

- А я, если что, - бормотал Филипп густым шепотом, - я тебе дам знатьк этой как ее у которой занимались К Тане этой зашлю кого из ребят

Надя притаптывала калоши на ногах Ничего не говоря, смотрела вполутьме на Филиппа

- Ты, Надя я хотел тебе, - Филипп двинулся к Наде Но в это время дверьиз кухни распахнулась, на сером свете Аннушка, и белье через руку

- А ты скоро назад-то? Я ведь ко всенощной пойду, дом-то запру? - онаговорила громко, на всю квартиру Филипп хмуро глядел на сестру

- Ну да ждать-то тебя до ночи, аль как? - и Аннушка оттерла Филиппамокрым бельем в угол, распахнула входную дверь.

Наденька быстро протиснулась и первая шагнула во двор, с двух ступенек

Сейчас!

САНЬКА шагнул к своему столу, попробовал сесть, рука зажала в кулактолстый карандаш Санька вскочил со стула, стукнул об стол, обломал карандаш

"Так и надо, так и надо! Сволочь проклятая! - дух переводил Санька ипо всей комнате водил злыми глазами - Надо как Кипиани! - и вот он ввестибюле университета - Кипиани, маленького роста, большая мохнатая папахаи глаза во! еле веки натягивает. Потом отпахнулась шинель и кинжал до колен- Будут бить, а мы все "мээ!" кричать? - и на весь вестибюль "м-ээ!" - ипапахой затряс, и оглянулись все

Под лошадь и раз! И махнул - руки не видно - раз! - и Санька дернулкарандашом в воздухе - А как тот казак, как в игру какую - бегут мимо, ичтоб ни одного не пропустить и нагайкой наотмашь. Бегут, рукавом лицозакрывают, а у того глаза играют Тут бы ему в самую бы рожу чем-нибудь -трах! Засмеялся бы!"

И Санька еще перевел дух.

И на миг увидел комнату, книги и менделеевскую таблицу на стене Казакзастыл раскинул руки, летит с коня. Санька часто дышал. За стеной маминыкаблуки. К окну, постоят и опять застукают. Затопала, побежала. Верно,звонок. Санька из дверей глядел в даль коридора. Анна Григорьевна второпяхпуталась с замком. Горничная Дуня совалась сзади.

- Санька, то есть Александр Андреич, дома? Санька увидел верхстуденческой фуражки. Анна Григорьевна, оцепенев, держалась за дверь.

- Да, это ко мне, чего ты стоишь! - и Санька побежал в прихожую.

Анна Григорьевна стояла в дверях, с обидой, с испугом смотрела настудента, как он протискивался мимо нее. Наверху забинтованной головынеловко лежала фуражка. Студент придерживал рукой

- Здравствуйте, Анна Григорьевна, - говорил с порога другой студент,он кланялся, ждал, чтоб Тиктина дала пройти.

Анна Григорьевна широко распялила веки и невнятно шевелила губами

- Да пропусти же! - крикнул Санька.

Анна Григорьевна быстро вышла на лестницу, оглядывала площадку. Онаперегнулась через перила, смотрела вниз и шаг за шагом спускалась поступенькам

- Мама! Мама! - кричал Санька из двери. Бегом догнал мать - Да неерунди! - Санька дернул Анну Григорьевну за руку. - Да не сходи ты с ума,пожалуйста! Пожалуйста, к чертям это, очень прошу!

Анна Григорьевна цепко держалась за перила и тянулась глядеть вниизОна вздрогнула когда дернулась внизу входная дверь.

Санька силой оторвал Анну Григорьевну от перил, он за руку, неоглядываясь, протащил ее вверх и затолкнул в двери, захлопнул.

- Идиотство! - кричал Санька, запыхавшись. Оба студента топтались увешалки.

- Идем, идем! - и Санька толкал их к своей комнате. - Черт его знает,с ума сходят все. Абсолютно. Одурели. Пошли ко мне!

- Ух, брат, здорово как! Ай, Кипиани! - Санька с восторгом, с завистьюсмотрел на белую повязку. Из нее, как из рыцарского шлема, глядело лицо;прямой чертой шла на лбу повязка.

- Пропала папаха, - махнул рукой Кипиани. - Такой сволочь, прижалконем, тут забор. Я под низ, - Кипиани присел, глянул в Саньку чернымблеском.

Санька откинулся - вдруг прыгнет пружиной.

- Шапка упала, он нагайкой, я под низ и лошадь ему раз! раз! Селлошадь! - Кипиани сел совсем на пол и оттуда глядел на Саньку. - Вот! - ИКипиани встал. Дышал на всю комнату, обводил товарищей глазами. - Тут вот!- и Кипиани резанул рукой у себя под коленками.

Минуту молчали, и шум, недавний гам стоял у всех в головах. И вдругрезкий женский вскрик - как внезапное пламя. Санька узнал голоса - бросилсяв двери.

В конце коридора, в передней, Анна Григорьевна держала кого-то, будтопоймала вора. Санька узнал Надину шапочку.

И вот через мамино плечо глядит - протянула взгляд через весь коридори так смотрит, как будто уезжает, как будто из вагона через стекло, когданельзя уж крикнуть последних слов. Санька двинулся рывком. Но Надя вдругвырвала шею из маминых рук.

- Ну, оставь, ну, довольно. Цела, жива, - и Надя повернулась, пошла,не раздеваясь, в свою комнату.

- Я сейчас! - крикнул Санька товарищам в двери, старался беззаботностучать каблуками, шел к Наде.

Надя сидела в пальто и в шапочке на своей кровати.

Анна Григорьевна стояла перед ней, вся наклонилась вперед, с кулачкамипод подбородком. Она шевелила губами и капала слезами на пол.

Надя вскинула глазами на Саньку.

- Ну и пришла. И ничего особенного, - говорила Надя. - И чего,ей-богу, мелодрама какая-то. И ты туда же.

Надя снова взглянула на Саньку. Она резко поднялась, прошла вприхожую.

- Дайте мне умыться спокойно, - говорила Надя, с досадой сдергивалапальто.

- Ну, цела, и ладно, - сказал веселым голосом Санька, - а ты не стой,- обернулся он к Анне Григорьевне, - как Ниобея какая, а давай чаю.

Анна Григорьевна перевела глаза на сына: "улыбаться, что ли". И улыбкапобыла на лице и простыла. В Надиной двери щелкнул замок.

Анна Григорьевна топталась, поворачивалась около Надиной двери.

- Ей-богу, - сказал Санька сердито, - вели ты ставить самовар, инечего топтаться.

Анна Григорьевна повернулась к кухне.

- Вот и все, - крикнул на ходу Санька. Из своей комнаты Санька слышалгорячий крик. Кипиани даже не оглянулся, когда открыл двери Санька, оннаступал на товарища, он наступал головой вперед и вскидывал ее послекаждой фразы, как бодал:

- Почему, говоришь, Рыбаков? Почему социал-демократ не может? -Кипиани боднул воздух. - Социал-демократ не может в деревне? Не может?Скажи, Рыбаков, почему?

- Да уж говорил, - и недовольно отвернул лицо в сторону. - Да! - вдругобернулся он к Саньке. - Мы ведь к тебе сказать...

- Ты ерунду говорил, - Кипиани дергал Рыбакова за борт шинели.

- Да! - и Рыбаков двинулся к Саньке. - Завтра в час в столовке сходка,летучая. Будет один...

- Один! - передразнил Кипиани. - Не знаешь кто? Батин, - сказалКипиани тихим голосом, сказал, как угрозу. - Знаешь? - Кипиани снизу глянулна Саньку, нахмурился и выставил кулак. - Ух, человек! - глухо сказалКипиани и вдруг вскинулся и улыбкой ударило во все лицо. - Я тебе про негорасскажу! Рыбаков, Рыбаков! Ай что было! Ты говоришь, в деревне! - кричалКипиани. - Слушай оба, - он дернул Рыбакова, поставил рядом с Санькой, -слушай! Он в одной деревне, понимаешь, заделался писарь. Волостной писарь.Никто не знает, понимаешь, - и Кипиани поворачивал лицо то к Саньке, то кРыбакову.

- Ну? - и Рыбаков пустил равнодушно дым и глядел, как он расходится.

- А ну! - крикнул Кипиани, нахмурился. - Что ты "ну"? Он рабо-та-ет,понимаешь? Он...

В это время в дверь постучали; громко, требовательно. Все оглянулись.

Санька открыл. Андрей Степанович стоял в дверях. Он глядел строго и непереступал порога.

- Можно? - Андрей Степанович чуть наклонил голову и шагнул в комнату.- Сейчас было заседание в городской Думе. Рыбаков кивнул головой.

- Ага, понимаю.

- Одним из гласных, - Андрей Степанович наклонил голову и потряс, -был поставлен вопрос, вопрос вне очереди, о событии, попросту избиении, -этими словами и было сказано, - об избиении студентов перед университетом.Было предложено немедленно отправить депутацию к генерал-губернатору.

- Да постучи ты хоть ей, - вдруг плачущим голосом ворвалась АннаГригорьевна, - может быть, она тебе откроет. Господи, мука какая!

Андрей Степанович секунду глядел на жену, поднял брови.

- Сейчас! - резко сказал Андрей Степанович; со строгим лицом обернулсяк студентам: - К генерал-губернатору. Сейчас, сейчас! - вдруг раздраженноприкрикнул Андрей Степанович и, топая каблуками, вышел.

Кипиани сел на Санькину кровать, глядел в пол, и видно было красноепятно на белой макушке. Он вытянул вперед руку мимо уха, держал, ни на когоне глядя.

- Де-пу-та-ция... - и Кипиани зашевелил двумя пальцами, как ножками, ввоздухе. - Ну а что? - вдруг поднял лицо Кипиани и развел руками. - Идем!

Кипиани вскочил и стал насаживать фуражку на забинтованную голову.

- Два слова! - Рыбаков тронул Саньку за плечо. - Слушай, нельзя у тебятого, - говорил Рыбаков шепотом, - рубля занять? Только, ей-богу, не знаю,когда отдам, - говорил он Саньке вдогонку.

Санька шел по коридору к отцу. Андрей Степанович стоял около Надинойдвери.

- Да ну, Надежда! - говорил Андрей Степанович. - Да покажись же! - истукал легонько в дверь.

- Сейчас, причешусь, - слышал Санька Надин голос.

- Ну-ну! - веселым голосом ответил Тиктин и повернулся к Саньке.

- Дай рубль, - сказал Санька. - Рубль, рубль, ровно рубль, - говорилСанька, пока отец, хмурясь, доставал из глубокого кармана портмоне.

- Сейчас, сейчас! - отвечала Наденька на голоса из коридора.

- Ты, кажется, родителя своего... - начал Рыбаков и смеялся шепотом.

- Да брось, не последний, да бери же, - совал Санька рубль. - ВотКипиани, понимаю, - и у Саньки глаза распялились, он глядел на Рыбакова сударом, с упреком.

Рыбаков поднял плечо и голову скосил.

- Чепуха это!

- А ты б сделал?

- Зачем? Смысл? - Рыбаков встряхивал, будто что весил на руке.

- Да чего там смысл! Сделал бы? Говори?

- Да он на паровоз с ножиком кинется, я ничуть не спорю. А смысл? - иРыбаков опять сделал рукой.

- Что ты ручкой трясешь, - кричал Санька. - Смысл! Смысл! Сто двадцатьсмыслов будет, а тебе не полезть... Да и мне тоже! - и Санька топнул ногой.- Вот ручкой, ручкой, - и Санька передразнил Рыбакова, - ручкой мыпомахивать будем, а коли б все, как Кипиани...

- Так что? - Рыбаков глаза прищурил на Саньку. - Так не нагайками, апушками.

- А мы... а мы и на пушке верхом, да, да - во весь карьер от зайца. -И Санька заскакал, расставив ноги. - Что смеешься? - И Санька самрассмеялся. - Верно же говорю.

Саньке смех все еще разводил губы.

- Да нет, ей-богу, что за к черту деятельность? Что вы, спросят,делали? А нас, видите ли, били! - И Санька расшаркался перед Рыбаковым. -Ачто, мол? Недополучили, что ли? - Как пожалуете! - кривым голосом выводилСанька.

Рыбаков пускал дым, улыбался.

- Знали ведь, что бить будут! Знали? - Санька нахмурился, напирал наРыбакова. - Ну? А вышли? А почему?

- Ну почему? - и Рыбаков откинул голову назад и, сощурясь, глядел наСаньку.

- Я почему? - Санька вытаращился на Рыбакова. - Я вышел потому, -задыхаясь, говорил Санька, - потому, что, значит, боюсь, что вот казаки,нагайки.

- А я вышел потому и думаю, что и другие... и, если хочешь, ты тоже...- с разумительным спокойствием начал Рыбаков и вдруг оглянулся на дверь.

- Да просто хочу узнать, чего он орет, - в дверях стояла Наденька. -Можно? Рыбаков поклонился.

- Да Господи, просто хочу послушать, - Надя оборачивалась назад к АннеГригорьевне. - Ну, хочу тут побыть, что ты как тень... никто меня не съел ине съест. - И Надя уселась боком на стул, закинула локоть за спинку. - Очем это такая громкая дискуссия? - Наденька насмешливо глядела на Рыбакова.

Рыбаков по-гостиному улыбался Наденьке.

- Ну? - сказала Надя, глянула на свои часики, вскинула ногу на ногу иуставилась выжидательно на Рыбакова. - Ну?

- Да какое тебе к черту дело! - говорил, роясь в табаке, Санька. -Учительницей какой уселась: экзамен, подумаешь!

- Да вопрос, собственно, поставлен, - с легонькой улыбкой говорилРыбаков, кивнул на Саньку.

- Да собственно и не собственно, а какое тебе к черту дело! Санькаломал о коробку спички одну за другой.

- Да чего ты это ершом каким, - начала Наденька с насмешкой и вдругпокраснела. - А впрочем, черт с вами, - она вскочила, стул раскатилсяназад. Прямыми шагами она прошла в дверь, толкнула на ходу АннуГригорьевну.

- Куда ты, Наденька, куда ты? - слышал Санька из коридора плачущийшепот Анны Григорьевны. - Ну Надя, Надя, Надя! Надя же! Наденька!

Санька высунулся в двери. Он видел, как Наденька, уже одетая,порывисто прошагнула переднюю и хлопнула дверью.

Анна Григорьевна бросилась вслед.

- Tiens! Tiens![8] - крикнул Андрей Степанович, он быстро натягивалпальто. - Я иду!

- Она ведь в слезах пошла, в горе вся! - говорила Анна Григорьевна. -Да иди ты, иди! Да без калош, Господи!

- Сейчас! - Андрей Степанович не попадал в калошу.

К черту!

АНДРЕЙ Степанович бежал вниз по лестнице, едва успел застегнуть нижнююпуговку пальто, застегнул криво, и пальто стояло на груди кривым пузырем. Вушах еще стоял и настегивал голос Анны Григорьевны: "Да скорей, скорей,ради Бога!"

Тиктин оглянулся вправо, влево, но уже замела все уличная суета:спины, шапки, воротники. Андрей Степанович взял вправо и уж в умедосадливым голосом отвечал жене: а то никуда, что ли? Это на случай, еслине догонит.

Тиктин широко зашагал, круто отворачивал вбок палку. Он шел, глядявперед; расталкивая взглядом прохожих впереди, целясь в далекие лазейки,вон чья-то знакомая спина вихляется - высокая, как пальто на щетке.

Андрей Степанович наддал ходу, он не замечал, что задыхался. Нагонял.

- А черт вас, как вас там, - Андрей Степанович стукнул палкой поплечу.

Прохожий обернулся.

- Ну все равно, Башкин, что ли! - Андрей Степанович сделалнетерпеливую мину. - Не попадалась вам тут Надежда наша?

- А что, потеряли Надежду? - хихикнул Башкин и сейчас же сделалуслужливую обеспокоенную физиономию. - А что, она сейчас вышла? Вы ищете?Нет. Во всяком случае она могла только туда, - Башкин мазанул рукой вперед,- только туда пройти, а то я ее встретил бы. А что, ее вернуть?

- Да, да! - Андрей Степанович шел вперед, не глядя на Башкина. -Встретите, скажите, чтоб сейчас же вернулась, с матерью...

- А, нехорошо? Понимаю, понимаю, догоню. Найду, - говорил уж Башкин находу. Он зашагал вперед, болтаясь на ходу.

Андрей Степанович видел с минуту еще его голову над толпой. На второмперекрестке Тиктин остановился, одышка забив��ла дыхание.

"Ну куда? - озирался Тиктин. - Бессмыслица. Почти никакого вероятия!"- Тиктин топнул палкой.

- Э, черт! - сказал Андрей Степанович и зашагал тише. "Извозчика, чтоли, взять? Болвана этого для чего-то остановил", - злился Андрей Степановична Башкина.

Андрей Степанович сел на первого извозчика, не рядясь.

- Прямо поезжай! - Андрей Степанович перевел дух. Заметил, что пальтогорбом. Перестегнул. Поставил палку между ног, положил обе руки.

Глядел на тротуары, далеко вперед. Моросило. Андрей Степанович насупилполя шляпы.

- А этот идиот, - шептал Андрей Степанович про сына, - как жилец,квартирант какой-то, - и до слез обидно было, чего сын не выскочил и непобежал - "я в одну, он в другую сторону". А эта с ума сходит.

- Направо! - зло заорал Андрей Степанович на извозчика. Кое-кто стротуара оглянулся. Тиктин насупил брови. Глянул на часы. Половина пятого.В шесть у генерала Миллера, у генерал-губернатора и командующего войскамиокруга.

"Значит, в половине шестого надо быть в Думе. Даже раньше. Я этотвопрос поставил, - крепко выговаривал в уме Тиктин и в такт словампоматывал головой, - и пускай ерунда, но мы обязаны исчерпать все законныевозможности. И тогда - руки развязаны".

Андрей Степанович тряхнул головой и смело глянул в верха домов.

- Стой! Куда! Объезжай!

Извозчик осадил. Смолкла трескотня колес, стал слышен мутный гомон. Непропускали мимо Соборной площади. Андрей Степанович приподнялся. В серомсвете, через туман, он видел - в сером вся площадь.

- Куда прикажете? - обернулся извозчик и тихим голосом добавил: -Кавалерия стоит на площади.

- Объезжай по Садовой.

"Куда я еду?" - Андрей Степанович отдернулся назад и сдвинул брови ивдруг крикнул извозчику:

- На Дворянскую!

"У ней только, у Танечки этой, спросить. А то ведь бессмыслица..." - иАндрей Степанович поднял плечи. С поднятыми плечами он вошел в парадную."Только разве здесь, если вообще есть смысл".

"Даже комично" - он почти улыбался, когда звонил к Танечке в дверь.

- Простите, Бога ради! Здравствуйте, - Андрей Степанович улыбался впередней. - Я, понимаете...

Танечка не пускала руки Андрея Степановича, отстранилась назад ипристальным взглядом секунду рассматривала лицо Тиктина. Андрей Степановичосекся и растерянно глядел, что это она? И вдруг сильно потянула его ксебе, обхватила свободной рукой за шею и крепко поцеловала в щеку над ухом.Пустила руку. Андрей Степанович подымал и опускал брови.

- Ну, раздевайтесь! - сердито сказала Таня. Потом улыбнулась вниз иушла в двери.

Андрей Степанович остался один. Он секунду стоял с палкой на отлете.

- Сюда идите, сюда! - звала Таня из гостиной. Андрей Степановичвстрепенулся, заторопился. Таня сидела в углу дивана, поджав ноги.

- Сюда! - она похлопала по сиденью рядом, как звала собачку. - Сюда!

А глаза были серьезные, строгие. Таня поежилась плечами. Тиктин сел.

- Вы простите, - Тиктин полез в карман. Таня следила строгими глазамиза рукой. - Вот какой случай, - Тиктин достал свежий платок. - Надяприходила...

- Ну? Успокоилась старуха? То есть Анна Григорьевна, я говорю, - иТаня уставилась на Тиктина.

- Да дело в том, - Тиктин обтер бороду, пожал плечами, - через полчасаудрала. Таня кивнула головой.

- И Анна Григорьевна там с ума сходит - ведь не ночевала она. Таняопять серьезно кивнула головой.

- Ну... и вообще... - Тиктин посмотрел в колени. - Да хоть наврала бычего-нибудь, нельзя же так! Анне Григорьевне не пятнадцать лет... - Тиктинпопробовал нахмуриться и с напором глянуть на Таню. Но Таня все так жепристально глядела в зрачки Тиктину, чуть сдвинув брови.

- Ну?

- Так вот послала меня искать. Я вот к вам. Таня все глядела.

- А у меня вот, черт возьми, - через час надо быть угенерал-губернатора. По поводу избиения.

Тиктин увидал, как дернулась вверх губа у Тани, и все красней, краснейделалось лицо.

- Мы, то есть Дума, - Тиктин заговорил солидно, твердо, глядел в угол,- предложим объяснить нам...

Андрей Степанович почувствовал взгляд ярый, накаленный и глянул.

- И камнем, камнем, - Таня заносила кулак, зажатый в комок, - камнем,- шепотом выворачивали губы слова, - кирпичом каким-нибудь в темя... влысину самую, - и дрогнул кулак, - раз!

Андрей Степанович откинулся назад, глядел, как поднялась губа, каксдавались белые зубы, и чувствовал - сверху надвигается взгляд - и силилсяне попятиться. На миг почудилось, что опустела голова и больше не придутслова. Он с испугом ловил последние, простые же какие-нибудь, еще здесь!

- Это... - сказал Андрей Степанович и обрадовался, - это, - твержеповторил Тиктин, - не дело... - он нахмурился в пол, - депутации.

- А если б сыну вашему выхлестали глаза, - Таня крепко скрестила рукина груди, - или голову бы размозжили...

- Вопрос тут не о моем сыне... - начал хмуро Тиктин.

- Да, да! Обо всех! - крикнула Таня. - Что просто топчут конями, -Таня вскочила, - и бьют, - Таня резанула рукой в воздухе, - нагайками сосвинцом, да! Безоружных людей!

- Да кто же это защищает? - Тиктин поднялся.

- Ваших детей! - крикнула в лицо Таня.

- Опять вы...

- Да! А не китайцев! - кричала Таня. - Сто китайцев месяц еще назад!На кол посадили! Что? Не знали? Я читала. Простите. - Таня вышла.

Тиктин смотрел в дверь.

- Не вижу логики, - громко сказал он в пустой гостиной. - Эх, черт!Что я делаю! - Тиктин с досадливой гримасой вытянул часы.

Старуха спешно прошлепала на звонок в переднюю.

Дорогой заглядывала в двери на Тиктина злыми глазами.

- Я! Я! Пустите, - слышал Тиктин из-за дверей женский голос. Он весьподался вперед. Надя быстро вскочила в дверь.

- Ну вот, - говорила Надя из передней и раздраженно рванула вниз руку.- Правда, значит, ты сказал этому болвану, чтоб искал? Да? - говорила Надяс порога. - Еле отвязалась! Идиотство какое!

Надя отвернулась, стала снимать калоши, рвала нога об ногу.

- Идиотизм форменный! - И Надя, не взглянув на отца, быстро прошламимо старухи в комнаты.

Старуха ставила калоши под вешалку. Пошла за Надей, на ходу она сноваглянула на Андрея Степановича и губами в себя дернула.

- Тьфу! - и Андрей Степанович решительными шагами пошел в прихожую. Онвсе еще держал в руке вынутые часы.

Тиктин тычками вправлял руки в пальто. Он боялся хлопнуть дверью,осторожно повернулся, запирая.

Таня смотрела на него с порога комнаты.

- Не смейте злиться! - крикнула Таня и топнула ножкой. АндрейСтепанович заметил слезы в глазах. Он успел кивнуть головой и захлопнулдверь.

Андрей Степанович все еще видел Танино лицо, пока спускался по тихойлестнице. И все казалось, что еще и еще говорит ему, и блестят глаза отслез - выговаривает ему и держит со всей силы слезы. С площадки лестницыАндрей Степанович глянул на Танины двери, остановился на минутку. Что-тошаркнуло внизу. Андрей Степанович взглянул через перила - запрокинутоевверх лицо глянуло на него снизу в узком пролете лестницы. Внимательноприщурены глаза. Андрей Степанович секунду не узнавал Башкина. - Да, он! -отвернулся, нахмурился Андрей Степанович. Лицо было как раз под ним. АндреюСтепановичу хотелось плюнуть сверху, метко, как дети. Но он громко,выразительно кашлянул в гулкой лестнице и стал спускаться, торопливо,деловито. Внизу никого не было. Андрей Степанович вышел и сердито глянул водну сторону - раз! и в другую - два! Но в обе стороны - пусто.

Мелкий дождь сеял вслепую, без надежды.

- Извозчик! - крепким голосом крикнул Тиктин прямо в улицу. И вдалилениво стукнули колеса. Андрей Степанович твердым шагом перешел тротуар истал на обочине. Улица щурилась в мелком дожде. Мокрую клячу подстегивализвозчик.

- В Думу! Полтинник.

Извозчик задергал вожжами, зачмокал. Лошадь не брала. Извозчик стегал,лошадь лениво дрыгала на месте, будто представляла, что едет.

- Да гони! - крикнул Тиктин и вдруг глянул на окна, - может быть,смотрит она - это уже смешно прямо!

Андрей Степанович встал с пролетки и размашистым шагом пошел вверх поулице. "Опоздаю! Скандал!"

Андрей Степанович надбавлял шагу. Он слышал, как сзади трещалапролетка - извозчик вскачь догонял.

- К черту! - крикнул Андрей Степанович и злыми ногами топал по мокройпанели. - К черту! - и размашистей разворачивал вбок палку. АндрейСтепанович никогда в глаза не видал этого генерал-губернатора. Генералкакой-нибудь. - И к черту, что генерал! Вообще, черт знает что такое!Кирпичом, действительно! Скажу. - И Андрей Степанович полной грудью набралвоздуху, и воздух камнем встал в груди, и в нем все слова - вот это искажу. И Андрей Степанович вот тут в груди чувствовал все слова сразу.

Шпоры

АНДРЕЙ Степанович, запыхавшись, подходил к стеклянным дверям Думы.Решительным махом распахнул дверь. Депутация одевалась, швейцар из-забарьера подавал пальто. Две керосиновые лампы стояли на барьере - тусклопоблескивал хрусталь на электрической люстре, и тускло шуршали голоса.

- А мы думали, - услышал сдавленный шепот Андрей Степанович.

- Так идем! - громко на весь вестибюль сказал Тиктин, как скомандовал,он держал еще ручку двери. Глянули швейцар на голос - на вытянутых рукахпальто. Городской голова вздернул толстые плечи и голову набок.

- Все, кажется? - сказал он осторожным голосом, как будто спали всоседней комнате или стоял покойник. - Все пятнадцать? - оглядывалполутемный вестибюль голова.

- Не рано? Ведь тут через площадь всего, - спросил тугим голосом серыйстарик в очках и сейчас же достал платок, cтал сморкаться старательно.Многие полезли за часами, подносили к лампам.

- Я предлагаю, - общественным голосом начал Тиктин, но в это времячасы на Думе ударили железным стуком.

- Неудобно опаздывать, господа, - упрекающим тоном сказал голова,легким говором, будто шли с визитом.

- Идем! - ударил голосом Тиктин и рванул дверь.

Он шагал впереди. Городской голова, семеня, нагнал его.

- Мы тут посовещались, - он наклонился к самому уху Тиктина, - вас тутвсе ждали, говорить постановили мне

Андрей Степанович мрачно и решительно кивнул головой.

- Формулировку и кратко вполне, - продолжал голова и заглянул в лицоТиктину, - кратко, но с достоинством и твердо.

- Ну, формулировка, формулировка? - и Андрей Степанович шагал всебыстрее.

- Разойдитесь, господа, - вдруг услыхал он сзади.

Городской голова круто повернулся и бегом поспешил назад. АндрейСтепанович остановился, глядел вслед. Он разглядел около темной кучкигласных серую шинель. Медленно ступая, Тиктин приближался на гомон голосов.

- А все равно, куда угодно, что за хождения... толпой! - кричалквартальный.

- Я городской голова.

И городской голова быстро расстегивал пальто, откуда засветлела цепь.

- А я еще раз прошу, - крикнул квартальный в лицо голове, - невмешивайтесь в распоряжения полиции.

- Ваша фамилия! - крикнул Тиктин и вплотную надвинулся наквартального. В темноте вблизи Тиктин узнал - тот самый, что обыскивал, иТиктин нахмуренными глазами уперся ему в лицо.

- Никаких фамилий, а разойдись по два! - квартальный обернулся к кучкегласных. - Проходи по два!

Трое городовых напирали, разделяли, выставляли черные твердые рукава.

- Сполняйте распоряженье, - говорил городовой, оттирал АндреяСтепановича, - а то усех в участок.

- Господа, надо подчиниться, - громко сказал голова. - Раз такойпорядок...

Уже три пары спешно шагали через площадь. На той стороне через дождьярко светили двери дворца командующего войсками. Городской голова подхватилпод руку Андрея Степановича.

- Фамилию ему надо, - услыхал вдогонку Андрей Степанович, - на дуель,что ли, вызвать.

Андрей Степанович резко повернулся; городской голова что есть силыприжал его руку, тянул вперед.

- Да бросьте, бросьте!

- Болван! - крикнул Тиктин на всю площадь. Спешные шаги послышались изтемноты. Тиктин упирался, но городской голова почти бегом тащил его черезплощадь. Вот два часовых у будок, жандарм распахнул дверь. Короткий свистокостался за дверью.

Чинный ковер на мраморных ступеньках; тихо шептались гласные увешалки, учтиво позвякивали шпоры; полевые жандармы вежливо снимали пальто,брали из рук шляпы, зонты.

Канделябры горели полным светом. Белая лестница упиралась в огромноезеркало и расходилась тонно на два марша, как руки в пригласительном жесте.

Старик-лакей в ливрейном фраке стоял перед зеркалом и беглым взглядомсмотрел сверху на сюртуки.

- Доложить, что из городской Думы! - произнес вверх жандарм.

Лакей, не спеша, повернулся. Гласные оправляли сюртуки, лазили вкарманы и ничего не вынимали. Как будто пробуя походку, подходили боком кзеркалу, проводили по волосам. Андрей Степанович смело шагал из конца вконец по мраморным плиткам, он глядел в пол, сосредоточенно нахмурясь.

Жандармы недвижно стояли на своих местах вдоль стен вестибюля.

Так прошло пять минут.

Старик уж перестал протирать платком очки. Он последний раз,прищурясь, просмотрел стекла на свет. Лакей не возвращался.

- А как же, голубчик, у вас электричество? - вполголоса спросилжандарма голова.

Жандарм шептал, никто не слышал ответа, городской голова одобрительнокивал головой.

- Ого, ну да, своя военная станция, резонно, резонно. Гласныепотихоньку обступили городского голову.

- Ну да, - слышно говорил голова, - совершенно самостоятельнаястанция.

Андрей Степанович вдруг остановился среди вестибюля, вынул часы икинул лицом, где стоял голова.

Голова поднял плечи.

- Я думаю, - громко сказал Тиктин, - можно послать справиться. Можетбыть, мы напрасно ждем, - и Тиктин стукнул оборотом руки по часам.

Голова сделал скорбную гримасу. Тиктин отвернулся и снова зашагал.

- Просят! - сказал сверху старик, сказал так, как выкликают номер.Никто сразу не понял. Гласные стали осторожно подыматься по лестнице. Лакейжестом указал направо

Растянутой группой стали гласные в зале. Три лампы в люстре слабоосвещали высокие стены и военные портреты в широком золоте. Городскойголова поправил на груди цепь, кашлянул, готовил голос. Скорбное, серьезноелицо голова установил в дверь; оттуда ждали выхода. Все молчали. И вдругнасторожились на легкий звон: шпоры! Звон приближался. Депутаты задвигались- смотрели на дверь. Молодой офицер сделал два легких шага по паркету ишаркнул, кивнул корпусом, улыбнулся:

- Его высокопревосходительство просил вас минутку подождать, господа.- Он обвел улыбкой гласных и прошел через залу вон. - Присядьте, - кивнулон вполоборота с порога. Никто не шевелился. Шпоры растаяли. Стал слышен заокнами простой уличный треск пролеток из-за высоких белых штор.

- Я предлагаю... - тихо, но твердо сказал Тиктин, все опасливооглянулись в его сторону, - через пять минут всем уйти отсюда. Сейчас безпяти минут семь. - И слышно было, как брякнули ногти по стеклу циферблата.

Легкий шепот дунул среди гласных.

- Во всяком случае я ухожу отсюда ровно через пять...

Но в этот момент твердые каблуки стали слышны с тупым звяком шпор. И втот же миг деловой походкой вошел генерал. Он смотрел с высокого роста,чуть закинув голову.

Его еще не успели рассмотреть.

- Генерал Миллер. Чем могу служить? - уж сказал, будто хлопнулладонью, генерал. Он стоял, отставив ногу, как будто спешил дальше. - Ну-с!- и он чуть вздернул седыми усами.

Гласные молчали. Голова глядел в генеральские блеклые глаза, слегкаприщуренные.

Голова сделал шаг вперед:

- Ваше высокопревосходительство! Генерал глядел нетерпеливым лицом.

- Мы все, городская Дума, были глубоко потрясены событием, то естьслучаем, имевшим место перед университетом...

- Это со студентами? - нетерпеливо перебил генерал, чуть дернул лицомвперед.

- Да! - всем воздухом выдохнул голова и поднял голову. - Мы...

