Спартак - Приключения, страница-

XXI. Спартак в Лукании. – Кто ближнему яму роет, сам в нее попадет

– Послушай, Мирдза, ты должна рассказать, ты должна открыть мне эту грустную тайну, которую упорно так хранишь от меня вот уже два года. Ты должна поведать мне это сокровенное горе, которое сжигает и тебя и меня на медленном огне. О, Мирдза!.. Коли есть в душе твоей чувство жалости, коли ты так же благородна и великодушна, как дивно прелестна, ты откроешь мне сегодня эту тайну, что мешает тебе отдаться моей любви, моей нежности, моим горячим поцелуям, потому что я ведь люблю тебя, о Мирдза, всеми силами пламенной души!

Так говорил Арторикс двадцать дней спустя после погребения Крикса, стоя перед входом в палатку Спартака. Спиной он обернулся к преториуму, а лицом внутрь палатки, таким образом не дозволяя Мирдзе выйти.

Из Туриума лагерь гладиаторов был перенесен в Грументум, в Луканию, и благодаря массе рабов, прибежавших туда, сила каждого легиона возросла до шести тысяч солдат, а следовательно, гладиаторская пехота увеличилась до семидесяти двух тысяч.

Спартак вышел из лагеря во главе двух тысяч всадников, чтобы проехать до подножия горы Вультур, откуда, по слухам, приближался Красс с семидесятивосьмитысячным войском.

Арторикс, два года боровшийся со своей постоянно возраставшей любовью, двадцать раз напрасно пытавшийся вырвать силой у Мирдзы, не менее его грустной, одинокой, задумчивой, ее тайну, по‑видимому, решился какой бы то ни было ценой добиться в это утро объяснения непонятного для него поведения молодой девушки, причинявшего ему такое сильное огорчение.

С того дня как Мирдза подружилась с Эвтибидэ, сестра Спартака также стала упражняться в военном деле; что же касается верховой езды, то еще в начале восстания гладиаторов сам Спартак выучил ее управлять конем для того, чтобы бедной девушке не приходилось следовать пешком за полчищами солдат, которым нередко было необходимо совершать чрезвычайно утомительные переходы в продолжение нескольких дней сряду.

Поэтому, когда войско мятежников стояло лагерем под Равенной, Мирдза получила от своего брата воинские доспехи, которые по его заказу приготовил искусный мастер, точь‑в‑точь такие, как у Эвтибидэ; Мирдза надела на себя эти доспехи и с этого дня никогда их не снимала с себя, потому что эта славная девушка понимала, что опасности, угрожавшие ее брату, увеличивались постепенно и ныне стали еще ужаснее. Мирдза решила отныне всегда быть возле него, даже в дни сражений, чтобы помогать ему, пока судьба дозволит ей это, а в худшем случае разделить его участь.

Итак, в ту самую минуту, когда Арторикс загородил молодой девушке выход из палатки, Мирдза стянула вокруг своего стана спускавшуюся почти до колен кольчугу из тончайших стальных колечек, блестевших, словно серебро; на ногах у нее были железные набедренники; ее правую руку покрывал такой же железный наплечник; левая рука ее была продета в маленький, легкий круглый щит, превосходно сделанный из бронзы; на изящной перевязи с левого бока у нее висел небольшой, легкий меч. Наконец, голову ее прикрывал серебряный шлем, над которым красовался изящный нашлемник.

Стройные и гибкие формы молодой девушки обрисовывались во всей чистоте их линий благодаря этому наряду, а выражение ее бледного личика, обрамленного густыми прядями белокурых волос, из‑под шлема казалось еще нежнее и печальнее. Мирдза была прелестна в этих доспехах, придававших красавице более энергичный и решительный вид, чем женские уборы,

– Что с тобой, Арторикс? – обратилась сестра Спартака к молодому человеку, и в голосе ее зазвучало удивление, смешанное с упреком. – Что это значит?..

– Разве я не говорил тебе? – отвечал галл тихо, любуясь молодой девушкой. – Не могу сказать, чтобы я был тебе постыл, чтобы ты меня ненавидела либо боялась меня. Не только уста твои постоянно отрицали это, но своими действиями и взглядами – этими свидетелями сердечных чувств – ты говорила мне как раз обратное. Вот я и говорю: Спартак любит меня, как родного брата, и был бы от души рад нашему союзу. Ты клялась мне тысячу раз, что не любишь никого другого, почему же, зачем же так упорно противишься осчастливить мою горячую, бесконечную, непобедимую любовь?

– А ты, – отвечала взволнованным голосом молодая девушка, и ее ясные голубые глаза, нежно устремленные на молодого человека, невольно выдавали любовь, которую она к нему питала, – а ты зачем приходишь снова искушать меня?.. Зачем подвергаешь меня этому мучению?.. Зачем терзаешь меня такой пыткой?.. Не повторяла ли я тебе тысячу раз: я не могу, не могу быть твоей… я никогда не буду твоей!..

– Но я хочу знать причину твоего решения, – молвил Арторикс. Он побледнел еще более, и его голубые глаза наполнились крупными слезами, которые он сдерживал с трудом. – Я прошу тебя, смиренно молю тебя, скажи мне, почему это невозможно, ничего другого я не прошу у тебя… Ведь имеет же право человек, который мог бы стать счастливейшим, а между тем неумолимой судьбой обречен жить несчастнейшим среди людей, – имеет право этот человек, – клянусь мечом всесильного Эссуса! – он имеет право узнать, по крайней мере, почему вместо блаженства он осужден испытывать отчаяние?

Слова Арторикса выливались прямо из сердца. Они дышали такой правдой, такой силой, какую дает только страсть, и Мирдза почувствовала себя побежденной, покоренной, очарованной… Глаза ее зажглись пламенем любви… Она смотрела на молодого человека с таким живым выражением беззаветной нежности, что Арторикс почти ощущал теплоту этих токов, которые лились на него, окутывали его, и ему показалось, наконец, что они проникли во все тончайшие фибры его существа и пробегали по ним огненной струей. Молодые люди стояли друг против друга трепетные, словно взаимно очарованные. Так оставались они, оба безмолвные и неподвижные, в течение нескольких минут. Наконец, Арторикс первый прервал молчание, между тем как крупные слезы медленно катились по его бледным щекам:

– Вот… смотри… Мирдза!.. Я не малодушен… ты это знаешь… в бою я всегда в первых рядах, ухожу всегда среди последних… у меня мужественное сердце, недоступное для низких чувств… Мне не страшны опасности… Не боюсь я смерти: еще мать моя научила меня считать смерть истинной жизнью наших душ… все это ты знаешь… А вот смотри, теперь я плачу, словно малый ребенок…

Мирдза сделала движение к Арториксу, словно желая заговорить.

– Не перебивай меня, моя ненаглядная, моя чудная Мирдза, но выслушай меня. Да, я плачу… Это сладкие слезы, нежное излияние моей любви к тебе… Уверяю тебя, мне хорошо от этих слез… я так счастлив… здесь, перед тобой, любуясь твоими грустными голубыми глазами, этим верным зеркалом твоей милой души, которые любовно и ласково глядят на меня…

Мирдза почувствовала, как щеки ее обожгло огненным заревом; она разрумянилась и опустила глаза в землю.

– Нет, умоляю тебя, Мирдза, – продолжал Арторикс вкрадчивым, взволнованным голосом, сложив руки с мольбой, – если есть у тебя чувство жалости, не лишай меня дивного света очей твоих!.. Гляди на меня, гляди, как глядела сейчас! Твой нежный, любящий взор полонит меня, влечет меня к тебе, чарует меня, уносит меня в мир светлого, неизреченного блаженства… к восторгам любви, которые я не сумею… не смогу передать словами, но они наполняют мне душу такой сладкой истомой… В эти минуты я зову, я призываю смерть, потому что чувствую, что умереть в эти минуты было бы чудным блаженством!

