Спартак - Приключения, страница-

VIII. Последствия смерти Суллы

Известие о смерти экс‑диктатора облетело Италию с быстротой молнии, и легче вообразить, чем описать, какое потрясение оно произвело повсюду, а в особенности в Риме. В первую минуту все онемели от изумления; потом начались толки, расспросы, комментарии. Все хотели знать, как, когда именно, при каких обстоятельствах постигла Суллу внезапная смерть. Олигархическая партия, патриции, люди богатые оплакивали смерть великого человека как общественное несчастье, как невосполнимую потерю и громко требовали, чтобы герой был погребен с императорскими почестями и чтобы в память его были воздвигнуты статуи и храмы, как в память спасителя республики и полубога.

Им вторили вопли десяти тысяч рабов, освобожденных в Риме Суллой. Эти десять тысяч образовали после торжества партии Суллы особую трибу, названную в честь Суллы корнелиями, которым он роздал часть имущества жертв проскрипции. Эти люди, всем обязанные Сулле, оплакивали его смерть не только из признательности к нему, но также из боязни, что после его смерти у них отнимут то, что они получили от его щедрот.

Кроме того, в Италии, в марианских городах (то есть тех, которые держали сторону Мария) было расположено, после того как жители этих городов были вырезаны, сто двадцать тысяч легионеров, сделавших с Суллой его походы против Митридата и против Мария во время междоусобной войны и получивших в награду имущество побежденных. Ветераны эти боготворили Суллу как великого полководца и своего благодетеля и готовы были стеной стоять за все порядки, введенные покойным диктатором.

Но сожалениям этой сильной партии противостояло ликование ста тысяч жертв жестокости Суллы, имена которых были занесены в списки проскрипции, и всех многочисленных и могущественных остатков партии Мария, которые вслух проклинали убийцу своих родных и друзей, разорителя стольких семейств, и жаждали мести и волновались в ожидании наступления нового порядка. К ним присоединились плебеи, у которых Сулла отнял многие права и привилегии и которые стремились возвратить себе утраченное. Ввиду всего этого немудрено, что известие о смерти Суллы вызвало в Риме такое смятение и брожение умов, каких давно уже не бывало в этом городе.

На форуме, в базиликах, под портиками храмов, на улицах, в лавках, на рыночных площадях – всюду собирались толпы народа всякого сословия, чтобы обменяться новостями, и все громко кричали, оплакивая общественное несчастье, или еще громче – благодаря богов, избавивших наконец республику от поработившего ее тирана. И всюду слышались споры, взаимные попреки, в которых неудержимо прорывались страсти: ненависть, жажда мести, страх, ожидание и надежда.

Возбуждение умов становилось тем опаснее, что консулы принадлежали к различным партиям и вели между собой тайную борьбу. При таких условиях, когда страсти разгорелись, когда борцы уже стояли наготове и каждая сторона имела своего намеченного вождя, не уступавшего в храбрости и влиянии вождю противной стороны, междоусобная война представлялась неизбежной и близкой.

Добрые и авторитетные граждане, сенаторы и консулары пытались успокоить умы обещаниями реформ, новых законов, возвращения плебеям их старинных привилегий, но усилия их приносили мало плодов ввиду необычайного возбуждения народных страстей.

Многие из сенаторов и граждан, а также и вольноотпущенники трибы корнелиев отпустили бороды в знак траура и облеклись в темные тоги; многие женщины, также в трауре, с распущенными волосами, бегали из храма в храм, моля богов о защите, словно смерть Суллы подвергла Рим величайшей опасности. Все это вызывало насмешки его врагов, которые разгуливали по форуму и по городским улицам, свободно болтая и смеясь.

На людных местах, где вывешивались на мраморных досках или на альбумах новоизданные законы и указы, была вывешена в продолжение трех суток после смерти Суллы дощечка с такой эпиграммой: «Счастливый диктатор Сулла считал себя властелином мира; но боги покарали гордеца, и тот, кто мечтал видеть Рим у своих ног, был отдан на съедение вшам». В иных местах было начертано: «Долой исключительные законы!», то есть те законы, именем которых Сулла прикрывал свой беззаветный деспотизм; или «Мы требуем неприкосновенности трибунов», которую Сулла самовольно отменил; или «Слава Каю Марию!». Все это ясно показывало, в каком возбужденном состоянии находились умы.

Консул Марк Эмилий Лепид, который даже при жизни Суллы не скрывал своей ненависти к нему, выражал теперь свои чувства еще более явно в уверенности, что партизаны Мария и народ – на его стороне. Другой же консул Лутаций Катулл хотя и принадлежал к олигархической партии, но, как человек выдающегося ума и честного характера, давал понять, никому не бросая вызовов, что он будет подчиняться сенату и законам.

Катилина не преминул воспользоваться волнением умов и старался раздуть его еще сильнее. Хотя он и поддерживал добрые отношения с Суллой, но все его надежды, страсти и долги побуждали желать переворота, так как ему нечего было терять, и он мог только выиграть. Поэтому как сам он, так и его молодые друзья сильно агитировали среди недовольных, стараясь раздуть еще более и без того достаточно сильную ненависть к олигархии.