- А вы бы лучше, - перебил генерал, - чем вот отнимать у меня время напредставления разные, вот этак бы всей гурьбой пошли б к вашим студентам,да их бы вот убедили депутацией вашей, - и генерал провел ладонью, каксрезал всех, - депутацией вашей! Не устраивать стада на улицах и не оратьвсякой пошлости! А заниматься своим делом! Честь имею кланяться! И генерал,не кивнув, повернулся и вышел, топая по паркету, и брякали шпоры, будто оншел по железу.

Геник

ВСЕВОЛОД Иванович спал в столовой. Укрылся старым халатом, уронил напол старую газету. Снились склизкие черви, большие, толстые, саженные, вруку толщиной, с головами. Черви подползали, выискивали голое место,присасывались беззубыми челюстями к телу, у рукава, в запястье. ВсеволодИванович хватал, отрывал. Но черви рвались, а голова оставалась, чавкала исмотрела умными глазками, и больше всасывалась, и еще, еще ползло большерозовых, толстых, склизких, и они живо переглядывались и хватали, гдепопало, за ухом, в шею, и Всеволод Иванович рвал, и весь в головах, иголовы чавкали, перехватывали все глубже, глубже, и никого нет кругом, иновые все ползут, ползут. Всеволод Иванович хочет крикнуть, но за щеку уждержит голова и жадничает, чмокает, сосет. И вдруг стук. Всеволод Ивановичсразу очнулся - стучало по мосткам за окном на улице. И голоса. ВсеволодИванович сразу вскочил. Под окном топала лошадь, верховой кричал:

- Гони в кучу! - гулко у самого стекла. Загораживал, не видно улицы.Всеволод Иванович бросился к другому окну, прижался к стеклу. Толпа людейчавкала ногами по грязи, и крики:

- Куда! Куда! Пошел! Пошел!

И людской гул рокотом стоял в улице, и как с испугу вздрагивалистекла.

Всеволод Иванович бросился в сени, сунул ноги в калоши и, как был,кинулся во двор. Пес оголтело лаял на цепи - ничего не слышно, и ВсеволодИванович махал в темноте на пса, привычной рукой отдернул задвижку. Ветердернул, распахнул калитку. Густая толпа шла серединой улицы. Городовойпробежал мимо по мосткам. С револьвером, кажется, что-то руку вперед тычет.

- В кучу, в кучу все! - кричал городовой. - На запор! - вдруг в самоеухо крикнул, и Всеволод Иванович увидал - прикладом на него занесся. - Кройна запор!

Всеволод Иванович отскочил во двор.

- Крой! Растуды твою бабушку!

Ветер резал прямо в ворота, Всеволод Иванович напирал на калитку.Вдруг кто-то мигом комком рванулся в щель, кинулся пес на цепи. ВсеволодИванович с напору хлопнул калиткой и дернул задвижку.

Кто-то схватил Всеволода Ивановича за рукав, меленько, цепко.

Всеволод Иванович вздрогнул, дернулся.

- Я, я! Тайка!

Не узнал в темноте, еле расслышал за лаем, за гомоном ВсеволодИванович.

- Накинь, накинь, - кричала Тайка и со своих плеч пялила на отцашубейку, мохнатый воротник.

- Да цыц! Цыц! - кричал Всеволод Иванович на пса. Подбежал,замахнулся. Пес залез в будку. И уж дальше стали слышны крики.

- Эй, куда! Назад! - и глуше рокот.

- Видал, видал? - запыхавшись, шептала Тайка и тыкала белой рукой вниз калитки.

- Ну? - сказал Всеволод Иванович глухо. - Ну и что ж... кто-то...

- Боюсь! - и Тайка схватила отца за руку.

- Да нет уж его, - говорил старик, - нету, нету! Уж через забор, череззады... ушел уж... когда ему тут, - и дрожал голос, от холода, от ветра,что ли.

- Берем Полкана, посмотрим, берем, скорей, ей-богу, - торопила,дергала Тайка. Она дрожала, белая в ночной кофточке.

Во всех дворах заливались собаки. Полкан снова лаял и рвался на цепи.

- Туда, туда рвется, - Тайка махала в темноте рукой.

- Ну и ладно! - кричал ей в ухо Всеволод Иванович.

- Что? - кричала Тайка.

- Да не ори! - дернул ее за плечо Всеволод Иванович, и шубейка слетелас плеч. - Да ну тебя!

Стук раздался в калитку. Тайка больно схватила отца за локоть.

Отец ступил к воротам.

- Это я! Что у вас? Я, Израильсон.

Тайка отдернула задвижку, ее чуть не повалило калиткой. Израильсондержался за шляпу, его внесло ветром.

- Я тоже вышел. Слышу - у вас крик. В чем дело? Все в порядке? Не вижукто? Закрывайте, какой сквозняк! Израильсон взялся за калитку.

- Да цыц на тебя! - крикнул он собаке. - Вы же простудитесь, идитедомой! Идите, - он толкал Тайку в белую спину. - Вы знаете, на Ямской весьнарод арестовали. Прямо-таки весь. Это вот погнали. Очень просто.

- Сейчас кто-то, - говорила Тайка, у нее тряслись зубы и дробновыбивались слова, - к нам... в калитку...

- Тсс! - сделал Израильсон. - Тихо, тихо! - и он в темноте неловкозакрыл ладонью рот Тае. - Тихо!

- Боится, дура! - сказал Всеволод Иванович.

- Я спать не буду, ей-богу! - Тайка вся дергалась от холода.

- А глупости, если он тут, так я вам его попрошу уйти, - и он зашагалв темноту. Всеволод Иванович видел, как белая Тайкина спина промаячиласледом, он нагнулся, стал шарить в грязи упавшую шубку.

- Идите в комнату, - кричал против ветра Израильсон. - Вы схватите, язнаю, чего.

- Я боюсь! - и Тайка бегом нагнала Израильсона. - Боюсь, боюсь, -Тайка поймала рукав, тянула вниз, и бились от холода руки.

- Ну, идите в комнаты. - Израильсон остановился. Пальто трепало наветру.

Тайка прижималась лбом к плечу.

- Боюсь! Боюсь!

- Ну, я вас заведу домой.

- Нет, нет! Боюсь! - и она прижалась к Израилю.

- Это же глупости, честное слово! - кричал Израиль, он прижимал кголове котелок.

- Идем, идем! - толкала Тайка. - Ой, он там, там, - и она махала втемноту белым рукавом.

Израиль шел в угол двора, в темноту, наугад. Он боялся наступить Тайкена ноги, сбивался с шагу в грязи двора.

- Сарай открытый? - спросил Израиль; он наклонился к Тайкиной голове,и ветер путал у него на лице Тайкины волосы. - Да? Так где же двери?

Тайка тряслась и молчала и тянула Израиля куда-то вправо. Пахлохлевом, теплом. И слышно было, как стонали на ветру ворота. Израиль вытянулруку вперед. Тайкины руки тряско цеплялись - вот тут проход, вот нашарилдоски.

Сразу не стало ветра.

- Эй, слушайте! Товарищ! - вполголоса сказал Израиль. - Ей-богу! Я негородовой. Городовые ушли! Вы можете уходить себе спокойно! Товарищ!

Тайка совсем прижалась к Израилю. На миг затихла. Ждала. И сновазадрожала, слышно было, как лязгали зубы.

- Слушайте, это же черт знает что! - Израиль выдернул руку, он возилсяв темноте. Тайка понимала - снимал пальто.

- Не надо, не надо, - шептала Тайка, хоть сама не слышала за погодойсвоих слов.

Израиль натягивал ей на плечи свое пальто.

Тайка молча отстраняла, она искала в темноте, как надеть скорей,скорей прикрыть Израиля.

- Ну что мы будем драться! - сказал громко Израиль. - Так пустьвдвоем. - Он накинул на плечи пальто и взял себе под руку Тайку. Тайкаобхватила Израиля за спину, вся втиснулась ему в бок, прижалась головой кгруди - перестала дрожать.

- Ну! Товарищ! Так как же будет? - крикнул Израиль в темноту сарая. -Так как же будет? Вот барышня боится, аж вся трусится, а вы нас боитесь.Что?

Слышно было, как шершаво терлась о стойло корова.

- А где еще он может быть? - наклонился Израиль к Тае. Тайка со всейсилы прижалась к Израилю, она сжимала его рукой и говорила:

- Вот, вот!

- Слушайте, бросьте! - говорил Израиль. - Идем, где еще.

- Не надо, не надо, не надо! - повторяла Тая. - Не уходи! Не надо!Хороший какой!

И вдруг Тая заплакала. Израиль слышал, как всхлипывает, дергаетсягрудь.

- Я ведь... люблю же... тебя! Люблю!.. люблю! - и она дергала Израиляза полы пиджака, рвала как попало.

- Тихо, тихо! - говорил Израиль. Пальто сползало, падало вниз.

- Ай! Что я говорю! - вдруг крикнула Тая, она бросилась прочь,ударилась гулко о доски, зашуршала вдоль стены, и стало тихо в сарае.

Израиль слышал, как зудили железными петлями, скрипели ворота. Ондвинулся. Пальто под ногами. Израиль поднял, натянул в рукава.

- А черт знает что! Выходит глупость, - он запахнулся, поднялворотник.

Проход в ворота мутнел синим светом. Израиль досадливо шагнул наружу,и ветер как поджидал - вмиг сбил ударом котелок, и он исчез в провальнойтемноте двора. Израиль громко выругался по-еврейски. Он зашагал по грязинаугад к воротам. Собака лаяла, дергала цепью. Израиль видел, как открылисьсветлым квадратом двери, и мутный силуэт старика в дверях.

- Нашли? - кричал Всеволод Иванович через двор.

- Потерял! - крикнул Израиль, подходя. - Шляпу потерял, и черт с ней исо шляпой. Вы, пожалуйста, ничего не думайте, а я вам завтра скажу. -Израиль шел мимо собаки - значит к воротам. Он не слышал сквозь ветер,сквозь собачий лай, как Всеволод Иванович топал по ступенькам. Израильбыстро нашарил задвижку, он с силой притянул за собой калитку, спустилщеколду.

- Ей-богу, черт знает что! - говорил Израиль и шагал как попало втемноте по дырявым мосткам.

Было холодно в комнате. Израиль натянул пальто поверх одеяла, дышал вовсю мочь, укрывшись с головой.

- А ну его к черту раз! - говорил Израиль. - И два! и три!.. и семь! исто семь! - Он поджал коленки к подбородку и вдруг почувствовал, что боялсяударить коленкой голову, ее голову, что чувствовалась здесь, где онаприжалась, втиралась лбом.

- А, долой, долой! - шептал под одеялом Израиль и почистил, сбил рукойу груди, как стряхивают пыль.

"Плачет теперь там! - думал Израиль. - И не надо, чтоб больше видеть".Израиль крепко закрыл глаза и вытянулся - ногами в холодную простыню,вытянулся, и сейчас же Тайка пристала во всю длину, как вжималась в сарае.Израиль перевернулся на другой бок и свернулся клубком.

Ветер свистел в чердаке над потолком. Как будто держал одну ноту, адругие ходили возле, то выше, то ниже, извивались, оплетали основной тон.Израиль засыпал, и в ровное дыхание входили звуки, и вот поднялись, сталина восьмушку и ринулись все сразу в аккорд, флейта ходит, как молния потучам, и взнесся и затрепетал звук в выси. Израиль во сне прижал голову кподушке, и вот щека и слезы и ветер, и вот назад покатилось, и темнотаснова в глухих басах, и снова, как ветром, дунуло в угли - пробежалоарпеджио флейты - мелькнуло, ожгло - и новое пронеслось и взвилось, идержатся в высоте трельки, как жаворонок крылами - стало в небе - и внизужарким полем гудит оркестр, ходит волнами, а флейта трепещет, дрожит -белыми руками и треплет, треплет за пиджак и все ниже, ниже и плачет. Икакая голова маленькая и круглая, как шарик, и волосы, как паутина.

И голова прижалась, и оборвалась музыка, и крепче, крепче жал Израильголову к подушке.

Израиль проснулся. Проснулся вдруг - ветер жал в стекла, все бездождя, злой, обиженный. Стукал в железо на крыше. Белесый свет, казалось,вздрагивал и бился на вещах. Карманные часы стали на половине четвертого,не знали, что делать. Израиль чувствовал на щеке чужую теплоту и гладилсебя по небритой скуле. Нашарил карман в па��ьто, коробочку, две папироски.Теплым рукавом заколыхался дым.

- Ффа! - раздул дым Израиль, левой рукой он прижимал пальто к груди ивсе крепче, крепче. - А! - вдруг вскочил Израиль. - Надо прямо утром,сейчас туда и найти этот котелок и шабаш! Геник! - сказал Израиль, и ногиуж на холодном полу. - А, глупости. - Израиль мельком глянул на карточку,но родители еще не проснулись. Они сонно глядели в полутьме с портрета -оба рядом.

Израиль без шапки вышел на улицу. Ветер раздувал утренний свет междомов.

В улице было пусто, и мостки стукали ворчливо под ногами. Израильбыстро зашагал, натопорщил воротник выше ушей. Он не глядел, шел мимо оконВавичей. И вдруг оглянулся на стук.

В окне маячило белое, и только рукав с кружевом виден был у стекла.

Израиль затряс головой.

- Долой, долой! - сказал он, и вдруг вся теплота ночи прижалась кнему, и руки и за спиной и тут на рукаве, и бортик пиджака - сто рукобцепили его - маленькие и в трепете.

"Назад!" - скомандовал в уме Израиль. Он сделал с разгона два шага,стал поворачивать, но щелкнула щеколда у ворот впереди, и Тайка в шубейкена один рукав вышагнула из калитки. Она на ходу все хотела надеть шубейку врукава, не попадала и улыбалась полуулыбкой, подбежала, схватила за руку,как свое, как будто угадала, и все не раскрывала улыбки, она вела за рукуИзраиля к себе в ворота, лишь раз оглянулась, все тоже молча, будтоуговорились, - вела теплой, спокойной рукой.

- Я беру мой котелок, - говорил Израиль, переступая высокий порогкалитки. - Он там где-то. - Израиль не глядел на Тайку, смотрел в конецдвора. - Слушайте, что вы хотите? Это глупости, это же не надо в концеконцов. Нет, я же вам говорил, ей-богу, их бин а ид. Знаете, что это? -быстро говорил Израиль, не глядя на Тайку. - Знаете, что их бин а ид? Этозначит, я - еврей. Ну? Так что может быть?

Он быстро шел впереди Тайки - вон он, котелок, прижат к забору.Израиль пробежал по грязи, схватил и обтер поля рукавом. Он быстро наделкотелок, повернулся и глядел сердито на Тайку. Она стояла в трех шагах, вшубке внакидку поверх ночной кофточки, белой юбки. Она держалась накреструками за борта шубки и, задохнувшись, глядела на Израиля в котелке.

- Ну вот, - сказал Израиль, - и довольно и больше не надо. - Он затрясголовой. - Не надо! - он поднял палец, подержал секунду и вдруг зашагалбольшими шагами прямо к воротам.

- Нашел он свою шляпу-то? - кричал Всеволод Иванович. Тайка неотвечала. Он слышал, как она прошла в свою комнату.

- Что там? - услыхал Всеволод Иванович голос старухи.

- Ничего! - крикнул Всеволод Иванович хриплым невыспанным голосом изакашлялся. Встал, кашляя, всунул ноги в туфли и пошел отплеваться в кухню.

- Фу, дьявол! - говорил Всеволод Иванович. - Иду, иду! - крикнул он вдвери, зная, что, наверно, зовет жена. - Да котелок он свой вчера... ветромсдуло, - Всеволод Иванович не мог отдышаться.

- Открой шторы! Открой, ничего, что рано, - говорила старуха. Онавглядывалась при свете в лицо мужа. - А что случилось, что? - И старухасилилась приподняться на локоть. Она мигала, морщилась на свет и здоровойрукой прикрывала глаза. - Сева, Сева, говори.

- Да не знаю, нашел он или нет, - Всеволод Иванович стал поднимать сполу бумажку у самого порога, - не знаю, Тайку спроси, черт его, - иВсеволод Иванович зашлепал из комнаты.

- Сева! - крикнула старуха.

- Ну, - остановился Всеволод Иванович в дверях, - не знаю, не знаю, -замахал рукой, сморщился.

- Тая! Тая! - кричала старуха, и казалось, вот кончится голос.

- Да иди ты, мать зовет, не слышишь, - крикнул Всеволод Иванович вТайкину дверь.

Тайка вышла, быстро, как будто далеко еще идти, с шубейкой на плечах.Всеволод Иванович не узнал, будто не она, чужие глаза - как прохожая какая!Он глядел вслед дочери. Тайка быстро прошла к старухе. Она стала посредикомнаты, держась за шубейку. Всеволод Иванович прислушивался: обе молчали.В доме стало тихо, совсем по-ночному, будто никто не вставал, и во снестоит Тайка в шубе.

Всеволод Иванович ждал - нет, и шепота нет, и боком глаза видел, чтоне движется Тайка. Всеволод Иванович глянул тайком на окна: казалось, чтопотемнело, что назад пошел рассвет. Он снова скосил глаза на Тайку, и времякак будто не шло - Тайка стояла.

Всеволоду Ивановичу не видно было жены: что она? Молчит и смотрит,Тайку разглядывает? Слов ищет? Какие же тут слова? Находят они, бабы, словакакие-то, находят!

Всеволод Иванович ждал недвижно в неловкой позе.

- Тайка! - вдруг зашептала старуха. Всеволод Иванович дышать перестал.- Помяни мое слово - придет. Сам придет. Верно!

Секунду еще стояла Тайка, как неживая, и вдруг дернулась к старухе, сшумом откатился стул. Всеволод Иванович быстро зашлепал туфлями вон - бабы,у них свое, пошли, выдохну-лись слова! Всеволод Иванович возился, топталсяв холодной кухне, брался за самовар, сунул полено в холодную плиту и шарилна полках. Луку - головка - подержал, повертел и сунул в карман. Поплакать,что ли, пока один?

"Реноме"

- ВИТЕНЬКА, Витенька, ты же две ночи не спал! - Груня раздувала воздухшироким капотом, носилась по коридору.

Вавич мигал в прихожей набрякшими веками, вешал шашку, шаркалраззудевшими ногами.

- Покажу тебе, барин какой! - ворчал хриплым голосом Виктор. - Приисполнении - болван!.. Репа с бородой!.. Стрелять такую сволочь: привоенном положении...

- Ешь, ешь скорей и ложись! - кричала Груня из столовой - бойкобрякали тарелки.

Вавич тяжелыми ногами, насупившись, входил и злым глазом глядел наГруню и говорил:

- Сссволочь... какая!

- Ты это на кого это? - И стала рука с ножиком у Груни, и масло с ножаударилось о скатерть.

- А! - махнул Виктор рукой. - Дурак один с бородой.

- Обидел? - Груня подняла брови.

- Стрелять!.. - и Виктор дербанул с размаху кулаком в стол - вдруг,срыву. Ахнула посуда. - Да ну, к черту! - и Виктор сел, упер обе руки ввиски и закрыл глаза над столом.

- Пей скорей и ложись, ложись ты, Витя. - Виктор мотал головой.Кофейным паром стало обвевать лицо, и сон стал греть голову.

- Ешь, ешь, - говорила Груня, трепала за плечо.

- Грунечка! - вслепую Виктор поймал Грунину руку, потащил к губам. -Грачек, знаешь, тоже... я ему: ах ты, говорю, болван! Он чуть не в драку,мерзавец... А полицмейстерша... - Вавич почувствовал, как мигнули мозги впровал... - а полицмейстерша: цыц!

- Потом, потом! - слышал сквозь сон Виктор. - Да пей же, простынет.Ой, простыни-то! - и Груня вдруг дернулась, задела стул Викторов и выбежалаиз комнаты.

- Фу, - набрал воздуху Виктор. Он тяжелой рукой стал мешать в стакане.Покачивал головой и шепотом твердил матерные слова как молитву. - Сохрани ипомилуй! - кончил Виктор и думал о бомбе.

Он слышал, как в спальне Груня орудовала свежими простынями.

Виктор сонно жевал, хлебал горячий кофе мелкими укусами.

- Сохрани, черт возьми, и помилуй! - шептал Виктор. И вздрогнул:резанул, как хлестнул, звонок в передней. - Фу ты! Кого это черт несет? -Виктор встрепенулся, отряс голову.

- Здесь, пожалуйте! - услышал Фроськин говорок и ухом поймал, чтостукнула шашка о косяк.

- Кто? - хрипло гаркнул на всю квартиру Вавич.

- Герой, герой, чего орешь? - голосок теноровый, - что за черт? Викторвстал, и на щеке все еще кофейный пар гладил.

- Зазнался, не узнал, - и Сеньковский шел прямо в столовую, отдернулстул от стола и сел.

- Витя, Витя! - звала из спальни Груня. - А это, кто это такая? -Груня держала в руке портрет, что отобрал при обыске Виктор. - А?Хорошенькая какая, страсть хорошенькая! А? - И Груня, приоткрыв рот,глядела на Виктора.

- Самая язва, - ткнул ногтем Виктор в Танино лицо, - это... это вжандармское. Жидовка одна. Положи.

Сеньковский сидел уже боком к столу, дымил толстой папиросой. Оченьтолстой, каких не видел Виктор.

- Это что? - и Виктор ткнул пальцем в папиросу, пепел свалился наснежную скатерть. Виктор собирал дух, чтоб дунуть, сдуть пепел, аСеньковский уж повернулся и размазал рукавом.

- Это все у нас - "Реноме", Грачек тоже эти самые. У тебя рюмканайдется? - Сеньковский вертел головой, осматривал стол. - В буфете? Я самдостану, сиди, сиди! - Сеньковский с шумом встал, открывал одну за другойдверцы буфета. - Вот! - Он выхватил графин. Буфет стоял с разинутым ртом. -Ничего, я в стакан, не вставай, - и Сеньковский налил полстакана водки. -Да! Ты знаешь, чего я пришел?

Виктор сонно хмурился в дверцы буфета и качал головой.

- А черт тебя знает.

- Дурак! Грачек тебя к нам зовет. Чтоб переходил в Соборный участок.

Виктор перевел трудные глаза на Сеньковского, щурил тяжелые веки.

- Сукин ты сын, да ты понимаешь, что я тебе говорю? - Сеньковскийдернул Виктора за обшлаг. - Да не кури ты этой дряни, - Сеньковский вырвалу Вавича из пальцев "молочную" папиросу, швырнул на лаковый пол, растерподошвой. Он совал тяжелый серебряный портсигар с тол��тыми папиросами. -Идиот! - чуть не кричал Сеньковский, и глаза совсем раскрылись, и будто отних и громко на всю квартиру: - Тебе же, прохвосту, прямо в пазуху счастьекатит, дубина. Сейчас, знаешь, время? Где ваш пристав, борода-то ваша? Кчертям! - Сеньковский отмахнул ладонью в воздухе. - Помощник теперьприставом! - Сеньковский стукнул ладонью об стол, как доской хлопнул.

Сзади в открытых дверях стояла Груня. Она с внимательным испугомглядела на стол, на спину Сеньковского. Виктор досадливо мотнул вбокголовой.

- Кто там? - оглянулся Сеньковский. Груни уже не было.

- Да жена это, - сказал Вавич.

- А! - пустил дым Сеньковский. - Ну, так дурак ты будешь, если будешьпреть тут в Московском да жидовок с водкой за подол хватать. С бакалейщиковживешь? Да? Ну и олух.

- Надо подумать... - и Виктор кивнул бровями.

- Подумать! - передразнил Сеньковский. - Заважничал? Балда ты! Завтра,завтра, говорю тебе, еще четыре бомбы будут, и никто тебя к чертям невспомнит. Ты чего смотришь? Чего я хлопочу, скажешь? - Сеньковский вдругсощурил глаза на Виктора, замолчал. - Есть интересик! - сказал раздельно и,не отводя взгляда, допил стакан, нащупал на столе хлеб, отломил. Жевал иглядел на Виктора.

Виктор опустил глаза в скатерть и, выпятив губы, тянул из папиросы.

- Ну, идет? - через минуту сказал Сеньковский.

- А чего делать? - сказал Виктор, все глядя вниз.

- Что надо. Что все. Ты думаешь, на дожде вымок, так дело сделал?Выучим, брат.

Виктор попробовал взглянуть на Сеньковского, но обвел взглядом мимо.Буфет глядел открытым пузом, и серело прямо в глаза пятно на скатерти,ложечка с варенья упала и лежала затылком в красной лужице; толстый дым шелвверх от папиросы Сеньковского, резал лицо его пополам. Вавич молчал. Груняне шла.

- Ну, коли хочешь, так форси и дуй тут рожи всякие. - Сеньковскийвстал. - Да! А я б тебе еще кое-что сказал бы, штучку одну! Да! - иСеньковский прищелкнул языком. - Так, значит, сказать, что, мол, малую ценудают и отказываешься? Так? Помощником полицмейстера, что ли?

- Да я не говорю вовсе, что цену, - и Виктор тоже встал, - и зачемцену! К чертям собачьим! Никакую цену, и я не говорю помощником.

- А что ты говоришь?

- Да мне ко всем чертям! Все равно! - Виктор уже кричал. - Я ни на чтоне напрашиваюсь! Да! И ни от чего не отказываюсь. Понял? Сам ты болван.

- А не отказываешься, так я так и скажу. Чего орать-то? Петух и всамом деле.

- Что? - гаркнул Виктор, и мутно стало в голове от крови. Он присунуллицо вплотную к Сеньковскому, а сжатый кулак дрожал на отлете.

И губами, одними тоненькими губами Сеньковский сказал:

- Она-то и сказала, чтоб ты приходил завтра в двенадцать ровно, - ивсе улыбался и чего-то кивал подбородком за спину Вавичу.

Виктор круто оглянулся. Груня стояла сзади, с белым лицом, и в самыеглаза в раскрытые кинулся взглядом Виктор.

- Ну а я пошел, пошел, - и Виктор не слышал, как прошагал Сеньковский.

- Я кричу "Витя! Витя", ты не слышишь ничего. Что это ты его бить?Витенька? Что он тебе говорил это? - Груня держала Виктора за плечи.

Виктор дышал, грудь не находила ходу, сердце стукало во все тело.

- Что он это говорил? - Груня глядела Виктору в самые зрачки.

- А, не надо! - Виктор нахмурился, дернулся и заспешил к себе вкомнату. Задел, опрокинул кресло.

Виктор сел на кровать, как упал. Стал стягивать сапог, тянул рукой,бил в задок ногой. Сапог чуть сполз и вихлялся, и Виктор без толку созлобой бил им об пол:

- Тоже болван! Болван! Болван!

- Витя, Витя, дай я, - Груня присела на пол. Виктор будто не замечал,а сильней еще хлопал сапогом по полу. - Фрося, Фрося! - кричала в коридорГруня.

Фроська бегом вбежала и любопытными глазами глядела то на Виктора, тона Груню.

- Чего содом поднимать? - крикнул Виктор и сморщил лицо, глядел в полмежду Фроськой и Груней. - Ну? Так и оставьте в покое! Нельзя сапога снять,чтоб хай в квартире не подняли. Ну, чего стоите?

Груня тихонько вышла, прикрыла тихо дверь. Виктор, не раздеваясь, вполуснятом сапоге лег на оправленное одеяло, на отвернутый белый уголок.Горько, как от дыму, было в груди.

- К чертям собачьим! - сказал Виктор вслух. И пустым жерновомзавертелась голова. - Болваны, - шептал Виктор. - "Реноме" и болваны...все.

Подушка

КОЛЯ пил чай. И когда мама отворачивалась, глядел на нее украдкойвверх и старался без шума тянуть с блюдца чай. У мамы глаза красные, и всеравно, о чем ни заговори, плачет. Потом остановятся глаза, на окно глядит,как ничего не видит, рот приоткрыт, и перекрестится.

- Мне один мальчик говорил, - начал Коля и нарочно набил рот хлебом,чтоб проще вышло, - он в нашем классе. Так его папу тоже, - Коля нагнулся кблюдцу, отхлебнул, - ждали аж два дня. Потом пришел поздно-поздно вечером.- Коля отвернулся в окно. - Заседали, говорит... Потом... - Коля взял новыйкусок хлеба. - Потом, говорит, дайте мне чаю скорей, выпил аж пять стаканови сразу спать. И как стал спать... - Коля совсем забил рот хлебом и припалк блюдцу.

Мама всхлипнула и вышла. Коля вскинулся, глядел ей вслед. Вскочил. Вспальне мама плакала, вся уткнулась в подушку.

- Ей-богу! - говорил Коля. - Вот ей же богу. И чего ему врать.Охременко такой. Хороший такой. Мамочка! Но мама не отрывала головы и всядергалась.

- Ну мамочка! Ну милая! - Коля хотел раскопать в подушке мамино лицо,но мама утыкалась глубже и глубже, как будто хотела закопаться насовсемнасмерть.

- Ну, я побегу сейчас, сейчас. Они все там заседают, и прямо я зайцемпрорвусь. Ей-богу! - кричал Коля на бегу. Он сорвал с вешалки шинель,бросился вон и выбежал в ворота.

Коля не знал, где заседают. Сторож в почтамте один, Алексей, он вотговорил еще вчера, что все еще заседают. А папа не ночевал. Коля то шел, топодбегал - скорей, скорей к почтамту, к Алексею. Прохожих было мало, хорошобыло бежать. Потом пошло гуще, Коля толкал сам не видя кого - больших. Онсвернул за угол - вон он, почтамт с тройным крыльцом. Народ густо толпилсяна перекрестке, Коля юрко пробивался, запыхавшись, - мама с подушкой стоялав голове и все глубже, глубже зарывалась. И вдруг совсем свободно, пустаямостовая перед почтамтом.

Коля пустился отчаянными ногами.

- Эй! Стой! Куда! - и свисток.

Коля бежал. У тройного крыльца стояли три солдата с ружьями. Одиншагнул, чтоб не дать Коле ходу, и мотал головой:

- Прочь!

А сзади коротко свистали, кто-то шел. Коля оглянулся. Полицейский,околоточный идет к нему сзади. Близко совсем. Коля стал, оглянулся, там наперекрестке, как обрубленная, стояла толпа, шевелилась, гудела, и черныешинели городовых впереди.

- Стой! Тебе чего? Чего надо? Чего бежал? - Надзиратель уцепил Колю заплечо, замял шинель в руку.

- Письмо... - сказал Коля и проглотил слюну, - сдать...

- Какое? А ну давай, - и надзиратель нахмуренно глядел сверху. ТряхнулКолю за плечо. Толпа загудела.

- Чего вы дергаете? - упирался Коля.

- Давай письмо! А? Пой-дем!! - и надзиратель потащил Колю за плечотуда, к толпе, к городовым.

- Пугачева споймал, - поверх голосов гаркнул кто-то из толпы. - Укандалы его!

- А ну разойдись! - Надзиратель обернулся к почтамту и короткосвистнул три раза. Солдат на крыльце взял свисток, что висел на груди, итоже свистнул три раза. Коля оглядывался то на солдат, то на толпу.Надзиратель крепко держал его за шинель. И вдруг с крыльца почтамтазатопали, забряцали солдаты, наспех, полубегом. Вон офицер. Коля глянул натолпу, там было свободное место, только какой-то в тужурочке, обтрепанный,уходил вдоль улицы и грозился на ходу кулаком. Солдаты на ходу строились.

- Сведи! Выяснить! - крикнул надзиратель, толкнул Колю к городовому ипошел навстречу офицеру. Городовой тоже уцепил Колю за плечо.

- Куда? Куда? - крикнул Коля. Городовой шагал и на отлете держал Колю.Коля путался ногами, спотыкался. Коля хотел плакать - теперь что же? Мамаумрет совсем! В воду бросится. Коля озирался на пустые тротуары. Вон толькотот, что кулаком! Чего это он кивает и показывает, что тужурку скидывает?Смеется или сумасшедший какой? И вдруг понял: скинуть шинель и ходу! Шинель- папе еще один год в кассу вычитать за нее будут. И вдруг опять мамапредставилась: задушится, непременно задушится подушкой. У Коли внутрихолодело и билась под грудью жилка и как будто вся голова вытаращилась, апальцы тихонько расстегивали пуговки. И вдруг у Коли на миг потеряласьголова, одни руки, ноги. Он вильнул всем телом и пустился в боковую улицу.Он слышал свисток, прерывистый, он бил по ногам. Коля шагом, на дрожащихногах, завернул за угол. Он быстро открыл двери лавочки. Тявкнул проклятыйзвонок на двери и бился, не мог успокоиться. Из-за прилавка, из полутьмы,подняв брови, глядел бородатый еврей в пальто.

- Колбасы... - чуть слышно сказал Коля, трясся голос. Еврей недвигался. Еврейка глядела из дверей за прилавком.

- Фюррть! пры! пры! пры! - свистело все ближе. Коля стоял, шевелилгубами без слов, без звука.

- Ой, ким, ким! - вдруг громко шепнула еврейка. Она быстро вскинулавходную доску, дернула Колю в дверь. Она толкала его дальше, в темноту, иКоля слышал, как плакали сзади дети, что-то кричал еврей по-еврейски. Колякое-как щупал пол ногами. Куда-то в темноту на мешки толкнула его еврейка,и он слышал сквозь стук сердца:

- Ша! ша!