Он замолчал и восхищенными глазами глядел и не мог наглядеться на молодую девушку. Вся дрожа, словно в нервном припадке, она произнесла следующие отрывистые слова:

– Да зачем… ты говоришь о смерти?.. Ты должен жить… доблестный юноша… жить… и постараться быть счастливым…

– Да разве я могу быть счастливым?.. – вскричал с отчаянием гладиатор, прерывая ее. – Разве я могу жить без твоей любви?

После минутного молчания, во время которого сестра Спартака снова потупила очи, очевидно, в сильном смущении, молодой человек порывистым движением схватил ее руку и, прижимая ее к своей груди, заговорил прерывающимся, взволнованным голосом:

– Ах, моя ненаглядная, моя возлюбленная красавица!.. не лишай меня этой сладкой грезы… скажи мне, что любишь меня… позволь мне думать, что ты меня любишь… приласкай, приголубь меня своим чудным взглядом… пусть всегда сияет перед моими глазами этот луч счастья… чтобы я мог мечтать… мог грезить об этом несравненном блаженстве.

С этими словами Арторикс покрыл руку Мирдзы пламенными поцелуями, а Мирдза, дрожа, словно в лихорадке, шептала:

– Ох, перестань… перестань… Арторикс… оставь меня… уходи… коли б ты знал зло… которое ты причиняешь мне своими речами… коли б ты знал, какое мучение…

– Но если мечты мои безумны… если твои нежные взгляды были обманчивым призраком… если это неправда… так скажи мне… будь откровенна… будь сильна… скажи мне: «Напрасны твои надежды, Арторикс: я люблю другого…»

– Нет… я не люблю, я никогда не любила, – пылко отвечала молодая девушка, – никого и никогда не буду я любить, кроме тебя!

– Ах!.. – воскликнул Арторикс, не помня себя от радости. – Я любим тобой!.. тобой любим я!.. О, моя ненаглядная! Могут ли всесильные боги наслаждаться таким блаженством, какое выпало на мою долю?!

– Ох, боги! – сказала она, вырываясь из объятий молодого человека, который обхватил ее своими руками. – Ох, боги не только наслаждаются, но упиваются блаженством… а вот нам суждено любить друг друга в молчании; никогда нам не излить в поцелуе непреодолимого пыла нашей любви; никогда не…

– Да кто же?.. кто запрещает нам это? – спросил Арторикс с блестящими от радости глазами.

– Не допытывайся, кто нам это запрещает, – печально отвечала девушка, – не желай узнать это… судьбе неугодно, чтобы мы соединились… это тяжело, это жестоко… но такова роковая судьба… Оставь меня!.. уходи… не пытай меня более ни о чем.

И немного погодя, горько разрыдавшись, она проговорила:

– Ты видишь, как я страдаю?.. понимаешь ли ты, каково мне страдать?.. Узнай же, что я гордилась бы твоей любовью!.. считала бы себя счастливейшей женщиной, обладая твоей любовью… Но я не могу… не могу я быть счастливой… быть счастливой мне запрещено навсегда… Уходи же и не увеличивай своими расспросами моих терзаний… Иди, а меня оставь одну с моим горем. – И, бросив щит в угол, она закрыла лицо свое руками и залилась горючими слезами.

Арторикс, подбежав к ней, пытался утешить ее, покрывал ее руки поцелуями, но она снова отстранила его от себя ласково и в то же время решительно.

– Беги от меня, Арторикс, коли ты честен и великодушен… беги от меня, уходи отсюда подальше.

Через приподнятый полог палатки она увидела проходившую в эту минуту мимо преториума Цетуль, нумидийскую рабыню. Эта женщина прибежала в лагерь гладиаторов после того, как ее госпожа, жена патриция из Япигии, велела отрезать ей язык за разглашение некоторых тайн патрицианки. Мирдза позвала ее громким голосом:

– Цетуль!.. Цетуль!.. А теперь, когда придет сюда эта женщина… я надеюсь, Арторикс, что ты уйдешь отсюда, – прибавила девушка, обращаясь к молодому гладиатору.

Галл взял ее руку и, запечатлев на ней долгий и страстный поцелуй, отвечал:

– Ты должна открыть мне эту тайну!

– Не надейся узнать ее когда‑нибудь!

К палатке Спартака подошла Цетуль, и Арторикс, радостный и в то же время грустный, с душой, полной сладких ощущений и горьких дум, медленным шагом удалился от преториума.

– Не пойти ли нам принести в жертву Марсу Луканскому[57] эту овцу? – сказала Мирдза, стараясь скрыть от черной рабыни свое волнение, и указала на белую овцу, привязанную веревкой к столбу в углу палатки.

Бедная рабыня, ставшая немой благодаря жестокости своей госпожи, кивнула в знак согласия на предложение Мирдзы.

– Я оделась в латы именно для того, чтобы пойти в храм бога войны, и искала тебя, – продолжала молодая девушка, поднимая щит, брошенный ею на землю и продевая в него руку, – когда сюда пришел Арторикс, думая найти здесь Спартака.

Она отошла в угол, где была овца, чтобы скрыть от нумидийки краску стыда при этой лжи.

Отвязав от столба веревку, она подала конец ее Цетуль, которая вышла из палатки, таща за собой животное, а за ней последовала Мирдза.

Обе женщины очень скоро вышли из лагеря через большие ворота, обращенные на реку Акрис, тогда как преториум выходил на Грументум.

Отойдя от гладиаторского стана на одну милю, Мирдза и Цетуль поднялись на небольшой холм, возвышавшийся неподалеку от берега реки. На этом холме стоял храм, посвященный Марсу Луканскому.

Здесь, по обряду греческого культа, а не латинского, Мирдза принесла в жертву богу войны овцу, моля его оказать свое благосклонное покровительство рати гладиаторов и ее верховному вождю.

Между тем Спартак примчался во весь опор со своими всадниками с утренней вылазки, во время которой встретил неприятельских разведчиков, вступил с ними врукопашную и обратил их в бегство, взяв семерых из них в плен. От последних он узнал, что Марк Красс идет со всем своим войском на Грументум.

Спартак приготовился к битве с Крассом, который через два дня появился в полдень со своим войском и выстроил его в боевом порядке против гладиаторов.

С обеих сторон были поданы сигналы. Началось сражение, которое очень скоро перешло в страшную и всеобщую сечу. Бой продолжался более четырех часов. Обе стороны дрались с одинаковой храбростью и с одинаковым пылом, но под вечер левое крыло мятежников, которым командовал Арторикс, начало сдавать порции: масса новобранцев, находившихся в гладиаторских легионах, не имела достаточно энергии и опыта, чтобы противостоять бешеному натиску римлян, которые после децималии стали необычайно отважными и смелыми. Возраставшие с каждой минутой беспорядок и смятение быстро распространились на центр сражения. Несмотря на чудеса храбрости со стороны Арторикса, который, встретив пешим натиск неприятеля и будучи ранен в грудь и в голову, причем его шлем был сломан и кровь заливала ему лицо, продолжал отчаянно драться, гладиаторские легионы отступали все в большем беспорядке.

Спартак нагрянул на них в ярости и, упрекая солдат в малодушии, закричал громовым голосом:

– Итак, поражения, которые до сих пор вы наносили римлянам, обратили их в храбрейших львов?.. Именем Марса Гиперборейского[58] приказываю вам остановиться!.. Следуйте за мной и сражайтесь со мной… Если вы будете вести себя молодцами, и на этот раз мы обратим их в бегство.

С этими словами, бросив в напиравших врагов свой щит и схватив в левую руку меч заколотого гладиатора, Спартак ринулся на римлян с обоими мечами, как это делалось в гладиаторских школах; описывая мечами быстрые круги, он наносил им удары с такой силой и с такой скоростью, что изрубил, изранил и заставил отступить множество легионеров; от этих мощных ударов не спасали ни щиты, ни кольчуги, – все уступало, все разбивалось вдребезги под ударами этих двух смертоносных мечей.