Одни только Кней Помпей и Марк Красс, пользуясь своей огромной популярностью, употребляли все усилия для примирения врагов и призывали граждан к уважению законов ради предохранения отечества и республики от страшных опасностей, которые могла навлечь на них новая междоусобная война.

Среди всей этой сумятицы сенат сошелся в курии Гостилии, чтобы обсудить вопрос, какие почести следует воздать праху победителя Митридата.

Курия Гостилия, построенная царем Туллием Гостилием за пятьсот шестьдесят лет до событий, о которых идет речь, стояла у подошвы Палатинского холма и служила обычным местом собраний сената. Здание это считалось священным наравне с храмом, хотя и не было им в собственном смысле. Оно состояло из большой квадратной залы, окруженной колоннадой, поддерживавшей галерею, куда впускалась публика. Внизу, на трех мраморных ступенях, расположенных полукругом и покрытых подушками и мехами, находились места сенаторов. Перед ними, у мраморного стола, стояли два пышных курульных стула для консулов, а в центре верхней ступени находилось особое место для председателей сената. Напротив консульского стола, в глубине амфитеатра, стояли скамьи для плебейских трибунов, которые только в последние сто лет получили право заседать в самой курии; в прежние же времена они сидели снаружи под портиком, у двери в курию, где и знакомились с декретами сената.

В тот день, когда предстояло обсуждение сенатом вопроса о почестях, которые надлежало воздать праху Суллы, галерея курии была полна народа, равно как и портик, и прилегающие комиции, где собралось до пяти тысяч корнелиев с отпущенными бородами и в траурных одеждах. Они оглашали воздух восхвалениями Суллы, тогда как семь или восемь тысяч других граждан, большей частью капоцензов, ругали и проклинали его. Галерея курии была переполнена, равно как и сенаторские места, на которых замечалось необычайное движение.

Председательствовал в этом заседании Публий Сервилий Вотий Изаврийский, муж совета, который славился своими доброделями и умом. Открыв заседание, он предоставил слово консулу Квинту Лутацию Катуллу. Тот в коротких словах очертил славные подвиги Суллы: взятие в плен Югурты в Африке, победу над Архелаем в Херонее, поражение Митридата, прогнанного в Азию, покорение Афин и прекращение опасной междоусобной войны, и заключил предложением оказать его праху почести, достойные его и римского народа, которого он был вождем и полководцем. Он предложил, чтобы бренные останки экс‑диктатора были торжественно перевезены из Кум в Рим и погребены на Марсовом поле.

Короткая речь Катулла вызвала шумное одобрение на всех сенаторских местах и бурный ропот в галерее.

Когда шум унялся, поднялся с места Лепид и сказал:

– Глубоко сожалею, отцы сенаторы, что я не могу согласиться на этот раз с мнением моего славного коллеги Катулла, добродетели и благородство души которого я первый признаю и ценю; но я нахожу, что под внушением своего великодушного сердца, а также и своей заботы об интересах и чести нашего отечества он внес предложение не только неуместное, но вредное и не справедливое. По доброте души он привел все доводы, говорящие в пользу покойного Луция Корнелия Суллы и могущие склонить это высокое собрание к оказанию его праху императорских почестей. Но, исчисляя его доблести, мой коллега умолчал о несчастьях, которые навлек покойный на свое отечество, о смутах и междоусобицах, раздиравших в его правление Рим, и, говорю без обиняков, о преступлениях, которыми он запятнал свое имя, – преступлениях, из которых довольно было бы одного, чтобы затмить память об этих доблестях.

На этот раз громкий ропот поднялся с сенаторских мест, галереи же огласились шумными рукоплесканиями. Но Вотий Изаврийский подал знак трубачам, и они трубными звуками заглушили голос народа.

– Говорю прямо, – продолжал Лепид, – недобрую память оставил по себе Риму Сулла. Имя его напоминает нам не только о его преступлениях и пороках, но и о том, как попирались законы, влачилось в грязи звание консулов, возводилась в единый закон воля деспота; напоминает о гнусных проскрипциях, погубивших тысячи невинных жертв, о разорении, грабежах, насилиях всякого рода, совершавшихся по его приказанию, ко вреду и позору нашего отечества. И такому человеку, имя которого напоминает каждому из граждан о каком‑нибудь личном его несчастье, вы хотите устроить царские похороны?! Как? Луция Суллу, задушившего республику, похоронить на Марсовом поле, где высится могильный холм Публия Валерия Публиколы, одного из ее основателей?! Как? На этом поле, где, в силу особых декретов сената, хоронились останки только славнейших и добродетельнейших из граждан, мы предадим земле прах того, кто умертвил или услал в изгнание благороднейших из людей нашего времени?! Мы воздадим пороку ту честь, которой отцы наши награждали только добродетель?! И ради чего мы совершим такой низкий поступок, противный нашему достоинству и нашей совести? Не из страха ли перед теми двадцатью семью легионами, которые сражались за Суллу и всегда готовы были по первому его приказу опустошать самые цветущие области Италии, где он все более свирепствовал? Или из страха перед десятью тысячами презренных рабов, которым он, по собственной прихоти и вопреки всем нашим законам и обычаям, даровал свободу и почетное звание римского гражданина? Положим, что при жизни его ни народ, ни сенат не осмеливались требовать соблюдения законов, – так унизились души под роковым влиянием страха, который он внушал. Но, ради всех богов, что же теперь‑то вынуждает вас, отцы сенаторы, признавать нечестивца за праведника, прославлять величие души самого коварного из людей и отдавать почести, подобающие только самым великим и добродетельным из граждан, худшему из сынов Рима? О, не доводите меня до отчаяния в судьбах нашего отечества; дайте мне верить, что в вашем высоком собрании еще сохраняются совесть, достоинство и мужество и что в нем преобладает не низкая трусость, а глубокое сознание своего высокого достоинства! Отвергните, как бесчестное и недостойное, внесенное предложение предать земле на Марсовом поле останки Луция Суллы!