Трухляво хлопнула дверка. Коля стал карабкаться по мешкам, шарилвпереди рукой, и громко звякнула жестянка. Коля замер. Было тихо, и Коля,едва шурша коленом, понемножку сел удобней. Он слушал, втягивал ушамитишину, и крупиночки звуков попадались - далекий детский плач - и онразмылся. И сердце проклятое стучит, мешает слушать. Спокойный, веселыйзапах миндаля вошел в ноздри, мирным облаком летал тут в темноте. И вотсовсем просто пахнет керосином. Коля сильней потянул носом, во всю глубь:очень просто, пахнет керосином и ничего не может быть. Коля наклонился,чтоб узнать, где сильней пахнет керосином, внюхивался в воздух. Вдруг сталосердце и оборвался керосин: уши услышали звонок, дверной звонок в лавочке.И сердце снова глушило уши, и трудно через него прослышать далекие звуки.Будто гул какой-то. И вдруг ясно расслышал Коля крик еврейки:

- Что вы пугаете детей? Какой мальчик? Вот мальчик - так никуда невыходил... Он кашляет, куда можно идти в такую...

И куда-то в густой гул пропал голос, и опять звякнул звонок, как ктопалкой его ударил. Коля слышал опять детский плач, бурлили голоса вглубине. И все тише, тише. Коля замигал глазами и узнал, что полны слезглаза. Коля, сам не замечая, ковырял и ковырял мешок левой рукой, зацеплялпальцем шпагат, дергал, резало пальцы - пускай. Он сам не заметил, как впальцы попала миндалина, и Коля сунул ее в зубы и куснул со всей силы. Онкусал, кусал миндалины. И вот шарканье - идет сюда, и вот светлымилинейками обозначились щели, и двери раскрылись. Коля морщился накеросиновую лампу, еврейка щурилась в темноту.

- Вы здесь, молодой человек? - шепотом спросила она.

Коля спустил ноги с мешка - он хотел ответить и тут только заметил,что полон рот жеваного миндаля. Коля закивал головой, заглотал наспехминдаль. Еврейка пристально всматривалась в него.

- Ты хотел миндаль? Возьми немножко. Коля обдергивал куртку. Еврейкасвободной рукой потянулась к мешку, ухватила щепотку.

- Пойдем в комнаты. Ну? Идем. Никого вже нет. Коля краснел, глядел впол.

- Не бойся. Городовой вже пошел спать. Мальчик черными глазами гляделиз коридора, он вытянул шею вперед, с опаской и любопытством пялился наКолю. Еврей что-то спрашивал издали по-еврейски.

- Муж спрашивает, или вы пропали?

Коля вышел. Хозяйка несла впереди кухонную лампу, мальчик снизустарался заглянуть в лицо Коле. Коля сделал серьезный вид.

- Что это у вас вышло с городовым? - спросил хозяин, спросилполушепотом и пригнулся к Коле. - Да ша! - крикнул он на девочку.

- Я убежал. Он меня за шинель, а я из шинели, - и Коля показал, как онвывернулся, - шинель у него, а я бегом.

- Ай-ай-ай! - качал головой хозяин. - Це-це-це! Все смотрели на Колю.

- А чего он вас схватил? Стояли? Ходили? - и хозяин делал широко рукойто вниз, чуть не до полу, то далеко вбок. - Может, просто шли себе науроки? Что?

- Я письмо хотел бросить в почтамт, на почту, - и Коля нахмурился. Всемолчали.

- Какая может быть почта? - вдруг быстро заговорил хозяин. - Почта?Почта давно бастует, в почте солдаты. Что? Так вы не знали? Образованныймолодой человек. Я знаю? Гимназист. - Еврей пожал плечами. Стал к Колебоком. - Может быть, какое другое дело, - опять тихо заговорил хозяин, -так это, может быть, я не спрашиваю. А письмо? Письмо, - он снова говорилгромко, - письмо - глупости. Какое может быть письмо! Вы не глядите тудой,- хозяин кивнул в темную дверь лавочки. - Уже закрыто.

Хозяйка тихонько высыпала щепотку миндаля на клеенку, смотрела в стол.Хозяин что-то быстро говорил по-еврейски, перебирал банки на подоконнике.Только мальчик от дверей лавочки глядел Коле в лицо.

- У меня папу арестовали! - вдруг на всю комнату заговорил Коля, всеоглянулись, все глядели на голос. - А папа почтовый чиновник. А мама домане знает, плачет. Я хотел узнать на почте, а надзиратель...

- Ца-ца-ца! Ммм! - закивал головой еврей. - Ай-ай! Что с людьмиделают. Ой! - он выдохнул весь воздух.

- Так заходил городовой, - быстро зашептала еврейка, - так спрашивалза вас. Я ему говорю: вы с ума сошли?

- А шинель что? Пропала? Там есть что? - Хозяин сморщил брови, совсемнагнул лицо к Коле. - Вы говорите! Важное есть там?

- Так он же не имел в руках шинели! - перебила хозяйка. Мальчик влезколенями на стул и через стол тянулся, поднял брови на Колю.

- В шинели ничего...

- А где мама? - трясла за плечо Колю хозяйка. - Мамочка ваша где? Онаже за вас не знает. Ой, где вы живете, где? Где? Во вунт ир? - говорила онапо-еврейски.

- Здесь, сейчас, на Елизаветинской, - и Коля показывал вбок рукой.

- Что ты хотела? Что ты хотела? - вдруг набросилась хозяйка надевочку. - А! Ним! - и она скинула миндаль на пол. - Так надо иттить, надоскоро!

Она быстро заговорила с мужем.

- Я пойду! - Коля двинулся.

- Халт! Халт! - хозяйка перегородила рукой дорогу и схватила с кроватишаль, заспешила по коридору.

- Она посмотрит, или не глядит кто, - и хозяин мотнул головой вследжене.

Все молчали, слушали. Слышно было только, как кусала миндаль девочкапод столом.

- Он тебе не бил? - чуть слышно прошептал мальчик. Коля затрясголовой.

- Нет? - и мальчик сполз со стула.

Толком

САНЬКА не верил, что пустят в столовку: закроют "впредь до особогораспоряжения", и взвод казаков будет мимо ездить, по мостовой шагом, взадда вперед. Столовка "Общества попечения", и губернаторша председательница.Санька спешно мылся утром - посмотреть скорее, как? закрыта? нет? казаки?Он слышал, что Андрей Степанович пьет уже чай в столовой, сморкается на всюквартиру. Не затеял бы разговаривать, рассуждать. Вопросы, паузы. Без чаюидти, что ли? Прошел мимо столовой: Андрей Степанович сидел один, как будтоброшенный, и глянул на Саньку - выходило, что если уйти без чаю, то,значит, уж нарочно, и взгляд, хоть достойный, но с надеждой. Санька с самымспешным видом влетел в столовую, за стакан, к самовару, криво сел, боком -спешу! Андрей Степанович молчал, взглядывал. Санька изо всех сил вертелложечкой в стакане. Налил на блюдце, стал дуть.

- Куда это ты так? - осторожным голосом сказал Андрей Степанович, иукоризна в глазах: скорбная укоризна.

- В столовке... собранье, - Санька прихлебывал из горячего блюдца.

- Так! - Тиктин внимательно стал набирать на ножик масла. - Это чтоже? Общественный протест? - Тиктин не спеша намазывал хлеб. - Резолюции?

- Один говорить будет... - Санька не глядел на отца, налил второеблюдце.

- Вот вчера, - голос у Тиктина стал на ноту, на общественную ноту, онповернулся и говорил в буфет, - вот вчера тоже один говорил и... пятнадцатьчеловек молчало. Пятнадцать холуев! - вдруг крикнул Тиктин, обернувшись кСаньке.

Санька от блюдца, снизу, глядел в нахмуренные брови, и усыприподнялись, ненавистная горечь здесь, у ноздрей. Санька глядел нешевелясь.

- Холуев! - крикнул на Саньку Тиктин ругательным голосом. - Честь имеюпредставиться, - и Тиктин ткнул горстью себя в грудь и поклонился надстолом.

Санька выпрямился, сделал серьезное, осторожное лицо.

- Да, да, - на всю квартиру говорил Тиктин, - в числе подлинных холуевего превосходительства.

Анна Григорьевна в капоте вошла, она глядела то на Саньку, то наАндрея Степановича, мерила глазами: кто на кого?

Горничная на цыпочках прошла по коридору.

- Fermez la porte![9] - сказал Андрей Степанович, кивнул на дверь.

Санька быстро вскочил, запер дверь, сел на место.

- Ты это про вчерашнее? - тихо спросила Анна Григорьевна.

- Это сегодняшнее! - снова криком сказал Андрей Степанович. -Сегодняшнее! Вчерашнее! Трехсотлетнее! А там, - Тиктин тыкал со злобойбольшим пальцем за стену, - там идиоты помещичьим коровам языки режут!

Анна Григорьевна глядела в поднос.

- Чего глаза таращишь! - кричал Андрей Степанович. - Да, да! И жгутхлеб! Жгут дома! Красный петух. Дребезг.

Андрей Степанович обвел весь стол яростными глазами и перевел дух.

- А тут они, - Тиктин кивнул на двери, - они ведь в солдатских-тошинелях. Они тебе же башку прикладом разворотят.

- В Николаеве, говорят, не стреляли, - Санька глядел, как вдруг всемтелом задохнулся отец.

- Говорят! - Тиктин весь красный спешной рукой полез в боковой карман.- Авот! Очевидцы! - И Тиктин совал через стол прямо в Саньку развернутыйлисток бумаги. - Пожалуйста-с!

Санька взял листок, бегал глазами по лиловым расплывчатым буквам.

- Вслух читай! - крикнул Тиктин.

"Тов��рищи рабочие! - прочел Санька. - Вчера 11 числа на Круглойплощади..."

- Одним словом, баррикада, стрельба, и трое наповал! - перебил Тиктин.- Дай сюда! - Он потянулся, вырвал листок у Саньки. - И когда мерзавец вгенеральских погонах тебя выпроваживает за уши, - Андрей Степанович с шумомпереводил дух, - то действительно ты знаешь... что за спиной у тебя...

Горничная приоткрыла дверь.

- Александр Андреич, к вам это.

Все смотрели на дверь, Санька вскочил, и в это время в дверьпостучали.

- Войдите! - приказательно крикнул Тиктин.

- Я же не одета! - сказала Анна Григорьевна, но Санька уж открылдверь. Ровно посреди дверей стоял в пальто, вытянувшись во весь рост,Башкин. Он стоял колом, притиснул руки к бокам, запрокинулся весь назад.Санька держал за ручку открытую дверь, хмурился, нетерпеливо вглядывался вБашкина.

Минуту все молчали. Башкин смотрел по-солдатски прямо перед собой и недвигался.

- Что за аллюры? - наконец крикнул Тиктин и вскинул назад голову.

- Вы сами, - начал выкрикивать Башкин, - просили меня разыскать вашудочь Надежду.

- Теперь уж... - зычно перебил Тиктин.

- Теперь уж, - еще выше крикнул Башкин, - теперь уж она не там, где выдумаете.

- Да, да! - вдруг встала Анна Григорьевна, стул откатился, стулстукнулся в буфет. Анна Григорьевна прижимала к груди недопитый стакан. -Ну! Ну! - Анна Григорьевна короткими дышками ловила воздух.

- Вы что же, - привстал Андрей Степанович, - шпионили, что ли? - онсвел брови и вставил в Башкина взгляд.

- Это вы про лестницу? - Башкин все стоял в солдатской позе ирапортовал, лаял. - Я догонял ее по вашей сильной просьбе и в те двери невхож. Если вам не угодно, - выкрикивал без остановки Башкин, - я ухожу. - Ион повернулся на месте.

- Стойте, стойте! - как вспыхнул голос у Анны Григорьевны, и Санькарванулся, дернул Башкина за плечо, и он, раскидывая ногами, вкатился вкомнату. Он ухватился за стол, чтоб не упасть.

- Что за гадость! - кричал Санька.

- Господи, Господи! - повторяла Анна Григорьевна, она бросилась кБашкину.

- Молчать все! - и Андрей Степанович стукнул ладонью по столу. Сталона миг тихо. Башкин выравнивался. Андрей Степанович взял его крепко запальто за грудь.

- Без кривляний и фокусов можете вы говорить? - и он коротко тряхнулБашкина за пальто.

- Пустите, пожалуйста, - обиженным голосом заворчал Башкин. - Я никакне хочу говорить. Пустите, пожалуйста, мое пальто, я хочу отсюда уйти. Чтоза манеры в самом деле?

- Брось, - задохнувшимся шепотом сказала Анна Григорьевна. Она отвеларуку мужа. - Идемте, идемте! - и Анна Григорьевна за рукав стремительнопотащила Башкина прочь, вон из комнаты, дальше по коридору. Она втащила егов Надину комнату и на ходу захлопнула дверь.

- Ради Бога, скорей, скорей! - Анна Григорьевна обоими глазамиподнялась к Башкину и старалась раньше высмотреть все, что он знает, покане сказал. Она пробиралась дальше, дальше в глаза Башкину, и Башкин не могпоглядеть в сторону. - Ну? - выдыхала Анна Григорьевна.

- Арестована она, - обиженным голосом сказал Башкин.

- Где? - Анна Григорьевна не отцеплялась от глаз Башкина.

- Не знаю. - Башкин оторвал глаза, глянул вверх, и глянул грустно,раздумчиво.

- Где? - Анна Григорьевна держала его за лацканы пальто, тянуласьвверх. - Где?

- Да серьезно же не знаю! В участке каком-нибудь, - говорил вверхБашкин, - а может быть, в тюрьму повели. Кто их знает, какой там у нихпорядок.

- Как узнать? Говорите! Башкин! Я вас умоляю! Ну-ну-ну!

- Ну, милая! - Башкин поднял брови, и оттопырились губы. - Ну кто жеможет? Товарищи ее, что ли. У них там ведь все известно... передачи тамвсякие... Да, у товарищей, у товарищей! - Башкин смотрел добрыми глазами имягко кивал головой.

- Кто же, кто же! Ведь я их не знаю! - Анна Григорьевна судорожнотрясла головой. - Я ничего, ничего про нее не знаю, не знаю. Говорите,говорите! - шептала она и глядела в глаза Башкину - по ним плавала,раскачивалась доброта. Сочувственная. Теплая. - Говорите, - вдруг крикнулаАнна Григорьевна, сильно дернула Башкина вниз. И тяжелые шаги по коридорузаспешили на крик. Башкин вывернулся. Он в дверях прошел мимо нахмуренногоАндрея Степановича.

- Что такое? - раздраженно спрашивал Андрей Степанович. Легонькощелкнула входная дверь.

- Надю арестовали, Надю арестовали, - говорила Анна Григорьевна, онапрорывалась в коридор мимо Андрея Степановича.

- Толком говори, толком! - удерживал ее Тиктин. Анна Григорьевнаискала глазами Башкина.

- Да говори же толком, - поворачивал ее к себе Андрей Степанович.

- Саня, Саня где? - озиралась Анна Григорьевна; она нашла глазамивешалку: ни шинели, ни Санькиной шапки не было. - Иди, иди сейчас же! -говорила Анна Григорьевна и притоптывала ногой. - Да иди же! Иди! - вдругзло толкнула Тиктина Анна Григорьевна. - Сейчас же! Да иди же ты! - и вдругповернулась и бросилась к вешалке. Она сорвала свое пальто. АндрейСтепанович, подняв брови, топтался возле.

- Да скажи, ей-богу, толком же...

- Убирайся! - оттолкнула его Анна Григорьевна.

Разойдись!

ВИКТОР проснулся среди ночи: очень больно врезался в шею воротник, аснилось, что кто-то обнимал, давил шею, и нельзя было вырваться. Спустилвпотьмах ноги с постели, и стукнулся об пол полуснятый ботфорт. И Викторнахмурился, по-деловому. Потом глядел в темноту. Зубки вспомнились, такиеостренькие, ровненькие, и будто прикусила что и держит и радуется. И Викторв темноте вдруг оскалился, стиснул прикус, и поскрипывали зубы. И головойзатряс, будто рвет что. Виктор захватил на бедре кожу и сжал до боли,сколько сил, повернул. И сам не заметил, как зубами хрустнул.

- А дрянь какая! - дохнул шепотом Виктор и ткнулся головой в подушку,закинул ноги на кровать, и сразу прильнуло усталое тело к постели, и жаркимкругом пошла голова, и теплой водой подмыл, закачал сон.

И вдруг звонок, настоящий звонок. Ну да! Виктор вздернул голову.Застучало в кухне, Фроська идет отворять. Виктор вскочил, дохромал додвери, нашарил выключатель. Свет мигом поставил вокруг всю комнату, стол спортфелем.

- Кто? Кто? - вполголоса спрашивала в двери Фроська. Виктор со всейсилы рвал на место ботфорт. Фроська же отворяла двери. Виктор высунулся.Фроська, в пальтишке внакидку, жалась, пропускала грузного городового.

- Здравия желаю, - тихим басом сказал городовой.

- Что случилось? - шепот хрипел у Виктора. Городовой подымал и опускалброви.

- Приказано... приказано, - шептал городовой и присунулся к самомулицу Виктора, - что всем надзирателям сейчас собраться до господинапристава.

- А что? Не слыхал? - Виктор спрашивал шепотом.

- Не могу знать, а распоряжение есть. И коло вокзала, слышно, дела, -и городовой тряхнул головой. - Дела, одним словом. А не могу знать.

И городовой отступил полшага.

- Стой, сейчас! - и Виктор стал снимать с вешалки шинель. Городовойсхватил подать. Виктор видел, как из темного коридора белела Грунинаголова, плечи, и слышал, как звала:

- Витя! Витя!

- Ну пошли, пошли, - громко заговорил Виктор, затоптал сапогами наместе, пока городовой заправлял ему портупею.

- Витя! - громко крикнула Груня.

- Что? Ни минуты, моментально надо, - уж повернувшись, говорил Виктори шумно возился с замком, отворял двери. Он слышал, как сзади шлепала набегу туфлями Груня.

Виктор чуть не бегом выскочил на улицу, заспешил ногами по тротуару.Городовой топал на полшага за плечом.

- Чего это у них спешка такая, - говорил, запыхавшись Виктор, -загорелось вдруг?

- Да пока все соберутся, поспеете, - городовой пошел рядом, - теперьпятый час, должно. К шести всех, не раньше, сберут.

- Стой! - вдруг крикнул Виктор и стал на месте. - Я ж портфель забыл -на столе. В кабинете у меня. - Виктор сделал шаг назад. - Нет, ты беги,нагонишь меня.

Городовой прихватил рукой шашку и тяжелой рысью побежал в темноту.Виктор шел спешной походкой. Улица была совсем темная. Белесым пятноммаячила мостовая. И одни свои шаги слышал Виктор, и в такт позвякивалашашка.

"Теперь он там, - думал Виктор про городового, - наболтает еще, дурак.Сказать было, чтоб молчал, наглухо".

Виктор топнул ногой и стал. Слушал. Достал папиросу, шарил покарманам, не находил спичек и грыз и отрывал, выплевывал картонный мундштукпапироски. Хлопнула вдали железная калитка, и зашагал, зашагал. "Не успел,не болтал", - думал Виктор.

- Ну, скорей! - крикнул Виктор в темноту; глухим камнем стукнул голосв улице. Шаги быстро затопали.

- Вот-с, - городовой подавал портфель, - и записочка от супруги.Велели вручить.

Бумажка белела в воздухе. Виктор схватил и сунул в карман шинели.

- Ты там ничего не говорил? - спросил Виктор через минуту.

- Никак нет. Чего же говорить? Нема чего говорить В участке желтымсветом горели окна - одни во всей улице. Двое горо��овых ходили по панели, ислышно было, как хлопали двери вверху. Виктор остепенил походку и твердымшагом подымался на крыльцо.

На верху лестницы через двор Виктор услышал крик, обрывистый,ругательный. Виктор распахнул дверь. Пристав, прежний помощник, с чернымикрепкими усами, стоял среди дежурной, весь красный, а перед ним Воронин иеще какой-то новый надзиратель, в очках, замухрышка, и пристав пек ихглазами.

- А по-вашему, по-дурацкому, - кричал пристав, - так значит и надо!Да? да? Я спрашиваю! - и пристав топнул ногой, будто гвоздь пяткойзаколотил. - В шею всех тогда гнать! Всех нас к чертовой рваной бабушке.Войска! А вы кто? Бабы недомытые? Это что же, полиция, выходит, и караулкричать? - Пристав шагнул было прочь, но вдруг круто повернул назад: - Мнечтоб во! - хриплым шепотом говорил пристав. Он засучил кулак и по очередиподносил в самое лицо и Воронину, и плюгавому. - Во! Мне чтоб во как! - икрасный пристав аккуратно подошел к Виктору и под самым носом с судорожнойсилой потряс кулаком. - Во мне как! Рви вашу тещу - бабушку. Свистоплюи!Всех на свалку! Подобрать мне слюни! - крикнул пристав. - И через пятьминут чтоб готово. Марш!

Пристав повернулся и широко затопал в темную канцелярию, к себе вкабинет.

- Тьфу! - плюнул Воронин и выругался матерно. Виктор осторожноподступил:

- А что такое?

- А идите все к чертям собачьим! Тьфу, якори ему в душу, в смерть, вгроб черта-матери... - и Воронин хлопнул за собой дверью. Плюгавый моргалпод очками, шевелил губой с рыженьким волосом, он шагнул следом заВорониным.

- Стойте, - шепотом сказал Виктор, взял его за рукав.

- Да я прикомандированный, - бабьим голосом говорил плюгавый. - Да вотне знаю, выступать, говорит, - и он обиженно кивнул на кабинет пристава, насвет за матовым стеклом. А оттуда вдруг послышалось, как вертят телефоннуюручку, и плюгавый быстро распахнул дверь на лестницу.

Виктор шел за ним по лестнице и слышал на ходу:

- В депо вооружились... все с револьверами... солдат бы туда, а он -сами. Пальба там... косят, говорят, прямо.

Они уж входили во двор. В темном дворе глухо гудели люди. Слышно было,как Воронин кричал:

- С резерва всех, всех гони сюда, сукиного сына, гони! гони! всех!

Вавич протолкался через городовых, наглядел, где суетилась сераяшинель Воронина, мутно летала среди черных городовых.

- Куда вести? - ловил он Воронина за рукав. - Давай, я построю.

Вдруг Воронин на миг остановился. Он в темноте приглядывался.

- А, ты! Да чего суешься, ты ж откомандирован. В Соборный же. - ИВоронин махнул рукой, повернулся. - Выходи, выходи, на мостовойрассчитаешься. Ну, ну, сукиного сына, а ну, жива! Глушков! Глушков! Где?

Плюгавый совался, не поспевал за Ворониным.

- Здесь я, здесь.

- Здесь, здесь, запел тоже рыбьим голосом, - ворчал Воронин.

На мостовой городовые молча строились в две шеренги, и рогатый штыкберданки шатался возле каждой головы. С крыльца сбежали еще двоеквартальных. Воронин шлепал вдоль черного фронта - глухим голосом считалряды. Старший городовой черной горой шатался сзади.

Виктор стоял на тротуаре. Он в досаде сверлил панель каблуком. "Эх,мне бы" - и хотелось крикнуть - он даже откашлялся - "по порядку номероврассчитайсь!.. на первый и второй рассчитайсь!"

Воронин вышел из-за фронта, он шел к крыльцу и стал, повернулся,поглядел на Вавича. Вдруг быстрым шагом подошел вплотную.

- Иди, дурак, домой, иди скорей, сукиного сына, сейчас пристав придет,- зашептал Воронин. - Иди, тут такое будет... и черт его знает.

И Воронин махнул рукой и быстрым шагом зашлепал к крыльцу.

Городовые стояли недвижно, и шепота не слышно было.

Как черный забор стояли черные спины. И стало слышно, как тресклучины: где-то загоралась и затухала стрельба. Среди темной тишины.

Виктор повел плечами. Наверху хлопнули двери, и шевельнулись черныеспины. Громко было слышно, как спускались по лестнице.

"Сейчас, сейчас", - подумал Виктор и задышал часто. Шаги стали. Викторне оборачивался. Прошла секунда.

- А это что за франт? - крепко ударил в воздух голос пристава. - Маршв строй, нечего торчать! Виктор скачком шагнул с тротуара.

- Смирна! - скомандовал пристав. Городовые замерли, придавились друг кдругу.

И тонко-тонко звенел вверху в участке в открытую форточку телефонныйзвонок. Прерывисто, тревожно, требовательно. Все слушали.

- Ряды! - произнес пристав.

И вдруг затопали сверху сапоги, не бежали, враскат катились вниз, ивот городовой размахом летел с крыльца.

- Что случилось? - крикнул пристав.

- Господин полицмейстер к телефону, чтоб немедленно, - запыхавшись,крикнул городовой.

Пристав злой походкой заспешил в участок. Люди зашевелились, легкийгул пошел над головами. Воронин подошел к крыльцу, стал боком, поднял ухо.Махнул серым рукавом на людей. Стало тихо.

- Слушаю. Виноват, как говорите? Только резерв? - слышно было вфорточку.

Люди зашептали, загомонили глухим гамом, и только выкрики без словдолетали из форточки.

Воронин махал рукой, чтоб молчали, чтоб дослушать, но ровным гуломстоял говор.

- Смирно! - крикнул Воронин. Гул оборвался. Но сверху не слышно былослов. Воронин ждал. Люди замолкли. Опять стало слышно, как потрескиваластрельба вдалеке и где-то совсем близко прокатился воем по улице ружейныйвыстрел. Старший городовой подходил осторожными шагами, как по болоту, онстал в трех шагах, глядел на Воронина, на завернутое к форточке ухо. Прошломинут пять. Воронин не шевелился.

И вдруг:

- Разойдись!! - будто ахнуло что сверху и разбилось вдребезги. Люди недвинулись, замерли. Минуту молчали.

- Ну пошли! - глухо сказал Воронин. Он быстро затопал к крыльцу,приподнял спереди шинель, шагал через две ступени. Вавич спешил следом.Воронин толкнул дверь и тем же ходом зашагал к светлому матовому стеклу, кпристанской двери. Он схватился за ручку и на ходу буркнул: - Разрешите?

- К чертям! - как выстрелил пристав. Воронин отдернул руку, как отгорячего.

- Что за е... ерунда, - шептал Воронин и в полутьме глядел на Вавича.

Иди

САНЬКА запыхался, расстегнул шинель для ходу - вон оно, крылечко,столовка. Нет, кажется, нет городовых. Никто не идет в столовку - опоздал,или закрыта. Санька вбежал на крылечко, еще ступеньки, еще дверь. Неподдается. Нет, вот туго пошла. Приоткрылась. Глядит в щель в папахе.Впустил. Битком. И вон по колено над всеми, оперся локтем в колонну, подперрукой голову, в очках - Батин, наверно. Батин, насупясь, строго гляделочками - темными, может, нарочно. И волосы прямые косо висят на лбу. Вот,не спеша, говорит учительным усталым баском:

- ...завтра, может быть, товарищи, меня уж не будет меж вами, - провелпо лбу, откачнул волосы и строгими очками поводил кругом, - но я прямо вамговорю, что вовсе не близок победы час, и не голыми руками берут победу.Нет победы без жертв. И боя нет без крови. Заря взошла - в крови горизонт.Самодержавие не сдается даром.

Батин встряхнул вбок нависшую желтую прядь.

- Нет, товарищи! Бастовать сложа руки и отсиживаться по домам, когдатам, - Батин вытянул руку над людьми и острой ладонью потряс вперед, - тамлюди, которым нечего терять, кроме жизни, люди эти вышли против штыков,вышли на смерть, на погибель, вышли умереть за лучшую долю...

Батин секунду молчал.

- ...они погибнут, и мы ответственны за их гибель и смерть. Инапряженный вздох прошумел над головами и летел к Батину.

- Но уж колеблются штыки...

И холодом, стальным вороненым холодом пало слово на все головы. Батиноткашлялся. И пристальными зрачками глядела на него тысяча глаз.

- Товарищи, - вдруг новым голосом сказал громко Батин, - мы вышли нареволюционную дорогу и отдали руку, - Батин вскинул руку, - рабочемуклассу!

И снова опустил брови, и одни очки блестели из лица.

- И завтра же нам придется быть в бою... ни на шаг позади, - совсемглухо сказал Батин.

Он замолчал и медленно обводил взглядом лица.

- Прощайте, товарищи, - еле слышно сказал Батин, он слез вниз, иголова его потонула в толпе. Все молчали, и тогда стало слышно возню удверей. И вдруг загудели, заплескали голоса. Все глядели на двери, как онираспахнулись, - вошло несколько человек студентов. Санька стоял наподоконнике, он глядел туда, где стоял Батин, тряс головой.

- Героем каким, - шептал Санька. - А, может быть, настоящий. - Изависть горячей кровью бросилась в грудь, в лицо. - Сделать такоечто-нибудь, чтоб прямо... и язык потом ему показать. Нет! А просто непосмотреть. - Санька слезал с подоконника, среди гула голосов кто-товыкрикивал резким голосом:

- ...освобождения арестованных...

- ...до Учредительного...

Санька пробивался к двери.

Санька сбежал с крыльца, глядел под ноги, круто повернул влево ибыстрым шагом заспешил прочь.

"И тужурка у него, - думал Сань��а, - поверх русской рубахи, волосы,очки... рисуют таких. "Ничем не жертвуете!" Наверно, чем-нибудь пожертвовали теперь уж назидательно". - Санька греб ногами землю все жарче и жарче. -"Кого арестовали, сидят теперь героями; потом выйдут и будут по домамходить и все с почтением. Ах, подумаешь, какой! К нам - "ах" - пришел. А онэтак недоговаривает, чтоб подумали. А его в куче забрали, на углу стоял".Санька шел все дальше, куда несли ноги. И все резкий, крепкий тенор этотстоял в ушах: "бастуем до Учредительного"... - и это уж затвердил какдьячок... Санька вдруг круто повернул назад. Он почти бежал назад кстоловке. Студенты сплошной струей валили с крылечка. Санька, красный,голова потная и зубы сдавлены, пробивался сбоку перил против густого хода.Еле вломился в дверь, вскочил на стул, губы дрожали чуть - черт с ними, сгубами. Санька злыми глазами, запыхавшись, обвел кругом - все глянули, ивидно, как тревога ударила во все лица.

- Товарищи! - крикнул Санька. Все стихли, ход в дверях застыл. - Вотвы... мы то есть, все, - выкрикивал Санька со всего голоса и видел, как всепотянули головы к нему, на спешную, на орущую ноту, - все ведь подымалируки - бастовать до Учредительного собрания? Да?

Санька глядел на всех и на миг было совсем намертво тихо.

- Так почему же бумаги ваши в университете? Чего ж бумаги не взятьвсем! из канцелярии! Документы! Заворошились голоса.

- А чего? - кричал Санька с силой, с злобой. - Ведь коли всерьез, а недля слов, для красных, так чего там! Коли до Учредительного собрания, такведь оно всех обратно примет! В первую голову!

А гул уж громко пошел волнами, выше, и Санька спешил докричать:

- А если не берете бумаг, так значит ерунда одна! Хвастовство! -Санька уж рвал голос и знал, что не перекричать толпы - "лазейку! да!трусы! хвастуны! тьфу!" - Санька плюнул на этом себе под ноги и соскочил напол, его вжала в себя струя, что уж снова прожималась в двери. Санька ни накого не глядел и знал, что сейчас такая у него рожа, что всем видно. И чертс вами, глядите - до самого Учредительного собрания. Санька вырвался изтолпы, перешел сразу на другую сторону и не знал даже, шел ли он, будто безног двигался, свернул в улицу, студентов попадалось меньше, Санька обгонялих. Городовой, отворотясь, смотрел вбок. Вон квартальный в воротах, вглубине, не высовывается, глядит, поднял брови. Санька уж шел поДворянской. Он сбавил ходу, застегнул шинель, хоть был весь мокрый. Наладилдыхание. Он видел, что идет к Танечкиному дому, прогнал себя мимо - "Чтоэто вдруг с бою, подумаешь" - он уже дошел почти до угла и вдруг повернул испешным ходом пошел прямо к Таниной парадной.

- Чего лезу, спрашивается? - шепотом, задыхаясь, говорил Санька ишагал через две ступеньки. Около двери он стал. Старался надышаться. -Постою и назад! - Санька нахмурился, смотрел в порог. И вдруг легкий шум задверью, клякнул замок, и тотчас распахнулась дверь, и Анна Григорьевна чутьткнулась в Саньку. Она быстро шептала - назад, а сзади над ней Таниныглаза, и ровно, не мигая, во весь взгляд глядит Таня, как будто знала, чтоон тут стоит. И лицо серьезное какое, твердое.

Анна Григорьевна повернулась.

- Ах, ты это! Как это? Да, да! Знаешь что...

Санька закивал головой, понял - случилось и с Надей. Танечка невыходила из дверей, чуть нахмурилась. Санька оттолкнул мать, он не успелпокраснеть, а Таня держала в передней его за лацкан шинели, глядела в самыеглаза и говорила тихо и раздельно, как человеку спросонья:

- Надю арестовали. Ничего не известно. Найди Филиппа и узнай все. Иди!- и она повернула его за лацкан к двери.