Видя это, гладиаторы ободрились и с новым пылом вернулись сражаться. А Спартак, пройдя между рядами ближайшего легиона, проделал одинаковые чудеса и снова восстановил нарушенное равновесие.

Но тем временем центр гладиаторской рати, против которого были направлены все силы Красса, самолично командовавшего шестым легионом, – Красс дорожил этим легионом, составленным исключительно из старых воинов Мария и Суллы, – центр гладиаторской рати, будучи не в силах долее сопротивляться грозному и плотному натиску этих ветеранов, поколебался и, теснимый с неустанным усердием, внезапно обратился в бегство.

Спартак увидел с левого крыла это горестное зрелище бегства своих солдат; он бросился к коннице, стоявшей по его приказанию в резерве, вскочил на своего коня, которого держал под уздцы нумидиец близ того места, где находился Мамилий, и, приказав затрубить в букцины, растянул на двенадцать флангов и двинул вперед свою кавалерию; благодаря этому маневру образовалась вторая боевая линия, и это дало возможность расстроенным гладиаторским легионам вернуться на поле битвы, проходя в промежутках между флангами конницы.

Но все эти мудрые распоряжения не остановили беспорядочного отступления легионов центра и левого фланга, и римляне нещадно рубили бежавших. Только правое крыло, под начальством Граника, отступило в стройном порядке.

Чтобы положить предел натиску победителей и помешать этой битве обратиться в поражение, двенадцать флангов кавалерии под предводительством самого Спартака двинулись с необычайной яростью на солдат римских когорт, которые в пылу преследования также расстроили свои ряды; им пришлось отступить, поспешно строясь кругами, четырехугольниками, конусами, чтобы не быть изрубленными в куски гладиаторской конницей, которая, однако же, нанесла им немало вреда и в таком положении.

Крассу хотелось двинуть на поле действия свою конницу, но с наступлением ночи все предметы слились в одну темную и неясную массу, что заставило его отказаться от этого намерения. И с той и с другой стороны пробили вечерний сбор, и оба войска удалились, каждое в свое укрепление.

Таким образом закончилась эта битва, в которой погибло пять тысяч римлян и восемь тысяч гладиаторов, оставивших, кроме того, во власти неприятеля тысячу двести пленных.

Вернувшись в свой лагерь, Спартак с помощью всех других начальников, трибунов и центурионов занялся приведением в порядок своих расстроенных легионов. Отдав на попечение врача Арторикса, раны которого не представляли, по заявлению врача, опасности для жизни, Спартак приказал зажечь в лагере обычные огни, а затем, немного ранее полуночи, потихоньку вышел из Грументума, направляясь к Лагонегро. Прибыв сюда в полдень, он остановился здесь на четыре часа и двинулся далее в Лавиниум, куда пришел темной ночью, а на заре следующего дня отбыл в Пандозию, откуда рассчитывал пройти в Брутию и Козенцу.

В Пандозии его догнал посланец от Красса. Последний, уже отказавшись взять сто пленных римлян в обмен за выдачу гладиаторам Эвтибидэ, которая после измены у горы Гаргано находилась в лагере претора, предлагал ныне Спартаку отпустить тысячу двести гладиаторов, взятых римлянами в плен при Грументуме, в обмен на сто римских патрициев, находившихся во власти фракийца.

Спартак, посоветовавшись с Граником и другими начальниками легионов, принял предложение обмена. Он условился с посланцем, что взаимная выдача пленных произойдет через три дня в Росциануме.

Когда посланный Красса уехал, Спартак не без основания подумал, что римский полководец сделал это предложение в надежде остановить движение гладиаторов и наверстать потерянное время. Поэтому Спартак решил отправить в Росцианум сто пленных римлян под конвоем тысячи двухсот пехотинцев верхами и двух тысяч четырехсот кавалеристов, дав следующие точные приказания Мамилию, на которого фракиец возлагал исполнение этого дела: не выдавать ста римлян до получения тысячи двухсот гладиаторов; тотчас же после обмена посадить полученных обратно солдат на лошадей, которых в числе тысячи двухсот Мамилий вел с собой для этой цели, и немедленно скакать галопом в Тэмэзу, где Спартак рассчитывал быть на четвертый день и где располагал стать лагерем на несколько дней; наконец, при малейшем признаке недобросовестности или обмана со стороны римлян Мамилий должен был убить сто патрицианских отпрысков и присоединиться к нему, предоставив злой участи тысячу двести пленных гладиаторов.

Во время переходов из Пандозии в Тэмэзу Спартак повстречался с отрядом вооруженных людей, которых разведчики его приняли сперва за римлян; но эти люди были не кто иные, как пять тысяч рабов, собранных Каем Канницием и отлично обученных им военному делу. Канниций, горько сожалея о неудовольствиях, которые возбудил в Спартаке своим беспутным поведением и нарушениями дисциплины, вел ныне в лагерь мятежников сформированный им полк, чтобы принести повинную в прошлом содеянном им зле и дать клятву отныне хранить полнейшее подчинение дисциплине.

Спартак принял с распростертыми объятиями самнита и его солдат, которым немедленно велел раздать оружие лучшее, чем то, что было у них, распределил их по двенадцати легионам и начальство над одним из них снова вручил Каю Канницию.

Спустя пять дней вернулся Мамилий с тысячью двумястами пленных. К ним обратился Спартак перед всем своим войском с краткой, но резкой речью, стараясь дать им понять, что не всегда в его лагере будут находиться сотни юношей из патрицианских римских фамилий, чтобы своей жизнью спасать жизнь гладиаторов, которые дозволяют неприятелю брать себя заживо; что, не будь этой счастливой случайности, ныне они, все тысяча двести человек, висели бы, пригвожденные к деревьям, по дороге от Грументума в Росцианум, сделавшись добычей воронов и ястребов, обитающих в апеннинских лесах; что уж если пришлось умирать, то лучше было с честью пасть на бранном поле, чем отдаться и руки неприятеля и затем быть позорно распятым.

Красс замедлил приходом на двадцать дней, так как писал в это время письма всем муниципиям Лукании и Апулии, Мессалии и Япигии, требуя солдат; двум первым провинциям он напоминал об опустошениях, причиненных в них гладиаторами Спартака, и доказывал, какое благо для них будет, если ему удастся вконец истребить этих разбойников, а последним двум провинциям, преувеличивая сущность вещей, он старался внушить мысль, что если они не придут к нему на помощь, то и им, по всей вероятности, угрожают напасти от бича гладиаторов.

Благодаря этому он получил вспомогательные войска отовсюду и через пятнадцать дней сформировал четыре новых легиона, так что мог двинуться в поход на Спартака во главе почти стотысячного войска. А в это время фракиец вступил в переговоры с известными киликийскими пиратами, которые ходили на своих судах вдоль берегов Тирренского моря, прося их перевезти гладиаторское войско в Сицилию и обещая за такую услугу тридцать талантов, то есть всю казну, какой располагали гладиаторы, при всех приписанных им грабительствах.

Но пираты, уже согласившись на предложение Спартака и получив в задаток от Граника, который заключил с ними договор по этому делу, десять талантов, тихонько удалились из Тэмэзы в ночь, предшествовавшую отплытию гладиаторов, обманув таким образом надежды Спартака, устрашенные, быть может, при мысли о мщении римлян за оказание помощи их врагам.

Между тем как вожди гладиаторов смотрели из своего лагеря на паруса разбойничьих судов, которые отплыли уже на несколько миль от берега и постепенно уменьшались, уходя к горизонту, в стан прибежала рота разведчиков, объявившая о приближении Марка Красса.