Речь Лепида вызвала громкие рукоплескания не только среди плебеев, но и со стороны многих сенаторов, убежденных его смелыми словами. На все собрание речь эта произвела сильное впечатление, какого не ожидали и не желали сторонники Суллы.

Когда вызванный ею шум утих, тогда поднялся с места Кней Помпей, один из самых молодых и наиболее популярных государственных людей Рима. Речь его, не блиставшая изяществом слога, – он не был одарен красноречием, – но прочувствованная, исходившая от сердца, заключала в себе надгробную похвалу Сулле. Он прославлял его блестящие подвиги и великие предприятия и старался оправдать его дурные поступки и пороки, объясняя их не столько его натурой, сколько окружающими условиями, суровой необходимостью, исключительными обстоятельствами, с которыми ему приходилось иногда бороться, вошедшим в обычай нарушением законов и испорченными нравами римского народа и патрициев.

Искренняя, неприкрашенная речь Помпея произвела громадное впечатление на всех, а в особенности на сенаторов. После него говорили еще некоторые другие ораторы, и, наконец, было приступлено к закрытой баллотировке. В результате получилось: триста двадцать семь голосов за предложение Катулла и девяносто три против него.

Таким образом, победа осталась за сторонниками Суллы, и собрание разошлось среди величайшего волнения, которое от курии Гостилии распространилось на комиции и вызвало бурные манифестации различного характера. Сторонники Суллы рукоплескали Катуллу, Вотию, Помпею, Крассу, тогда как противники его чествовали Лепида, Катилину, Лентула Сура, которые, как всем известно, энергично противились принятию предложения Катулла.

В ту минуту, когда Помпей с Лепидом вышли из курии, продолжая горячо спорить, в возбужденной и шумной толпе чуть не началась свалка, которая могла бы привести к роковым последствиям для республики и вызвать междоусобную войну, исхода которой невозможно было предвидеть. В то время как тысячи голосов шумно прославляли Лепида, другие тысячи, большей частью из трибы корнелиев, рукоплескали Помпею. Взаимные угрозы и брань неизбежно привели бы к кровопролитию, если бы Лепид и Помпей не взялись за руки, проходя сквозь толпу, и не стали громко убеждать своих сторонников успокоиться и мирно разойтись по домам.

Хотя это и предупредило общую свалку, однако не помешало кровопролитным дракам во многих местах: в тавернах и кабаках, в школах, на форуме, в базиликах, под портиками, где обыкновенно теснится народ. Множество людей было убито или изранено в эту ночь, и немало было также попыток поджечь дома сторонников Суллы.

Пока в Риме происходили описанные события, в Кумах совершались другие дела, не менее важные для хода нашего рассказа.

В самый день смерти Суллы, вскоре после того, как весть об этом неожиданном событии взбудоражила всех обитателей виллы, туда прибыл из Капуи какой‑то человек, по наружности и одежде похожий на гладиатора. Он спросил Спартака, по‑видимому имея к нему какое‑то важное дело.

Человек этот, с виду лет сорока, был колоссального роста и богатырского сложения; необычайная сила и ловкость его угадывались с первого взгляда. Лицо его, с грубыми, некрасивыми чертами и очень смуглой кожей с землистым оттенком, было все усыпано прыщами, словно изрытое оспой. Черные маленькие глаза, полные огня и смелости, шапка густых каштановых волос и всклокоченная борода придавали ему еще более грубый и дикий вид.

Однако, несмотря на свою непривлекательную наружность, этот гладиатор с первого же взгляда внушал невольное сочувствие, так как его лицо, фигура, взгляд, каждый жест дышали прямотой, честностью, благородной, хотя и варварской гордостью.

Здание, где помещались гладиаторы, отстояло довольно далеко от виллы, и, пока один из рабов бегал звать Спартака, приезжий прохаживался по аллее между дворцом Суллы и домом гладиаторов, осматривая окружающие богатства и роскошь.

Но не прошло и четверти часа, как раб вернулся, а вслед за ним показался и Спартак, спешивший с распростертыми объятиями навстречу к своему гостю. Со своей стороны, и тот бежал к нему, протягивая руки, и, встретившись, они заключили друг друга в объятия и несколько раз поцеловались. Потом Спартак спросил:

– Что нового, Эномай?

– Новости мои стары, – ответил гладиатор приятным глубоким голосом. – Все мы лежим на боку, ничего не делая, ничего не предпринимая. Пора бы, дорогой мой Спартак, браться за мечи и поднимать знамя восстания!