Санька прошагнул мимо матери, и ноги покатили вниз по ступенькам. Неоглянулся, знал, что смотрят в спину. И в груди высоко встал воздух, итолько на улице выдохнул его Санька. Ручка осталась Танечкина на лацкане,как держала она, как зажала в кулачок. И Санька не трогал лацкан, незастегивал шинели, украдкой нагибал голову и глядел. Настоящая - безперчатки еще. Санька нес ее и обходил прохожих, чтоб не задели за то место,не обтерли, не дернули. Санька шел прямо на Слободку. Он не видел лицпрохожих, они черными тенями мелькали мимо, как живые деревья в лесу, а оншел тропкой, и вилась тропка, что меж деревьев, чтоб не толкаться. Ивоздух, сырой и свежий, шел в лицо, шел сам, как будто первый раз заработалвнимательно, ласково воздух. Вот уже деревянные мостки стучат под ногами.Санька легко спрыгивал, давал дорогу встречным. Вон церковь стоит, приселав голых тополях и длинной колокольней высматривает из веток. Какой-точеловек и хмуро и пристально глядит на Саньку вон у ограды, и Санькапочувствовал, будто щипнул его человек глазами, а человек уж отвернулся иполез в карман, вытянул табачницу, тихонько зашагал. Санька все смотрел наего сутулую спину и уж шел посреди мостовой через площадь, а человекскручивал на ходу папироску, медленно шагал у ограды. Санька был уже в трехшагах, человек стал, оглянулся злым, опасливым взглядом.

"Надо что-нибудь..." - и Санька быстро полез в карман брюк. Он увидал,что на мостках кое-кто стал, глядят, а человек вобрал голову в плечи,откинулся чуть назад и взглядом уперся в Саньку и чуть выставил папироскувперед. Санька вытянул из кармана портсигар, и прохожие на мосткахдвинулись дальше.

- Позвольте прикурить, - Санька достал папиросу. Человек не сводилглаз с Саньки, доставал спички. Лицо готовым кулаком глядело на Саньку. Онничего не говорил и торкал спички, как отталкивая Саньку. Санька чиркнул ис папиросой в зубах через затяжки бурчал: - Шел бы домой... торчишь... какшиш... на юру... все видят. Бери спички-то, - сказал Санька громко. -Работник!

Человек молчал и короткими пальцами ловил спички, глядел куда-тоСаньке через плечо. Санька оглянулся. Человек пять парней кучкой стоялисзади. Человек двинулся.

- Стой! - крикнул парнишка. - А нам закурить! Я думал, что-сь будет, -сказал он Саньке и мотнул подбородком. - Что же ты текаешь? - крикнул ончеловеку вдогонку.

Городовой медленно шел к ним через площадь. Парнишки пошли вбок кмосткам. Санька двинул дальше - куда же я иду? Он слышал, что городовойзашагал крепче, шире. Над головой вдруг ударил колокол, раз и еще и еще.Санька свернул в ворота ограды и быстро прошел в церковную дверь. В церквибыло пусто, две нищих старухи крестились у стенки да два белых платочка. Ивот один у клироса, справа. Санька сразу узнал сутулую спину. Старостаглядел из-за свечного прилавка. Санька крестился и серьезно глядел виконостас. Перестали звонить. Пономарь вошел, шептался со старостой. Санькаперекрестился широко три раза и тихо вышел на паперть. И вот слева дверка,дол��но, на колокольню. Санька оглянулся и тихонько вошел. Каменнаялестница, Санька поднялся до поворота. Глядел вниз, притаившись. Он поднялруку, взялся за борт шинели.

- Да чего ж я дремлю-то! - и Санька топнул о каменную ступеньку, игулко побежал звук по узкой лесенке, и дернулись ноги, Санька сбежал ивышел вон без оглядки прямо из ограды. - К чертям, - говорил громко Санька,- ко всем чертям!

Он вышел на площадь, городового не было. Санька свернул в улицу и, неглядя, осторожно пошарил лацкан - провел два раза: иду, иду!

Санька, не стуча, дернул дверь к Карнауху, он еще в коридоре слышалжаркий разговор. Санька распахнул дверь. Карнаух, еще двое - все дернулиголовами, все замолчали, глядели на Саньку.

- Черт тебя! Аж напугал, - и Карнаух улыбнулся на миг, будто светомударило, и вдруг насупился раздраженно: - Да на чертовой матери ты в этойамуниции, сменки нема штатской, и сам ты и на нас наведешь.

- Я сейчас вон, - сказал Санька, - скажу, искал... слесаря, машинкушвейную, навру! Ерунда! Говори, где Филипп, не знаешь? - Санька держался заручку двери, стоял боком.

- Васильев? - и Карнаух прищурился. - А что? Нема? Забрали тоже? - онуж говорил полушепотом, подошел близко к Саньке. Двое других убрали лица всебя и исподнизу глядели на Саньку.

- Да нет, не знаю, - быстро говорил Санька. - Сестру мою забрали инеизвестно где. Филипп должен знать, Филиппа надо.

- Теперь вам, товарищ, - сказал солидно, назидательно мастеровой состула, - никто не укажет, где находится вот... кого вы ищете.

- Ты иди, иди сейчас, - шептал в самое ухо Карнаух, - иди, ждигде-нибудь... ну, у церкву иди, там на час еще дела хватит, жди мене. Я,черт с ним, смотаюсь. Иди веселей отседа.

- Там... - начал Санька, но Карнаух уж кивал головой и моргалнахмуренными глазами, махал спешно рукой.

- Иди, иди моментом!

Санька быстро вышел, спешно отшагал от крыльца, оглянулся. Улица былапуста. Баба с ведрами осторожно переходила через грязь.

- Ах, ерунда какая! Ерунда! - шептал Санька. - Был же там. Опять: ишпик там. Сам же, выходит, и загнал. Городовой...

"Вот чепуха какая! И чего я бегу?" - Санька сбавил ходу и неторопливоперешел площадь.

Какой-то старик шел по паперти, шаркая г��лко сапогами, навстречуСаньке. Приостановился, мял ртом, шевелил бородой. Санька стоял и крестилсяистово в икону над дверью. Дошаркал старик и вот слышно стукнул соступеньки. "Да шлепай ты скорей!" - Санька быстро повернулся, краем глазавидел, как старик брал вторую ступеньку, ловил ногой землю. Санька мигомвскочил в дверку направо и ветром пролетел наверх, на поворот, замер. Ивдруг снова назад те же сапоги, скребут по каменным плиткам. Откупорилдверь, притворил за собой.

"Пошел глядеть, куда я делся! - думал Санька. - Ах черт какой! все вкучу сбилось".

Карнауха рано было ждать, но Санька все равно глядел на кусок пола,что виден был сверху. Прошло минут пять, и снова дверь и сапоги. Санькалегко побежал вверх по темной лесенке, и вот свет, вот выход - какойогромный колокол, живым куполом висит в воздухе, будто смотрит изнутритяжелым языком. А вон деревянная лесенка вверх и там пролаз. Санька мигомвбежал по лесенке мимо колокола. Какие-то веревки шли из потолка. Санькавышел в пролаз. Маленькие колокола висели на балке над каменной балюстрадойв окне. Голуби с шумом сорвались, и стало тихо. Санька слушал - никто нешел. Верхушки тополей тихо качались вровень окнам, веяло ровным ветром, иСаньке стало казаться, что тихо летит колокольня в воздухе, и он с ней, ивперед глядят колокола, рассекают воздух. Вон впереди далеко соборнаяколокольня и серебряный купол собора, и прямо к ней летит Санька сколоколами, ровным полетом. Санька присел за каменными перилами, глянул впролет: ограда, близкая, скамейки в ограде - и сразу стал полет, и камнемуперлась на месте колокольня. Вон к воротам по дорожке везет ноги тотстарик.

"Оглянется!" - Санька отсунулся от перил. Пристально глядел наплощадь, чтоб не пропустить Карнауха.

Следил издали каждого человека. Все шли спешно, все шли мимо. Далекаяулица загибается вниз, и видно вон, как во дворе вешает женщина белье наверевку: скучными обвислыми платочками протянулось белье.

- Пшол! Пшол! Анафема! - Санька глянул вниз. Старик сидел на скамье,внизу в ограде, махал рукой на собаку. Санька видел сквозь ветки, как оннагнулся и кинул камнем и визгнула собака, и вон другой человек стал икричит:

- Век прожил, ума не нажил. Что она тебе сделала? Бога она твоегосъест? Да?

Санька узнал голос - Карнаух, Митька Карнаух - и опрометью бросилсявниз. Карнаух уж схватился за ручку, за двери. Санька громко дохнул:

- Митька! Карнаух обернулся.

- Идем.

Старик стоял у скамьи и едким глазом провожал Карнауха с Санькой.

- Рондовая! - сипло сказал старик, когда они огибали ограду,оборачивал голову следом и кивал.

- Идем скорей, - дергал Санька.

Карнаух вдруг круто повернул назад, прошел около ограды и просунулголову в решетку против старика:

- Сиди, твою тещу в гроб, пока целый, паскуда. Сиди! - и Карнаухдернулся к воротам. Старик сел, как упал.

- А туда его в смерть, в закон, - говорил Карнаух Саньке. - "Золотойякорь" - знаешь? Трактир? Пошли в проулок, гайда! Ни черта не арестовалиНадьку вашую, это она у Фильки ночевала, я сейчас слетал до него. Как?После того, говоришь? А после не знаю. Фильки нема там, дома то есть. А тутарестованных, аж совать нема кудой, - Карнаух говорил наспех и шел всебыстрей, быстрей. - Тут такая этую ночь жара была коло депа, будь здоровый.Одиннадцать человек, - Карнаух стал вдруг, - одиннадцать человек убитых.Насмерть! Ну и им, сукам, тоже попало, попало, расперерви их через семьгробов в кровь доски матери, - и Карнаух тряс у пояса кулаком, судорожнотряс, весь красный и так яро глядел на Саньку, как два ножа всадил в брови.- Митинг охватили, ночью в депе, а оттеда хлопцы как двинут со шпаеров, такпока те стрелять - уж прорвали облаву ихнюю и назад хода! А тут стрельба, аим сдачи: на! на! - и Карнаух постукивал в воздухе кулаком. - Одного вашегостудента тоже подранили, не слыхал?

Санька помотал головой.

- Чернявый такой, - хмурился Карнаух Саньке в глаза, - видный такой изсебя, с кавказских? Фартовый парень! Не знаешь? Ну, может... Сестру ищешь?- сказал Карнаух и глядел вбок, в забор. - Ничего не можем сказать. - Онвздернул плечи. - Здесь нема. Ну, ищи! - вдруг громко сказал Карнаух имотнул головой. Он повернулся и пошел назад, к площади. Он прошел пятьшагов, стал, обернулся. - А Алешка - того: сел. В ломбарде. Если накопаютдело, так... - и Карнаух чиркнул пальцем по горлу.

Он, насупясь, глядел секунду на Саньку.

- Ну, вали! - и он быстро зашагал прочь.

Режь

ВИКТОР следом за Ворониным вернулся в дежурную. Глушков и еще дванадзирателя бросили шептаться, глядели на Воронина. Воронин ни на кого неглядел, прошел за стол, сел, навалился совсем в самую чернильницукозырьком, засунул в рот папиросу, перекатывал в губах и молчал. Викторосторожно присел на подоконник. Слышно было, как вздохнул городовой удвери. Виктор украдкой наводил взгляд на Воронина. Воронин сидел, нешевелился, и папироска без огня торчала из угла рта. Вдруг всевстрепенулись, дернулись: звонил телефон у пристава.

- Слушаю, Московский. Ничего! Так точно, ничего, - злым напруженнымголосом сказал пристав, и слышно было - кинул трубку на крючок.

- Непонятно, - шепнул Глушков, обвел других глазами. Поглядел наВоронина.

Воронин по-прежнему глядел, насупясь, в стол.

- А я вот слышал, господа, - говорил тихонько Глушков и повернулголовку к Вавичу.

Вавич небрежно бросил взглядом и снова в окошко.

- Тут прибежал один исправник из -ского уезда, прямо в свитке вмужицкой, - совсем шепотом сказал Глушков, - в шапке бараньей, такое,говорит, у них...

- Стой! - вдруг крикнул Воронин. - Герасименко, сходи, проверь у вороти туда... на углу. Городовой вышел.

- При ком говоришь! - повернулся Воронин к Глушкову, и Вавич увидел,что уж не мятой подушкой глядит лицо у Воронина, а булыжниками пошло, иглаза прицелились из-за серых скул. - Балда! - крикнул Воронин. Глушковвытянул всю шею из воротника, повернул голову, и вздрагивала фуражка. - Сисправником с твоим, с дураком. Страхи распускать!

- Он... ей-богу... - запинался Глушков, - ей-богу, удрал. Верно:дурак.

- И кто болтает, тоже! - притопнул ногой Воронин.

- Ну, когда, - говорил Глушков и поворачивался ко всем, - когда...прямо весь народ перебунтовался, жгут и бьют. Все стражники эти...уездные... Одним словом, урядники, кто куда. А те в дреколья. И на город,говорят, пойдем. И прут, говорит, прут, прямо...

Воронин вскочил со стула и хлопнул с размаху Глушкова по лицу. Глушковповалился вместе со стулом, уцепился за барьер.

- Вон! - крикнул Воронин. - Вон, сволоч��! Свистун! Паршивец!

Глушков быстро прошел в дверь.

Воронин стоял, дышал на всю дежурную, ворочал глазами по лицам. Вавичстоял, сдвинул брови - строго, серьезно глядел в лицо Воронину.

- К чертовой суке-бабушке! - Воронин всем духом плюнул перед собою ивышел в двери. Дверь с размаху хлопнула как выстрел и дрожала, тряслась.

Виктор прошел мимо барьера. Надзиратели провожали его глазами. Всемолчали. Виктор ходил из канцелярии в дежурную и назад, заложил за бортруку. Часы в канцелярии пробили пять. Вернулся городовой, стал у дверей.

- Ну что? - спросил тихо Виктор.

- По местам усе... И стрельба на манер больше от Слободки... Редкаясовсем.

- Редкая? - и Виктор сделал деловое лицо и дернул дверь.

- А дежурный кто же? - в голос спросили оба надзирателя.

- Я ведь уж не здешний, - сказал Виктор спокойной нотой. - Я ведь,собственно, в Соборном. - Он еще глядел, как подняли они брови, вскинулиголовами, и повернулся в дверь.

Виктор вышел на крыльцо, постоял - оправлял портупею и не спешаспустился со ступенек. Размеренным шагом пошел по панели в тень улицы.Отошел квартал. "В Соборный, что ли? Сеньковского вызвать?" - помоталголовой и быстро зашагал по пустой улице. Стекла мутно отсвечивали в домахи будто тайком провожали глазами Виктора.

- Наплевать! Наплевать! - шептал Виктор. Он завернул за угол, вотсейчас маленькое крылечко - номера. Виктор дробно тыкал в кнопку, в звонок.И сейчас же замелькал, зашмыгал свет стеклом двери. Заспанная рожа секундуприсматривалась, и заторопился, завертелся ключ. "Пожалуйте-с!" - и глядитиспуганно, ждет. Виктор выдержал секунду, обмерил взглядом.

- Швейцар?

- Так точно! - и лампа подрагивает в руке.

- Без прописки не пускаешь? Смотри! Да, "никак нет", а потом... А ну,давай номер! Без клопов мне, гляди.

Швейцар, в пальто поверх белья, схватил с доски ключ.

- Пройдемте-с.

Две свечи разгорались на крашеном трюмо. Швейцар побежал за бельем.Виктор глянул на себя в зеркало - бочком поглядел. "Недаром струсил - естьчто-то", - и еще нажал глазом искоса. Подошел ближе. Попробовал рукойподбородок. Швейцар заправлял подушку в свежую наволочку.

- Разбудишь завтра в девять. Цирюльник когда открыв��ет? В десятом? Ну,проваливай.

- Барышню не прислать? - шепотом спросил швейцар.

- С барышнями тут, дурак! Проваливай, марш!

Виктор стал раздеваться. Полез в шинель: в кармане браунинг, положитьпод подушку - черт ведь их знает! - и вдруг бумажка: "Ах да! Грунина".

Виктор, нахмуренный, с приоткрытым ртом подошел к свече.

"Витенька, страх боюсь, пришли весточку с городовым". Карандашомсиним, наспех. Виктор скомкал в шарик бумажку, швырнул в сухую чернильницуна столе. Завернулся в одеяло, с силой дунул в свечку. Через минуту встал,нашарил спички, - и пока разгоралась свеча, подбежал к столу, достал изчернильницы комочек и босиком прошлепал к вешалке - сунул в шинель.

"И тревожить не к чему - спит уж, поди. Какие тут весточки? Шестойчас! А в двенадцать быть - это все равно как приказ".

Виктор повернулся на бок, натянул на голову одеяло. "Зубки! Мало чтозубки, а, может быть, просто дело. Насчет Соборного и еще там черт знаетчего... тайного даже..." - Виктор нахмурил брови и зажал глаза.

Вавич вышел из парикмахерской, и сырой ветер холодил свежевыбритыйподбородок, повернул на ходу поясницей, ладно в талии облегал казакин. Какв дорогом футляре нес себя Виктор. Ботфорты - уж перестарался швейцар -вспыхивают на шагу. Отсыреют дорогой. "Ведь пошлет еще, того гляди, Фроськув участок справляться. Оттуда в Соборный еще эту дуру погонят. Послать,может быть!" Виктор поддал ходу - на углу против собора всегда толкутсяпосыльные, застать бы хоть одного дурака. Виктор зашел в ворота, быстродостал из портфеля клок бумаги.

"Жив и здоров, - писал Виктор, - жди"... Надо "Грунечка" и никак... икрупными буквами медленно вывел "Грунечка"... "к четырем".

Сложил аптекарским порошком и написал адрес. Вон торчит красная щапка.Виктор чуть бегом не побежал, чтоб не перехватил кто.

- Мигом, ответа не надо. Подал и вон, без разговорчиков. Получай! -Виктор сунул письмо и двугривенный.

К дому полицмейстера Виктор подходил с деловым, почтительным лицом. Онеще раз обдернул шинель перед дверью и нажал коротко звонок: ровнодвенадцать.

Он услыхал, как легко подбежали каблучки, дверь распахнулась, самаВарвара Андреевна раскрыла дверь, в легком желто-розовом шелке, коричневыйпояс на узкой талии и широкие концы еще качались с разлету.

Виктор сдвинул каблуки и козырнул, наклонившись.

Варвара Андреевна держалась за раскрытую дверь, улыбалась с лукавойрадостью. Виктор краснел.

- Ну! - тряхнула головой Варвара Андреевна. - Скорей! Викторперешагнул порог. Она тянула его кушак.

- Сюда, сюда! Ноги вот тут покрепче, без калош ведь, франт какой.

Виктор тер ноги, краснел, улыбался. Варвара Андреевна отстранилась исбоку яркими глазами смотрела. И вдруг на миг, как молния, оскалилисьзубки, она прянула к Виктору, поцеловала в губы, как грызнула на ходу, иотскочила к портьере.

- Нет, нет, не снимай здесь шинель, - шептала весело ВарвараАндреевна, - идем ко мне, ко мне. - Она взяла Виктора за руку и пошла нацыпочках впереди, высоко поднимала на ходу ноги, как дети подкрадываются, илегкий широкий шелк веял около ног и волновал складками, чуть шуршал, ичуть пахли духи. Было тихо кругом, и ковер внизу заплел все узором, иВиктор смотрел, как впереди узкая туфелька на остром каблучке ступала водин узор, в другой, и воздух шел тонкий, как ветер из неведомой страны -от духов. А она, как девочка - за ручку и ножками как! Они прошли встоловую. Варвара Андреевна остановилась на миг, огляделась, как будтокралась в чужой дом, улыбнулась воровски Виктору и тихонько ступила наглянцевый паркет, и тонкие ножки стульев длинно отражались в полу. Стульястояли по стенам и, будто отвернув лицо, не глядели.

Она вдруг быстро засеменила ножками в полутемный коридор и в раскрытуюдверку, направо, круто свернула Виктора. И в большом зеркальном шкафуувидал Виктор ее и у ней за плечом, над желтым шелковым плечом, свое лицо иполицейскую фуражку - и удивился фуражке, как будто не знал, что она на егоголове. Совсем другая, думал, его голова. Варвара Андреевна секунду стоялаперед зеркалом, глядела радостно на себя. Потом быстро обернулась:

- Запирай двери! На ключ. Ключ сюда дай! - она засунула ключ куда-то вплатье.

Вавич стоял и обводил глазами розовую в цветах мебель и китайскуюширму с птицами.

Варвара Андреевна села с размаху на диванчик, и вздулся на платьелегкий шелк, и чуть, на миг один, Виктор увидал длинные желто-розовые чулкии пряжки на шелковой ленте.

- Ну, раздевайся, - смеялась Варвара Андреевна. Виктор снял шашку,расстегивал шинель.

- Сюда, сюда, на крючок вешай. Шашка у тебя острая? Настоящая? Вынь!Ух, какая! Дай сюда. Вытри масло это.

Виктор вынул новенький носовой платок, обтер шашку. Шашка строгоблестела, как полузакрытый настороженный глаз.

- Дай, дай! - Варвара Андреевна приоткрыла зубки, и глаза напряглисьнад шашкой. Она пробовала пальчиком лезвие, острие конца.

- Ух, какая... - жадно шептала Варвара Андреевна.

Виктор вешал шинель и видел, как она повернула шашку концом в грудь, всамый низ треугольного выреза, и тихонько давила. Она сидела прямо искосилась широким глазом в зеркало. Потом она встала, подняла высоко руку,и Виктор видел в зеркало, как она дышала и вздрагивала - и медленнозасовывала шашку в декольте, за платье, пока эфес не остановился у выреза,медный, блестящий.

- Что вы делаете?..

Виктор подошел сзади, вплотную и чувствовал, как вздрагивало тело искользило под шелком.

Варвара Андреевна вдруг резко повернулась к нему.

- Режь! Режь платье! - сквозь сжатые, сквозь оскаленные зубкиприказала и откинула в стороны руки и кинула вверх головку. - Режжь! - иВарвара Андреевна затрясла головой.

Виктор взялся за эфес, и теплота груди влилась в руку.

- Поверни... к платью... так! Режь!

Виктор осторожно стал двигать шашкой, слышал, как лопался шелк,отлетали кнопки. Он не мог уж удержать руки, и зубы сжались, как у Вари, иВиктор дернул под конец шашку.

- Хах! - Варя запрокинула голову, закрыла глаза. Платье распалось.

Варвара Андреевна плескала себе в лицо над мраморным умывальником,стукала ножкой педаль.

- Фу! И чего я тебя так люблю, - говорила Варвара Андреевна сквозьвсплески воды, - дурак ты мой! Ведь ты дурак, - и Варвара Андреевназасмеялась, глядела веселым, мокрым лицом на Виктора. - Поверь мне, честноеслово - ду-рак. А прямо, - и она снова заплескалась, - прямозамечательный... Как ты к бомбе-то! ух! и пошел, и пошел! А бомба-то,знаешь, не настоящая. То есть ужасная, ужасная! - Варвара Андреевнавстряхивала мокрыми руками. - В ней масса взрыву, только она не моглавзорваться, офицеры сказали - можно гвозди заколачивать... А Грачекумный... Сеньковский глупее. То есть и так и сяк. А ты... Да! А третийвовсе был дурак! Ура!

- Грачек мерзавец, - сказал Виктор, насупился.

- А ты? - и Варя вытянула к нему головку, личико смешное в мыле.

Виктор краснел, в висках стучало, и смотрел вбок, на дверь.

Варвара Андреевна была уже в коричневом бархатном платье с высокойталией, с белыми кружевами и пахла свежим душистым мылом.

- А я сейчас кофе. Кофе! Ко-фе! Ко-ко-фе! - запела Варвара Андреевна,и Виктор слышал, как она отворяла ключом дверь.

Было начало четвертого, когда Виктор уж застегнул шинель, оправил набоку шашку.

- А эту конфету съешь дома, - и Варвара Андреевна схватила из вазочкиледенец, совала поглубже в карман Виктору. - Ай, ай! А это что? Шарик,бумажка!

Виктор дернулся, криво улыбнулся. Варвара Андреевна отскочила, легкоприплясывала и быстрыми пальчиками разворачивала бумажку.

- Мм! - замотала она головой. - От жены, от жены. Виктор хотелсхватить бумажку, но Варвара Андреевна прижала бумажку к груди и серьезноглядела на Виктора.

- Она в положении, должно быть? - вполголоса спросила ВарвараАндреевна.

- Да. - Виктор нахмурился. - И вообще... дела.

- Какие дела? Не ерунди! - Варвара Андреевна уже строго глядела наВиктора. - Какие дела? Говори! Денег нет?

- Да вот, отец у нее. Старик...

- Ну? Конечно, старик. Что ты врешь-то?

- Выгнали, был тюремным, теперь так. Ну и... дела поэтому.

- Дурак! Ерунда, устроим. Это вздор. Иди домой. Или нет: сначала вСоборный. Представься. Виктор стоял.

- Ну? Ах да! На, на! - и Варвара Андреевна протянула Виктору смятую,как тряпочку, бумажку.

Не выставлять!

- ЧТО ж это такое? Что же в самом деле? - говорил Виктор на улице. Иотряхивал голову так, что ерзала фуражка. - Черт его знает, черт его одинзнает. Что же это вышло? - И Виктор вдруг встал у скамейки и сел. Быстрозакурил, отвернулся от прохожих - нога на ногу - и тянул со всей силы изпапиросы, скорей, скорей.

"Пойду к Грунечке, все скажу! Она тяжелая, нельзя, нельзя тревожить. Ибез того беспокойство. Господи! Потом скажу. Или понемног��".

- Ух! - сказал вслух Виктор и отдулся дымом. И вдруг увидал красныйкрут от укуса на правой руке. Виктор стал тереть левой ладонью, нажимал.Укус рдел. Виктор тер со страхом, с отчаянием, и легким дымом томлениеплыло к груди поверх испуга. Виктор выхватил из кармана перчатку, ивывалилась наземь конфета, легла у ноги. Виктор видел ее краем глаза, а самстарательно и плотно натягивал белую замшевую перчатку. Огляделся воровато,поднял конфету. Сунул в карман. На соборе пробило четыре.

- Как бы сделать так, - говорил полушепотом Виктор и поворачивался наскамейке, - сделать, чтоб не было. Времени этого черт его... отгородить его- вот! вот! - и Виктор ребром ладони отсекал воздух - вот и вот! - а этодолой! И ничего не было. - И вспомнил укус под перчаткой.

- Ты с кем это воюешь? - Виктор вскинулся. Он не видел прохожих, чтомельтешили мимо. Сеньковский стоял перед скамьей, криво улыбался. Викторглядел, сжал брови, приоткрыл рот. - Был? Или идешь? Идем. - Сеньковскиймотнул головой вбок, туда, к Соборному.

Вавич встал. Пошел рядом.

- Ну как? - Сеньковский скосил глаза на Вавича и улыбался, прищурился.- Эх, дурак ты будешь, - и Сеньковский с силой обхватил и тряс Вавича заталию, - дурачина будешь, если не сработаешь себе... Только не прохвастайгде-нибудь. Ух, беда! - И Сеньковский сморщился, всю физиономию стянул кносу и тряс, тряс головой мелкой судорогой. - Ух!

Вавич толкал на ходу прохожих и то поднимал, то хмурил брови. Итолько, когда Сеньков-ский толкнул стеклянные с медными прутиками двери,тогда только Вавич вдруг вспомнил о лице и сделал серьезный и почтительныйвид, степенным шагом пошел по белым ступенькам.

- Да пошли, пошли! - бежал вперед Сеньковский.

- Да, да! - вдруг стал Вавич. - Послать, надо послать. Можно тамкого-нибудь? - Он тяжело дышал и глядел осторожно на Сеньковского.

- Я говорю: идем! - Сеньковский дернул за рукав, и Виктор вдруг рванулруку назад, отдернул зло.

- Оставь! - и нахмурился, остервенело лицо. - И ладно! И черт со всем!- сказал Виктор, обогнал Сеньковского и первым вошел в дежурную. Барьер быллакированный, и два шикарных портрета царя и царицы так и ударили в глазасо стены. - Как мне пройти к господину приставу? - сказал Виктор громконадзирателю за барьером.

Надзиратель вскочил, подбежал.

- Господин Вавич? - И потом тихо прибавил: - Пристав занимается сарестованным. К помощнику пройдите. Сеньковский здоровался с дежурным черезбарьер.

- С этим все, - шепотом говорил дежурный Сеньковскому, - с детиной сэтим.

- Ну?

- Да молчит, - и тихонько на ухо зашептал, а Сеньковский перегнулся,повис на барьере.

- Только мычит, значит? А не знаешь, пробовал он это, свое-то?

- Вот тогда и замычал.

- Пойдем, пойдем, - оживился Сеньковский, - послушаем. Да не гляди,это парадная тут у нас. - Он тащил Виктора под руку, и Виктор шел по новымкомнатам, потом по длинному коридору. - Тише! - и Сеньковский пошел нацыпочках.

У двери направо стоял городовой. Он стоял спиной и весь наклонился,прижался к дверям, ухом к створу. Он осторожно оглянулся на Сеньковского ибережно отшагнул от двери. Сеньковский вопросительно дернул вверхподбородком. Городовой расставил вилкой два пальца и приткнул к глазам.Сеньковский быстро закивал головой, он поманил Виктора пальцем, прижал ухок двери. Он поднял брови и закусил язык меж зубами. Он подтягивал Вавича кдверям, показывал прижать ухо. Вавич присунулся. Он слышал сначала толькосопение. И потом вдруг он услыхал звук и вздрогнул - сорвавшийся,сдавленный, с остервенелой, звериной струной: "Ммгы-ы-а!"

Сеньковский поднял палец.

- Скажешь, скажешь, - услыхал Виктор голос Грачека. - Я подожду. Я-тоне устану. Ну а так?

И опять этот звук. Виктор отдернулся от дверей. Сеньковский резковскинул палец и высунул больше язык. Виктор отшагнул от двери. Повертелголовой. И осторожно отступил шаг по коридору. Он снял и стал оглаживатьрукавом фуражку. Сеньковский быстро шагнул к нему на цыпочках.

- Дурак! Он же там глаза ему давит, - зашептал Сеньковский. - Невыдержит, увидишь, заорет быком! - и Сеньковский метнулся к двери. МестоВиктора уж снова занял городовой.

Виктор тихонько шаг за шагом шел вдоль коридора с фуражкой в руке.Виктор завернул уж за угол и вдруг услыхал рев, будто рев не помещался вгорле и рвал его в кровавые клочья, и Виктора толкнуло в спину. Он быстропошел прямо, прямо, и вот белая дверь с воздушным блоком, и все будтотянется еще звук и через дверь, и Виктор глубоко дышал - подходил кдежурной. Какая-то дама сидела на клеенчатом диване, плачет, что ли, итолкутся у барьера какие-то, и лысенький городовой с медалью на мундире, асверху большие, в широком золоте, над всеми - государь в красном гусарском,со шнурками, милостиво улыбается, и в белом, как невеста, государыня. Иждут все так прилично. Один только ключиком по барьеру позволяет себе - всеоглядывают Виктора, и Виктор скорей, все дальше, дальше, за народ, забарьер - и вон кучка - дежурный там и еще один здешний и еще в пальто, вчиновничьей фуражке. Оглянулся на Виктора, - да-да, из канцеляриигубернатора, - и опять что-то шепчут. Не соваться же? А чиновник стукалпальцем по какой-то бумажке. И вдруг дежурный поймал глазами Виктороввзгляд и пригласительно мотнул головой. Виктор шаркнул, чиновник мотнулголовой и все пальцем по бумажке:

- ...факт, факт! И до завтра ни гу-гу, - он оглянулся на публику забарьером. - Вот посмотрим, посмотрим, - он улыбался, щурился. И все держалпалец на бумажке. На нее кивал Виктору дежурный, и Виктор не мог прочестьиз-за пальца... "в форменном платье на улицах... и не выставлять наружныхпостов до... участковым... ко мне для распоряжений..."

- Прочел? - громко спросил дежурный.

- Пожалуйста! - чиновник обернулся, подал бумажку Вавичу.

На бумажке в разрядку было напечатано на машинке:

"Завтра, 18 октября, с утра в форменном платье не появляться и невыставлять наружных постов до моего распоряжения. Нижних чинов полициидержать в помещении участков. Всем участковым приставам явиться ко мнесегодня к 11 ч. ночи для распоряжений. Всех арестованных и задержанных приполицейских участках освободить в три часа ночи". И подписанополицмейстером.

Вавич еще раз прочел, каждое слово прочел, потом прошептал вслух ещераз:

- И... блатных?

- Тс! - чиновник приставил палец к носу. - Не поняли? - и вдруг резвонаклонился к уху, загородил ручкой: - Швобода! - подмигнул всем и засеменилк выходу.

Дежурный подбежал к барьеру.

- Простите, господа! Да я ж вам объяснял: ночные пропуска ни врачам,ни кому другому - не мы, не мы! Выдается комендантом города... Успокоитсяброжение - пожалуйста...

Виктор остался с незнакомым надзирателем - солдатское лицо и в оспевесь, и глазки, как два таракана, шмыгали в щелках глаз.

- Что это? - Виктор осторожно приподнял бумажку. Надзиратель дернулплечом, стоял боком, глядел в пол.

- Ну да, не знаете будто. Вы-то.

- А что он тут говорил? - Виктор кивнул на двери, куда вышел чиновник.

Надзиратель скосил глазки на Виктора.

- А говорил: молчать надо, - ровным голосом, глухим, сказал в полнадзиратель и опять глянул на Виктора. Виктор пошел в дежурную.

- Кого, кого? - пригнул ухо дежурный. - Нет, помощник пристава уехал,опоздали... Завтра? Какое там завтра? - Оттопырил нижнюю губу, поднялброви. - Виноват! - обратился он к публике.

Виктор вышел за барьер.

- А то пройдите направо, - кричал вдогонку дежурный и отмахивал вправорукой, где была низкая дверь, - там, может, спросите.