Гладиаторы схватились за оружие и, выстроившись в боевую линию, приготовились встретить неприятеля, который появился внезапно; прежде чем римские легионы успели построиться, первая линия полков Спартака, состоявшая из шести первых легионов, бешено атаковала римлян, внеся огромный беспорядок в их ряды.

Фракиец расположил во вторую линию четыре легиона, а на обоих концах правого и левого флангов построил четыре тысячи солдат конницы.

Два легиона занимали Тэмэзу, куда Спартак, в случае несчастья, предполагал укрыться со всем своим войском в ожидании благоприятного времени или счастливой случайности, чтобы вновь победить врага, и уже, быть может, придумывая средство, как выйти из затруднительных обстоятельств.

Еще до начала сражения Спартак отдал приказ начальникам шести легионов, из которых состояла первая линия, чтобы в случае вынужденного отступления сигнал к нему был подан букцинами, и трибуны, центурионы, декурионы единогласно приказали бы своим солдатам отодвинуться за вторую линию.

Стычка продолжалась несколько часов. Обе стороны дрались с одинаковой храбростью и ожесточением; но во втором часу дня правая и левая боевые линии Красса удлинились благодаря неожиданному прибытию новых отрядов. Тогда Граник, который вел сражение, чтобы не быть захваченным с правого или с левого фланга, скомандовал к отступлению. Благодаря усердию и энергичной деятельности всех офицеров отступление это произошло чрезвычайно быстро и почти без малейшего беспорядка через промежутки второй линии, так что когда римские легионеры бросились с мечами на мнимых беглецов, то очутились неожиданно перед новой линией свежих полков, которые ринулись с обычной яростью на римлян, заставив последних отступить в страшном беспорядке и с большими потерями.

Марк Красс был принужден двинуть на поле битвы другие восемь легионов и завязать с гладиаторами новое, еще более жестокое сражение. Но в ту минуту, как он, построив два других легиона, один справа, а другой слева своего фронта, надеялся захватить гладиаторов с флангов, кавалерия Спартака разрушила план римского полководца.

А в это время Граник собрал и снова построил шесть первых легионов на склоне холмов, тянувшихся вокруг стен Тэмэзы. Когда Красс приказал своей кавалерии двинуться вперед, Спартак получил возможность отступить в стройном порядке за первую линию, которой командовал Граник и которая снова была готова сразиться с римлянами.

Таким образом, сражаясь и отступая, гладиаторы под вечер подошли к стенам Тэмэзы, а Марк Красс не мог извлечь ни малейшей выгоды из большей численности своей рати. Приказав своим солдатам удалиться с поля битвы и остановившись у подножия холмов, окружающих Тэмэзу, Красс обратился к своему квестору Скрофе со следующими словами:

– Презренный гладиатор, подлый гладиатор… называй его как хочешь… но надобно признаться, что у этого распроклятого Спартака есть много качеств, которые годятся для великого полководца.

– Скажи прямо и без обиняков, – горестно возразил Скрофа, понижая голос, – что Спартак – доблестный, проницательный, безусловно превосходный полководец.

Так закончилось это сражение, продолжавшееся более семи часов. У гладиаторов было убито шесть тысяч, а у римлян семь тысяч солдат.

Но это не помешало Крассу, ввиду того что Спартак отступил и заперся в Тэмэзе, объявить себя победителем и написать сенату, что он надеется закончить эту войну в двадцать – тридцать дней, так как гладиатор окружен римскими войсками и ему некуда убежать.

Между тем Спартак, уже укрепивший городские стены широкими окопами, наблюдал за укреплениями и втихомолку обдумывал план, с помощью которого ему возможно было бы избежать осады со стороны римлян.

Он строго‑настрого запретил жителям выходить под каким бы то ни было предлогом из города, ворота и стены которого охранялись день и ночь гладиаторской стражей.

Это решение привело в ужас обитателей Тэмэзы. Они предусматривали в этой мере все опасности и все бедствия продолжительной осады, а главным образом – блокады, которой Красс неминуемо подвергнет Тэмэзу, и заранее воображением представляли себе все ужасы голода.

Спартак воспользовался их страхом, и, когда главнейшие сановники города обратились к нему с просьбой удалиться из Тэмэзы, объявив фракийцу свою готовность снабдить его оружием, съестными припасами и крупной суммой денег, он отвечал им, что у них есть только одно средство избежать страшных бедствий осады и голода: пусть они соберут все рыбачьи суда, какие у них только имеются, лодки, челноки и ялики, и как можно скорее доставят их на морской берег, где стоит его кавалерия с тремя легионами; пусть они пришлют ему всех искусных в судостроении мастеров, какие только находятся в городе; пусть одновременно снабдят его всем строевым лесом, какой только есть в их распоряжении, чтобы дать ему возможность снарядить небольшой флот для переправы своего войска на Сицилию, так как это – единственное средство избегнуть последствий продолжительной осады и кровопролитной войны.

И муниципалитет, и патриции Тэмэзы согласились исполнить желание Спартака; согласился также и народ. Вскоре вдоль морского берега многие сотни мастеров при усердном сотрудничестве многих тысяч гладиаторов энергично занялись сооружением небольшой флотилии, в которой нуждался Спартак.

Пока происходили эти события в самой Тэмэзе, Красс, заняв наиболее значительные позиции, чтобы помешать выходу неприятеля, послал гонцов в Туриум, в Метапонт, в Гераклею, в Тарант, в Бриндизи, требуя, чтобы ему немедленно были доставлены в большом количестве осадные машины, так как он хорошо понимал, что без стеноломов, стрелометов и балист война затянется надолго.

Итак, пока один приготовлялся к энергичной осаде Тэмэзы, а другой собирался уйти на Сицилию, чтобы начать оттуда гораздо более серьезную войну, чем была настоящая, Эвтибидэ, сгоравшая нетерпением, яростью и жаждой мести, одна‑одинешенька пробиралась по римскому лагерю с той дерзкой смелостью, которая была присуща ее характеру. Ей вздумалось осмотреть окрестности города и подойти по возможности поближе к неприятельским аванпостам, чтобы узнать, не представляется ли с какой‑либо стороны более легкий доступ к городским стенам и нет ли возможности взять город нечаянным приступом.

Двум рабыням, купленным ею в Теренто и находившимся при ней, она приказала приготовить для себя мазь коричневого цвета, в течение нескольких дней красила ею свои руки, лицо и шею, так что совсем преобразилась и стала с виду настоящей эфиопкой. Она оделась в женское платье, подобрала свои рыжие косы под широкую повязку, которую обмотала вокруг лба, закрыв ею до половины уши и завязав на затылке. И вот в один прекрасный день, незадолго до рассвета, она вышла из римского лагеря, взяв под мышку глиняную амфору, чтобы походить на рабыню, идущую по воду, и отправилась по направлению к холму, на вершине которого высились крепостные стены Тэмэзы. Окрестные поселяне уверили гречанку, что на полпути склона находился источник.

Осторожно продвигалась в темноте мнимая эфиопка. Подойдя к указанному источнику, она остановилась и скоро услышала разговор вполголоса и звон мечей о щиты. Она поняла, что здесь, у источника, стоял караул из когорты гладиаторов.

Тогда она тихонько повернула влево и пошла в горизонтальном направлении кругом холма с целью обследования этой местности.

Пройдя около полумили, Эвтибидэ очутилась там, где холм, вокруг которого она продвигалась, образуя небольшое углубление, соединялся с другим более высоким холмом. Отсюда, налево от гречанки, открывалось море. Молодая девушка остановилась и окинула внимательным взглядом всю эту местность. При неясном свете первых лучей утренней зари она увидала посреди темной массы деревьев какое‑то здание: то был храм.

Она постояла в минутном раздумье, затем, словно решившись на что‑то, быстрыми шагами пошла к храму, стоявшему на далеком расстоянии от городских стен, которые в этом месте описывали кривую входящую линию над краем холма. Она полагала, что храм этот не был занят гладиаторами.