– Молчи, Эномай! Клянусь богами Германии, ты хочешь погубить наше дело.

– Напротив того, я хочу, чтобы оно увенчалось полнейшим успехом.

– Так не кричи же, необузданный человек! Ведь мы должны быть осторожны, чтобы достигнуть нашей цели.

– Достигнем ли?.. И когда же?.. Вот что мне нужно знать. Я желал бы, чтобы это произошло при моей жизни.

– Надо, чтобы дело созрело.

– Кизил зреет со временем, лежа в соломе; но такой фрукт, как наше восстание, – знаешь ли, как оно созревает?.. С помощью мужества, смелости, риска… Идем без сомнений! Если только дело начнется, ты увидишь, как все пойдет само собой.

– Но послушай… имей же терпение!.. Сколько человек удалось тебе привлечь в эти три месяца к нашему союзу в школе Лентула Батиата?

– Сто тридцать.

– Сто тридцать из десяти тысяч!.. И ты находишь такой плод наших более чем годовых усилий достаточно зрелым или, по крайней мере, окрепшим, чтобы от него можно было ждать какой‑нибудь пользы?

– Когда начнется восстание, ты увидишь, сколько к нему пристанет гладиаторов.

– Но как же они пристанут, не зная ни кто мы, ни какие наши цели, ни какими средствами мы располагаем?.. Ведь чем более доверия успеем мы внушить нашим товарищам в этом предприятии, тем более шансов на успех будет у нас.

Пока пылкий Эномай молчал, размышляя, по‑видимому, о словах Спартака, тот продолжал:

– Вот хотя бы ты, Эномай, – ты, сильнейший и наиболее уважаемый из десяти тысяч гладиаторов школы Батиата, – что ты успел сделать до сих пор? Много ли людей привлек ты к нашему делу? Многие ли из них знают наши цели? И не устрашает ли их, не внушает ли им недоверие твоя чрезмерная пылкость и необдуманность? Много ли найдется в школе Лентула таких людей, которые знают меня или Крикса и питают к нам доверие и уважение?

– Но это, быть может, потому, что я не получил греческого образования, как ты, и не обладаю даром красноречия. Поэтому я старался уговорить нашего ланиста Батиата пригласить тебя учителем в нашу школу и преуспел в этом, как ты убедишься из этого письма, в котором он приглашает тебя приехать в Капую.

Говоря это, Эномай достал из‑за пазухи небольшой лист папируса, свернутый в виде письма, и подал его Спартаку.

У того радостно заблестели глаза, когда он развернул дрожащими руками папирус и стал читать его. Батиат писал, что, наслышавшись об его искусстве и храбрости, он просит его быть руководителем и учителем в его школе гладиаторов в Капуе и обещает ему за это роскошное содержание, а также хорошее жалованье.

– Отчего ты, необузданный Эномай, – спросил его Спартак, кладя письмо за пазуху, – не вручил мне, прежде всего, этого письма, вместо того чтобы терять время в нелепых криках и угрозах? Вот чего я давно и страстно желал, не смея надеяться, что желание мое исполнится! Вот где мое место – среди этих десяти тысяч товарищей! – вскричал он с сияющим лицом. – Так я буду привлекать одного за другим к нашему делу и в душу всех волью ту веру, которая горит в моей груди. Оттуда, из этой школы, выступит по условному знаку в один прекрасный день армия в десять тысяч рабов, которые выкуют себе непобедимые мечи из своих позорных рабских цепей… Ах, наконец‑то настает тот день, когда я проникну в гнездо змей и натравлю их на гордого латинского орла!

Рудиарий, вне себя от радости, снова достал письмо, чтобы перечитать его, потом обнял Эномая и стал в возбуждении ходить взад и вперед, произнося отрывочные, бессвязные слова.

Эномай стоял и глядел на него, довольный, но несколько озадаченный этой бурной радостью. Немного погодя, когда Спартак успокоился, гладиатор сказал:

– Радуюсь твоей радости, но еще более рады будут сто тридцать товарищей, привлеченных мной к нашему союзу. Они нетерпеливо желают сбросить с себя иго и возлагают на тебя все свои надежды.

– Нехорошо они делают, если возлагают слишком большие надежды…

– Ты принесешь там еще и ту пользу, что будешь держать в узде этот буйный народ.

– Понятно, что твои лучшие друзья должны быть такими же необузданными, как и ты сам… Да, действительно, мое присутствие в Капуе будет полезно нашему предприятию, если оно может предупредить преждевременные вспышки, которые могут погубить все дело.

– Ты убедишься, Спартак, что при всей моей необузданности я буду исполнять все твои приказания, и ты всегда найдешь во мне верного помощника.

Оба помолчали, и Эномай глядел на Спартака с выражением любви и нежности, насколько это было возможно при грубых чертах его лица. Немного погодя он вскричал:

– А знаешь, Спартак, я нахожу, что ты переменился с тех пор, как я видел тебя в первый раз на тайной сходке в Поцуоли. Ты похорошел и стал как‑то мягче; я сказал бы – женственнее, если бы это слово было применимо к тебе…

Эномай остановился, потому что Спартак вдруг ударил себя по лбу и заметно побледнел.