Виктор открыл дверь. Маленькая комнатушка без мебели, с затоптаннымполом и дверь напротив с пружинным блоком. Отдернулась с визгом, и Викторочутился на каменной лестнице с железными жидкими перилами и сразу услыхалснизу ругань и знакомое пыхтение. Виктор глянул через перила - двагородовых пихали вверх человека.

- Руки! Руки! Чего руки крутите, сволочи! Я ж иду, сам же иду,дьяволы-ы! - кричал человек.

Он рвался и мотал, отбивался головой без шапки. Городовые крутили рукии молча пихали вперед. Один взглянул наверх, увидал Вавича - красный,запыхавшийся, со злобой, с укоризной глянул. И Вавич вдруг сбежал вниз ичто было силы вцепился в волоса, в лохмы в самые, ух, накрутил и потянулвверх, как мешок, и все сильней до скрипу сдавливал зубы и вертел в пальцахволосы. Вавич спиной открыл дверь, куда кивали городовые. Каменный коридори лампочки сверху. Виктор пустил волосы. Человек все еще охал однойсумасшедшей нотой, и в ответ гомон, гам поднялся во всем коридоре, воемзавертелся весь коридор, и вот бить стали в двери, и тычут лица у решетокглазков. По коридору бежал городовой, махал ключами, не слышно было, чтокричал. Он протолкался мимо Виктора, побежал к выходу. Виктор бросился заним, но он уж топал вниз по лестнице. Он быстро шел через двор, махалпожарно��у, что стоял у открытых ворот сарая.

- Давай, давай! - кричал городовой. - Опять!

Виктор видел, как быстро стали раскатывать шланг, туда к лестнице,тащут на лестницу. Виктор, запыхавшись, глядел, его оттеснили пожарные,толкнули в бок - Виктор огляделся, нашел ворота. Городовой с винтовкойстоял у калитки, он отодвинул засов, выпустил Виктора.

Виктор видал, как на пролетке подкатил толстый помощник пристава, какна ходу соскочил у участка и бегом перебежал панель - шинель нараспашку.

Виктор шагал во весь дух. Не знал еще куда.

Звонок

- ДА, ДА, ДА! Был, - говорил Андрей Степанович. - Был и в тюрьме, были у полицмейстера. - Андрей Степанович повернулся в углу и опять зашагал.

Анна Григорьевна сидела в кресле, глядела, подняв брови, в темныедвери. Она раскачивалась, будто ныли зубы.

- И в двух участках был, - и Тиктин повернулся в другом углу. Санькасидел на диване, локти на коленях, глядел в пол.

- Так надо же... - хрипло вышло у Анны Григорьевны. Санька вскинулсяглазами - опять заплачет?

- Надо! - отрезал Тиктин. - Никто и не спорит.

- Семен Петрович, - голос Анны Григорьевны стал тусклый, еле царапалвоздух, - пошел, обещал. Я ведь понимаю, не под своим именем.

- Говорили уже двадцать раз, - и Санька ткнул в пепельницу потухшуюпапироску, встал. - Половина восьмого, черт его дери. Утра половинавосьмого!

- Нет, я говорю, - вдруг живей заспешила Анна Григорьевна, - только утоварищей ее можно узнать, и я вспомнила один адрес, только при обыске,попался мне там - Кладбищенская и номер, и Семен Петрович пошел, и вотничего, ничего, значит, не вышло.

- Какой Семен Петрович? - Санька топнул ногой. - Башкин? Мерзавец...Да как же ты смела? - Санька зло перевернулся на месте. - А черт этакий,идиотство это же...

- Ну а что же делать? - Анна Григорьевна вскочила с кресла, онасцепила руки, трясла их у подбородка. - Что делать? - она подступала кСаньке.

- Башкиным адреса говорить? - орал Санька, и губы заплетались отярости. - Да? А ну вас к черту! - Санька вышел и ударил за собой дверью.Загудел рояль.

Анна Григорьевна смотрела в двери, держала еще сплетенные пальцы передсобою. Андрей Степанович секунду стоял и вдруг топнул резким шагом к двери.

- Андрей! - и Анна Григорьевна вцепилась ему в руку, повисла ипокатилась на пол. Тиктин едва успел подхватить.

- Санька! - крикнул Андрей Степанович высокой нотой. Санька распахнулдвери.

- Бери! - скомандовал Санька. Он подымал мать под руки, мотал головой,чтоб отец подхватывал под колени.

Санька тревожными руками перебирал флаконы на туалете. АндрейСтепанович подсовывал жене под ноги подушки.

- Голову... возможно ниже. Возможно ниже... - повторял АндрейСтепанович, запыхавшись, - и приток свежего воздуха... свежего воздуха.

- Так и открой форточку! - сердито сказал Санька. Андрей Степановичвдруг вскинул голову.

- Довел! - и крепким пальцем показал на Анну Григорьевну.

- Не ссорьтесь! - оба вздрогнули, глядели на старуху.

Андрей Степанович слышал, как прошлепала босиком прислуга, он сказал,чтоб моментально самовар - во всяком случае горячая вода понадобится -несомненно... Бутылки к ногам... Сама уже что-то шепчет Дуняше. АндрейСтепанович ушел в кабинет скрутить папиросу. Он слышал - идет Санька.Вошел. Андрей Степанович не оглянулся, крутил у стола папиросу.

- Легче ей, - устало сказал Санька, - капли там ее нашли, она там сДуняшей. Раздевается.

- Угым... - промычал Андрей Степанович. Он слышал, как Санька сел вкресло.

- Чего ты злишься-то?

- Хорош! - обрезал Андрей Степанович. В кабинете было полутемно,только свет из гостиной тупым квадратом стоял на столе.

- Да брось! Все равно идиотство. - Санька чиркнул, закурил.

Андрей Степанович нахмурился.

- Да, - говорил Санька, глядя перед собой, - идиотство от этогохваленого материнского самозабвения. Миллион народу арестовано. Надюшу нашувдруг, пожар какой, скажите, чтоб уж ничего...

- Пошел вон! - приготовленным голосом раздельно, внятно сказал Тиктин.

- Замечательно... благодарю. - Санька вскочил, вышел. АндрейСтепанович прошел через свет и обратно к столу. Остановился, приподнялголову.

- Совершенно правильно, - и Андрей Степанович резко кивнул головой. -Да!

Андрей Степанович нашарил туфли, отдувался, расшнуровывал ботинки.Тихо, но плотно ступал по коридору, уж совсем был у дверей Анны Григорьевны- шепчут, и Санькин голос. Андрей Степанович повернул, плотной походкойпошел назад - глядел твердо перед собой. В окне серело, и Андрей Степановичпотянул за шнурок шторы и вздрогнул, - как будто потянул за звонок, - впередней звонили. Андрей Степанович выпустил штору. Вышел в коридор. Дуня скухонной лампой шла к дверям.

- Кто? - кричала Дуня и отворила. Андрей Степанович глядел,насторожась. Дуня хлопнула дверью.

- Что такое? - крикнул Андрей Степанович. Дуня молча шла к нему.Андрей Степанович ждал, нахмурясь, весь назад.

- Газетчик вроде, - и Дуня протягивала листок. Андрей Степанович весьподался вперед.

- Что? - шепотом говорил Андрей Степанович. Он осторожно взял листок исбивчивыми ногами вошел в гостиную - к лампе, накинул пенсне. Он слышал,как шагал Санька, быстро, громко. Андрей Степанович взял лампу, прошел вкабинет, толкнул дверь.

Он оглядел листок. "Экстренный выпуск "Новостей"", "Высочайшийманифест" - крупно стояли твердые буквы. Андрей Степанович часто дышал, а вголове, как страницы под пальцем, заспешили, замелькали мысли, задыхаясь,беспокойно Глаза шарили по бумаге - ох, что-то! И все ничего не мог сразунашарить Тиктин и метался глазом по бумаге.

- Фу! Взять себя в руки!

Тиктин медленно посадил себя в кресло, поправил пенсне, положил ногуна ногу. Он начал читать - не забегать! Не забегать вперед! - командовалсебе Тиктин и читал:

БОЖIЕЮ МИЛОСТЬЮ

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ

ВСЕРОССIЙСКIЙ,

Царь Польскiй, Великiй Князь Финляндскiй

и прочая, и прочая, и прочая.

Смуты и волненiя въ столицахъ и во многихъ мъстностяхъ Имперiи Нашейвеликою и тяжкою скорбью преисполняютъ сердце Наше. Благо РоссiйскогоГосударя неразрывно съ благомъ народнымъ, и печаль народная - Его печаль.Отъ волненiй, ныне возникшихъ, можетъ явиться глубокое нестроенiе народноеи угроза целости и единству Державы Нашей.

Великий обеть Царскаго служения повелъваетъ Намъ всъми силами разума ивласти Нашей стремиться къ скорейшему прекращенiю столь опасной дляГосударства смуты. Повелъвъ подлежащимъ властямъ принять меры къ устраненiюпрямыхъ проявленiй безпорядка, безчинствъ и насилiя, въ охрану людеймирныхъ, стремящихся къ спокойному выполненiю лежащаго на каждомъ долга,Мы, для успъшнъйшаго выполненiя общихъ преднамъчаемыхъ Нами къумиротворенiю государственной жизни мъръ, признали необходимымъ объединитьдеятельность высшаго правительства.

На обязанность правительства возлагаемъ Мы выполненiе непреклоннойНашей воли.

Даровать населенiю незыблемыя основы гражданской свободы наначалахъ действительной неприкосновенности личности, свободы совести,слова, собранiй и союзовъ.
Не останавливая предназначенныхъ выборовъ въ Государственную Думупривлечь теперь же къ участие въ Думъ, въ мере возможности, соответствующейкраткости остающагося до созыва Думы срока, тъ классы населенiя, которыеныне совсемъ лишены избирательныхъ правъ, предоставивъ за симъ, дальнейшееразвитiе начала общаго избирательного права вновь установленномузаконодательному порядку.
Установить как незыблемое правило, чтобы никакой законь не могъвоспринять силу безъ одобренiя Государственной Думы, и чтобы выборнымъ отънарода обезпечена была возможность дъйствительнаго участiя въ надзоръ зазакономърностью дъйствiй поставленныхъ отъ Насъ властей.

Призываемъ всъхъ върныхъ сыновъ Россiи вспомнить долгь свой передъРодиною, помочь прекращение сей неслыханной смуты и вмъсть съ Нами напрячьвсе силы къ возстановлению тишины и мира на родной землъ.

Дань въ Петергофе въ 17 день октября, въ лъто отъ Рождества Христоватысяча девятьсоть пятое, Царстсвованiя же Нашего въ одиннадцатое.

На подлинномъ собственною Его Императорскаго Величества рукоюподписано

НИКОЛАЙ.

Андрей Степанович не дочитал; он читал последние строки глазами, но ужголова не дослушала. Он часто дышал, смотрел на листок, как на чудо, можетбыть, и ненастоящий, и даже сжал сильней пальцы, чтоб почуять бумагу."Конституция"! Вот в руках у него - кон-сти-ту-ция!! Ну, не может, не можетбыть! Так вот же, вот... и голова так сразу набилась мыслями, они лезлиодна через другую, будто все хотели показаться, представиться, и столько,столько впереди - и несбыточное счастье задрожало в руках.

- Санька! - закричал Андрей Степанович, вскочил с кресла. - Александр!Да иди, черт, сюда! - и Андрей Степанович выбежал в гостиную, придерживалпенсне на носу. - Анюта! Анна! Черт возьми что!

Андрей Степанович свалил в столовой стул, напролом спешил - какие тутстулья! стулья весело отлетали, по-новому - живо, юрко.

- Да ведь ты смотри что!

Анна Григорьевна приподнялась на кровати, испуганной радостью гляделиглаза, мигали - что? что? что ты? Андрей Степанович стукал тылом руки полистку.

- Ведь конституция! - и улыбался, во всю ширь распахнул лицо, и глазаот улыбки сжались яркими щелками.

Анна Григорьевна увидала счастье и вытянула ему обе руки навстречу -как ему хорошо! И Андрей Степанович рванулся, и Анна Григорьевна обхватилаего за шею и целовала в мягкие усы, в бороду.

- Анечка, ты подумай, да вообрази ты - понимаешь, глазам не верю, -Андрей Степанович сел на постель, - нет, да ведь, ей-богу, и сейчас не верю- ну прямо, черт знает что! - Тиктин вскочил. - Да ведь как ни... Чего тебедать? Да принесу, принесу! - Тиктин поворачивался живо, легко. - Давайпринесу! Нет, ей-богу, это же черт его знает! Ты смотри, - снова сел накровать Тиктин, - ты смотри, языком каким, как это все вывернуто! Ну,скажи, - совал Анне Григорьевне бумажку Тиктин, - воображала ты, что вотэтак вот! Доживешь до конституции! В России!

Анна Григорьевна смотрела радостными глазами, как счастье играло вмуже, она кивала ему головой.

- Ты вот позволь, - Тиктин стоял посреди комнаты, придерживал пенсне,- вот: Манифест! Капитуляция! Капитуляция, голубчики. Нет, ты слушайдальше...

- Надю, значит, выпустят, - закивала головой Анна Григорьевна,заулыбалась вдоль кровати, будто радостная лодка издали плывет.

- Да Господи! - замахнул назад голову Андрей Степанович. - Да тутоткрывается... Фу! - дохнул Андрей Степанович. - Да, да ты пойми... Божемой! Неужели не понимаешь? - и Тиктин убедительно улыбался и развел руки -в одной пенсне, в другой листок - и глядел на Анну Григорьевну. -Невероятно!

Тиктин заходил по комнате - тряс головой, руки за спиной и листок. Онходил от окна к двери. И вдруг стал у окна.

- Гляди, гляди! Да иди сюда, - и он, не оборачиваясь, махал что естьсилы Анне Григорьевне, - да скорей, как есть!

Он глядел в окно, прижался в угол к стеклу, - вон, вон, что делается,- и он, не глядя, поймал жену за затылок и направлял голову, - вон, вон!Смотри назад, народу-то!

И загудели тонко стекла от гула, от ура.

- Смотри, гимназисты-то, гимназисты! - и Андрей Степанович вскочил наподоконник, раскрыл нетерпеливой рукой форточку.

Из форточки шум, веселый, взъерошенный, и тонкими голосами не в лад:ура-а!

- Ура! - гаркнул Андрей Степанович, на цыпочках вытянулся, весь вверх,в высокую форточку.

Анна Григорьевна вздрогнула, засмеялась, бегала глазами по улице, каквот проснулась, а за окном веселая заграница, красивей, чем мечталось.

- Санька! Да Санька же! - крикнул назад Андрей Степанович.

- Уж удрал, удрал! - и Анна Григорьевна размягченно махала рукой. -Давно-о уж!

Андрей Степанович легко, мячиком, спрыгнул с подоконника.

- Да ты понимаешь, что это можно сделать! - он за плечо повернул ксебе Анну Григорьевну и смотрел секунду. Анна Григорьевна улыбалась - глазау него, как ясные бусинки. - Ничего ты не понимаешь! - Андрей Степановичбыстро поцеловал в щеку Анну Григорьевну, повернулся и в кабинет. - Сапоги!Сапоги! Куда я их бросил? Конституция! Ну не черт его подери! - спешил,приговаривал.

Ура!

САНЬКА не знал, какой день, - замечательный день, будто солнце, -гимназисты и ученицы какие-то на углу кричали ему ура, и Санька шапкой иммахал на ходу, и дворник в воротах стоял, осклабился насмешливо и бородойна них поддавал - ишь, мол! А потом гурьбой чиновники почтовые с гомоном упочтамта на крыльцо всходят, говорят, руками машут, ранний час, а народу,народу! Кто-то вон уж с крыльца ораторствует, возглашает, и у крыльца куча,толпа целая, и пока дошел Санька, уж закричали ура! - и этот с крыльца сшапкой наотмашь, как в опере стоит - и рот открыт, шея надулась - ура! Ивсе кивают и улыбаются, как знакомые, около мальчишек с листками толпятся,и все друг с другом говорят. Санька протискивался к газетчику - у негорубль в зубах и нагребает сдачу. Какой-то еврей:

- А вам, господин студент, зачем? Не давайте, он вчера знал! А!Исторический документ - можно! Дайте ему. - Смеется. Потом наклонился кСаньке: - А что? Будут права? Да? Вам же известно.

Санька мотал головой:

- Да! да! Все будет.

Откуда-то сверху из окна слышно было, как сильно играл рояльмарсельезу. Кто-то затянул, как попало, не в лад:

Allons, enfants de la-a...[10]

Никто не поддержал, и голоса весело бились в улице. Саньке вспомнилсягимназический коридор перед роспуском, нет, бурливее взмывала нота, и всесильней, сильней. И не разгоняют! Санька вдруг вспомнил - ни одного ведьгородового не встретил, и здесь, у почты, нет.

Два листка ухватил Санька, чтоб не возиться, какая тут сдача!

"Ушла или застану?" - думал Санька, размахивал на ходу листками.Санька чуть не пробежал лестницей выше, и вдруг сама открылась дверь.

- Да я с балкона видела! Бежит, как оглашенный, листками машет.

Танечка стояла, придерживала на груди черный с красным капот.

- Танечка! - Он хотел с разгону радости поцеловать Таню, но Таняотодвинулась.

- Видала? Видала? - Санька тряс листками.

- Да что? Что?

- Конституция!

- Фу, я думала, хоть царя убили, - Таня нахмурилась.

- Ни одного городового! - и Санька отмахнул рукой, как скосил.

- А что? Sergents de ville?[11] - И Таня прошла в гостиную.

- Ведь свобода же! - говорил Санька из прихожей и видел, как Таняотодвинула занавеску и стала что-то внимательно поправлять в цветах.

Санька не знал, что говорить, все покатилось вниз и летело быстрымвальком с горы, без шуму, и он хотел задержать, задержать скорей и не знал:чем, каким словом или сделать что? И сейчас закатится за какую-тозазубрину, и тогда надолго, навсегда.

- Таня! - сказал Санька в гостиную. Таня стояла спиной, нагнулась кцветам. "Еще хуже, - думал Санька. - Пойти? Не окликнет, наверно, неокликнет, и значит потом уж никогда. Что же я сделал такого?"

Он вдруг в отчаянии затопал ногами по паркету в шинели и в шапке,отдернул занавес.

- Таня, ну простите, ну чего ты? - и он взял ее за локоть. Таняувернула руку. Еще что-то ковырнула в цветах, вдруг выпрямилась.

- В комнату не входят в пальто и в шапке, - и глядела строго в глаза,и будто последние слова говорит при расставании, - подите снимите.

Санька пошел, и хотелось разбить каблуками паркет. Он начал стягиватьшинель и вдруг быстро натянул рукав обратно, крутнул замок и выскочил налестницу.

- Ну и к черту, и к черту, и к черту. - Санька повторял это, гвоздилслова и бежал со всех ног через две ступеньки, вон из парадной и налево -угол ближе, свернуть скорей, чтоб не оглянуться на балкон, ни за что неоглянуться. И только минуту Санька не слышал улицы, он еще не свернул заугол, как вошел в уши голос, весь город в голосе, и вот, кажется, здесь онначинается высоким холмом и растекается вдоль повсюду и опять и опятьприбывает, будто прорвало землю, и бурлит взлетом голос, и всех тормошит,дергает радость. Вон у "Тихого кабака" у немецкого в дверях толчея. Санькапротолпился, у стойки хозяин улыбается и, как подарок, подает каждомукружку, никто не сидит, все стоят, говорят, и вон целуются, ух, какцелуются, будто помирились только что, и слезы на глазах.

- ...и мы, и мы терпели, - и кружку к бороде прижал господин какой-то,- и жертвовали, чем могли. Да ведь меня с четвертого курса поперли... и чеммог, всем, чем... - и он вдруг схватил свободной рукой почтового чиновника,потянул к себе. - Дождались! Господи!

Кто-то махал Саньке поднятой кружкой, низенький, из кучки людей -профессор, старичок мой! Санька с кружкой тискался к нему, проливал насоседей, а все только чокались по дороге, кивали мокрыми усами и все:"Дождались! Слушайте! Замечательно? Ведь это черт его теперь, что у насбудет!"

- Ну, понимаете, я дальше, - слышал Санька веселый бас, - и дальше ниодного, как вымерли городовые, глазам своим...

- Чокнуться с вами! Ах, дьявол заешь - ведь по-новому, ей-богу, как сначала жить начнем!

Санька тянул кружку старику-профессору. Старик кивал, и не слышнобыло, что говорил, что-то радостное, лукавое, веселое, хорошее что-нибудьочень говорит и, наверно, хитроумное. Санька не мог протиснуться, он кивализдали, смеялся и пил из кружки как будто общее пиво, залог какой-то, чертего знает, но замечательное, замечательное пиво.

- ...и читал лекции в народной аудитории - рабочие сплошь. Хорошо -агитация. А это, знаете, тоже. Нет, нет! Не пустяк! - Седоватый, вкрылатке, и шляпу сдви��ул на затылок, он тыкал мохнатой папиросой,закуривал, и вдруг сверху, как глашатай:

- Ведь рано или поздно, - услышал Санька знакомый голос, - все равнодолжно было - безусловно!.. безусловно! капи-ту-ля-ци-я! - Башкин взмахнулшапкой надо всей публикой.

- Ура! - закричали в углу.

- Ура! - крикнул Башкин и махнул шапкой.

- Ура-а! - крикнули все; все глядели весело на Башкина, в блестящие,счастливые глаза.

Он снова махнул шапкой и как будто дернул запал - грохнуло, каквыстрел, - ура! - и все ждали третьего раза, глядели на Башкина.

Санька пробирался прочь.

- Дружище, дружище! - ухватил, тряс руку Башкин. - Ох, что я теберасскажу! Я приду, я тебе все расскажу! - голос с волнением, с радостнойтревогой, до слез. Санька отвечал на пожатие, наконец, вырвал руку отБашкина. На улице чуть реял солнечный свет из-за облаков и то раздувался,то снова мерк, и Саньке казалось, что сейчас, сейчас дойдет и с радостнымгрохотом грянет свет, а Башкин - больной просто с зайчиком каким-то, естьвот в нем, бывает - ой, идут, идут какие-то, с флагом, толпа целая, прямопо мостовой, вон впереди! Санька прибавил шагу. Поют, кажется. Саньказаспешил вслед. В это время из-за угла с грохотом веселой россыпьюраскатился извозчик, Андрей Степанович молодцом нагнулся на повороте, онмахал серой шляпой кому-то на тротуаре, кивал, вскинул волосами и отмашистопосадил шляпу на голову. Вон еще, еще кому-то машет, и бойко гонитизвозчик. Вон поравнялся с флагом, встал на пролетке, салютует шляпой.

Санька влетел в гущу народа на Соборной площади, потерял из глаз флаг,не догнал, ничего! Все, все идут туда, к Думе. И на широкой Думской площадичерно от народу.

- Го-го! - кричат, вверх смотрят все, вон над часами на гипсовомНептуне черный человек, маленький какой, около флагштока.

- Ура-а-а! - кричат, и вон красный флаг подымает на флагшток человек.Заело. Гудит толпа - возится человек, и вдруг сразу, рывком, дернулся флаги завеял важно на самой вышке.

- Аа-а! - гаркнула толпа, и казалось, криком треплет флаг сильней исильней.

Затихают, кто-то шапкой машет, будто сгоняет крик. Тихо, и слышениздали, с думского главного подъезда, голос - выкрикивает слова. Не понять,что. И руку над головой, в руке листок. И опять выкрикивает.

- ...сегодняшнийдень... - только и услыхал Санька. И опять ура! Ивдруг вон на памятнике, на цоколе тут, против думского крыльца, снялфуражку, потряс в воздухе. Головы обернулись - как густо вокруг памятника.Человек надел фуражку - студенческая! Батин, Батин! - узнал Санька.

Батин оглядел людей, повернул два раза головой, и стало тихо на миг.

- Товарищи рабочие! - на всю площадь прокатил голосом Батин. - Всемурабочему народу я говорю! Нечего нам кричать ура и нечего радоваться. Царя!И капиталистов! Помещиков! Взяли за глотку - с перепугу царь кинул этотобглодок, - Батин швырнул сверху скомканный листок - гулом ответила толпа.- Рабочему человеку от того - шиш!

И Батин сложил кукиш и тряс им перед собою рукой с засученным рукавом.

- Помещичья! Поповская дума за нас не заступится. За что же кровьпроливали! На этом станем, так, значит, продадим революцию!

Уже гул подымался в дальних рядах, и с думского крыльца выкрикивалслова новый голос.

- Ура! - кричали на другом конце площади. И урывками бил воздухспешный голос Батина:

- Городаши притаились! Войско под ружьем! Где-то уже пели "Отречемсяот старого", и воем перекатывалось по площади ура - обрывками долеталислова сверху:

- ...насильный подарок господам... нашей шкурой заплатим... - и ужвидно было, как раскрывал рот Батин, как тряс кулаком, и едва расслышалСанька - ... не кончено!..

И вдруг среди толпы поднялся флаг, все задвигались, зашатались головы,и толпа густо потекла с площади за флагом на главную улицу. Из высокогоокна гостиницы сверху медным тонким звуком играл марсельезукорнет-а-пистон. Впереди толпы шел, размахивал шапкой и что-то кричалСанькин портной Соловейчик. "Пятьдесят семь рублей должен", - вспомнилСанька, - но портной так размахивал руками, - "увидит, не вспомнит", -думал Санька. С балкона какая-то барышня махала цветным шарфом, и цветистойзмеей вился над самыми головами, - били в ладоши. Вон, вон штыки надтолпой. Качаются, - это солдаты.

- Ура! - все кричат солдатам ура. Какой-то гимназист закинул краснуюленту на штык заднему солдату. Солдаты конфузно улыбаются - это караул избанка - ура!

- Ура! - кричат кому-то. Старый квартальный в полной форме стоял украя тротуара, улыбался и кивал на "ура".

И флаг и толпа пошли вокруг Соборной площади, и на секунду как в щельпроглянуло солнце, и загорелся, зардел кровью флаг над толпой и колыхалсяживым током. У Саньки на миг стало сердце - утверждал флаг кровь, как будтодолжное, неизбежное - уверенно и открыто - кровь. "И этот еще там. Батин" -и Санька сжался нутром; но вон кого-то на руках подняли, и он качается,балансирует над толпой, как пробка в кипятке - и опять ура! И вон наСадовую свернула часть народа, еще, еще, и Саньку утянул поток. Санька неузнавал улиц, не узнал университетского двора - народ валил в медицинскуюаудиторию, студенты, цепью взявшись за руки, ровняли народ.

Убью!

НАДЕНЬКА сидела на своем обычном месте за обеденным столом, и АннаГригорьевна рядом - поймала под скатертью Надину руку, не выпускает изсвоей, жмет, переминает и вдруг сдавит до дрожи и глаза прикроет.

Андрей Степанович ходил по комнате со стаканом холодного чаю, искосапоглядывал, как Надя неловко одной рукой мажет масло на ломтик хлеба.Горничная Дуня убирала лишнюю посуду, составляла на поднос.

- Дуняша! - Андрей Степанович весело глянул Дуне в лицо. - Дуня! Вызнаете, что у вас в деревне делается?

- Кажется, звонок, - насторожилась Анна Григорьевна, - стойте, негрохайте посудой.

- Звонят! - решительно тряхнул головой Тиктин, а Дуня уж отворяет;только повернула замок, как с силой дернулась дверь наотмашь. Дуня чуть неупала. Башкин ринулся в прихожую, он сорвал с себя шапку, шмякнул настолик, размашисто сорвал пальто и бросил - пальто слетело на пол, Башкинне оглянулся, саженными шагами по коридору. Анна Григорьевна стояла вдверях столовой.

- Милая, голубушка! - кричал Башкин. - Поздравляю, - Анна Григорьевнане опомнилась - Башкин уж обнимал ее, опутал руками, - и со свободой и сНадеждой вашей! Андрей Степанович! Драгоценный. - Башкин в пояс кланялсяТиктину, как в церкви; казалось, сейчас перекрестится. - Надежда Андреевна,просто Наденька! Разнаденька милая! - и Башкин громко чмокнул руку и послалНаде поцелуй. - Я! я! - он тыкал себя в грудь, и длинный палец выгибался. -Я, господа, всех радее. Вы не поймете! Я, я всех свободней! - крикнулБашкин. - Прямо на руках ходить! - и Башкин смеялся, и щурились глаза, какна солнце. - Ей-богу, на руках! - вскрикнул Башкин.

Он стал на четвереньки, поддал ногами, как теленок, и вдруг - никто непонял, что это - огромные ноги взметнулись к потолку, длинный пиджаквывернулся, и все это рухнуло на пол. Одной ногой Башкин задел стол, истакан с блюдцем зазвенел на полу. Анна Григорьевна бросилась, Башкин ужкриво приподнялся на руках.

- Ничего! Ничего! - он счастливо задыхался. - Ничего! - говорилБашкин; он встал на ноги. - Ничего, никаких городовых, никаких охранок,никаких жандармов, черт возьми, - он стукнул кулаком по столу, - иротмистров!

- Да садитесь! - крикнула Анна Григорьевна.

- Ух, я теперь буду жить! - говорил Башкин. Он зашагал, гонко забегалпо комнате. - Прямо не знаю, сказать прямо не могу, как жить теперь буду!Делать? Все буду делать! Много я могу наделать? - он вплотную подошел кТиктину, кивал ему в лицо головой. - Правда? Много ведь могу? Ужас сколько!- снова зашагал Башкин. - А этот мальчик, Коля, замечательный, я приведу, квам приведу, Андрей Степанович. Правда? - снова он остановился передАндреем Степановичем, нараспашку глядел в глаза. - Ведь я ж хорошийчеловек, - сказал Башкин, запыхавшись, вполголоса и все не отводил глаз отТиктина.

- Ну, давайте выпьем, - сказал Андрей Степанович и отвернулся,потянулся к столу, к бутылке, - за новую жизнь и за вашу новую жизньособенно.

Андрей Степанович искал стаканчика чистого на столе. Дуня подбирала сполу осколки разбитой посуды и вдруг вскочила - звонок. Андрей Степанович сбутылкой в руке глядел на двери - Санька в шинели, в фуражке стоял в дверях- на синем околыше мелом написано 52.

- Это что за метка? - Анна Григорьевна щурилась на фуражку.

- Городовой! - Санька хлопнул рукой по цифре и круто повернулся.Андрей Степанович улыбался и кивал головой:

- Так, так. Это мы просили, комитет общественной безопасности.

Анна Григорьевна хотела пойти за Санькой, но в дверях вдруг быстроповернула назад, подошла к Наде, она взяла у Нади руку, быстро оглянуласьна Башкина. Надя тянула руку назад, Анна Григорьевна наклонилась, ловила.Надя спрятала руки. Анна Григорьевна покраснела и быстро вышла из комнаты.

Надя плотно сжала губы и то взглядывала, как отец наливал в стаканчик,то хмуро глядела в скатерть. Башкин искоса глянул. Он держал стаканчик, иТиктин целился горлышком бутылки.

- У вас глаза потемнели! - Башкин вдруг резко повернулся к Наде. - Да,да! Потемнели глаза. В вас больше силы стало! Андрей Степанович ждал состаканчиком - чокнуться.

- Теперь нужна... сила, - сказала раздельно Надя и на миг из-подбровей серьезно глянула в самые глаза Башкину.

- Предстоит... - зычно начал Тиктин. Башкин резко повернулся к нему,расплескал на скатерть.

- Да-да! Случилось что-то, - говорил Башкин в сторону Тиктина, - и явас всех страшно люблю, все равно - ужасно люблю, и вы можете меня нелюбить, и не надо. Не смейтесь, потому что я...

- Да пейте, все расплещете! - Андрей Степанович стукнул стаканом встакан Башкину. - Мне сию минуту идти, - Андрей Степанович поставилстаканчик, глядел настенные часы, - комитет дежурит всю эту ночь.

- И я пошла! - Надя встала.

- Я хотел вам сказать, - Башкин привстал со стула, он смотрел, поднялброви на Надю, - хотел сказать самое главное для меня.

- Не надо сейчас, - Надя выбиралась из-за стола. - Я даже плохо будувас слушать сейчас. - Она сбивала крошки с платья, смотрела вниз

- Вы уходите? - слышал Башкин голос Анны Григорьевны в коридоре. -Санька уж полетел, так ничего и... - Башкин не слышал, как говорили вприхожей. Он схватил бутылку, вылил остатки вина в стакан и опрокинул врот. Он услышал спешные шаги Анны Григорьевны, обтер рукавом губы.

- Слушайте, вы, может быть, съели бы чего-нибудь, мы ведь пообедалитолько что. Послушайте! С ней уж ничего теперь не случится? Ведь свобода,не будут же хватать на улице, надеюсь. - Анна Григорьевна передернулаплечами.

Башкин стоял, тряс головой.

- Нет! нет! Не может быть!

Вдруг Башкин шагнул к двери, приоткрыл, заглянул в коридор и плотноприжал, повернул ручку.

- Анна Григорьевна! - и голос у Башкина забился тревожной нотой. -Ради Бога, вы даете мне самое честное слово, что никто не узнает, что я вамскажу?

Анна Григорьевна села, она вскинула испуганный взгляд на Башкина.

- Нет, нет... зачем? Никому. Никому, если хотите. - Анна Григорьевнавзглядывала на Башкина и поправляла на руке кольца. - Нет, если вамугодно...

- Анна Григорьевна! Милая! - Башкин с размаху сел на стул через уголстола. - Анна Григорьевна! - Башкин остановил пальцы Анны Григорьевны,прикрыл рукой. - Вы думаете, мерзее меня нет человека?