Через несколько минут Эвтибидэ приблизилась к зданию, которое, не будучи большим, отличалось великолепием и изяществом: оно было построено из мрамора в дорическом стиле. Она тотчас же догадалась, что этот храм был посвящен Геркулесу Оливарийскому. Кругом не было ни души, так как гладиаторские аванпосты с этой стороны расположились в небольшом палаццо, отстоявшем на два выстрела из лука от вышеназванного храма. Эвтибидэ захотелось войти в него, и она вошла.

В храме никого не было. Обойдя его кругом, Эвтибидэ собиралась уже выйти, как вдруг она увидала старика, по одежде казавшегося жрецом Геркулеса. Погруженный в свои думы, старик этот стоял, прислонившись к колонне храма, возле жертвенника, перед которым возвышалось великолепное мраморное изваяние бога с палицей из оливкового дерева, отчего и произошло название «Оливарийский».

Гречанка вернулась назад и, подойдя к жрецу, попросила у него позволения на ломаном латинском языке наполнить водой свою амфору из фонтана, бывшего при храме, сказав ему, что она – рабыня одного из местных землевладельцев, что хозяин ее, испуганный приближением сражающихся войск, укрылся в развалинах разрушенного храма Януса, находившегося в глубине одного из окрестных ущелий, где не было воды, годной для питья.

По дороге к фонтану жрец, принадлежавший к сословию потициев[59], разговорился с Эвтибидэ о наступивших печальных временах, о тяжелых последствиях этой войны, тем более горестных, что люди забросили служение богам, которое, по мнению жреца, было единственным источником человеческого благополучия. Эвтибидэ поддакивала ему и путем хитрых уловок и расспросов, с виду глупых и невежественных, заставила потиция развязать свой язык. Старик стал восхвалять благочестие и почтение к верховным богам, которыми отличались между всеми народами древние итальянцы; поэтому Сатурн, Юпитер, Марс, Юнона, Церера, Геркулес, Янус и другие боги всегда щедро осыпали их своими милостями и покровительствовали им. А ныне неверие и эпикурейское лжеучение заразили души множества людей; поклонение верховным богам было заброшено; жрецы были осмеяны, и за такое нечестивое поведение боги наслали на римлян заслуженные и тяжкие наказания. По мнению доброго потиция, все смуты, войны, раздоры, убийства, терзавшие тридцать или сорок лет Италию, являлись очевидными признаками небесного гнева.

Старик, кроме того, горько жаловался на печальные последствия этого осадного положения для себя и для других двух жрецов, которые вместе с ним укрылись в этом храме при вступлении гладиаторов в Тэмэзу. Так как Спартак запретил тэмэзинцам выходить из города, то никто более не являлся с жертвоприношениями богу, никто не мог, даже при желании, принести на его алтарь денежные и другие дары. Это особенно огорчало доброго старца, потому что жертвоприношение Геркулесу каждый раз заканчивалось большим пиршеством, а жертвенные животные и дары поступали в руки жрецов.

Очевидно, и в те времена, как и теперь, как во все эпохи, во всех религиях и у всех народов, жрец, будучи орудием лицемерия и суеверий, судил о благочестии глупых, невежественных и обманываемых людей по количеству и качеству приносимых ими даров в храм, даров, которые во имя мнимого бога служили к ублаготворению ненасытного брюха исполнителей религиозного культа.

– Вот уже двадцать дней, как ни одна живая душа не заглянула в этот храм Геркулеса Оливарийского, храм, которому благоговейно поклоняются по всей обширной стране луканцев и бруттиев… – вздохнув, закончил потиций.

– Ладно, я скажу своему господину, коли желает, чтобы боги сохранили дом и земли его от разора, пусть принесет жертву либо сам, либо пошлет с кем‑нибудь дары великому Геркулесу Оливарийскому, – проговорила рабыня с видом тупого и глубокого убеждения, коверкая слова невозможнейшим образом.

– Да сохранит тебя Геркулес своей благодатью, добрая девушка, – отвечал потиций. Немного погодя он прибавил: – Ах, вот что я скажу тебе… благочестие нередко находит себе приют в женских сердцах. Кажется, я говорил тебе, что уже двадцать дней никто не приносил жертв нашему богу?.. Я обмолвился, потому что два раза сюда приходила с жертвоприношениями молодая девушка, кажется, гречанка, из гладиаторского стана… набожная и богомольная девушка, и такая красавица!

В глазах Эвтибидэ сверкнула радость. Она затрепетала, и румянец залил ее лицо. На ее счастье, черная мазь, покрывавшая ее щеки, помешала жрецу заметить этот предательский румянец, совершенно изменивший ее наружность.

– Ах!.. – сказала она немного погодя, стараясь подавить свое волнение. – Ты говоришь, что сюда приходила молодая девушка, красавица?

– Ну да, молоденькая девушка в военных доспехах, с мечом у пояса, и оба раза ее сопровождала такая же черная рабыня, как ты… немая, бедняжка, потому что ее прежняя госпожа приказала отрезать ей язык.

Эвтибидэ содрогнулась от ужаса и после минутного раздумья сказала с напускным добродушием:

– Вот оно что… от врагов… – потому что господин мой называет этих людей врагами, – от врагов приходится учиться почитанию великих богов… О, завтра… завтра я опять сюда приду… пока не рассвело… потому что боюсь гладиаторов… А коли не смогу уговорить своего господина прислать дары Геркулесу Оливарийскому, то принесу уже свои собственные скудные дары…

Потиций похвалил ее и ласково советовал пребывать в своих благочестивых намерениях, обещая ей покровительство Геркулеса. Прощаясь с ней, жрец показал ей тропинку, которая от храма спускалась в ущелье между двумя холмами и по которой можно было легче и скорее пройти никем не замеченной.

Весело спускалась коварная гречанка с холма. Сердце ее сильно билось, словно хотело выпрыгнуть от жестокой радости, потому что она обрела в жреце такого союзника, о котором и не мечтала. Продажность и алчность его резко бросались в глаза: подкупить его не стоило никакого труда, и – как знать! – быть может, при его посредничестве римлянам удастся найти какой‑нибудь тайный доступ к стенам города. Как бы то ни было – и эта уверенность именно и заставляла сильнее биться ее сердце! – благодаря этому жрецу и этому храму, если ей не удается поразить самого Спартака, она нанесет ему смертельный удар, убив его родную сестру.

Придя в лагерь, она вошла в свою палатку и целый день не выходила из нее. Ночью она отправилась в преториум. Ее тотчас же ввели к Марку Крассу, которому она рассказала о своем открытии, которое, по ее словам, подавало надежду на блестящие результаты. Она попросила у Красса денег, и римский полководец предоставил в ее распоряжение сундуки квестора. Эвтибидэ сказала, что ей пока довольно пяти талантов, и Скрофа выдал их куртизанке. За час до полуночи гречанка снова вышла из лагеря. Волоча за собой молоденького ягненка, двух молочных поросят и четырех белых голубей, она поднялась по указанной ей потицием тропинке к храму Геркулеса и пришла туда за два часа до рассвета. Она прождала более часа прихода жрецов, которые отворили двери храма, приняли жертвоприношение бедной рабыни, и все трое в один голос похвалили ее усердие.

А тем временем молодая девушка, не переставая болтать на простом наречии с тем потицием, которого видела накануне и которого звали Айя Стендидий, объявила ему, что, может быть, завтра хозяин ее придет с богатыми дарами. А коли страх помешает ему выйти из развалин, где он теперь прячется, то она уговорит его поручить ей это благочестивое приношение.

В самом деле, на другой же день она пришла, ведя за собой вола, нагруженного пшеницей и вином, которые принесла в жертву богу от имени своего господина.