– Боги!.. А она! – пробормотал он слабым голосом, так что гладиатор расслышал только невнятный звук.

Несчастный рудиарий, которого любовь к свободе, жалость к угнетенным братьям и надежда на победу заставили на минуту забыть все, вдруг, словно пораженный каким‑то воспоминанием, свесил голову на грудь и погрузился в раздумье.

Молчание длилось долго; Спартак весь ушел в свои печальные думы, и, судя по глубоким вздохам, поднимавшим его грудь, можно было заключить, что в душе его происходит страшная борьба. Эномай также задумался и грустно глядел на друга.

Наконец, германец прервал молчание и проговорил, стараясь придать своему голосу мягкий и ласковый тон:

– Так ты покидаешь нас, Спартак?

– О нет! никогда! – вскричал фракиец, очнувшись, и поднял на друга свои ясные голубые глаза, на которых навернулись слезы. – Скорее я покину свою сестру, скорее покину… – Он запнулся и потом закончил: – Скорее я покину все… все… но только не дело рабов, угнетенных, обездоленных… Нет, никогда! никогда!.. Нет! – прибавил он, снова помолчав. – Не колеблюсь я, не колеблюсь!.. Пойдем, Эномай. Несмотря на траур в этом доме, мы найдем, чем подкрепиться на кухне Суллы; только прошу тебя, никому ни слова о нашем союзе: воздерживайся от всяких вспышек, от всякой брани!

Он направился с гладиатором к вилле, и оба скрылись в ней.

* * *

Спустя двенадцать дней после опубликования сенатом декрета, предписавшего воздать останкам Луция Суллы на общественный счет царственные почести, длинный похоронный кортеж с его прахом выступил из его виллы и потянулся по Аппиевой дороге к Риму. Со всех концов Италии собрался народ, чтобы отдать последнюю честь усопшему. Впереди траурной колесницы с его телом и позади нее следовали: консул Катулл с двумястами римскими сенаторами и множеством всадников, представители всех итальянских городов, ликторы, римские легионы со своими орлами, несколько тысяч корнелиев, прибывших из Рима, музыканты, толпа матрон в глубоком трауре и бесчисленное множество народа.

На пышной траурной колеснице, окруженной штандартами и запряженной шестеркой черных, как агат, лошадей, покоилось набальзамированное и умащенное благовонными маслами тело диктатора, покрытое пурпурной с золотом императорской мантией. За колесницей следовали Фауст и Фауста, дети Суллы от Цецилии Метеллы, Валерия, племянники Суллы, Гортензий и Сервий, другие его родственники и множество его отпущенников и домочадцев, и все выражали свое, по виду неутешное, горе. Из городов и деревень, лежавших на пути медленно продвигавшегося кортежа, делавшего частые привалы, к нему присоединялись толпы народа. Не доезжая десяти миль до Рима, кортеж был встречен римскими гражданами, толпы которых вытянулись вдоль Аппиевой дороги, а у Капенских ворот навстречу ему вышел церемониймейстер, назначенный сенатом руководить церемонией и установить порядок в процессии. Прошло несколько часов, прежде чем все было устроено, и пышный кортеж торжественно вступил в город.

Во главе его шел церемониймейстер, сопровождаемый двенадцатью ликторами, одетыми в траур. За ними следовали музыканты, игравшие на длинных похоронных флейтах, а за музыкантами пятьсот плакальщиц в трауре, которые громко рыдали, причитали и рвали на себе волосы, прославляя подвиги и добродетели покойного.

Так как церемониймейстер предупредил плакальщиц, что казна не поскупится на плату им, то слезы их были очень обильны, рыдания очень громки, а прославляемые ими добродетели Суллы оказались превыше добродетелей Камилла и Цинцината, Фабриция и Фабия, Катона и Сципиона, вместе взятых.

За плакальщицами следовал новый хор музыкантов, оглашавших воздух грустными мелодиями, а за ними шло более двух тысяч корнелиев, воинов и граждан, несших богатые золотые венки, дары от городов, от сражавшихся под начальством Суллы легионов и от его личных друзей. Потом шел жрец, обязанный заклать любимых животных покойника вокруг его костра. За ним несли изображения предков Луция Корнелия Суллы, в том числе деда его, доблестного Руфина Суллы, который дважды был консулом во времена вторжения Пирра в Италию, но тем не менее декретом цензора был изгнан из сената за то, что, вопреки тогдашним законам, в его доме оказалось более чем десять фунтов серебряной утвари.

Опять шли музыканты, а за ними Метробий, которому, как актеру, выпала обязанность изображать покойного, как если бы он был жив. С этой целью Метробий был загримирован таким образом, чтобы как можно более походить на своего умершего друга, и одет в его платье и регалии.

