Глава XLVIII. ПАДРЕ ХАРАУТА
Из разговора разбойников можно было заключить, что мы попали в руки jarochos, шайки знаменитого бандита‑священника Харауты.
‑ Черт возьми! ‑ стонал Рауль. ‑ Зачем я помешал Линкольну удержать этого монаха? Теперь не миновать нам петли. Должно быть, еще нет самого ‑ только ждут его…
В это время послышался топот скачущей лошади. Вскоре показался мчавшийся во всю прыть всадник, направлявшийся прямо к нам.
‑ Вот и сам Хараута! ‑ шепнул Рауль. ‑ Если он меня узнает… Впрочем, не все ли равно теперь! Повесят нас всех, хуже ничего не будет…
‑ Где янки? ‑ крикнул подъехавший, соскакивая на землю.
‑ Вот они, капитан! ‑ ответил один из харочо, отвратительный старик в красном мундире, по‑видимому, помощник начальника шайки.
‑ Сколько их?
‑ Четверо, капитан!
‑ Хорошо. А чего вы тут ждете?
‑ Приказа повесить их или расстрелять.
‑ Расстрелять, расстрелять. Carambo! Некогда нам заниматься петлями…
‑ Тут прекрасные деревья, капитан! ‑ заметил другой, обводя вокруг рукой.
Очевидно, ему очень хотелось насладиться зрелищем повешения.
‑ Madre de Dios! Я говорю, что нам некогда забавляться… Санчо! Габриэль! Карлос! Прошибите скорее черепа этим тупоголовым!…
Трое названных сошли с седел, взяли винтовки, осмотрели их и выступили вперед.
‑ Отлично! ‑ философствовал вслух Рауль. ‑ Хуже смерти ничего не будет. Давай‑ка потолкую на прощание с достопочтенным padre. Я скажу ему такое словечко, от которого он проворочается всю ночь без сна. Эй, padre! ‑ крикнул он с иронией. ‑ Нашли вы, наконец, прекрасную Маргариту?
При слабом свете луны было видно, как Хараута побледнел и пошатнулся, точно получил сильный удар.
‑ Стойте! ‑ обратился он к прицеливавшимся людям. ‑ Ведите этих оборванцев сюда. Огня! Зажгите этот хлам! Vaya! ‑ добавил он, указывая на развалины хижины.
Сухой тростник, доски и листья мгновенно вспыхнули ярким пламенем, освещая красноватым светом всю сцену.
«О! Они хотят поджарить нас!» ‑ подумал я, когда нас отвязали и потащили к костру, перед которым стоял наш судья и палач.
Вокруг нас сгруппировались все харочо. Я никогда не видал ‑ ни раньше, ни после ‑ людей, до такой степени походивших на сумасшедших. Большая часть их состояла из самбо и метисов, но было немало и чистокровных, совершенно черных негров с Антильских островов и острова Кубы. У многих выражение свирепости усиливалось татуировкой, покрывавшей их лица. Среди них были пинтосы: пятнистые люди из лесов Акапулько. Я впервые видел людей из этого племени. Во мне вызывали отвращение их лица, покрытые красными, черными и белыми пятнами…
Одного взгляда на это нелепое сборище было бы достаточно, чтобы понять предстоявшую нам участь. Все глядели на нас с кровожадностью зверей, схвативших добычу; ни в одном взгляде не мелькало и луча сострадания или жалости…
Появление вождя этой шайки не могло изменить нашего убеждения, что мы доживаем последние минуты своей жизни. Его отталкивающая физиономия дышала ненавистью и злобой; тонкие губы подергивались отвратительной улыбкой; маленькие черные глаза отливали металлическим блеском, а кривой, как у попугая, нос с рубцом посередине придавал ему еще более мрачный вид…
На нем была пурпурного цвета manga, покрывавшая его с головы до пят; ноги были обуты в грубые сапоги из красной кожи, на которых бряцали громадные серебряные шпоры, а на голове красовалась большая черная шляпа‑сомбреро с золотыми галунами. У него не было ни бороды, ни усов; длинные волосы ниспадали на бархатный воротник его манги…
Таков был падре Хараута.
Перед ним лежал связанный Рауль; оба молча измеряли друг друга взглядами. Все лицо достопочтенного padre подергивалось точно под влиянием электрического тока, а пальцы судорожно шевелились.
И все же Рауль сумел потрясти железные нервы этого человека, казавшегося недоступным никаким влияниям и воздействиям. На губах француза играла торжествующая усмешка.