- Что вы?

- Нет, - громко сказал Башкин, - к черту! Прямо вам скажу - я, какмерзавец последний, делал пакости. Я, может быть, - крикнул Башкин и встал,- человека убил!

Анна Григорьевна смотрела на него, не отрывая круглых глаз, она сразупокраснела.

- Десять! Двенадцать человек! - закричал Башкин. Он весь напрягсялицом, и дрожала губа. И вдруг весь опал на стул, схватил руку АнныГригорьевны, через стол рванул к себе, прижался глазами со всей силы. АннаГригорьевна уж занесла другую руку, чтоб погладить волосы, но Башкин вдругдернулся, вскочил. - И еще одного убью, - крикнул, - сегодня, может быть!Сейчас убью! Вот честный... честный крест! - Башкин с силой перекрестился.- У-бью! - и он опрометью бросился из комнаты, схватил свое пальто, шапку ивыбежал с ними вон.

Башкин стремглав сбежал с лестницы, внизу наспех напялил шапку,взметнул пальто, совал руки, рвал подкладку. Он дернул что есть силы двери,бросился на улицу. И как хлопнула тяжелая дверь! Башкин решительными шагамизашагал по тротуару вправо. Ему казалось, что испуганное лицо АнныГригорьевны смотрит вслед. На углу, на панели, Башкин в сумерках увиделкучку народа, в середине высокий студент, ага! и вот белый номер нафуражке. Люди стояли без пальто, без шапок. Видно, из ближних дворов.Вполголоса урчал говор. Башкин услышал:

- Что вы говорите, господин студент, когда же сейчас человек оттудапришел, сам же видел: разбивают.

- Я ж вам говорю - разбивают, - вдруг громко вскрикнул женский голос.Голос дернул Башкина, он встал в трех шагах и слышал, как все сразузаговорили громко, и беспокойная испуганная нота забилась над кучкой людей,громче, выше.

- Тсс! Тсс! - и студент махал рукой. Башкин подошел. - Вотраспоряжение от комитета. - Студент поднес к глазам бумажку и, видно, читална память - уж ничего нельзя было разобрать: - "Комитет безопасности пригородской Думе взял на свою ответственность охрану порядка в городе ипросит население помочь ему строгим соблюдением правил: первое, не выходитьиз домов с наступлением темноты во избежание эксцессов со стороныпреступного элемента..." - Так, пожалуйста, господа, по домам. Комитету,уверяю вас, - студент наклонился, прижимал листок к груди, - комитетуизвестно гораздо больше, чем этому человеку, и комитет принимает меры...

Люди медленно отходили от студента.

Только один человек - он придерживал у груди пиджак - подошелвплотную.

- Что значит меры, - он глядел вверх в лицо студенту, - когда же тамразбивают, убивают, я знаю? А если там тоже студент с бумажкой, так что?

- Есть студенческая дружина, есть отряд целый, понимаете? - и студентповернулся и шагнул к Башкину.

- Слушайте, слушайте, - зашептал ему на ухо Башкин, - где это, где?

- На Слободке! - громким шепотом сказал человек в пиджаке. - НаСлободке бьют еврейские лавки, - и он тряс пальцем в улицу направо. Башкинкруто повернулся и быстро пошел направо, туда, в темноту, к Слободке. Онпрошел размашистым спешным шагом уж кварталов пять по городу. Вон видно,стоит на перекрестке студент, и Башкин тем же ходом направил шаг кстуденту.

- Вы знаете, что происходит? - не доходя еще, начал Башкин, и в голосетвердый упрек, возмущение. - На Слободке бьют лавки! Еврейские лавки!

- Правда? - и студент сунулся к Башкину.

- Там, там, - сердито махал Башкин пальцем в сторону Слободки. Студентглядел, куда тыкал Башкин.

- Ох! - и студент чуть присел. Башкин глянул - и легкое зарево низкоперемывало по небу.

Оба с минуту глядели, как дышало зарево.

- Так что ж? Идем, или вы будете стоять, когда там...

- Да я тут обязан... - перебил студент.

- А ну вас! - Башкин шагнул прочь. - Ко всем чертям! - сказал он,шагая. - К сволочам!

Башкин свернул за угол. И вдруг тонкий рожок кареты "скорой помощи" -и холодок дунул под ложечкой - спешной дробью простукали лошади, и вонфонари кареты пересекли улицу. И опять рожок, и бедственный звук прижал подгрудью. Башкин шагал слабее.

Сдачи

- ДА НИЧЕГО там не того... не разберешь. - Виктор стоял боком в дверяхстоловой, без сюртука, в подтяжках. Он глядел и досадливо морщился настенные часы и переставлял карманные. - А черт! Вот замотался, часы теперьстали - дьявол их... Да вчера ж тебе говорил - вот как к свиньям все за...за... черт его знает, - и Виктор завертел в воздухе кулаком с часами и зло,без терпения, глядел на Груню. - Не знаю, одним словом, - и Виктор вышел, иГруня слышала: возился, бросал что-то и с силой пинком толкнул стул.

Крики с улицы, и не визгливые, а густо поют будто. Груня вскочила,накинула шаль, побежала. Фроська туда же.

- Тебя куда несет! - крикнул Виктор в спину, как поленом стукнул.

Фроська на месте свернулась, платком полморды закрыла и перевиваетсявся.

- Марш в кухню! - крикнул Виктор и пошел по коридору. - Тебе чего,дуре, надо? Тебе чего понадобилось? Фроська дернула плечом.

- Подрыгай мне! Подрыта какая, скажите. Ее там не хватало. Фроськаповернулась к окну.

- Сапоги!.. - крикнул Виктор. - С вечера! С вечера, дура, валяются!

Фроська шагнула, подняла с полу Викторов ботфорт.

- То-то! - Виктор пошел к себе, но в это время дверь распахнулась, иГруня торопливо вбежала, красная, и лицо все в радости и головой кивает,будто с веселым сюрпризом.

- Витечка! Народу! Поют, ходят, как на Пасху прямо. Ой, один смешной,понимаешь!

И Фроська из кухни высунулась, сапог на руке надет. Виктор стоялвполоборота.

- Мерзавцы! Орут, мерзавцы! - крикнул Виктор. Груня брови подняла. -Жидам царя продали! - крикнул во всю глотку Виктор, ушел к себе, хлопнулдверью, хоть не очень.

Виктор сел на стул среди комнаты, слушал, идет ли Груня. Не идет.

- Тьфу! - плюнул Виктор со всей силы в обои перед собой. Встал, вышелв прихожую, лазил по карманам шинели, глядел чуть вбок. Платок достал - всезлой рукой - пальцы нащупали конфету, и с платком вместе пихнул в карманшаровар, в самый низ. Ушел к себе.

В квартире было тихо, и слышно было, как подымались голоса в улице.

- Уря-я! - передразнил Виктор. И вспомнил, как Сеньковский кривлялсяна еврейский манер: "Долой самодержавию и черту оседлости!"

Виктор скрестил руки, вцепился пальцами, и вдруг истома выгнула спину,и Виктор вытянулся на стуле, голову за спинку, и дохнул едва слышно сквозьзубы:

- Ре-ежь!

И вдруг оглянулся на Грунины шаги за дверью. Виктор вскочил, открылдвери и сделал хмурое лицо.

- А знаешь, старика можно устроить. Я уж говорил там... Виделполицмейстершу, просил, обещала. - И Виктор смотрел в глаза Груни, трогалглазами, пробовал.

- Ага! Ага! - говорила Груня, перевешивала Викторову шашку на крайнийкрюк.

- Да, и скажи, чтоб шинель почистила... и карманы вытрясти... трухавсякая.

Виктор еще раз глянул в Грунины глаза, а Груня смотрела на вешалку,обдергивала свое пальто.

- Я думаю, Петру Саввичу надо, - начал Виктор и глядел на папироску,закуривал. Думал, глядит теперь на него Груня или уйдет сейчас, и вдруг надсамой головой затрещал звонок.

Виктор кинулся к дверям, толкнул по дороге Груню.

- Кто? Кто, спрашиваю? - и держался за ключ.

- Не отпирай, не отпирай! - шептала сзади Груня. Но Виктор уже вертелключом, он толчком распахнул дверь, толкнул человека.

- Да чего ты, дьявол, с ума сходишь! - какой-то штатский. Викторнахмурился, вглядывался. Голос ведь знакомый.

- А тьфу тебя! - и Виктор пропустил мимо себя человека. Маленькаябарашковая шапочка сковородочкой сидела на боку, как наклеенная.

- Да, конечно, Сеньковский, - шептал он и протискивался мимо Виктора.Он глазами уж зацепил Груню и протягивался к ней в узком месте. - Акрасивый, правда? - И Сеньковский состроил дурацкую рожу Груне.

Груня тихо повернулась на месте и пошла в коридор, в кухню.

- Гордая онау тебя, что ли, или не обедала? - говорил Сеньковский вприхожей.

Виктор запер дверь, оглянулся.

- Видал? - Сеньковский мотнул головой к дверям, и дрыгнула шапчонка.

- Штатское у тебя есть? - уж из гостиной говорил Сеньковский. - Нету?Ну-ну-ну, брат! - и Сеньковский размахивал пальцем перед самым носомВиктора. - У нас, брат, чтоб было! А где хочешь, там и доставай. Сейчас,брат, тебе расскажу. - Сеньковский скинул грязненькое пальтишко, кинулвместе с шапчонкой на диван, на подушку - Груня кошечку вышивала. - Водкаесть? Без водки этого дела не разберешь. - И Сеньковский прошел в столовую.Там на скатерти стояли еще неубранные тарелки.

Виктор все смотрел на пиджак, на короткие рукава, на синюю рубаху подпиджаком, не мог до конца признать Сеньковского.

- Мадам Вавич, - крикнул Сеньковский в коридор, - пожалуйтенепременно, я вам сюрприз принес.

- Груня, Груня! В самом деле, иди! Очень необходимо! - крикнул Вавич.

Фроська шаркала по коридору в опорках.

- А чего изволите, барыня велела спросить, - и Фроська вдруг фыркнула:узнала Сеньковского.

- Водки нам подай, - говорил Сеньковский, - не обхохочись, дура, - исделал Фроське гримасу.

- Да, да! Водки живо, - говорил Виктор.

- И дворника позови, - Сеньковский отхлебнул из стакана. - Ну иди же,черт тебя. Дело вот какое, - Сеньковский прикрыл двери за Фроськой, -видал, какую блевотину тут жиды развели?

- Ну? - Виктор глядел, как прихлебывал водку Сеньковский.

- Ну, так сегодня же ночью сдачи! В Киеве герб сорвали, наш русскийгерб. Чего смотришь? - Сеньковский стукнул пустым стаканом и густо сплюнулна пол. - Да прямо сказать - трепануть жидов. Приказ тебе передаю, понял?Чей? Дурак! Чей? Мой приказ.

- Как то есть?

- А так то есть: выбить жидов так, чтоб сто лет вспоминали. Жидов... ижидовок.

Сеньковский налил второй стакан и пощелкал ногтем по пустому графину -отвечаешь?

- Жидовкам можешь пузо пороть вот от сих пор - во по сие время! - иСеньковский чиркнул себя пальцем. - И кишки можешь на руку наматывать, - иСеньковский завертел кулак, наматывал.

Но в это время распахнулась дверь, и Груня втолкнулась, стала ивыпученными глазами глядела на Сеньковского, бледная, и двигала без словоткрытым ртом.

- Что? Ты что сказал? - дохнула Груня и хрипло и на всю комнату.

- А что, под дверьми подслушивали? Больно стало? - Сеньковский держалстакан у груди, развалился на стуле, глядел снизу на Груню. - А есть иженщины, что кусаются. В кровь, как щуки. Спросите вот хоть... - и онкивнул на Виктора.

Груня вдруг зарделась, сразу. И Виктор не узнал лица - крашеное.

- Сволочь! - крикнула Груня и плюнула в лицо Сеньковскому. Он дернулрукой, расплескал стакан.

- Грунечка, Груня, - бросился к ней Вавич, - он врет, он врет, всеврет.

Груня толкнула Виктора и стремглав выбежала из столовой.

- Про жидовок, говорю, врет, - бормотал Виктор в коридоре, - Грунечка!

Груня пролетела в кухню, вся красная еще, стала у плиты, снимала ихлопала крышками кастрюлек, спички схватила, опять положила.

- Груня! Аграфеночка! - говорил Виктор шепотом. - Грушенька, тыслушай, Грунюшка, я скажу что, слушай. Груня смотрела на плиту, мигалаширокими глазами.

- Да Аграфена! - дернул за плечо Груню Виктор. Черная дверь хлопнула.

- Вот привела дворника. - Фроська вошла в кухню, а дворник топал удверей, обтирал ноги.

- А ну сюда, сюда! - кричал Сеньковский из столовой. - Давай сюдадворника.

Виктор выскочил из кухни.

- Идем!

Дворник снял шапку, застукал сапогами по коридору.

Сеньковский закрыл за дворником дверь.

- Ты вот что, ты доставить должен сюда, вот через полчаса, чтоб было,- Сеньковский ткнул пальцем в часы, - фуражку вольную, штаны и свитку тамили пальтишко, вот на господина надзирателя. Понял? - Сеньковский двинулсяк дворнику. - И смотри мне, сукин сын, чтоб ни гу-гу! А то знаешь! - иСеньковский вдруг дернул лицо вперед, и дворник шатнулся назад. - Шкуру сживого сдеру. Пшол!

Дворник пятился боком в закрытую дверь.

- Разиня! - визгнул Сеньковский, вцепился в волосы, в затылок истукнул дворника головой о дверь. - Лбом, лбом прошиби! Слушай, доставай! -повернулся вдруг к Вавичу и заболтал в воздухе пустым графином.

- Фрося! - крикнул Вавич и сам вышел, пошел к кухне, не дошел -вернулся. - Сейчас, сейчас, - бубнил вполголоса Виктор и ходил, топтался покомнате. - Нет, ты кроме шуток - приказ? - Виктор на минуту остановилсяперед Сеньковским.

- А ты что, дурак, хотел? Бумагу? С печатью тебе? Да? С гербом? Триподписи? - Сеньковский выкручивал в воздухе пальцем. - С подлинным верно...Дура! Дура ты... Ну, скоро там? - Сеньковский стукал стаканом по столу. -Ты знаешь, что этой ночью, - Сеньковский хриплым шепотом заговорил, поднялодну бровь, косо наморщился лоб, - говорил генерал Миллер - сердце русскогочеловека не может не возмутиться... да... никак не может... кровью должнообливаться, когда жиды нашего отечества топчут права русского монарха, икто останется смотреть на это и кто, значит, сложа руки, пускай, значит,тот, значит - стерва, и все верные сыны родины должны как один человек... ичтоб возмущенье и чтоб жидам и всякой сволочи. Жиды, говорит, кучкой, и вы,говорит, должны сплотить оплот... и вали!.. по всем по трем! - Сеньковскийуж говорил громко, на всю квартиру. - В портрет чернилом! Это как?

- В государя?

- Ну да! Не знал, подумаешь! Шварк чернильницей жидера какой-то. Ачто, морду не набьем? Набьем, так набьем, ой! Ой, жидочки-голубчики,покойникам позавидуете. Живьем, стервецы, в могилу полезете.

Фроська с опаской боком глядела на Сеньковского и осторожно поставилана стол новый графин водки.

- Ты не думай, - говорил уже сонно Сеньковский и тяжелой рукой наливалв стакан, - не думай, что мы вдвоем. Там уж есть. Приготовлено. Блатовню-тораспустили? Вот! Там я еще человечкам мигнул, как следует. Это уж у нас, -и Сеньковский пьяной рукой хлопнул через весь стол, - во! Слушай! Тыпожрать давай, - вдруг встрепенулся Сеньковский. - В семь надо на место.Э-э! Батенька, у нас не игрушки в ушки! Не-е-е! - и он мотал головой, глазасощурил. - Ну! Давай жрать, что ли, - Сеньковский вскочил, - или в кабакпосылай, пусть принесет твоя эта задрыга.

"Заснул бы, - думал Виктор, - напился б и заснул бы".

А Сеньковский хлопал ладошкой по столу:

- Давай жрать, что ли! Посылай! Виктор нажал звонок.

Почин

- ДА НАПЯЛИВАЙ, напяливай, - дергал Сеньковский Виктора за ворот, -во, во как! И воротник, стой, ворот подыму!

И Виктор ежился, дергал локтями в черном полупальто. Луком и ещекислым чем-то пахнуло из бортов, и Виктор тряс головой.

- Ух ты! - и Сеньковский присел, ухватился за колени. - Ах, черт тебяразъешь, - хохотал, мотал головой Сеньковский. - Жене пойди покажись -фалейтор! Ей-богу, фалейтор; ну, конюх, что с барыней живет, тьфу ты, чтобтебя, - и Сеньковский нахлопнул на Виктора картуз по самые уши. Онвысунулся в переднюю, кричал через смех, через гогот: - Мамаша! На супругаполюбуйтесь. Ей-богу, он с чужой барыней живет!

Виктор дернул Сеньковского назад.

- Брось ты...не понимаю... и она тяжелая у меня, ты, брат...

- Верно, она у тебя не легкая! Да ну их в болото! Ты револьвер! Бери,дурак! Мало что там может.

Виктор скинул картуз, бросил на стол. Глядел в окно, в штору.

- Ты что? - повернул его за плечо Сеньковский. - Идешь? - и губувперед выпятил, хмуро прищурился на Виктора. - Нет? Так, значит, идоложить? Что с жидами, значит? И пусть царю в морду плюют?

Виктор зло покосился на Сеньковского.

- Да я твою королеву - знаешь, Господь с ней, - а служить, так... Даты револьвер на шнурок и на шею, чтоб не вырвали там. Ну, готов?

Сеньковский толкнул дверь в прихожую. Груня стояла в коридоре,глядела, рот приоткрыла. Виктор шагнул из комнаты.

- Витя! Не ходи, не смей! - крикнула Груня.

- Служба-с! - и Сеньковский назидательно тряхнул головой. - Приказ вштатском.

- Витя! - Груня шагнула и руку одну вытянула вперед.

- Да мы пройдемся, поглядим там. - И Сеньковский пихал Виктора вперед.- Мы скоро назад.

Виктор шел молча. Передергивал лопатками.

- Что, с приложением полпузанчик? - и Сеньковский захватил в кулакпальто на спине у Виктора, тер по хребту. - Почесать?

Было темно, фонарей не зажгли. Кое-где у ворот глухо гудели темныекучки народу.

- Постовой! - и Сеньковский толкнул Виктора под локоть, кивнул настудента на мостовой. - Снять, что ли, - и Сеньковский огляделся, - илирано?

Виктор молча вертел головой.

Они вышли на пустые улицы, и свет в окнах, теплый уютный свет, игде-то за окном пели хором. Виктор повернул голову на свет, на песню,погладил глазами окно.

- Вот сейчас по-другому запоют, - Сеньковский больно ткнул Викторабольшим пальцем под ребра. - Ух, началось, началось! - вдруг, запыхавшись,зашептал Сеньковский. - Фу, черт, завозились с тобой, а дьявол, туды его вдоски! - и Сеньковский полубегом заспешил по улице вниз. Виктор глянул: онисвернули в улицу, где прямо в конце металось красное зарево, будто хотеловырваться, звало на помощь. Виктор вдохнул, как будто кусил воздуху, ибросился догонять Сеньковского.

- Господа! Господа! - голосом таким отчаянным, бабьим каким-то, кричалдлинный, верста коломенская. - Господа! Вы туда? Там евреев избивают! Ятоже на помощь. - И длинный нагонял раскидистыми шагами. - Господа!

Знакомый голос. Вавич не вспомнил, откуда это. Противный.

Виктор не узнал Башкина.

Сеньковский вдруг остановился.

Башкин нагнал, запыхался.

- Господа! Спешим! Может быть, мы...

- Ишь! Полтора жида! - и Сеньковский с размаху ударил Башкина в ухо.

Башкин схватился за голову, падал на Вавича.

- Принимай! - крикнул Сеньковский, и Вавич всю досаду вправил в руку исаданул Башкина в бок. Башкин рухнул наземь, упал, раскинул руки.

- Так! - сказал Сеньковский. - Почин! Пошли, - и он дернул Виктора зарукав. Потянул. - Ходом, ходом. Смотри. Э-эх! Пошло...

В это время пламя взметнулось кустом и красным отсветом дунуло вчерную улицу. Сеньковский стал на миг, и вот густым гулом ухнул взрыв иследом далекий визг толпы.

- Ходом! - крикнул Сеньковский и побежал вниз по улице.

Они бежали через пустую площадь, и уж в окнах мелькали пугливые огни ихлопали калитки, и только слышно было, как шлепали ноги, как перебегали поддомами люди.

- Забегали... таракашки! - запыхавшимся голосом подкрикивалСеньковский.

Он топал вверх в гору, и Виктор слышал, через крик и выкрики, какгудел говор во дворах за низкими заборами и, как языки пламени, звенливскрики поверх гула.

- У, сволочь закопошилася, - и Сеньковский тянул воздух со слюной ивдруг ..

Дзлям! - и впереди в окне зазвенели стекла, и как сигнал ударило вдушу. Кчертям! Посыпалось береженое. Бей! И Виктор сжал кулак. Вон бегут,бегут с факелом - черт его - ножка от мебели и горит сверху рогожа.

- Бей жидов! Мать их в душу... - и вон с маху ломом, ух, дядя какойсадит в рамы. Вывеска - "бакалейная".

И вот неистовая нота, отчаянная, острым колом впилась в воздух, и намиг стихло все, и вдруг рванул гул ревом, трещали, взвизгивали двери.Виктор видел, как подсаживали трое дверь ломом - водопроводной трубой,подбежал, рев вошел в грудь, и Виктор дернул лом - сюда, сюда! и засадил упетли. Вали, вали! Красный свет мелькал, мутил тени, едко несло керосином -ух, еще, еще!

Гу-у! - лопнуло! Дверь отскочила, повисла криво над крыльцом.

- Рви! - заорал Виктор. Он дергал дверь, не жалел рук, и вдругженщина, старуха, кинулась из дверей и стала над ступенями, всклокоченная,рваная, глаза выпучены и руки подняла, вверх вытянула, будто в безднубросается, рот открыла, кричит, что ли, и трясет в стороны головой.

- Не-е-е! - слышал Виктор, держал дверь, глядел, как страшно мазалсвет по лицу старухи, и вдруг визгнул голос: "Бей!" - и сзади махнул лом, истаруха, как бумажная, хлопнулась ничком в ступени.

- Бей их! Га-а! - и уж мимо Виктора из окон что-то летело, и Викторподдавал ногой какие-то банки, а там рвались, давились, топтались в дверях,и с дребезгом летело что-то из окон. И вдруг вой, в одну ноту. И вон вверхкричат:

- Давай сюдой! Разом!

Виктор глянул - факел метался по крыше, и носились тени.

- Ловят! Ловят! Держи! - всем голосом рявкнул Виктор. - А, держ-жи,держи!

Виктор бросился во двор.

- Гу-у! - дохнула толпа.

Виктор понял: поймали. Стукнулся в темноте на жестянку - бегом за дом,где тут на чердак, на крышу?

На улице вдруг взвился крик, завился, как хохот.

Виктор бросился назад, к воротам, задрав голову, глядел вверх накрышу. Какое-то тело держали за ноги, за руки, раскачивали у самого края, имотались внизу фалды.

Визгнули внизу:

- И-и! Задергался, задергался ногами. Ишь, задрыгал. Держи-и!

- Кидай, кидай! - кричали за воротами. Ух, размахнули, метнули ввоздухе и с разлету вниз. И на миг смолкла толпа.

- Ой, тотеле! - пронзительно крикнул сзади женский крик. Виктордернулся, стало дыхание от этого крика, и мигом мимо мелькнула в ворота,толкнула Виктора на лету.

- Ай! ай! йя! - и вырвался голос с душой вместе.

Ревом взрыло толпу, и рев накрыл все.

Виктор выскочил за ворота. Красным светом кидало с той стороны,напротив полыхала крыша, огонь метался на ветру, взмахивали языки.

- Ой, пустите, ой, где папочка! Пустите! - рвался голос через весьрев. И вон кучей возятся. Вавич двинулся на крик, и вдруг опрометью мимо внашлепке Сеньковский, чуть не сбил с ног, врезался в кучу. Виктора отшиблопод окно, тяжелый ящик стукнул в плечо - швырнули из окна - рассыпалось.

- Костыли! Вали! туды его в веру! - Виктор едва отскочил - тяжелыймешок валили из окна.

- Давай, давай! - кричат от ворот, и только тошная женская нота висит,не падает. И опять Сеньковский. Ух, юрко сбил кого-то, хватает с земли.

- Стой, стой! - орет туда к воротам. Виктор с забившимся духомпротискивался, где кричала девушка.

- Ой, сестру, ой, не убивайте, не надо, ой, не надо! Больная! И вдругзавизжала, и голос тонким ножом вонзился в гул. Виктор был совсем ужблизко, рвался, не мог пробить гущи, не видел, что делают, и слышал стук:ухали ворота.

- Давай сюда костыль. Давай, твою в доски! - И заорали сразу, ударомрявкнули голоса - и быстрей застукало, заспешило.

- Давай костыль!.. Враздрай ее, враскоряч... - слышал Виктор.

Визгнул голос.

- Га! Гу-ух! - орали над Виктором с крыльца, глядели красными лицамитуда через головы, на ворота. Пялились, тискались наперебой. Слетел один.

- Что? что? - теребил его Виктор, рвал за ворот, кричал в ухо: - Что?

- Жидовку!.. На ворота!.. Прибили! Ух, треплють! И вдруг рожок меднымголосом, и затрясся сигнал над головами. Вавич дернулся, и голова ушла вплечи.

- Фу! Это пожарные!

Вон стали и дымят факелы. Не пускают, не проехать. И с грохотом,скрежетом рухнула крыша напротив, присело пламя, и жарким духом дунулиискры, и снова взлетело в небо пламя.

- Ураа! а! - гаркнула толпа.

- Жидов, туды их кровину, бей! бей! - вопил над ухом у Виктора пьяныйголос. - Бее-е-ей-йя!

Виктор рванул вперед. Какой-то парнишка тискался под стенкой, двекухонных лампы в руке над головой, и вдруг толпа метнулась навстречу,дернулась. Виктор услыхал через крик сухой стук, и крик спал на миг, и ясноударили два выстрела: серьезно, строго хлопнули выстрелы.

- Жиды стреляют! А-а! - и высокий вой ветром подул по толпе.

- Где, где? - кричал Виктор и рвался под стенкой вперед, а мимобежали, спотыкались, и уж чисто впереди, вон огонек пыхнул и - дах! - и ещеи еще, с другой стороны.

Виктор вытащил наган, крепко зажал в руке. Опять огонек впереди, иВиктор нажал курок - не нажал, рванул горячей рукой.

- А, так вашу в смерть... - шептал Виктор. И вдруг сзади выстрел.Виктор оглянулся. Пожар пылал. Кто-то бегом топал сзади.

- За крыльцо! Дурак! - голос запыхавшийся. - Вон еще бегут. -Сеньковский и Виктор два раза подряд выстрелили вперед в темноту. Ичасто-часто застукали выстрелы, и отскочила щебенка от крыльца.

- А сволочь жидовская! - и зубы скрипели у Виктора. Он стоял в рост истрелял и на ощупь перезаряжал наган.

- Назад, назад, болван! - Сеньковский дергал за спину. Еще какие-тотолпились кучкой сзади. - Назад! - и Сеньковский рывком повернул Виктора зарукав.

Дап! дап-дап! - и огоньки сеяли из темноты.

- Господин надзиратель! Налево в проулок.

Виктор упирался, но уж и второй его тянул за локоть, и Сеньковскийдышал перегаром в лицо - ходом!

Виктор натыкался на хлам, на ящики и вдруг глянул вбок - те ворота - ираскинула руки и ноги... висит, как чудом, как приклеенная, и увидал -черным колом торчал костыль из ладони.

- Ходом! Пошли, пошли! - и Сеньковский дернул Виктора вперед.

Будь проклят!

ТАНЕЧКА ходила по паркету от рояля к двери мимо трюмо. Из двери, изстоловой, шел свет, и только ее одну видно в трюмо, когда проходит мимо. ИТаня проходила и скашивала глаза в трюмо, и цвет, тот самый единственныйцвет, рамкой оттенял шею и бросал на щеки отсвет - чуть страшный,неведомого огня.

- И не надо! - шептала Таня и длинными шагами скользила по паркету ивдруг остановилась, подошла вплотную к трюмо, к самому зеркалу присунулалицо и злыми, ярыми глазами глядела себе в глаза, и как воткнулся глаз вглаз и не оторваться.

- И... не... на-до! - громко сказала Таня и отвернулась. - Бабушка! -крикнула Таня, вышла в столовую. - Бабушка! Да бабушка, черт вас дерисовсем!

- Чего? Упало чего? - шлепает на бегу.

- Чаю, я говорю, а никто не подал.

- Да стоит же чай, Бог ты мой, орать-то так... фу, убивают, думала.Чай-то вот. Сослепу-то орать...

- Ну, так и садитесь, пейте. Садитесь, говорю, сюда, сейчас же! Ну! Явам наливать буду.

- Не надо, не надо крепко так, - и старуха замахала рукой.

- И варенья вот вам. В чайное блюдечко! Чепуха, сожрете. Вот полноеблюдечко наложу. Вот! Куда? В рот. - И Таня села, и стул пискнул.

- Куда же столько? - и старуха закачала головой, заулыбалась губами наваренье.

- Бабушка! - Таня кричала, как глухой. Старуха глядела, мелкимискладками пошел сухой лоб. - Бабушка! Что, если б муж бы ваш или жених вамна свадьбу газету принес? В подарок?

- Как это газету?

- Ешьте варенье! - крикнула Таня. - Газету, я говорю! С самымиинтересными новостями! Что царя убили. Старуха затрясла головой, и глаза вчашку.

- Ну, все равно, с картинками. Газету вот эдакую! - И Таня развеларуками круг, и сзади черными крыльями махнула тень, и старуха вздрогнула. -На свадьбу? А? - и Таня встала и со всей силы глядела в старуху. - Что?

- Да не пойму... Газету? Зачем же газету?

- И мне незачем! - крикнула Таня. - И в рожу надо кинуть газету, - иТаня отшвырнула воздух рукой. - Газетчик! С душой надо, а не с... - Таняотпихнула стул назад, с громом, с рокотом, и вышла в гостиную. Села сразмаху на диван. Таня бросила взгляд в трюмо. Виден был стол в столовой,старуха без шума доставала ложечкой варенье. Таня стала глядеть в угол втемноту.

- Ой, никак на черном ходу стучат! - И Таня видела в зеркало, каквскочила старуха.

"Стучат, стучат, действительно стучат", - Таня встала и пошла к кухне.

Старуха уж отпирала. Дворник шагнул через порог и стал, придерживалсзади дверь.

- Что вы там шепчетесь? - и Таня твердыми каблуками застукала покоридору. - Что такое?

- А вот говорит, - шептала старуха и наклонялась в такт, - чтоб,говорит, завтра, говорит, иконы на окно поставить, - и старуха выставилаладони, - чтоб знали, что православные, говорит, люди, - дворник гляделстарухе в темя, улыбался, кивал головою, - чтоб, говорит...

- А верно, - и голос у дворника вразумительный, - ну, камнем кто.Простое дело...

- Зачем, зачем? - Таня шагнула к дворнику. Но дворник уж всунул спинув дверь, улыбался - такое уж дело... - и закрыл дверь. Таня дернулась кдвери, хватилась за ручку.

- Шш! - старуха придерживала дверь. - Он говорит, барышня, говорит, -и старуха зашептала едва слышно, - забастовку завтра делают... русскиеделают... прямо бунтовать, говорит, все будут.

- Иконы почему? - крикнула Таня.

- Иконы...- но ничего нельзя было расслышать, бился, трепеталэлектрический звонок в кухне, кто-то часто, прерывисто звонил в параднуюдверь. Таня бегом бросилась отворять, и тревожный воздух заходил в груди.Звонок бился, вздрагивал сзади нервной дрожью. Таня быстрой рукой открыла -дама в вязаной шали, улыбается насильно, искательно.

- Простите, одну минутку, на пару слов, - дама озиралась в передней, -я внизу живу. Лейбович. Идемте на минуту, - и она тащила Таню в гостиную, -слушайте, умоляю вас, - шептала Лейбович, - вы же интеллигентный человек.

- Да сядьте, сядьте, - говорила Таня.

- Ой, милая, я не могу. Вы знаете, - и вдруг голос осекся, охрип,Лейбович глотала сухим горлом, - дайте мне выпить глоток, - хрипло говорилаЛейбович, и Танечка видела в полутьме, как трясется шаль на голове.

Танечка выпрыгнула в столовую, схватила свою неначатую чашку, и чашкадробно билась о зубы в руках у Лейбович. Она с трудом глотала, поставилачашку на рояль.

- Я вас умоляю, - свежим голосом говорила Лейбович, - дайте нам назавтра, только на завтра, пару икон, вы же понимаете? Только поставить. Вызнаете, что делается на Слободке? Ой! - и Лейбович сцепила обе руки и билаими себя в лоб. - Я не знаю, если есть Бог, то как он может смотреть наэто, когда человек, человек не может... человек не может это видеть.Господи, Господи! - и Лейбович с судорогой подняла стиснутые руки. - Этохристиане! Это русские! Православные убивают! Стариков убивают...женщинам... беременным... - Лейбович захлебнулась, она вдруг села на стул,вцепилась пальцами в голову. Она вскочила. - Будь проклята, проклята!Проклята эта страна! - крикнула исступленным голосом. - Тьфу, тьфу, тьфу натебя! - и она плевала как будто в кого-то перед собой и снова бросилась настул и вцепилась, точно хотела содрать с себя волосы, и, скорчившись, всеударяла сильней и сильней ногой об пол.