За Метробием, который привлекал к себе взгляды столпившегося по обеим сторонам дороги народа, наиболее молодые и сильные из сенаторов несли золотые, усыпанные драгоценными камнями носилки, на которые было переложено с колесницы тело Суллы, обернутое в великолепную императорскую мантию. За телом шли жена, дети и другие родственники и домочадцы Суллы, все в глубоком трауре и с виду удрученные горем. Далее шли авгуры, жрецы, весталки в своих белых покрывалах с пурпурной каймой и белых повязках на лбу, эпулоны, долженствовавшие приготовить обед для богов, так как обычай требовал, чтобы при всяком публичном торжестве или общественном несчастье давался богам пышный банкет, роскошные блюда которого, разумеется, съедались потом самими семью эпулонами. Отряд жрецов замыкался двенадцатью главными жрецами каждой секты в белых мантиях с пурпурными каймами и верховным священнослужителем.

За жрецами следовали сенаторы, всадники, знатнейшие матроны патрициата и бесчисленное множество граждан. Далее шли домочадцы и рабы покойного, которые вели его боевого коня и еще коней, собак и других животных, бывших его любимцами при жизни. Всем этим животным предстояло быть закланными перед тем, как прах Суллы будет гореть на костре.

Кортеж замыкался сражавшимися под командованием Суллы легионами, которые шли в стройном порядке, представляя величественное и грозное зрелище необозримой толпе плебса, большей частью враждебного Сулле.

Процессия, вступив в Капенские ворота, вытянулась бесконечной лентой вдоль широкой улицы по направлению к храму Юпитера Статора и, пройдя Священную улицу и арку Фабия, наводнила форум, где носилки с телом Суллы были поставлены на катафалке, против самой трибуны. Здесь над ними выразили свою скорбь с громким воплем сначала сенат, потом всадники, легионеры и, наконец, весь народ. Так как сын Суллы, Фауст, которому надлежало бы, по обычаю, сказать надгробное слово, не мог сделать этого потому, что не был еще облачен в тогу мужа, то обязанность эту взяли на себя Публий Сервилий, консул Катулл и Помпей Великий. Они приписывали покойнику всевозможные добродетели и подвиги, какие только могли вообразить, причем словам их вторили плач и вой всех тех, кто при жизни Суллы поддерживал его и олигархическую партию и кто боялся перемен после его смерти.

После этого процессия направилась в прежнем порядке на Марсово поле, перешла Мамертинское предместье и потянулась по широкой и длинной Латинской дороге, уставленной арками из мирт и кипариса.

Когда она дошла до средины необозримого Марсова поля, где все уже было приготовлено к погребальной церемонии, носилки с телом Суллы были поставлены возле костра. Валерия подошла к покойнику, открыла ему глаза и, положив ему в рот мелкую монету для уплаты Харону за перевоз его души через Ахерон, поцеловала труп в губы и проговорила, как требовал обычай:

– Прощай! Мы все последуем за тобой в порядке, предписанном природой.

Музыканты заиграли похоронный гимн, и жрецы стали закалывать животных, кровь которых, смешанная с молоком, медом и вином, была разлита вокруг костра. После этого близстоящие начали возливать на костер благовонные масла, а толпа стала бросать на него венки, которые вскоре покрыли не только весь костер, но и широкое пространство вокруг него. В то же время гладиаторы школы Суллы, за исключением Арторикса, которому, по просьбе Спартака, Валерия приказала остаться в Кумах, вступили между собой в бой и вскоре все пали мертвыми вокруг костра. В погребальных боях нельзя было оставлять жизнь ни одному из этих несчастных.

По окончании этой бойни Помпей Великий взял факел из рук гробовщика, который должен был, по обычаю, поджечь костер, и собственноручно поджег его, желая особенно почтить этим усопшего друга. Огонь мгновенно охватил пропитанные смолистыми маслами дрова, на которых лежало тело Суллы, обернутое в пелену из несгораемой ткани, и скрыл его в своих огненных языках и облаках благовонного дыма.

Громадная площадь огласилась рукоплесканиями, которыми толпа выразила свое одобрение почету, оказанному покойнику молодым африканским триумфатором.

Через полчаса от тела того, перед кем столько лет трепетали Рим и Италия и чье имя гремело по всему свету, осталась только горсть пепла, старательно и с громкими воплями собранная плакальщицами в богатейшую бронзовую урну с золотыми и серебряными украшениями. Урна была временно поставлена в храме, выстроенном за несколько лет перед тем по приказанию Суллы у Эсквилинских ворот, на том самом месте, где он одержал победу над партизанами Кая Мария, и посвященном Геркулесу Победителю. Впоследствии прах Суллы был перенесен в пышную гробницу, сооруженную по велению сената на общественный счет на том самом месте на Марсовом поле, где находился костер.

Спартак в качестве ланиста школы гладиаторов Суллы также принужден был надеть траурную тогу и участвовать в погребальном кортеже. Дрожа от подавленного негодования и горя, глядел он на бойню своих несчастных учеников, которые были посвящены им не только в тайны фехтовального искусства, но и в тайну Союза угнетенных. Он с облегчением вздохнул, когда похороны кончились и можно было уходить. Но, как ни работал он своими локтями, пробираться сквозь многотысячную толпу, которая шумно, с криками и ревом, хлынула по Латинской дороге, ведущей в город, можно было только шаг за шагом. Солнце уже заходило, и на землю спускались короткие южные сумерки, предшествующие ночной темноте, на фоне ярко пылавшей на горизонте багряной полосы чернел силуэт Вечного города.