Таким образом, Эвтибидэ продолжила ходить в храм Геркулеса еще в течение пяти или шести дней, искусно выпытывая мысли Айя Стендидия и подготовляя его к признаниям, которые намеревалась ему сделать и действительно сделала в один прекрасный день. Она объявила ему, что она – не та, за которую он считал ее, что она – заодно с римлянами действует для римлян, что Красс готов щедро вознаградить за услуги, которые он и другие жрецы захотят оказать ему, открыв, с какой стороны укрепления возможно войти неожиданно в город.

Жрец, который давно ожидал этих речей, притворился крайне изумленным.

– Ах вот как! – отвечал он. – И вправду, мне казалось… Итак ты не эфиопская рабыня… ты – гречанка… ты предана римлянам? Ох, да как же ты ловко провела меня!..

– Я притворилась рабыней ради военных целей.

– Я не обвиняю тебя. Великие боги справедливо покровительствуют римлянам, которые поистине славятся своим благочестием. Священнослужители Геркулеса, разумеется, стоят на стороне римлян, всегда набожно почитавших нашего бога и соорудивших в своем городе в честь его шесть великолепных храмов.

– Итак, ты будешь помогать намерениям Красса? – спросила гречанка, радостно сверкнув глазами.

– Разумеется, постараюсь, насколько могу… чем могу, – отвечал потиций.

В конце концов они заключили между собой следующий договор: жрец обещал, несмотря на опасности, которым он подвергается, идя в город, пойти туда под каким‑нибудь разумным предлогом, при содействии Мирдзы, как только последняя придет в храм, и пойти туда вместе с ней. Он прибавил, что ему была известна только одна скалистая и лесистая тропинка, которая вела к тому месту, где крепостная стена была почти разрушена и откуда – если только ее не поправили гладиаторы – было бы легко и удобно ворваться в город. Он просил Эвтибидэ приходить к нему каждую ночь за сведениями относительно этой стратагемы – так назвал благочестивый жрец этот предательский замысел, который составил вместе с Эвтибидэ, – потому что с часа на час могла явиться в храм сестра Спартака и с часа на час для него открывалась возможность сообщить куртизанке о результатах своих разведок. Эвтибидэ, со своей стороны, обещала передать жрецу десять талантов в счет более щедрого вознаграждения, которое ему предстояло получить от Красса, когда дело будет сделано.

На следующую ночь, с большим трудом отмыв с лица темную окраску и возвратив ему привычный вид, Эвтибидэ надела свою воинскую одежду и отправилась в храм Геркулеса, чтобы передать жрецу десять талантов в уплату за изменнический замысел, о котором никто и не подозревал.

Эвтибидэ вернулась и на следующую ночь, но не нашла в храме Айя Стендидия: по словам двух других потициев, Мирдза приходила днем принести жертву Геркулесу, и Ай Стендидий отправился с ней в город.

Весь день прождала Эвтибидэ возвращения потиция, прячась в храме. Сердце ее трепетало надеждой и страхом. Наконец, под вечер, пришел жрец и рассказал ей, что Спартак укрепил новыми крепостными валами ту часть стены, которая была срыта, что этот предусмотрительный полководец уже давно тщательно освидетельствовал городские стены со всех сторон и защитил новыми сооружениями слабейшие части.

Эвтибидэ, раздосадованная сообщением жреца, пришла в ярость и проклинала предусмотрительность и проницательный ум Спартака.

– А Мирдза… сестра гладиатора, когда вернется она в этот храм? – спросила Эвтибидэ.

– Да… не знаю когда… – запинаясь, отвечал жрец. – Быть может… она придет… послезавтра… в этот день справляются антимахии – празднества в часть Геркулеса. В память его бегства в женской одежде с острова Коса в этот день нашему богу обыкновенно приносят в жертву женский наряд. Сестра фракийца говорила мне о своем намерении прийти послезавтра в храм с таким приношением, чтобы заручиться покровительством бога для сражающихся мятежных рабов и, главным образом, для их вождя, ее брата!

– А… Юпитер, ты справедлив!.. Ты справедлив, Геркулес!.. Вы справедливы все, о великие боги Олимпа! – воскликнула гречанка, подняв глаза к небу с выражением жестокой радости. Она следила за каждым словом потиция с улыбкой адской фурии и с неописуемой тревогой. – Эта месть будет еще сильнее прежней; это будет ужасная, кровавая месть!

– О какой мести говоришь ты? – спросил изумленный жрец. – Знай, что боги редко относятся благосклонно к мести или покровительствуют ей.

– Ох, но если месть является следствием несправедливо полученной обиды… если желание мести произошло от тяжкого оскорбления, нанесенного без причины… О! тогда, без сомнения, и небесные боги, a не только адские боги относятся к мести благосклонно и покровительствуют ей, – возразила Эвтибидэ, снимая с себя толстую золотую цепь, на которой висел ее небольшой меч, рукоятка меча была усыпана драгоценным жемчугом и сапфирами, и подавая все это Айю Стендидию.

– Не права ли я? О, Стендидий! – продолжала она, между тем как жрец разглядывал алчными глазами полученные подарки, прикидывая в уме их стоимость. – Не правда ли, справедливая месть приятна также небесным богам?

– Разумеется… конечно, когда она справедлива… если обида была незаслуженная, – отвечал он, – и олимпийские боги… Да притом разве месть не называют наслаждением богов?

– Ну не права ли я? – продолжала Эвтибидэ, снимая с головы серебряный шлем, увитый золотой змейкой, у которой на месте глаз были вставлены два крупных яхонта огромной ценности, и подавая этот шлем потицию. – Не права ли я?

Глаза алчного жреца разгорелись при виде этих драгоценных приношений, а Эвтибидэ продолжала:

– Непобедимому Геркулесу приношу эти ничтожные вещи, а завтра принесу ему другие десять талантов… непобедимому Геркулесу, – и на последних словах она сделала сильное ударение, – потому что ты, его жрец, поможешь мне исполнить мою месть.

– Кастор и Поллукс! – воскликнул жрец. – Ведь месть твоя справедлива!.. Разумеется, я должен тебе помочь!.. Божусь скипетром Прозерпины!.. Да разве может служитель великих богов не помогать такому делу, которому они, очевидно, покровительствуют!

– Ты должен спрятать здесь двух храбрых и верных воинов завтра ночью…

– Здесь?.. в храме?.. осквернить место, посвященное божественному Геркулесу?.. А ну как гладиаторы откроют твоих двух воинов да примут меня за римского лазутчика? Уж тогда не миновать мне распятия! – сказал жрец, отступая на два шага.

– Но каким же способом поможешь ты мне отомстить, как ты сейчас мне обещал? – спросила Эвтибидэ.

– Ведь я… не могу дозволить, чтобы эту девушку… чтобы Мирдзу… убили… Это несовместимо со званием жреца!.. Ну, еще куда ни шло… схватить ее… и отдать в твои руки…

Зеленые и светящиеся фосфорическим блеском глаза Эвтибидэ вспыхнули мрачным огнем, и невыразимая улыбка искривила ее губы.

– Да, да! – закричала она. – Схватить ее… отдать мне… потому что я… я сама хочу убить ее, если Спартак не отдаст себя в мою власть ради ее спасения…

– Что ты с ней сделаешь… я не должен… не хочу знать… я хочу только знать, что не помогаю кровавому замыслу… что не содействую убийству… – лицемерно возразил потиций.

– Правда, – отвечала Эвтибидэ, – совершенная правда. Итак, завтра ночью здесь, в храме… – немного помолчав, прибавила она, снимая с безымянного пальца золотое кольцо с большим ярко сверкавшим топазом и подавая его жрецу.

– Не здесь, не в храме, – возразил потиций, поспешно выхватив у нее кольцо. – Я покажу твоим верным воинам местечко, где они должны притаиться… неподалеку отсюда… в дубовой рощице… на краю дороги… лучше не придумать!

– А ну как она оттуда убежит?