- Слушайте, слушайте, - Таня наклонилась, трепала за плечо Лейбович, -кто же это, кто?

- А! Все! Все! Негодяи! - выкрикивала Лейбович.

- Ведь не может быть! Слушайте, я вам - говорю: не дадут.

- Когда! Когда! Кто не дал? Жить не дадут! - и она вдруг остановиласьи вдруг подняла на Таню лицо и большими, выпученными глазами смотрела наТаню. Она приоткрыла рот, как будто подавилась. Таня ждала - и вдруг изполуоткрытого рта вышел вой, как будто кто внутри поднялся к горлу и кричализнутри, громко, на всю квартиру, одной волчьей нотой.

- Воды! воды! - Таня побежала за стаканом, Таня впопыхах смутнослышала, как отпирала старуха парадную. - Валерьянка, где валерьянка? -громко повторяла Таня, хватала баночки в шкапчике. Таня бежала назад,какой-то мужчина уж стоял над Лейбович, старуха с кухонной лампой в рукахстояла в дверях гостиной, кисло хмурилась. Мужчина, видно, зажимал ладоньюрот Лейбович, и глухо выла спертая нота.

- Простите, - говорил через плечо мужчина, - я муж, я слышал... снизу.Фанечка, тсс-тсс! Не надо. Там же Яша остался...

Но Лейбович мотала головой, и к спинке стула прижимал ее голову муж.

- Пусть выпьет, - совала стакан Таня. Но Лейбович встала.

- Что же, что же это? Что это? - повторяла Лейбович, задыхалась,поматывала головой. - Ой, что же это? Наум! Она стояла растрепанная,озиралась.

- Ша! - и Наум махнул сердито рукой. - Тихо! - он обернулся к Танечке,он схватил ее под локоть и быстро пошел к столовой. - Понимаете, идетпогром. Да, да, настоящий погром. Я зубной врач, внизу. Так я вас прошу, мыв первом этаже - Наум Миронович Лейбович... у меня дети. Сейчас, каждуюминуту,- шептал Тане Наум Миронович, - они же не смотрят - дети, не дети...

- Идите сюда, сюда ко мне, сейчас. Скорей! Таня недоговорила, НаумМиронович зашагал к дверям. Но вдруг остановился, вернулся.

- А старуха? Я говорю - старуха, я вижу, чем она дышит, пойдетскажет... дворнику, я знаю... Надо запереть, на ключ надо тот ход.

Таня мотнула головой, пошла в кухню, старуха встала с табурета,глядела тревожно, сердито на Таню. Таня подошла к дверям, повернула двараза ключ и засунула себе в декольте.

- Бабушка! Ко мне в спальню, - Таня вытянула приказательно руку, -сейчас же. Если выйдете - я вас убью! Таня пропустила старуху мимо - все неопускала руки.

- Не закрывайте дверь, - шептал в прихожей Наум Миронович, - мы поодному и тихо! Ти-хо! - он поднял к уху палец, и Танечка видела, каквздрагивал рыжеватый ус над губой и мелкой рябью трепетало пенсне.

Таня заглянула в гостиную.

- Жена уже пошла, - он осторожно вышел на темную лестницу, шагнулосторожно, как в воду.

Танечка высунула голову в двери. Лейбович шарила ногами ступеньку, иснизу Таня ясно слышала шепот:

- Яшенька, Яшенька, держись за меня, Яшенька, держись, мой мальчик.Там хорошо, хорошо будет. Хорошо, мое золотце!

- Тсс-ссс! - тонко засипел Наум Миронович. И Таня слышала, какмаленькие ножки оступались на каменных ступенях.

"52"

САНЬКАТиктин стоял на посту. На главной улице, против городского сада.Ходил мерно по асфальтовой черной мостовой. Пустые тротуары замерли побокам, и укатывал в темноту черный асфальт. Санька вслушивался - тишина,покойницкая тишина будто выдула все звуки из темных улиц, и замерли глухиефонари. Санька ходил против высокой "Московской" гостиницы - два окна ещесветились в пятом этаже. Санька глянул вверх - уж один только огоньостался.

"Ну и тухни, что, я боюсь, что ли? Пройду вот в переулок, и ничего".

Санька нахмурил брови и крепким шагом пошел в узкий, как щель,проулок. Прошел до угла. Каменно, не по-жилому, стояли дома, и злой губойвыставился балкон на углу. Санька свернул по тротуару. Потухло последнееокно в гостинице, и весь темный фасад черными окнами глядел вверх, туда, загородской сад. Мелкий дождик неслышно засеял, шепотком, крадучись, мочиласфальт.

Санька глянул на большие часы, что торчали на кронштейне над часовыммагазином, - половина четвертого. Санька стал читать стеклянные блестящиевывески, и тупо смотрели слова, без зазыва, как в азбуке: серебро, камни...Санька огляделся и плюнул в стеклянную вывеску.

"Тьфу! И на всякие фигели-мигели! "в шапке не входят" - да-с. И вот, вшапке выходят и в этой же шапке на посту стоят".

И Санька вышел и стал посреди мостовой... Едут! Санька услыхал далекийстук по мостовой. Вот ясно, громко - подводы, в проулке. Санька двинулсянавстречу. Ломовые остановились на углу в проулке. Кто-то соскочил и дернулзвонок у ворот. Санька подошел.

- Э, не беспокойтесь, господин студент, - еврейский голос, - яуправляющий. Могу показать, хотите, документ - с ювелирного магазина. Давот дворник, так пусть он скажет.

Дворник уж ворочал ключом.

- Это управляющий Брещанского? - Санька сделал твердый голос.

Дворник не отвечал, он пропускал управляющего, пропускал возчиков.

- Да я спрашиваю, - крикнул Санька, - управляющий прошел?

- Знаю, кого пускаю, - буркнул дворник и хлопнул калиткой.

Санька неистово задергал звонок.

- Сейчас сказать, кого пустил, - кричал Санька. - Сейчас же дам знатьв комитет! А черт тебя! - и Санька с яростью дергал звонок.

- Тс! Тс! Не шумите! - и снова управляющий выбежал на улицу. Санькабросил звонок. - Андрей, Андрей! - звал управляющий. Дворник нехотя шагал.- Вот скажите им, кто я. Скажите! Что? Вам трудно?

- Да говорено - управляющий. А он кто здесь, нехай скажет.

- Тс! Тс! - управляющий присел, прижал ладони к уху. Он быстро взялСаньку под руку. - Слушайте, все может быть. Мне сказали, что все можетбыть. Одним словом, надо перевезти немного товару на склад. И не надо шуму,не надо из этого делать тарарам.

- Почему тайком? - Санька стал, они были на углу.

- Ой! - вздохнул управляющий. Он снял котелок, обтер лоб. - Ну, вы незнаете, так я удивляюсь. А я не могу говорить. Идемте, я покажу документ, ией-богу же я не имею времени, там товар. Вы же понимаете, какой наш товар?Раз - в карман! - и я знаю? Тысяча рублей! - и он тянул Саньку назад кворотам.

Возчики уж носили забитые ящики, тихо ставили на подводы. Еще какие-толюди в шляпах суетились около подвод. Подводы отъезжали не гремя, шагом, вворотах с фонарем стоял дворник. Санька глядел с угла на работу.

"Черт его знает, а вдруг кража? Спросить, спросить документы?Непременно".

Санька сунулся в ворота.

- Куда? - и дворник взял Саньку за рукав. Санька вырвал руку.

- Да ты!..

- Тс! Ша, ради Бога, - и управляющий бегом подбежал к Саньке. - Что?Что скажете? Документ? - и он бросился рукой в карман. - Вот, вот! - и онтыкал под фонарь паспортную книжку - Гольденберг.

- Да на черта вы стараетесь, квартальный какой, самого в участок...

- Тс! - Гольденберг замахал руками.

- Пятьдесят два! - мазнул дворник фонарем у Санькиного лба. - Сколькивас на фунт? - ворчал дворник.

- Только не надо шуму! - шептал управляющий, и он побежал в глубьдвора к освещенной двери.

Было уже почти светло, когда тронулась последняя подвода. Санькаприслонился к стене, глядел, как дворник приподнял шапку, поклонившисьуправляющему. Потом обернулся к Саньке, глядел сощурясь и накосо погрозилтолстым ключом, как палкой. И вдруг Гольденберг соскочил с подводы,побежал, придерживал на бегу котелок. Он схватил за руку Саньку:

- Покойной ночи! Я говорю - идите спать! Идите спать, дорогой студент.Ради Бога, идите скорей спать. Ой, честное слово вам говорю. - И онповернулся и быстро засеменил, догонял подводу.

Совсем рассвело, проснулись вывески, заговорили слова. Из большойдвери, из "Московской", вышел швейцар. Глянул, сморщась, на небо и перевелглаза на Саньку.

- За городового! - крикнул швейцар через улицу и улыбался, пока Санькакивал головой, что да, да, за городового. Швейцар в пиджаке поверх ночнойрубахи, с галунами на фуражке, вот идет к Саньке, стал на краю тротуара,Санька зашагал навстречу.

- А что, ночью тихо было? - швейцар ежился на холоде, совал руки всеглубже в карманы. - Тихо, значит. Надрались-то за день. Иди греться, - ишвейцар кивнул на дверь. - Аль проверки ждешь? Ну, посля заходи. - Ишвейцар бежком поспешил к дверям.

Санька бодро зашагал по мокрому асфальту, шлепал в лужи полной ногой.Вот просеменил по панели какой-то в пенсне, спешит куда-то, шеей на ходувертит. Мальчишка вон какой-то почти бежит. Санька смотрел вслед. Мальчишкаоглянулся - еврейчик - кричит что-то Саньке, завернул голову назад. Непонять. Санька улыбался ободрительно, кивал головой. Помахал рукой - вали,вали, мальчик! Мальчишка побежал, заработал локтями. Подвода с грохотомпересекла улицу, ломовой нахлестывал лошадь - та задробила мохнатыминогами. Было восемь часов, Санька ждал смены. Вон бегут какие-то. Потротуару. Душ пять. Сюда, сюда бегут. Санька остановился, смотрел имнавстречу. Они махали руками и запыхавшимися голосами кричат что-то.Сворачивают за угол, кричат что-то Саньке и машут, машут. И вдруг из далиулицы флаги, толпа ровным строем перегородила улицу, идут, идут, всепростонародье будто. Широко, спешно идут, вот уж голоса слыхать, вскрики.Санька стоял посреди улицы, не отрывая глаз, глядел на толпу. Вон впереди вбороде машет на ходу палкой, все, все с дубинами.

- Что это? Что это? - кто-то бросился вбок, бежит наискосок, а впередималенький, как мышь, бежит - мальчик, мальчик!

Ахнула вскриком толпа - догонит, догонит! Санька бросился вперед,глядел на мальчика, видел, как оскалилось лицо, и вмиг мелькнула дубина, имальчик с красным потоком из головы пролетел мимо Саньки, и красная полосаза ним на черном асфальте.

- Бей! Бей студа! - и сразу вырвалось много, и Санька глянул в глаза -все, все могут, и живая предударная радость.

Санька стал на бегу, и вот один уж набежал, стал в одном шагу изамахнул за спину железную полосу, глазами втянул в себя Саньку - миг -тянет назад - далеко замахнул - тяжелая, от ставней. И еще бегут. И вдругсама нога Санькина брыкнула, ударила в живот того, что с полосой. Санька нечуял силы удара, его повернуло и понесло прочь, будто не ноги, а сам несся,ветром, духом, свистело в ушах, и страх визжал сзади.

- Бей! Бей жидов!

Санька видел только впереди швейцара у дверей, будто манит рукой - у"Московской", он влетел, внесло его в двери, он не заметил, как внесло натретий этаж. Он слышал, как страх грохотал у дверей, кто-то бежал полестнице, и хлопали испуганные двери в коридорах. Какой-то военный бежит покоридору, застегивается.

- Туда! Туда! - машет Саньке в конец коридора, и Санька побежал покоридору, и вон дверь открыта, женщина, дама в дверях, отступила,пропускает.

- Сюда! - как издалека слышит Санька. Он сел на диванчик, глядел надаму и на все вокруг, и тер руки, и как будто сто лет уж эта дама смотритна него, сдавила брови, рассматривает. Говорит что-то. Непонятно. Неслышно.

- Шинель, шинель скиньте! Шапку сюда! - Она сама сняла шапку, и Санькасдирал с себя шинель, как в первый раз в жизни, отдирал рукава от рук, какприросшую шкуру.

- Хорошо, что штатское на вас.

Санька вертел головой, оглядывал все, и глаза не могли остановиться.

Дама вешала пальто в шкаф.

- Мой муж сапер, подполковник, никто не посмеет! Сядьте! Сядьте же! -и она пригибала за плечо Саньку к стулу.

И вдруг с улицы крик ударил в окно. Дама проворно вертела ручку,распахнула балкон, и свист и вой полохнул в комнату.

- Прошли! Прошли! - крикнула дама Саньке и помахала рукой.

- Фу! Не могу! - вдруг крикнул Санька. Он, как был, без шапки,бросился вон из номера.

Он сбегал вниз по лестнице, - перегнувшись через перила, саперныйподполковник громко говорил, отдувался:

- ...и никого не выпускай тоже!.. Вовсе... дверей не отпирай! Понял?

И он поднял голову, увидал Саньку, пошевелил бровями.

- Дай-ка лучше ключ сюда!.. Мне дай ключ! Давай!

Швейцар подымался вверх, подбирая спереди полы ливреи.

Заперли! И радость тайком пробежала под грудью, и Санька неспешношагнул с последних ступенек в шум голосов внизу в вестибюле, люди быстро,глухо говорили все вместе, в пиджаках поверх ночных рубашек. В купальномхалате, с актерским лицом, толстый тряс серыми щеками и говорил: "Погром,погром, кишинев��кий погром... кишиневский..."

- Где же полиция? Где полиция? - дама дергала Саньку за руку,придерживала на груди капот. - Скажите, что же смотрят?

Мужчины теснились к стеклу двери, присели, головы в плечи.

- Да не напирайтеся на дверь! - вернулся швейцар. Он отталкивал, пихалладонью в грудь людей, а они не отрывали раскрытых глаз и пятились. - Дакамнем кто шибанет, и тогда... - швейцар вдруг оглянулся на топот за окном.

- Казаки! Казаки! - крикнули сзади.

Швейцар схватился за вторую дверь, Санька помог отодвинуть людей ипомог припереть дверь, хоть и не надо было. Швейцар вертел ключом, онглянул на Саньку и чуть мотнул головой, сказал тихо:

- Пятьдесят второй? - и мотнул головой, чтоб идти.

Санька шел за швейцаром, и мутный воздух бился в груди, и как будтозадохнулась голова и ноги не свои, чужие пружины. Швейцар снял с доскиключ, пошел на лестницу. Санька шел рядом, и ноги поддавали на каждойступеньке. Швейцар открыл номер, пустой, прохладный, и вот дверь, угловойбалкон.

- Отсель видать, - сказал швейцар тихо. Санька глядел из безопасности,со второго этажа, швейцар стоял рядом.

- Скамейку из сада волокут, ух ты, мать честная!

Казаки стояли в строю на той стороне у городского сада, казачий офицерпереминался на лошади, а впереди густая толпа, и вон сквозь толпу колышетсяна руках скамейка, тяжелая, серая - вон четверо несут, к магазину, кювелирному, Брещанского. И от крика загудели в номере стекла.

- Гляди! Гляди! - швейцар встал на цыпочки. - Ух ты! Раз!

"Грум!" - ухнула железная штора в окне магазина. Санька смотрел, какчетверо размахивали скамейкой, били, как тараном, другие садили ломами подниз, видел, как стервенели, краснели лица, тискались к окну еще и еще.

- Собьют, собьют, истинный крест, собьют, - шептал швейцар, -сносчики, ей-богу, сносчики это... вот истинный Господь, собьют...

Вдруг камень ляпнул в большие часы над тротуаром, и стекло дребезгомпосыпалось сверху, и пустота с палочкой оказалась в часах, как обман. И вчасы полетела палка - обрезок трубы, под часами уж пусто, и еще, и ещелетят камни в часы, и вдруг все сперлись, хлынули к окну.

- Говорил, собьют! - кричал швейцар. - Ух лезут!

"Что ж я мог бы сделать? Что сделать? - и Санька топнул ногой, и ногадернулась и подкинула Саньку. - Фу, черт!" - Санька отошел от окна, шагнулшаг и снова круто повернул к окну.

- Пойду, пойду! - громко заговорил Санька. - Есть ход? Есть? - дергалон швейцара за плечо. Швейцар глядел.

- Чего это?

- Ход, ход! Ну, черный ход, есть? Есть же? Я не могу, понимаешь?

- Насчет чего идти? - Швейцар мигал глазами. - Куда же идти?

- Пошли! - Санька схватил швейцара под локоть.

- Ну-ну... чего? Не надо.

Они вышли на лестницу, снизу подымался густой говор, крик, и колкойикотой всхлипывала женщина:

- Айп!.. айп!

Санька рвался за швейцаром через людей, сквозь слова и крики, мимоэтого вопля женского.

- Да здесь, здесь, в двух шагах, на Круглом базарчике убивают! -губами выпихивает слова совсем белый человек. - Пойдите, - мотнул вверхголовой, - от меня видно, - и сверху втек холод в Саньку, но он рвался зашвейцаром.

- Да не лезь так, - и швейцар в узком коридорчике рвал пальцем закрахмальный воротник, и Санька срывал, выпутывал воротник, галстук.Остановился, обрывал манжеты.

- Стой! Картуз, сейчас картуз! Стой тут! - и швейцар бросился бегомназад. Санька чувствовал, как руки то слабели, то рвали полотно, какбумажку; швейцар уже надевал картуз Саньке на голову.

- Ворот вздыми - так! Хорош! - Швейцар отомкнул дверку, ступенькавверх, вот дворик, и вон через забор высокий дом в проулке и люди водворике вверху - там балкон, и люди мечутся на балконе в четвертом этаже, ввысоте. Санька подошел к воротам, и вся кучка людей присунулась к нему,вцепилась глазами. И дворник, с бляхой - дворник.

- Кто есть?

- Пусти, по делу, ведено! - Швейцар, должно быть, кричит. Санькасмотрел только на ворота, и дух колом стоял в горле. Дворник лез ключом взамок и прицеленным взглядом держал Саньку. - Пущай смело, свой человек!

Они!

ВОРОТА чуть приоткрылись, и Санька ступил в проулок И в ту же минутусверху с балкона напротив:

"Дап! дап!" - стукнули револьверные выстрелы. Санька видел, какчеловек совсем присел к балкону и стрелял через решетку, руку вбок.Стреляли туда, где стояли у городского сада казаки. И толпа отхлынула заугол. Санька сделал несколько шагов под стенкой, и вдруг сзади громом впроулке ударили, лопались выстрелы. Санька вжался в стенку, в дом. Он виделкраем глаза, как стреляли с коней казаки, в проулок, вверх, в окна, вдольулицы. Санька видел ворота напротив. Старик-еврей, с белой бородой, белымихудыми пальцами царапал железные ворота, скреб судорожно щелку и вот затрясголовой и тычет, тычет пальцем в замочную дырку и вертит, как ключом, ибьется на месте всем телом о ворота - насквозь, насквозь хочет. Заклецалиподковы, казак едет, карабин вруке, увидит, сейчас увидит. Санька вжалзатылок в камень, глядел на старика, старик замер, лицом в ворота.

- Что стоишь? Жид, что ли? Эй! - Саньке это кричит и карабин поднял. -Крестись, такая мать, коли не жид!

Санька смотрел в самые глаза казаку, за десять шагов видел, как рядом,серые глаза со смешком:

- Жид?

Санька перекрестился. И без веса рука, как воздухом обмахнул себяСанька. Казак повернул на месте, все лицом к Саньке и рысью тронул назад.Санька глянул на ворота, еле увидал недвижно черное пятно на черныхворотах.

Санька глядел вслед казаку. Толпа снова стояла против проулка. Офицерторчал над толпой, избочился на коне. Вон несут, тычут что-то вверхофицеру. Санька видел, как блеснул большой будильник. Офицер взял в руки ивдруг замахнулся и с размаху шаркнул будильник.

- Го! - крикнуло, покатилось по толпе, все смотрели на офицера. Санькаотстал от стены, засунул в карманы руки и пошел по проулку прочь. И спиналовила все звуки сзади - до угла бы, до поворота! - думала голова, и глазазнали, какой ногой ступит за угол.

Санька уж подходил к углу - четыре раза ступить, и не в ухо, во всетело сразу ударил крик оттуда, из-за угла, рык с кровью в глотках, иоступилась нога. И вдруг топот дробный за углом, и вылетел человек безшапки, и глаза, как вставленные, одним мигом его видел Санька, и следомвразброд, кучей топали, свистели, пронеслись. Санька отвернулся и быстрошагнул дальше, дальше, за угол. Бросают что-то с балкона, валят кучами ивнизу ревут, скачут - чего это скачут на одной ноге? Это брюки валят из"готового платья" - надевают брюки, скачут. И вдруг глаза упали вбок, накрай тротуара - человек лежит, ту��ей вмяк в камни. Искал лица - изкровавого кома торчали волосы - борода, и вон белая ладонь из лоскутьев. УСаньки глаза хотели втянуться назад, в голову, пятились и не могли отойтиот крови. Идет какой-то, шатается, раскорячился, тугие ноги: штанов много,и вдруг стал над этим. Санька видел, как мигом вздернула лицо ярость.

- А, жидовская морда! Жидера, твою в кровь - веру, - и железной трубойс двух рук с размаху ударил в кровавое мясо, где была голова, и молотил, ибрызгало красное, вздрагивало тело. - У! Твою в смерть...

Санька глядел, куда, куда выйти, и рука вздрагивала под подбородком,где держал воротник.

- Стой, где ты такой достал, т-твою в петуха!

Кто-то дернул сзади за локоть. Санька не оглянулся, высвободил руку ишел, шел наискосок, вон, туда, в улицу, вон с Круглого базара, и ногиспешили большими шагами. Нет! затор, не пролезть - кучей у магазина, машут,орут - ух, рев какой! - в разбитое окно прут. Санька выворачивался изтолпы, горячим потом сперло вокруг, и рядом кричал хрипло в ухо:

- Уй, угара! Поклал жиденят у корыто, толчет прямо, ей-бога, у капусту- двоих.

- Трох! Ой, и работа ж! Толкеть! Толкеть! - заорал впереди, и вдругвсе зашатались, кричат сверху - свист, и все шарахнулись. Санька побежал, иследом за ним черное махнуло в воздухе. Санька успел увидеть пианино, игрохнуло сзади, как взрыв, и неистовый крик и свист в толпе, и сразу трески стекольный всхлип пошел по площади.

"Не бежать, не бежать, - твердил себе Санька, - только не бежать искорей вон", - и борода из кровавого мяса торчала и шаталась тут, какполоса через глаза, и вот в пустой, совсем пустой улице, и по свободномутротуару шагают ноги, и все быстрей и быстрей, и рука прилипла под воротом,как приклеенная. Кто это? Кто они? - из-за угла, навстречу. Студенты? Нуда! Сумасшедшие! У Саньки нога уже дернула вбок, на другую сторону. Идутбыстро, гуськом, по двое, по трое. Санька стал в сторону - красные лицакакие - вон впереди в расстегнутой шинели, всеми глазами смотрит вперед - иревольвер, огромный револьвер вниз опустил в руке, чуть не до пола.

И Санька крикнул:

- Рыбаков!

И студент глянул - очень похож, как будто снят с Рыбакова, но красныйи глаза... И Рыбаков мотнул головой назад, а глаза все те же - выставленывперед.

- Там казаки у городского сада, - говорил Санька и не слышал своегоголоса - горло само хрипело и слова сухие чиркали по воздуху. Санька шел состудентами, все молчали, шли туда, откуда свернул Санька.

Все красные, будто не идут, а суются ногами. Свернули, и как ветром,дунуло из улицы навстречу треском кромешным, свистом, ревом, дребезгом.Рыбаков пошел, пошел, вобрал голову в поднятый ворот, через улицу,наискосок. Вон уж видно - машется все, ревет как полымя, и студенты гуськомза Рыбаковым косой линией через улицу, и вон поднял руку Рыбаков, сейчасвыстрелит. Готово! Дымок дунул из револьвера - не слышно выстрела за ревом- и все, все пошли палить - прямо в толпу, в орево, в треск. И как ничего -все круче будто завертелось.

"Гух!" - с балкона грохнуло тяжелое. Еще, еще валят. Увидали! Увидалистудентов - кинулось несколько, бегут. И дымки, дымки - упали двое - ивдруг другой голос пошел от толпы - бросятся? Санька стоял, как приклеилсяк мостовой. Часто, дробно - слышно, как щелкают выстрелы, уж покрыли рев,поверх крика бьют, и завыло, заголосило тонко, и уже нет впереди никого.Санька перевел дух - нет, бежит Рыбаков вперед, к углу, к площади, истуденты. Вон стал один - тычет рукой, заряжает, и вон Рыбаков уж за углом,и Санька двинулся и вдруг побежал туда за угол. Рыбаков под балконом, наобломках, на досках. Санька не понял, что делает он, толкнул с разбегаРыбакова, он полетел, скатился с рухляди и сзади крикнуло и разорвалосьосколками зеркало. Рыбаков вскочил, озирался и вдруг крик хриплый -"казаки" - и вон по площади, из проулка, не могут по лому вскачь.

"Назад!" - Рыбаков взмахнул рукой и в тот же миг грохнули выстрелы -громом рвались, рассыпались в домах. Рыбаков махал рукой назад, - студентыбегом гнали в улицу, за угол, направо, - какие-то прохожие, ворохи шапок вруках, Санька плохо видел их. Теперь налево, - студенты прятали на ходуревольверы, - руку за борт, в пазуху. Что это? У Рыбакова, у Рыбакова!Голубой околыш черный весь сзади - кровь! Ничего - идет, широко идетвпереди. Слышно сзади в той улице подковы по мостовой, - бегом! за угол -Соборная площадь - вразброд всякие ходят.

- Они! Они! - кричит кто-то. Санька оглянулся, узнал: дворник тотсамый, Андрей, где товар вывозили - тычет, тычет вперед пальцем,пробивается меж людей и все оборачивается. И вдруг Рыбаков перебежал черезугол на тот тротуар и за ним в гуще все, и уж на том тротуаре. Санькавидел, как сбился народ сзади.

- Бей! Бей их! Жидов!

И вдруг Рыбаков выхватил из-за пазухи револьвер, махнул - все вынули,все студенты - и пятятся, все попятилось назад, и студенты отходят задом кдомам. Но - что это все вбок глядят, не на них, а вбок? Санька увидал, какбежали серые шинели, сбоку, с площади. Вдруг стали - шарахнулась вбоктолпа. Целятся солдаты - студенты дернулись куда-то, где они, где? Санькаозирался и вдруг опрометью бросился назад к дому, влетел в открытые воротаза выступ. Дверь какая-то, человек в белом, в халате каком-то, дернулСаньку за рукав, втолкнул в дверь, втащил куда-то, темно - Санька непонимал, куда его тащит человек.

- Сюда, сюда! - шептал человек.

Вот светло, комната. Женщины какие-то тоже в белом - и банки, банки постенам - перевязывают. Всех перевязывают. Санька тяжело дышал, а его толкалчеловек на табурет, и вон уже быстро, быстро крутят на голову бинт, и чтоговорят, не понять, не по-русски, быстро, быстро - по-польски, что ли. Вониз белого глаза торчат, точно остановились, как воткнулись.

- Где это, где это? - сухим горлом говорил Санька.

- Аптека Лозиньского, здесь аптека. Ложитесь - прямо на пол подстенкой, скорее.

Саньку за руку вела к углу барышня в белом, крепкой ручкой,нахмуренная, красная.

Санька лег на белую простыню на пол, и вдруг за окном шарахнули двавыстрела.

- В аптеку не стреляют! - и человек в белом помотал головой. - Не!Пугают. Они знают, где можно. Лежите! - крикнул и быстро вышел в дверь.

Рядом с Санькой лежал человек в штатском, голова как шар, в бинтах. Онхрипел, и дергалось все тело. И вдруг он вскочил, как пружина, заскакалногами - как в мешке и - Ва! Ва! - пронзительно вскрикивал, звенело в ушах- все дернулись, из дверей выскочил фармацевт в белом, он ловил человека, атот дергался вверх - взлетал на пол-аршина, взметывал руками. Санькабросился - человек с неимоверной силой изгибался, как огромная рыба, - егодержали на воздухе, он вырывался у пятерых.

Санька отрясывал голову от крика и все сильнее, сильнее сдавливалбольного отчаянными руками.

Руки

ТАЙКА шла из сарая через двор по грязи - фу! в русских сапогах, иТайка поглядывала на калитку - не может быть, а вдруг войдет и увидиттакую, и платком голова замотана - прямо узел с бельем! - и Тайка скакала,шлепала через грязь скорей к крыльцу, а рукой глубоко в кармане сжималарубль шесть гривен, в другой - вихлялся, визжал на ручке подойник.

Всеволод Иванович сидел перед самоваром, ждал, пусть нальет, пустьсядет напротив: с блюдечка тянет и каждый раз волосы в чай - выбьются ипадают. Скажешь, и ручкой замахнет волосы назад - совсем как мать бывало, ипальчики легкие - шмыг в тонких волосах.

- Тайка, ты? Ну-ну, шевелись! - и Всеволод Иванович постукал ложечкойо блюдце. Слышал, как Тайка стягивала в прихожей сапоги, как бренчаларукомойником. - Что это? За молоком приходили?

Красная какая. Краснеет все она последнее время, сразу, как ошпарится.

- Парное, говоришь, им вот надо? А как платить, так вторая неделяведь... Куда это ты? Да масло на столе. На столе! Здесь масло! - крикнулВсеволод Иванович в дверь, перегнулся в кресле. - Здесь, говорю. Подралакуда-то, - сказал уже вполголоса.

Тайка вошла бледная, глазами хлопает. Всеволод Иванович украдкойглянул из-под бровей - делается все с ней что-то, хоть бы уж сделалось! - итихонько сунул свой большой стакан к самовару. Тайка глядела вниз, впосуду, и руки подрагивали, когда чай наливала. Всеволод Ивановичповернулся к окну.

- Заходили чего-то. Заходили, говорю, чего-то нынче, - громче сказалВсеволод Иванович. - Вон уж который, - и он кивнул на окно.

Тайка мотнула головой в окно.

- Заходили, говорю, - повторил Всеволод Иванович и глянул на Тайку.

- Говорила... приходила... говорила, - Тайка засуетилась глазами постолу, - нынче в театре экстренный дневной вечер и читать будут...распоряжение, что свобода... и концерт, - и Тайка села и сунула в рот кусокхлеба.

- Какой вечер? Распоряженье читать? Кто это говорил-то? И концерт причем? - Всеволод Иванович в упор смотрел Тайке в темя, а Тайка замотала надблюдцем головой, совсем к столу припала. - Свобода? Кому это вдруг свобода?

Тайка вдруг встала, и слезы на глазах, и лицо в сторону завернула, и всвою комнату, с куском непрожеванным.

- Таисенька!

Тайка дверь за собой толкнула.

Старуха заворочалась у себя.

- Дурак! Ах, дурак, Сева! - и с горем каким вздохнула!.. ВсеволодИванович хотел встать, но куда ж идти? Ни к одной.

- Уж родился дураком, - ворчал Всеволод Иванович и вертел громколожечкой, - в сына твоего пошел, видно, в Виктора... в Виктора удался уж...таким умником.

Всеволод Иванович разом плюхнул горячий чай в блюдце, перелил наскатерть.

- Был бы умным, - тише говорил Всеволод Иванович, - не родил быквартального... умудрил Господь... бог Саваоф... и Пресвятая Троица. Дураки есть! - крикнул Всеволод Иванович. - И нечего с дураком разговаривать.

Всеволод Иванович встал и нарочно во всю мочь ткнул назад кресло,пошел к себе в комнату, оставил чай на блюдечке. Самовар один стоял иплевался громко сквозь дырочки.

Тайка села с размаху на стул, уперла локти в столик, в закапанноесукно, и расползлись, разрябились знакомые черные пятнышки сквозь слезы.Самые знакомые пятнышки, кляксы, и смотрели осторожно на Тайку. Обтерласлезы и пальцем стала обводить пятнышки.

- Самая, самая я несчастная, - и губы дрожали, говорила шепотом.

"И волосы, как мочало, желтые, прямые, - Тайка дернула себя за мокруюпрядь, - все дуры несчастные, у кого волосы как палки". - Тайка всхлипнула,легла на стол, на руки головой. Глаза закрыла. "И вдруг пройду мимо барьера- они там внизу - шумит, шумит театр голосами, хлопают, хлопают голоса. Аон там, к углу, и в ноты глядит и пробует - усами над флейтой. И вдругпробежит, как ветер свежий поверх всех, как ветер в саду по деревьям ивдруг вверху затрепещет - и улетел ввысь" - и Тайка выпустила сбившийсявоздух в груди. - "А потом говорит с товарищем, и ничего, ни словечка неуслышишь, и вдруг, вдруг глянет наверх и увидит. И только б успеть головойкивнуть". - Тайка уж подняла голову, уж всеми глазами глядела в подоконник,а Израиль поворачивался, смеялся товарищу, и в ушах подъемный говор толпы.Тайка встала, переодевалась и все глядела туда, в подоконник, в угол. - "Итак, так погляжу, это все, все услышит, все! Пусть скажет: Тая! на ухошепотом".