Среди медленно двигавшейся сплоченной толпы слышались самые разнообразные толки и комментарии об этих торжественных похоронах и о человеке, в честь которого они были устроены. Спартак, прокладывавший себе дорогу сравнительно быстрее других и поэтому почти на каждом шагу имевший новых соседей, слышал самые разнообразные суждения о событии, занимавшем все умы.

– Не думаешь ли ты, что эта урна долго простоит в храме Геркулеса Победителя?

– Ради чести Рима и доброй славы его народа, надеюсь, что толпа скоро исторгнет оттуда эту урну и развеет прах по ветру.

– Будем лучше надеяться, что, к чести Рима, вас, крамольных марианцев, скоро задушат в Тулийской тюрьме[22].

А дальше:

– Горе Риму, повторяю тебе! Горе всем нам! При его жизни, даже в его отсутствие, никто не смел помышлять о переменах.

– А теперь – упаси, Юпитер! – все законы будут попраны.

– Законы!.. законы!.. Слышишь, Вентудей! Вон тот человек называет законами попрание Суллой всех человеческих и божеских прав!

– Законы?.. Кто это говорит о законах?.. Да знаете ли вы, что такое закон?.. Это – паутина, в которой запутывается мошка и которую прорывает оса.

– Верно сказано, Вентудей!

– Браво, Вентудей!

А еще дальше:

– Клянусь кузницей Вулкана, если человеку, замаравшему себя всевозможными пороками, воздаются по смерти царские почести, то что сделали бы, спрашивается, если бы завтра, например, – избави, Юпитер! – умер Помпей Великий?

– Что сделали бы?! Сбросили бы его с Гемонских ступеней[23]. И поступили бы справедливо.

– Кто ему велит быть честным гражданином в наше время, когда только за порочными людьми признается право на власть при жизни и на почести после смерти!

– Твоя правда! К черту добродетель! Там ее место!

– Швырнем с Тарпейской скалы справедливость!

– Такой хлам годится только тряпичникам.

– Долой заслуги и честность!

– Честь и слава Сулле!

– Да здравствует свобода, сестра палача!

– Да здравствуют Законы двенадцати таблиц, которые стали похожи на мантию Диогена! Их так искололи патриции своими мечами, что на них ничего более не разберешь.

– И на что нам законы? Предоставим прихоти толковать их – она истолкует лучше всяких юристов!

Насмешки и шутки сыпались на олигархов, как дротики, и становились все злее по мере приближения Спартака к Ратуменским воротам, где толпились те, кто находился в хвосте процессии во время следования на Марсово поле, а теперь двигались во главе толпы; это были большей частью плебеи, сбежавшиеся на похороны из любопытства и ненавидевшие Суллу.

Спартак, продолжая усердно работать локтями, добрался одним из первых до Померийской ограды. Когда он вошел в город, ему показалось, что он попал в царство мертвецов, до такой степени были пустынны в эту минуту даже самые людные из римских улиц. Он проворно дошел до гладиаторской школы Юлия Рабеция, где у него было назначено свидание с Криксом. Они встретились на минуту утром у Капенских ворот.

Теперь между ними завязался долгий и оживленный разговор. Крикс, возмущенный не менее Спартака бойней гладиаторов вокруг костра Суллы, старался, однако, разогнать мрачную печаль своего друга. Он уговаривал его не откладывать долее выполнения своих планов, немедленно принять предложение Лентула Батиата и поспешить в Капую, чтобы в его школе привлечь как можно больше союзников для замышляемого дела.

– Теперь успех нашего предприятия зависит от тебя, Спартак, – сказал галл в заключение своей простой, но горячей речи. – Если ты питаешь в душе какое‑нибудь другое чувство, более сильное, чем твое великодушное желание освободить рабов, то надежда на освобождение погибла для нас навсегда.

– Какие бы чувства ни волновали мою душу, Крикс, – сказал с глубоким вздохом Спартак, сильно побледневший при словах галла, – ничто, ничто в мире не может отклонить меня от выполнения священного дела, которое я взял на себя; ничто ни на минуту не может отвлечь меня от предначертанного пути.

Долго еще продолжалась беседа двух гладиаторов, и, наконец, условившись с Криксом насчет будущего образа действий, Спартак простился с ним и ушел из школы Рабеция. Он быстрыми шагами прошел по улицам, наводненным шумной толпой, возвращавшейся с похорон, и вернулся в дом наследников Суллы.

Не успел он еще войти на крыльцо, как привратник поспешил объявить ему, что Мирдза ожидает его с большим нетерпением в комнате, смежной с конклавом, куда удалилась вдова Суллы, желая укрыться от посторонних любопытных взоров и назойливых выражений соболезнования.

С сильно бьющимся сердцем, словно от предчувствия какой‑то беды, Спартак бросился в комнаты Валерии.

– Наконец‑то!.. – воскликнула, увидев его, Мирдза, идя к нему навстречу. – Уже около часа тебя ждет не дождется наша госпожа!

Мирдза побежала доложить о приходе Спартака Валерии и по приказанию ее тотчас ввела гладиатора в конклав.

Еще прекраснее и очаровательнее показалась Валерия влюбленному гладиатору: вся бледная, закутанная в суровую столу и серое покрывало, она была дивно хороша в этом печальном наряде.