Мы ожидали, что первым словом отца Харауты будет приказ швырнуть нас в огонь. Но, к счастью, он думал не об этом.
‑ A, monsieur! ‑ воскликнул он, подходя к Раулю. ‑ Я так и знал, что мы когда‑нибудь встретимся еще раз. Я даже мечтал об этом… Ха‑ха‑ха! И мечта эта была удивительно приятная, но действительность оказывается еще более приятной. Ха‑ха‑ха!… Не правда ли? А? Разве вы не находите? ‑ продолжал он, хлеща нашего товарища бичом по лицу. ‑ Разве вы не находите?!
‑ А о встрече с Маргаритой вы тоже мечтали? ‑ спросил Рауль с резким хохотом, казавшимся положительно неуместным при данных условиях.
Трудно описать, что сделалось в это мгновение с Хараутой. Его желтое лицо почернело, губы побелели, глаза засверкали. Стиснув зубы, он с криком бешенства ткнул Рауля в лицо носком сапога. На ушибленном месте показалась кровь…
Эта выходка была так груба и мерзка, что я вышел из себя, глядя на нее. С силою отчаяния я порвал связывавшие меня узы, отчего у меня образовались глубокие рубцы на руках, одним прыжком очутился возле чудовищного падре и схватил его за горло.
Он отскочил назад, и я, не будучи в состоянии удержаться на опутанных веревкою ногах, упал перед ним как пласт.
‑ Это что еще за птица? ‑ воскликнул он. ‑ Ба! Да это, кажется, офицер?… Да будет вам кланяться мне в землю!… Дайте мне разглядеть вас получше… Да, это капитан!… А там, кажется, лейтенант? Верно!… Ну, сеньоры, вы в таких чинах, что неудобно убивать вас, как собак, и оставлять на добычу волкам… Нет, нет! Этого мы не сделаем… Ха‑ха‑ха! Мы понимаем тонкое обращение… А это кто такой? ‑ продолжал он, обернувшись к Чэйну. ‑ Soldado raso‑lrlandes, carajo! (Простой солдат, ирландец!) Кто заставил тебя сражаться против твоей собственной религии, а? Подлый предатель!
И он нанес Чэйну несколько сильных ударов ногами в грудь.
‑ Благодарю вашу честь за расположение и милость! ‑ зарычал Чэйн. ‑ Вы очень добры!!
‑ Эй, Лопес, сюда! ‑ крикнул разбойник.
«Сейчас нас, конечно, расстреляют», ‑ мелькнуло в моем мозгу.
‑ Эй, Лопес, Лопес! ‑ продолжал Хараута.
‑ Аса, аса (здесь)! ‑ ответил чей‑то голос.
Из толпы выступил вперед один из харочо, размахивая на ходу длинными складками своей красной manga.
‑ Лопес, эти сеньоры, насколько я вижу, джентльмены высшего ранга, и потому мы обязаны поступать с ними сообразно их положению, ‑ сказал Хараута.
‑ Да, капитан! ‑ хладнокровно ответил Лопес.
‑ Нужно отвести им место на краю пропасти, Лопес! Ты знаешь, что это значит?
‑ Да, капитан, ‑ проговорил снова Лопес, шевеля одними губами.
‑ Отведи их в шесть часов утра в Орлиное Гнездо. В шесть часов утра!
‑ Да, капитан!
‑ Если ускользнет хоть один, то… Тебе известно, что тогда будет с тобою?
‑ Да, капитан!
‑ Тогда его место в балете займешь ты… В балете! Ха‑ха‑ха! Понимаешь это, Лопес? А?
‑ Да, капитан!
‑ То‑то. Молодец, Лопес! Умник, Лопес! Люблю тебя за сообразительность… Пока, покойной ночи, Лопес!…
Хараута хлестнул Рауля еще несколько раз по окровавленному лицу, вскочил на своего мустанга и с быстротой вихря скрылся из глаз…
Очевидно, Лопес вовсе не имел желания заместить кого‑нибудь из нас в таинственном «балете», который нам предстояло изобразить в каком‑то Орлином Гнезде. Это было заметно по его обращению с нами.
Тщательно осмотрев ремни, которыми мы были связаны, он потащил нас в лесную чащу. Там он положил каждого поодиночке между четырьмя деревьями, составлявшими параллелограмм. Вытянув наши руки и ноги, он крепко привязал их к деревьям. В этом виде мы напоминали растянутые для просушки шкуры. Пошевельнуться было немыслимо. Вдобавок к каждому из нас приставили по часовому. В таком положении мы и провели всю ночь.