- Та-я! - сказала вслух Тайка, испугалась, огляделась. Совсем готова.Глянула в зеркало - фу! красное лицо, будто девчонка набегалась. И глазаблестят - будто кузнечика поймала и рада, как дура какая. Тайка тыкалапудрой в лицо, было лицо уже меловое, а Тайка все еще зло тыкала пушкомнос, подбородок, и пудра сыпалась на платье. Тайка глянула на дверь идостала из домашнего платья рубль шесть гривен, осторожно, не бренча;положила в кошелечек. Стряхнула с платья пудру. Мигом вышла, мигом натянулапальто. Будто мама зовет. Тайка нарочно стукала ногами, набивала калоши ихлопнула дверью - быстрым шагом мимо собаки в калитку.

На улице верно: заходили, идут все в город, и Тайка скорее запуталасьв народ - еще начнет от ворот орать на всю улицу - Таиса!

Тайка обгоняла всех, не смотрела, кто идет, не оглядывалась.

- А потом утоплюсь! - вполголоса сказала Тайка навстречу ветру.

Билась над бровью желтая прядь - пускай! все равно - веселые волосы.Тайка мотнула на ходу головой.

"Если б я была знаменитой актрисой или балериной какой-нибудь, и все бсмотрели..." - Тайка храбро закинула голову чуть вбок, поправила на головекруглую шапочку, и вдруг опять слезы проклятые. Ух, проклятые, проклятые!Тайка была уж на площади, трясла головой, стряхивала слезы - скорей вгородской сад, чтоб не видели. Тайка не замечала, что густо, очень густотолпился народ; она пробивалась в ворота сада, - в саду никого не бывает. Ав саду народ, гимназисты какие-то - полным-полно. Нет, хоть не глядят. Всеглядят вон туда. Тайка достала платок, сморкалась и слезы заодно - тайком,незаметно вытирала. Что это? Торчит какой-то. Гимназист на скамейку, чтоли, встал. И все туда глядят. Скажите, каким барином стал и руками,руками-то как. Подумаешь! Но сзади напирали - о! и семинаристы.Гимназистки, хохотушки противные, и Тайке боязно было, что глядеть станут,что ревела, и пудра вся пропала. Чего это он?

- Что ж нам предлагает царское правительство? - слышала Тайка высокийголос в сыром глухом воздухе. - Оно предлагает нам не Учредительноесобрание, которого...

"Да это Кузнецов, - вдруг узнала Тайка, - Сережка Кузнецов, он вэту... в Любимцеву-Райскую влюблен, букеты на сцену кидал и все в оркестрпопадал. Выгоняли, говорят, из гимназии".

- Что такое, что такое? - громко говорила Тая, на нее шикнулагимназистка - ух, злая какая! Фу! злая! - и Тайка старалась выбраться изтолпы и осторожно сверлила плечом, как бывало в церкви.

"Началось, а вдруг началось".

Не дотискаться к воротам, и прут, прут навстречу, сбивают назад, и ужпо траве, по кустам, как попало, ломят прямо. Закричали там чего-то. Тайкаоглянулась: на месте Сережи уже какой-то бородатый. Фу! не узнала - доктор!доктор Селезнев, и все в ладоши забили. Тайка снова рванулась к выходу -ох, наконец! Свободней на площади. Ой, давка какая у театра. Ничего, черезартистическую дверь, ничего, пожарный там, он знает, пропустит, и Тайкабегом перебежала свободный кусок площади. Дернула дверь - заперто. Тайкадернула еще раз ручку, рванула еще. Идет - вон в каске уже - пожарный,началось, значит, если в каске, а то в фуражке он с синим околышем, скокардой - говорит за стеклом, не слышно.

- Пустите, ради Бога, на минуту! - кричала Тайка в самое стекло,стукала пальчиками. - Пожалуйста! Очень! Миленький, золотой!

"Отмыкает, отмыкает! - нет, приоткрыл только".

- Барышня, - говорит в щелку, - не надо, идите домой, домой ступайте.Нехорошее сегодня.

- Ничего, на минутку, я сейчас назад, домой, ради Бога, миленький. - ИТайка ухватилась за створку дверей, вцепилась пальчиками - пусть прищемит.

Пустил!

- На один момент, - кричит вдогонку, - эй!

А Тайка бежала уж по лестнице, и вот он, коридор, - пусто, слава Богу!- вот дверь, французский замок, а там уж за дверью гул, так и бурлит, так ибарабанит в дверь - народу-то, должно, и Тайка повернула замок, с трудомпихнула дверь - и яркий плеск голосов обхватил голову. Тайка захлопнула засобой дверь. Гуща! Вот гуща - как никогда. Вяльцева приезжала, и то такогоне было - и не сидят, все вплотную стоят в партере. А в ложах-то! Вывалятсясейчас через край. Тайка вспотела, раскраснелась от давки, от толчеи. Взале все в пальто, в шапках. Тайка пробивалась к барьеру оркестра Что это?Там тоже полно и тоже в шапках, шляпы, фуражки, и все головы шевелятся,вертятся - и нет, совсем нет музыкантов Тайку придавили к барьеру, а онавсе вглядывалась в головы внизу - может быть, он тоже в шляпе, как все. Таяискала котелок, тщательно просматривала по кускам, будто искала на коврекопейку. И вдруг все захлопали. Тайка увидела, как поднялся занавес.

На сцене стол с красным сукном, и сидят вокруг, как на экзамене, - ивдруг встали все за столом, и в театре все хлопают, хлопают, и кто-токричит за Тайкой зычно, по слогам:

- До-лой са-мо-дер-жа-ви-е! До-лой! - как стреляет. Один за столомподнял руку - стали замолкать, тише, тише. А этот вдруг по тишине зыкнул:

- Долой са-мо-державие!

И тот с рукой со сцены улыбнулся весело и снисходительно в егосторону.

- Господа! - крикнул со сцены и опустил руку. - Господа! Первым долгомя считаю нужным огласить акт... то есть манифест, данный семнадцатогооктября...

- Известно всем! - гаркнул за Тайкой опять этот зыкало, и всезакричали. Ух, шум какой невообразимый. Нет, нет котелка, или не нашла.Стихли опять.

- Господа! - опять крикнул со сцены - кто это? Тайка глянула -знакомый будто? Да, да, из управских, из земской управы, как его -статистик! - вспомнила Тая. - Гос-по-да! Объявляю митинг открытым. Словопринадлежит товарищу Кунцевичу.

Вышел худой из-за стола вперед, высокий, с бородочкой. - Громче!громче! - орут все. А он краснеет. Что же это?

- ...свобода союзов!.. - услыхала Тайка. - Свобода объединяться...

"Вон! вон котелок, вон там за серой шляпой". - Тайка дернулась вправо,протискивалась вдоль барьера.

- Куда несет? Да стойте на месте! - и Тайку спирали, не пускали, ипрямо уж перед нею надрывался хриплый голос Кунцевича:

- Мы требовали самодержавия народа! Народоправство!.. царь...правительство...

Тайка уж видела, что это он, он - крохотный кусочек щеки увидала межголов - он! он! - Тайка вдавилась в толстого по дороге, его бы толькоперейти. Тайка не спускала глаз с Израиля.

Мигнуло электричество. Еще раз - притухло - можно было просчитать три.И что это кричит кто-то сверху? И вон со сцены все глядят вверх, нагалерку, кто-то машет руками: всех как срезало голосом этим; всеобернулись, и только шелест на миг - и вот крик сверху:

- ...а в городском саду конные стражники! Избивают! Нагайками детей!

Гулом дохнул театр, и крик поверх гула:

- На площади полиция! Конные жандармы! Театр хотят! под-жечь!!

Крикнул он со всей силы. И сразу вой набил весь театр, вой рвался,бился под куполом.

Тайке казалось, что сейчас не выдержит, оборвется и грохнет внизогромная люстра под потолком, ей казалось, что свет задергался, задрожал открика. Она видела, как дернулись все там, внизу, в оркестре, черной массойсбились вправо и в маленьких дверках вон, вон, душат, душат человека,спиной к косяку. Мотает головой, рот открыл, глаза вырвутся! Тайказаметалась глазами, где Израиль? Что это? Израиль выше всех, под стенкой,под самой рампой. Встал на что-то, на стул, что ли. Стоит и футлярчик подмышкой. Но в это время Тайку сзади прижали к барьеру, совсем сейчасперережут пополам - впились перила. Израиль смотрит прямо на нее, бровиподнял и машет рукой, каким-то заворотом показывает. Тайка со всей силыстаралась улыбнуться - Израиль что-то говорит - одни губы шевелятся и усы -ничего не слышно - но ей! ей! Тайке говорит, Тайке рукой показывает. Ух,какой он! Приказательный, как папа прямо. И вдруг отпустило сзади на миг, иТайка дернулась - ноги онемевшие, как отрезанные, и все-таки ноги поддали,и Тайка боком вскарабкалась на барьер и перевалилась. И вдруг за нейследом, сбоку, справа, слева, полезли люди, бросились, будто вдруготкрылось, распахнулось спасение - они бросались вниз, прямо на головы, насбившуюся гущу людей, топтали сверху ногами, потом проваливались и рукамивзмахивали, как тонут в реке. Тайка держалась за барьер, ноги нащупаликарниз, на той стороне - Израиль! Израиль! Израиль рукой, ладонью ифутлярчиком оттирает от себя, будто прижимает ее к барьеру, притискиваетчерез воздух, через дикий вой и говорит, говорит, широко говорит, ртом -скоро, скоро. Тайка глядела, держалась глазами за Израиля, а он выставилвперед руки, будто придерживал ее, чтоб не упала сверху. У Тайки немелируки, кто-то наступил на пальцы сапогом. Громадный мужчина ворочался внизу,он был уж без шапки и тяжелыми ручищами рвал соседей за лица, прорывалсявперед к узкой дверке оркестра - красная шея, совсем красная, мясная, онвертел головой, потом вскинул руки, стал бить себя по темени, неистово, совсей силы. И вдруг вмиг стало темно - как лопнул, не выдержал свет. Крикпритих на мгновение и взорвал последним оглушительным ревом - у Тайкизадрожали руки. Она смотрела в темноту, в ту самую точку, где был Израиль,смотрела со всей силы, чтоб не потерять направления. Тайка не чувствоваларук, но руки держали, как деревянные, а внизу будто кипит, ревет огонь -сорвусь - конец, как в пламя, а там, на той стороне, - Израиль, и казалось,что видит, как он руками придерживает воздух, чтоб она не упала.

Кукла

ВСЕВОЛОД Иванович не хотел выходить, не хотел сходить со своегокресла; как взбесились бабы - не повернись, все не так, все дурак выходишь."Валяйте, валяйте сами... без дурака, без идиота старого. Пожалуйста!"

Всеволод Иванович даже ногу на ногу закинул для независимости и сгребсо стола книгу, не знал еще какая - забыл, обтер пыльный переплет об ручкукресла - поскорей бы раскрыть. Всеволод Иванович без очков, ничего не видя,смотрел в раскрытую книгу, раскрыл, где открылась, серым туманом гляделапечать. Глядел, солидно хмурился в страницу. Очки в столовой оставил!Всеволод Иванович пошарил глазами по столу. Ага! Лупа, большая, чуть не вчетверть аршина, лупа в оправе, с деревянной ручкой, и Всеволод Ивановичрассматривал огромные буквы и мшистую бумагу: "идучи тою линией, браты былиперпендикуляры. Так гласит донесение первой российской землемерной партии вцарствование..."

Хлопнула наружная дверь. "Ушла. Ну и уходи. Уходи от дурака. Дуракведь", - вполголоса сказал Всеволод Иванович и положил книгу на стол, сталскручивать папиросу. Огорчительно крутил, не спеша. Заслюнил аккуратно,оправил, вкрутил в мундштук.

- Отчего ж? Можем и болваном жить. И оставьте болвана в покое... -говорил тихонько Всеволод Иванович и шарил в кармане спички. "И на столенету. И вечно затащут последнюю коробку. Черт их совсем дери! А потомдверью хлоп - и подрала - фюить хвостом. Красавица Гренады!" - и вдругзамкнулась душа; сразу все слезы ударили в горло: ищет бедненькая! Ищетприласкаться, счастья ищет, копеечного, ситцевого...счастья ситцевого...распинает ее всю. Маленькая была - куклу, куклу просила, с волосиками, чтобпричесывать, - куклу ей надо было, чтоб обнять, чтоб прижать, придавить кгруди и лелеять до слез, и собирался, собирался - купил, и как всяпокраснела, схватила, не глядя, ушла, забилась, не найти, чтоб не видели.Там и любила где-то свою куклу, пеленала, расчесывала. Всеволод Иванович ссилой хватил кулаком по стулу, и прыгнули старые сургучики и циркуль безножки. "А что, что я ей помогу! Сама теперь побежала. Фу, как дурак, наслезы слаб стал. Господи! твоя воля святая!" - вдруг за пятьдесят летпервый раз перекрестился Всеволод Иванович, один у себя в комнате.

И обступило время Всеволода Ивановича, и он раскрытыми глазами смотрелв стены, с шумом летело время мимо ушей голосами, криками. На охоте, тогда- застрелиться хотел. Осенью, на номере стоял. Заряд медвежий - в лобхотел, и полная грудь сил и воздух сырой с листом палым, и напружилисьплечи у Всеволода Ивановича... И вдруг топот по мосткам - каб-лучищами вовесь мах. Всеволод Иванович вздрогнул - отчаянный стук, и еще, ещевразнобой - эх, топот, как крик. Всеволод Иванович дернулся, рванул дверь,к окну, в столовую - ух, бегут, бегут люди - опрометью вниз мимо окон,лупят по грязи - ребята бегут, гимназистки, бегут как отчаянно - и вот наклячонке вскачь.

- Ах, сукин сын! стражник конный! и прямо на ребят, и плеткой,плеткой! Ой, девчонку по лицу.

Всеволод Иванович застучал, не жалея стекла.

- Что ты, негодяй, делаешь!! - и опрометью бросился на улицу, отмахнулкалитку.

Стражник топтался среди улицы и старался садануть бегущих.

- Что ты, мерзавец, делаешь! - заорал Всеволод Иванович, бежал кстражнику, потерял туфли в грязи. - Ты что! Обалдел, прохвост! - ВсеволодИванович без шапки, с бородой на ветру, поймал клячу за повод и дернулвбок, рывом, всем стариковским грузным телом рванул вбок.

- Брось! - крикнул стражник и зубы оскалил на красном лице и нагайкузамахнул - Брось, сволочь!

- Арестант! Разбойник! Детей! - хрипел, рвал голос Всеволод Иванович,тянул клячу к воротам.

Стражник окрысил лицо, прянул вперед, достать старика, и вдруг чернымляпнуло в лицо стражнику - черной грязью, комом огромным залепило лицо,сбилась фуражка. Всеволод Иванович глянул - парнишка в картузе уж копалживыми руками, нагребал грязь в мокрой колее, а мимо бежали, бежали всякие,кто-то ударился с разбегу о Всеволода Ивановича. Всеволод Иванович елеподнялся из грязи. И вон с криком, с воем бежит толпа сверху улицы.Всеволод Иванович бросился во двор, еле пробился в калитку, вбежал в дом -старуха стояла в рост у своего окна и дергала рукой шпингалет. ВсеволодИванович даже не удивился, что встала, будто семь лет сном отлетели назад.Всеволод Иванович скользил грязной рукой, рвал, открывал замазанные окна, ивсе летело под руками, будто картон отдирал. Он бросился к старухе,оттолкнул, рванул раму, ударил ногой вторую - окно распахнулось.

- Сюда! Сюда! - кричит Всеволод Иванович, машет, гребет воздух рукойиз окна и бросился в Тайкину комнату - открыть, открыть, вмиг. И уж неслышно голоса - крик в улице. Лезут, лезут, двое лезут. Всеволод Ивановичбросился, тянул за руки, скорей, скорей! Не видел лиц, руки ловил, дергалвверх. Что это? Назад бегут! Сбились все, и ревет, плачет куча, воннапротив на забор лезет, срывается, ох, опять слетел. Ворота заперли!

- Бей стекла! Лезь! - крикнул Всеволод Иванович. - Бей им стекла! - Ноне слыхать за ревом голоса, он отскочил от окна, уж валят в окна, одинчерез другого, навалом, кашей, и уж замешали, затолкали в комнате ВсеволодаИвановича: не лица, изнанки одни, глаза на них и рты трясутся. Не разобратькто - старые или молодые, все лица, как одно. Всеволод Иванович пробивалсяк окну - нет, не лезут больше - Всеволод Иванович отгребал людей назад,кричал:

- В коридор, во двор!

В улице уже мало крику, нет крику, стражник вон и машет, грозитнагайкой в окно Всеволоду Ивановичу.

- Ракалья! - крикнул Всеволод Иванович, и оборвался голос. - Мерзавец,- кричит Всеволод Иванович, и нет голоса. - Еще чего-то грозит, мерзавец. -Всеволод Иванович глотнул слюну. - Глаша! Ружье! - еле слышно. - Ружье!Дай! - огнем режет горло.

Дальше поскакал мерзавец. Всеволод Иванович кинулся к себе в комнату,сорвал со стены двухстволку, хватал из патронташа пустые медные гильзы,бросал на пол.

- Черт проклятый! - Всеволод Иванович с силой шваркал гильзы о пол.

И вдруг дверь распахнулась - урядник какой-то, ух, рожа злая,нащетиненная.

- Это ты, это ты, - и войти боится, ружья боится. И Всеволод Ивановичзадохнулся, застыл на миг, бросил с силой ружье об пол и кресло, своекресло дубовое схватил, как палку, и без весу оно, как во сне бывает, иодной рукой занес и швырнул в стражника без надежды, как бумажкой. ВсеволодИванович глянул в дверь, и не было стражника.

Глаша, жена, Глафира Сергеевна, в белом, как в саване, стоит в белойрубахе, в кофточке. И Всеволод Иванович не слышит слов - кровь в голове,задавило уши, и кресло поперек коридора в дверях, а стражника нет.

И Глаша руки протягивает с мольбой. Всеволод Иванович вдруг заметил,что он все дышит, дышит, часто, воздуха побольше, скорее.

- Глаша!.. - дохнул Всеволод Иванович. - Ничего!.. Ничего! Выйди! - иВсеволод Иванович отмахнул рукой, чтоб ушла.

Всеволод Иванович отвернулся к столу, оперся кулаками, нагнулся идышал, дышал. Не оборачивался, слышал, как жена возится, расшевеливаеттяжелое кресло, силится пройти и зашлепала прочь босыми ногами. ВсеволодИванович все шире и шире качал воздух, во всю силу размахивал грудь."Стоять, стоять так надо, быком стоять, и дышать. Шевельнусь - сдохну", -думал Всеволод Иванович и слышал, как стучит кровь во всем теле.

- Испей, испей! - и Глаша стакан тычет, белая рука какая, пальцысухонькие.

Всеволод Иванович головой помотал. А она тыкала стаканом в губы.

Шапку долой!

ПЕТР Саввич стоял в толпе, все густо, плотно сжались, но к театру непройти. Петр Саввич протолкался вперед - кольцом стоят... а черт их знаеткто? Слободские, что ли? С дубьем все. Узнал двоих - в "пятой общей"содержались. Красные все. Свистят. И вон дым! Дым от театра. Сволочь какая!Солому жгут под стеной, под каменной, под окнами. Пожарная часть рядом. Иникто ничего. Вон конные стражники торчат - чучела, и хоть бы что.

- Эй, черти! - крикнул во всю хриплую глотку Петр Саввич. Иоглянулись, что с дубьем двое.

- Статистик, сукин сын? А ну давай! - и дернул один за плечо.

Петр Саввич рванулся, ткнул ладошкой в морду - отпихнулся в толпу. Итут все заорали, двое выбежали из театра, заметались в густом кругу, вонеще, еще повалило из театра, выплевывало людьми из дверей черными кучками,и кучки рассыпались.

- Бей статистиков! Жидову пархатую! Петр Саввич сунулся снова вперед,но его чуть с ног не сбило народом; все ринулись вбок - конные стражникитабуном прут.

- Что ж это! Да куда! На народ! Черти, сволочи! - кричал Петр Саввич,но ничего не слыхать - визг, орево, завертело, забило уши. И пуще крикоттуда, из круга. Петра Саввича повернуло - ух, дым столбом над театром. -Владычица, да что же это? Что же это такое, Господи? - шептал Петр Саввич.- Конец, дыбом все... Остолопы!! - еще раз крикнул Петр Саввич, и тутбольно под ногу поддала тротуарная тумба, и Сорокин сел, и уж кто-токоленом с размаху протер по лицу, и Сорокин зажал голову меж локтей,обхватил пальцами затылок. - Пропадать надо! Пропала Россия! - и сквозьзажатые уши Сорокин слышал истошный вой, и в зажмуренных глазах виделось,будто небо вьюном свилось и кружит и свистит, и не уворачивался уж, когдастукали голову коленками, сапогами. Кто-то грузный свалился на ПетраСаввича, придавил, и Петр Саввич так и повалился, не пускал головы изстиснутых рук. Упал как деревянный - всему, всему сейчас конец и черт сним!.. и слава Богу!

Петр Саввич пришел в себя. Он и боли сразу не чувствовал, толчки одни.Кто-то стукал в зад. Открыл глаза - околоточный стоял и бил с размахуноском сапога. Кричал:

- Пьян ты или очумел, скотина, разорви твою мать!

Петр Саввич оглядывался, мигал. С порожней площади, с того краю чужимглядел театр - закопченный фасад. Петр Саввич глаз с него не сводил и шарилрукой фуражку. Нашел фуражку. Вот, растоптанная, его, с синими кантами,тюремная.

- Ну пошел! - крикнул квартальный и еще раз поддал носком. Петр Саввичвстал, напялил фуражку, квартальный ткнул в плечо. - Пшел, пшел!

И Петр Саввич избитыми ногами ловил мостовую, стукал и все глядел натеатр.

"Неужто же во всем свете такое? Такое вот пошло?"

Плелся и все оглядывался на театр и вдруг кровь увидал на мостовой -так, лужица, будто козла зарезали. И еще вон. По мертвой улице шел ПетрСаввич. Души живой нет. Померли все. И Грунечка там тоже, верно... И собакине лают. Петр Саввич шел один посреди улицы по самой грязи, не разбиралдороги. Спросить! Остался ведь кто живой. Крикнуть? И страшно крикнуть. Воннаправо ворота распахнуты, раскрытый двор и пусто - как после грабежакакого. Петр Саввич стал среди грязи. И окошки в доме распахнуты.

"Ихний, ихний дом! Землемеров дом. И весь распахнутый".

Петр Саввич двинул к воротам, и пес вдруг залаял. Сорокин замигалглазами и растянул губы, обошел собаку - живы, может быть. Он осторожнотупыми грязными ногами вошел на крыльцо, толкнул дверь. Коридор, и вонстоит живой, сам землемер стоит, Вавич, старик ты мой милый. Петр Саввичпросунулся в двери, ступил шаг, закивал головой молча.

А старик глядит, приглядывается и вдруг как гаркнет:

- Вон!

Петр Саввич как от удара шарахнулся назад, по ступенькам быстро,неслышно проковылял, и собака лаяла как далекая. В ворота прошел и не знал,что это от слез плохо видно стало улицу, и заплавало, затуманилось все. Идышал на ходу:

- Господи, что ж это? Что ж это, Господи?

Петр Саввич прошел немного по улице, лишь бы отойти, и вдруг голоса,будто поют. Сорокин протер глаза, глянул вверх по улице. Верно, народ.Много, толпой идут, и флаги. Петр Саввич стоял у мокрого забора, глядел,глазам не верил; ведь те самые идут, бабы две портрет царский несут, гдеони сняли портрет-то? Уволокли его откуда? И флаги. И поют что попало, ируками машут - вон палкой в заборы стучат. "Куда они царя-то несут, что сним делать будут? - Петр Саввич прижался к забору. - Узнает вора эта меня,убьет за старое. И пусть убьет - все равно конец". Петр Саввичперекрестился.

- Шапку долой! - крикнул парнишка и побежал вперед толпы к ПетруСаввичу. Петр Саввич не двигался. Толпа поровнялась.

- Шапку! Обалдел! - и кто-то стукнул Сорокина по затылку, сбилфуражку. Петр Саввич наклонился подымать, ловил из-под ног. Кто-то поддалфуражку ногой, и она полетела прочь. Петр Саввич без фуражки пошел наобум.Не понял, как пришел, как сел на сундучок у сестры в коридорчике.

Тайка пальцев не чувствовала, и рук - как не было. Как будто идержаться не надо, как привязанная она стояла на приступке барьера. Ивремени не стало, время в рев, в гул замоталось, затопталось и билось наместе. И вдруг огонек впереди, как раз там, куда со всей силы гляделаТайка, и вон Израиль - спичка в руке и футлярчик под мышкой, и внизу пусто.Израиль позвал рукой, и сейчас же спичка потухла. Тайка хотела пуститьруки, чтоб прыгнуть вниз, нет рук и не оторваться. И вдруг за ноги берет.Тайка дернулась с испугу и повалилась вниз. Схватил, схватил! Тайка уж наногах, он толкает, тащит куда-то в темноте. Дверка узкая, и Тайкаспотыкается о лесенку, о ступеньки, а он толкает, толкает, наверх тянет, иТайка не может схватиться руками - скрючило пальцы, не разгибаются. Тайкаоббила в темноте все ноги и не чуяла боли. И только меньше гул, и Тайкаслышит свой голос, а говорит будто не она:

- Милый, милый, милый!

Израиль чиркнул спичку, пошел вперед - коридор, каменный коридор.Какой-то хлам по стенкам. Вернулся Израиль, и спичка дрожит меленько вруке, говорит что-то, понять нельзя, как не слышно все равно. Опять пошел,Тайка побежала за ним впотьмах. Опять зажег спичку - дверь, и он стучитногой в дверь. Тайка бьет онемелыми руками, и вдруг закружилась темнота, икак будто свет яркий мазнул по глазам, и Тайка села на пол, как на пух, исладкий воздух скользнул из груди и растаял в мозгу.

Мамиканян

САНЬКА забыл снять с головы повязку, так и ходил в ней, как привезлиего в университет, в клинику. Санька с жаром и с болью хватался за дело -вырывал носилки, чтоб тащить раненого. В дверях операционной хмурилсяпрофессор - руки высоко держал на отлете. Саньке хотелось скорей, скорейзабить, заколотить муть.

"Не бежал же я, не бежал, не бежал!" - твердил в уме Санька и всечто-то хотел отработать носилками - и вдруг Рыбаков бежит снизу полестнице, ткнул в бок - "ты что водолазом-то все ходишь?" - и кивнул наповязку. Санька вдруг вцепился руками в бинты и рвал, драл со всей силы. Нанего глядели, и вдруг все бросились к дверям, к окнам, - все, кто был ввестибюле, и хозяева-медики в белых халатах. И Санька слышал:

- Оборонщики еврейские городовых повели, глядите, глядите!

Санька вбежал во второй этаж и с площадки в окно увидал: человекдвадцать мужиков, бледных, и кругом - ух, какие черные, какие серьезные, сревольверами. Головами как поворачивают - будто косят направо-налево. Вонстуденты с винтовками - винтовок-то пять, кажется. Повели, повели - вподвал! В мертвецкую! Пошли, гуськом пошли в ворота оборонщики. И опятьекнуло в душе - не мог бы, не мог бы, ни за что не мог бы, как они. Санькапошел вниз и сжал губы - отвратительно, как вздрагивают на ходу коленки.

- Этого не будет, сейчас не будет! - и неверно топала нога оступеньку, и Санька отмахивался головой. - Не будет, говорю! - и коленкидергались.

И вот опять острый рожок "скорой помощи".

- Я пойду! Сам пойду, - вон ведут внизу, а он отмахивается рукой, безшапки, вся голова в крови и все говорит, говорит. Санька не мог отвестиглаз от этого человека: кто, кто это? Филипп! Надькин Филипп, и Санькасбежал оставшиеся ступеньки, и уж Филипп увидал, и глаза, как в лихорадке.

- А, да-да! Слышь! Как тебя! Санька, что ли. Я только, понимаешь,рванул этого, что впереди, - Филипп дернул рукой в толпе студентов, - дадай ты мне сказать! Я его раз! И тут этот справа маханул железиной, и я всеравно, опять же... а он, понимаешь, я этого, да стойте, братцы, не тащите,куда идти? Куда идти-то теперь? - И Филипп оглядывал всех вокруг. - Дайтескажу!

Санька все глядел, не отрываясь, и задыхался.

- Да ведите вы его, вы! - толкал кто-то Саньку.

- Да-да! - говорил Санька. - Как, как говоришь? - и он взял Филиппапод руку.

- Да я говорю, понимаешь, этого суку, что впереди, я раз! И сюда - онбрык.

Санька вел Филиппа все ближе, ближе к операционной, и Филипп неумолкал, он вошел, все глядя на Саньку, он не чувствовал, как профессорщупал голову, садился, куда толкали, не чуял, когда подбривал студентнаспех волосы.

Санька зажмурил глаза, когда профессор стал долбить Филиппу череп.

- Ничего, ничего, говорите, он ничего не чувствует... без всяких...хлороформов, - стукал профессор, - к чертям тут хлороформ... шок, а вы... -и профессор стукал, - хлороформы.

Санька не мог смотреть, и его мутило, как будто от переплетаФилипповых слов. Санька вышел в коридор, на лестницу, и крик, крикпронзительный ахал эхом в гулкой лестнице. В дверях столпились у носилок.

Была ночь, и в полутемном коридоре, в пустом, каменном, глухо урчалиголоса в углу у окна. Студенты-армяне. И голоса то поднимались до т��многопотолка, то снова забивались в угол. Санька медленно подходил. Говорилинепонятно, по-армянски. А за окнами улица пустая, без фонарей, и толькочерным поблескивала грязь против окон клиники.

- Может, еще будут, и я пойду. Непременно, может быть, пойду, - шепталСанька. - Если б видел, как уходил Рыбаков с оборонщиками, я б... Во дворевидел - мог же догнать. Бегом, на улице догнал бы. - Санька топнул ногой,затряс головой и повернул назад. И вдруг армяне всей кучей двинулись, иСаньку обогнали двое. Один шел в бурке вперед, а тот его ловил за плечо ичто-то громко говорил. И вдруг из полутьмы русский голос навстречу -Рыбаков!

- Ей-богу, никуда, никуда не пройдете. Я сейчас со Слободки, честноеслово: патрули, патрули, заставы солдат - и палят чуть что. Охраняют.Погром охраняют. Вот там на углу чуть не застрелили, два раза стреляли,пока сюда добежал. Никуда! Да-да! Громят у Московской заставы. Дайтепокурить, у кого есть?

Санька быстро полез в карман, совал Рыбакову последнюю папиросу,боялся, что другие успеют сунуть.

- Мамиканян! Мамиканян! - двое бросились за студентом в бурке.

Рыбаков обернулся.

- У него мать в Баку татары зарезали, так он хочет идти, - студентыкивали на Мамиканяна.

- Ерунда! - кричал вслед Рыбаков - Ни за понюх пропасть. - Пыхаяпапироской, Рыбаков бегом нагнал Мамиканяна, повернул к себе. - Ну зачем?Зачем?

Все замолкли.

- He могу. Надо. Мне надо, - сдавленно сказал вполголоса и дернулчем-то под буркой.

- Карабин у него, - и студенты тыкали пальцами в бурку, взглядывали наРыбакова.

Мамиканян отвернул плечом и быстро зашагал по каменному полу. Егоотпустили и через секунду бросились за ним. Санька бежал с кучкойстудентов, он слышал, как в темноте быстро шаркали ноги, а за этими ногамипоспеть! поспеть! Сейчас же! - хлопнула внизу дверь, и Санька бежал следоми еще поддал перед дверью, чтоб скорей, срыву вытолкнуть себя - проклятогосебя! - на улицу.

Тихой сыростью дохнул навстречу двор, а Санька не сбавил ходу, онвидал при свете фонаря у ворот, как черная бурка свернула вправо. Троестудентов догнали Саньку. Они тихо шли под стенкой. Мамиканян громко шагалпосреди панели. И вон на углу фонарь - мутный шар над подъездом. И вон они- солдаты. Штук пять.

Санька прижался к стене.

- Мамиканян! - хрипло позвал кто-то сзади. И стало тихо, только ровношагал прямо на солдат Мамиканян. Санька без дыхания смотрел вперед. Вот ужсолдаты смотрят, один голову пригнул.

- Кто идет!.. Обзывайся! Стой! - солдат с винтовкой наизготовку: -Стой! Мамиканян стал.

- Оружие есть? - обступили. Тащут! Тащут из-под бурки. - Стой! Изэтого самого его!

Мамиканян черной доской стоял недвижно. "Неужели?"

- Мамиканян!!! - заорал Санька, и заорала вся глотка на всю улицу, и втот же момент грохнул выстрел и следом второй. Санька видел, как рухнулМамиканян, и вся кровь бросилась в глаза, и Саньку несло вперед, чтобврезаться, разорвать! - и вдруг нога запнулась, и Санька с разлету стукнулплечом в тротуар. И темней, темней становится в голове. И отлетел свет.

Страница 2 из 4«‹123 ›»

Предыдущая Следующая