– Да ведь я же сказал тебе, что рощу эту словно нарочно насадили для приманки глупых пташек…

– Хорошо… пусть будет по‑твоему… и да успокоится твоя совестливость честного жреца, – сказала с легкой иронией молодая девушка. Затем она прибавила: – Кстати, а ну как…

– Что такое?.. – спросил Ай Стендидий.

– Ну как в течение нынешнего дня проснутся в тебе сомнения и начнут тревожить твою душу, волновать твою честную жреческую совесть? Ну как тобой овладеют страх близости гладиаторов и боязнь быть распятым и внушат тебе дать тягу в Тэмэзу? Э?..

Медленно произнося эти слова, Эвтибидэ впилась своими глазами в глаза жреца, словно желая пронизать его душу насквозь.

– Что ты говоришь?.. – сказал Айя Стендидий, смело выдержав эти испытующие взоры и придав своему голосу выражение оскорбленного достоинства. – Что за мысли приходят тебе в голову?..

– Превосходнейшая мысль, славный и благочестивый служитель богов.

– Да какая же именно?

– Вот что: ты пойдешь со мной, не повидавшись со своими двумя товарищами‑жрецами, и спрячешь в безопасном месте эти маленькие дары, что я принесла для твоего бога. А потом ты спустишься со мной в лагерь и сядешь со мной за стол… я угощу тебя на славу… Я хочу чествовать тебя не только как почтенного жреца Геркулеса Оливарийского, но также как неподкупного и безупречного человека и добродетельного гражданина!

– Великие боги!.. – воскликнул жрец с притворным негодованием. – Итак, ты мне не доверяешь?

– Не тебе не доверяю я… а сомнениям твоей честнейшей совести.

– Не знаю, должен ли я…

– Идти со мной?.. Да ведь тебе надобно помочь мне отнести сюда, на гору, условленные пятнадцать талантов… быть может, я ранее сказала десять?

– Пятнадцать, ты сказала: пятнадцать, – уверял с большой живостью потиций.

– Во всяком случае, если я даже сказала десять, – это была ошибка… я приношу богу пятнадцать талантов за свою месть! Иди же со мной, неподкупный Айя Стендидий. Ты останешься доволен сделкой.

Жрец должен был спрятать в укромное место шлем, меч и кольцо Эвтибидэ и отправиться с ней в римский лагерь.

Марк Красс был слишком уверен в гречанке и дозволил ей свободно уходить из лагеря и возвращаться одной или в сопровождении других людей, по ее желанию.

Здесь Эвтибидэ угостила великолепнейшим обедом потиция, который утопил в восьми или десяти чашах превосходного вина печаль, причиненную ему недоверием куртизанки.

Последняя между тем позвала своего верного Зенократа и, поговорив с ним вполголоса, отпустила его.

Темной ночью Эвтибидэ, надев на голову стальной шлем и перекинув через правое плечо перевязь, на которой висел красивый небольшой меч, вышла из лагеря вместе со жрецом, который шел нетвердым шагом благодаря неумеренным возлияниям вина.

На небольшом расстоянии за ними следовали два каппадокийских невольника богатырского роста, вооруженные с головы до ног и принадлежавшие Марку Лицинию Крассу.

Пока они направляются к храму Геркулеса Оливарийского, мы войдем на минуту в Тэмэзу, где уже три дня стоит многочисленная флотилия Спартака, готовая к отплытию, в ожидании темной ночи, чтобы перевезти пятнадцать тысяч гладиаторов, так как больше этого числа их не могло поместиться в тысяче барок, собранных всякими способами.

Как только зашло бледное солнце, которое в продолжение целого дня скрывалось за серыми и черными тучами, заволакивавшими небесную лазурь, Спартак, предугадывая, что эта ночь будет желанной беспросветной ночью, приказал трем легионам, которые расположились лагерем на морском берегу, потихоньку снять палатки и сесть на лодки, стоявшие рядами в гавани. Спартак приказал Гранику отправиться с этой флотилией, дав ему необходимые инструкции. Едва наступил вечер, Спартак велел поднять паруса на парусных судах, опустить весла в воду на тех судах, у которых не было парусов, и отплыть от берега.

Гладиаторская флотилия, выйдя в открытое море среди глубочайшей тишины, удалилась из Тэмэзы.

Но тот же самый ветер, сирокко, который сгустил облака, неистово дул с берегов Африки и, несмотря на богатырские усилия гладиаторов, мешал им плыть в Сицилию и относил их к берегу Брутии.

Тем не менее, продолжая усердно работать веслами, гладиаторы подвигались вперед, но после полуночи море разыгралось сильнее, и ветер разбушевался до того, что слабой флотилии стала угрожать серьезная опасность. По совету тэмэзинских моряков и рыбаков, которые правили на многих судах, и по совету тех гладиаторов, которые хорошо были знакомы с морем, Граник подошел к берегу и велел высадить пятнадцать тысяч мятежников на пустынном берегу близ Никотеры. Намереваясь немедленно отвести их в соседние горы, он отправил обратно к Спартаку на легком челноке центуриона с восемью или десятью солдатами, чтобы оповестить его о случившемся.

Между тем оба каппадокийца, придя в храм Геркулеса Оливарийского вместе с Эвтибидэ и жрецом, притаились с полуночи в дубовой рощице, находившейся возле дороги, которая вела из города к храму. Немного повыше этой рощицы стоял небольшой палаццо, в котором помещался аванпост гладиаторов. Невзирая на все предосторожности последних, до слуха каппадокийцев доносились по временам порывы ветра, который дул немилосердно, шум шагов и говор голосов.

– Вот что, Эрцидан: мудреная штука взять эту молодую амазонку живой, – сказал чуть слышным голосом один невольник другому на своем родном наречии.

– Мы постараемся, Аскубари, – отвечал Эрцидан, – если только это будет возможно…

– Вот я то же самое говорю… коли это будет возможно.

– Потому что, говоря откровенно, коли она вздумает сопротивляться либо мечом, либо кинжалом, я с ней живо покончу. Ведь коли нам слышны отсюда перешептывания гладиаторов, тем явственнее они‑то услышат крики девчонки.

– Да, уж услышат непременно и нагрянут так, что мы и моргнуть не успеем; тогда нас ничто не спасет, ведь до гладиаторского аванпоста рукой подать, а до нашего лагеря добрых две мили будет.

– Клянусь Юпитером, ты говоришь дело!.. тут поневоле задумаешься.

– Да я уже с час времени думаю, как тут быть.

И оба каппадокийца замолчали, погрузившись в тяжелое раздумье.

Вдруг среди шелеста листвы, производимого ветром, им очень явственно послышался шум шагов в кустах, неподалеку от них в маленькой роще, где они притаились.

– Кто там? – спросил полусдавленным голосом Аскубари, обнажая меч.

– Кто там? – повторил Эрцидан, подражая своему товарищу.

– Молчать… – произнес женский голос. – Это я… Эвтибидэ… я тут прохаживаюсь… А вам нечего заниматься тем, что у вас делается за спиной, – не проглядите того, что у вас под носом.

Все это она проговорила вполголоса, подойдя к каппадокийцам, затем углубилась в чащу, и скоро кругом наступило полное затишье, прерываемое только завыванием ветра.

Аскубари и Эрцидан опять замолчали. Наконец, спустя некоторое время, первый обратился ко второму шепотом:

– Эрцидан!

– Э?

– Знаешь, что я думаю?

– Что это дело мудренее, чем казалось сначала?..

– И об этом я тоже подумал, но теперь я пораскинул умом, как нам выйти из беды с честью, чтобы не заплатить своей шкурой.

– Что дело, то дело! А придумал ты, как это сделать?

– Кажись, придумал.

– Послушаем.

