Глава XLVII. СНОВА В ПЛЕНУ
Мы направились к Пуенте‑Насиональ. На полдороге жил приятель Рауля, на которого, по его словам, можно было рассчитывать, как на него самого. Ранчо этого человека расположено в уединенном месте, невдалеке от дороги, ведущей в монастырь Сан‑Мартина.
‑ Там поужинаем и переночуем, ‑ говорил француз. ‑ Надоело уже валяться в лесу на мокрой траве…
Мы достигли ранчо около полуночи, но ни сам Хозе Антонио, ни его семья, состоявшая из жены и дочери, еще не спали. Они сидели за столом при свете толстой восковой свечи.
Сначала хозяин очень неласково встретил пятерых оборванцев, но, узнав Рауля, превратился в любезнейшего человека.
Хозе Антонио был уже старик, седой и худощавый, с проницательными глазами, в кожаной куртке и брюках. Он сразу понял, кто мы такие.
Но, несмотря на радушный прием, Рауль был чем‑то обеспокоен; я заметил, как внимательно осматривал он единственную комнату ранчо.
‑ No han cenado, caballеros? (Вы не ужинали, сеньоры?) ‑ спросил Хозе Антонио, оглядывая нас.
‑ Ni comido, ni almorzado (не завтракали и не обедали), ‑ сказал Рауль.
‑ Carambo! Рафаэла! Хесусита! ‑ воскликнул хозяин, делая один из тех знаков, которые у мексиканцев заменяют целую речь.
Эффект этого знака был просто волшебный. Хесусита, восемнадцатилетняя дочь хозяина, побежала к очагу, а Рафаэла, жена его, схватила связку хвороста и бросила в очаг. Раздуваемый пальмовою ветвью, огонь весело затрещал, вода начала закипать, мясо поджаривалось, черные бобы весело плясали в горшке, пенился шоколад, и мы уже предвкушали вкусный ужин.
Между тем Рауль все что‑то поеживался и косился.
В темном углу хижины сидел маленький, худенький человечек в одежде католического монаха. Я знал, что Рауль терпеть не может мексиканских монахов, и потому приписывал его смущение присутствию одного из них и не ошибся.
‑ Откуда он? ‑ тихо осведомился Рауль у хозяина.
‑ Это священник из Сан‑Мартина.
‑ Новый, должно быть?…
‑ Hombre de bien! (Хороший человек!) ‑ сказал Хозе Антонио, утвердительно кивнув головой.
Рауль замолчал.
Я стал наблюдать за этим hombre de bien и вскоре заметил, что он явился сюда вовсе не с целью поучения и спасения душ, но единственно ради черных глазок прелестной Хесуситы.
Было что‑то плотоядное в его улыбке, когда он следил за движениями молодой девушки, но взгляд его сделался положительно страшен, когда ирландец Чэйн с галантностью принялся вертеться вокруг Хесуситы, оказывая ей разные мелкие услуги.
‑ Откуда явился padre? ‑ шепотом спросил Рауль Хозе Антонио, сообразив что‑то.
‑ Сегодня утром был в ringonada.
‑ В ringonada? ‑ повторил Рауль, привскакивая со своего места.
‑ Да. Они направились к мосту. Эта шайка имела стычку с вашими и потеряла несколько человек.
‑ И он утром был в ringonada? Ого! В таком случае нам надо быть настороже, ‑ бормотал француз как бы про себя.
‑ Пойдете от нас, держитесь стороной, авось, не встретитесь. Ваши уже дошли до Эль‑Плана и готовятся атаковать Cerro Gordo; там сам Санта‑Анна во главе двадцати тысяч человек…
Во время этой беседы монах беспокойно ерзал на стуле.
Вдруг он встал, пробормотав «buenas noches» и направился к выходу. В то же мгновение Линкольн, исподтишка наблюдавший за ним, вскочил и загородил дверь.
‑ Не угодно ли вам остаться? ‑ спокойно, но решительно сказал он.
‑ Que cosa? (В чем дело?) ‑ с видимой тревогой спросил священник.
‑ Вы не выйдете отсюда, пока мы здесь… Рауль, попроси у своего приятеля хорошей веревки, слышишь?
Падре лишь молча взглянул на хозяина не то с упреком, не то с угрозою. Бедный мексиканец растерялся. С одной стороны, он не хотел оскорбить священника, а с другой, боялся противоречить охотнику.
‑ Боб Линкольн никогда не нарушает обычаев гостеприимства, ‑ снова заговорил охотник. ‑ Но это случай исключительный. Глаза этого попа мне что‑то не нравятся.
Рауль старался убедить охотника, что это мирный священник из соседнего села и друг Хозе Антонино. Боб все еще стоял в дверях в нерешительности. Только заметив, что я отношусь совершенно безучастно к происходившему в эту минуту вокруг меня (я задумался о чем‑то), Линкольн выпустил священника.
‑ Смотри, Рауль, как бы худа не было! ‑ проговорил он, снова садясь на свое место. ‑ Советую не оставаться здесь ночевать. Как вы думаете, капитан?
‑ В чем дело, сержант?
‑ Да вот Рауль заставил меня выпустить этого монаха, а я уверен, что он натравит на нас своих. По‑моему, надо скорее убраться отсюда.
Мы поужинали, выпили по чашке шоколада и уже хотели было проститься с нашими добрыми хозяевами, когда Хозе Антонио предложил нам выкурить по сигаре.
Это был большой соблазн, так как мы давно не курили.
Но не успели мы усесться вокруг огня и закурить наши puros, как Хесусита, выходившая за дверь, вбежала с криком:
‑ Papa, papa, hay gente fuera! (Папа, на дворе люди!) Действительно, за сквозными стенами хижины обрисовывались чьи‑то фигуры.
Линкольн схватил ружье и подбежал к двери, крича:
‑ Говорил я вам, что быть беде!
Не давая себе труда отворить дверь, он всей своей тяжестью налег на легкую бамбуковую стену, которая с треском проломилась.
Мы хотели последовать за ним, когда вся хижина рухнула, засыпая нас досками, пальмовыми листьями и тростником… Мы слышали выстрел Линкольна, стон умирающего, залп из пистолетов и ружей, какие‑то выкрики… Затем нас вытащили из‑под развалин ранчо, поволокли в лес, привязали к деревьям и принялись осыпать пинками ног и ударами кулаков. Нас окружала толпа озверевших людей. Они кричали и дико хохотали, издеваясь над нашей беспомощностью. Среди них был и знакомый нам падре. Не подлежало никакому сомнению, что это он натравил на нас эту дикую шайку. Негодяй внимательно рассматривал каждого из нас; очевидно, он искал Линкольна, но охотника не было: он исчез к великому разочарованию падре.