– Когда эта маленькая амазонка подойдет к нам близко, и ты и я тихонько возьмемся за лук да в двенадцати – пятнадцати шагах спустим в нее две славных стрелы – одну в шею, а другую – в сердце… Пусть‑ка тогда покричит! Что скажешь об этом?

– Молодец ты, Аскубари!.. Недурно придумано.

– А той, другой, скажем, что она пыталась сопротивляться.

– Превосходно!

– Идет, что ли?

– Идет!

– Ты уверен, Эрцидан, что в двенадцати шагах попадешь ей прямо в сердце?

– Не промахнусь! А ты сможешь всадить ей жало в шею?

– Сам увидишь.

И оба каппадокийца приготовили каждый свой лук, неподвижно и молча прислушиваясь из своей засады к тому, что происходило на дороге.

Между тем Эвтибидэ бродила, пылая яростью, по окрестностям в нетерпеливом ожидании рассвета, когда Мирдза, по ее соображениям, должна была выйти из города, чтобы отправиться в храм. Куртизанке часы казались вечностью. Пройдя раз пять или шесть далеко за дубовую рощицу, очень близко к гладиаторскому аванпосту, и вернувшись той же дорогой раз пять‑шесть назад, она заметила, что сильный юго‑восточный ветер, бушевавший всю ночь, понемногу затих. На горизонте облака, окутывавшие близлежащие вершины Апеннинских гор, приняли легкую бледно‑золотистую окраску. Она испустила глубокий вздох, глядя на первые проблески утренней зари.

Тогда она вторично вышла на дорогу, которая вела в небольшой палаццо, и осторожно пошла вперед по направлению к аванпосту. Не успела она сделать и двухсот шагов, как глухой, но грозный голос остановил ее словами:

– Кто там?

То был ночной караул гладиаторов, выходивший из аванпоста на заре – как это полагается в правильно организованном войске – осмотреть окрестности.

Эвтибидэ, не отвечая и стараясь делать как можно меньше шумя, быстро побежала назад к лесу.

Караульные, не получая ответа, погнались за ней.

Вскоре и беглянка, и преследовавшие ее гладиаторы приблизились к рощице, на опушке которой притаились, натянув лук, оба каппадокийца.

– Ты слышишь топот шагов, который все приближается? – спросил Аскубари, обращаясь к Эрцидану.

– Слышу.

– Ну так смотри не оплошай.

– Небось не промажу.

Первые лучи занимавшегося утра начали разгонять густой ночной мрак, и оба невольника увидели маленького солдатика, приближавшегося в их сторону, хотя и не могли ясно различить очертаний его лица.

– Это она, – прошептал чуть слышно Аскубари своему товарищу.

– Да… на ней длинная кольчуга… шлем… и ростом мала, что тут беспременно должен быть женский пол.

– Это она… она!

И оба каппадокийца в одно и то же время натянули лук и спустили две стрелы, которые, свистя, впились – одна в белоснежную шею, а другая, сквозь серебряную кольчугу, в грудь Эвтибидэ.

Едва были спущены стрелы, как раздался продолжительный пронзительный, раздирающий душу крик. Аскубари и Эрцидан тотчас же услышали топот многих шагов, и чей‑то голос громко закричал:

– К оружию!..

Оба каппадокийца побежали стремглав по направлению к римскому лагерю, а декурион и четыре гладиатора, составлявшие дозор, остановились возле тела Эвтибидэ. Сделав несколько шагов, она зашаталась и упала на дорогу посреди огромной лужи крови, которая лилась из ее ран, главным образом из той, что была на шее, так как стрела Аскубари пронзила и разорвала сонную артерию.

Она испускала глубокие стоны и мучительно хрипела, но не могла произнести ни слова.

Гладиаторы наклонились над телом упавшей девушки и, поднимая ее с земли, все пятеро принялись расспрашивать ее, кто она и как ее ранили.

Между тем заря взошла во всем своем блеске; гладиаторы понесли Эвтибидэ и прислонили ее спиной к стволу высокого придорожного дуба, сняли шлем с ее головы и, увидев рыжие пышные волосы, рассыпавшиеся по плечам умирающей, закричали в один голос:

– Женщина!

Наклонившись к ее бледному лицу, на которое смерть уже наложила свою печать, они тотчас же узнали ее и все разом назвали ее по имени:

– Эвтибидэ!..

В эту минуту подошла рота гладиаторов, и все они тесно окружили тело раненой.

– Коли она ранена, значит, кто‑то стрелял в нее, – молвил центурион, командовавший этими солдатами. – Пусть пятьдесят из вас, не жалея своих ног, отправятся вдогонку за убийцами ее, которые не могли уйти далеко.

Пятьдесят гладиаторов побежали в ту сторону, где стоял храм Геркулеса Оливарийского.

Другие, собравшись вокруг умирающей, хранили угрюмое и глубокое молчание, глядя на предсмертные муки этой злодейки, которая причинила им столько бедствий. Кольчуга Эвтибидэ побагровела от крови, которая продолжала литься ручьями из ее шеи. Лицо куртизанки подернулось синеватой бледностью, глаза почти потухли. Она беспокойно металась, опуская голову то на одно, то на другое плечо, испускала яростные стоны, поднимала руки, словно желая схватить ими себя за шею, а затем они падали, бессильно свешиваясь вниз. Рот ее судорожно открывался, словно она желала заговорить.

– Эвтибидэ!.. проклятая предательница! – воскликнул центурион после некоторого молчания печальным, суровым голосом. – Что ты здесь делала?.. в такой неурочный час?.. кто тебя ранил? Я ничего не понимаю… но предугадываю какой‑нибудь новый злодейский замысел с твоей стороны… Но измена обратила против тебя твои же козни, и ты сделалась жертвой собственного преступления.

Из поблекших уст Эвтибидэ вырвался мучительный стон, и она сделала жест руками, как бы отстраняя от себя гладиаторов.

– Нет! – закричал центурион, гневно простирая над ней правую руку. – Ты предательски допустила избиение сорока тысяч наших братьев… Напоминая тебе о твоих злодействах, делая твои предсмертные минуты более тяжелыми, мы хотим умиротворить их неотомщенные тени!

Эвтибидэ опустила голову на грудь, и, если бы не частое, прерывистое дыхание ее, можно было бы подумать, что она умерла.

В это время пятьдесят гладиаторов, ушедших и погоню за каппадокийцами, вернулись, страшно запыхавшиеся, таща за собой Эрцидана, которого они ранили стрелой в бедро. Он упал и был ими схвачен, а Аскубари посчастливилось убежать.

Каппадокиец рассказал все, что ему было известно, и гладиаторы поняли, как произошло дело.

– Что там такое случилось? – спросил в эту минуту женский голос.

Это была Мирдза. Одетая, по обыкновению, в свои воинские доспехи, она шла в сопровождении Цетуль в храм Геркулеса.

– Стрелы, что приготовляла для тебя эта гнусная Эвтибидэ и что должны были поразить тебя в эту минуту, благодаря милостивому покровительству какого‑нибудь бога, быть может, божественного Геркулеса, поразили ее самое на смерть, – отвечал центурион, пропустив Мирдзу в круг, образованный гладиаторами.

Услыхав голос Мирдзы, Эвтибидэ приподняла голову и, увидев сестру Спартака, устремила на нее расширенные зрачки, сверкнувшие ненавистью и бессильной злобой. Губы куртизанки искривились, словно она желала что‑то сказать; она вытянула свои руки, растопырив пальцы, словно желая схватить Мирдзу, и, сделав последнее усилие, метнулась вперед. Затем, испустив последний стон, она закрыла веки и упала на землю мертвая, ударившись головой о ствол дерева.

– На этот раз оправдалась старая поговорка: кто другому роет яму, сам в нее попадает! – воскликнул центурион.

Попросив Мирдзу и других следовать за собой, он в молчании удалился от трупа этой ненавистной преступницы.

Страница 22 из 25«‹212223 ›»

Предыдущая Следующая