– Спартак, мой Спартак!.. – воскликнула она, вставая с низкого мягкого дивана, на котором сидела, и, подходя к нему, спросила с тревогой в голосе: – Любишь ли ты меня по‑прежнему?.. Можешь ли еще повторить мне, что я для тебя милее всего на свете?..

Уже несколько дней Спартака одолевали мучительные думы и размышления; в душе его происходила страстная, тяжелая борьба чувств, и вопрос Валерии своей неожиданностью ошеломил, смутил его. Поэтому он не сразу ответил ей.

– Зачем, дорогая Валерия, задаешь ты мне такие вопросы? Разве я чем‑нибудь огорчил тебя? Разве подал повод сомневаться в моей нежности, в моей преданности, в моем глубоком уважении к тебе? Ты заменила мне мою бедную мать, которой уже нет на свете, мою несчастную жену, умершую также в рабстве, под плетью; ты для меня все, чем красна жизнь, и нет у меня никого на свете, кроме тебя!.. В тебе соединились все привязанности моего сердца, ты стала моим божеством…

– Ах! – прервала его радостно Валерия, и глаза ее заблестели, как звезды. – Мне всегда хотелось – но тщетно! – быть любимой так, как ты меня любишь, Спартак. И ты будешь меня любить неизменно? Ведь будешь, Спартак?

– Да… о да!.. я всегда буду любить тебя так же, как теперь!.. – молвил рудиарий голосом, дрожащим от волнения, опустившись на колени перед матроной. Схватив ее руки, он покрыл их горячими поцелуями. – Я всегда буду обожать тебя, Валерия, как богиню, если даже… хотя бы даже…

Он не мог больше продолжать и зарыдал, роняя мучительно‑страстные слезы.

– Что с тобой?.. Отчего ты так горько плачешь?.. Скажи мне, Спартак… Говори, что с тобой?.. – тревожно повторяла Валерия вне себя от волнения; она ласкала и миловала рудиария, осыпала поцелуями его лицо и прижимала к своей груди.

В это мгновение кто‑то слегка постучался в дверь.

– Встань! – быстрым полушепотом приказала Валерия Спартаку, затем спросила, стараясь придать спокойствие своему голосу: – Что тебе надобно, Мирдза?

– Пришел Гортензий и желает тебя видеть, – отвечала рабыня за дверью.

– Уже?.. – молвила Валерия и быстро прибавила: – Пусть подождет одну минуту… Скажи ему, что я сейчас приму его.

– Будет исполнено, госпожа.

Когда затихли шаги удалявшейся Мирдзы, Валерия торопливо обратилась к Спартаку:

– Вот он… он уже здесь… поэтому я с таким нетерпением ожидала твоего прихода… и вот почему спрашивала сейчас, готов ли ты пожертвовать для меня всем… Я должна сказать тебе… что он, Гортензий… знает все… что я люблю тебя, что ты меня любишь.

– Что ты говоришь?.. Да как он мог узнать об этом? – воскликнул Спартак в неописуемом волнении.

– Тише!.. Я ничего не знаю… Сегодня он сказал мне об этом в нескольких словах… и обещал прийти нынче вечером… Спрячься здесь, в этой комнате, – сказала Валерия, приподняв портьеру одной из входных дверей своего конклава, – ты услышишь все… и узнаешь, как умеет любить Валерия.

Она втолкнула рудиария в смежную комнату и прибавила вполголоса:

– Если я не позову тебя, ни словом, ни движением не выдавай себя, что бы ни случилось.

Валерия опустила портьеру, а затем, сдерживая руками бурное биение своего сердца, села на диван и немного погодя, приняв непринужденный и спокойный вид, позвала Мирдзу.

Девушка показалась на пороге двери.

– Сказала ли ты Гортензию, как я тебе велела, что я здесь одна, в конклаве?

– Я в точности исполнила твое приказание.

– Хорошо! Теперь попроси его войти.

Через минуту знаменитый оратор вошел в конклав своей сестры. Уже две недели, как он не брился; на нем была траурная туника из темной шерстяной материи. Он имел озабоченный, пасмурный вид.

– Здравствуй, милый Гортензий! – сказала Валерия.

– Здравствуй, сестра, – отвечал он, очевидно сильно не в духе.

– Садись и не сердись на меня, милый брат. Говори прямо, коротко и без обиняков.

– Не одна беда постигла меня со смертью нашего возлюбленнейшего Суллы. Судьба послала мне еще другое, неожиданное, незаслуженное горе: я узнал, что дочь моей матери забыла всякое уважение к себе самой, ко мне, к роду Мессалы, к брачному ложу Суллы, покрыла себя стыдом и позором, отдавшись бесчестной интриге с гнусным гладиатором. О, Валерия, Валерия!.. Что ты наделала?..

Он облокотился о спинку стула, на который беспомощно упал, и, опустив лицо свое на руку, погрузился в мрачное, горькое раздумье.

– Послушай, Гортензий, ты меня обвиняешь в очень сильных выражениях. Но, прежде чем сказать что‑нибудь в свое оправдание, я задам тебе один вопрос, на который имею право требовать ответа: откуда идет это обвинение?

Гортензий поднял голову и, потирая лоб, отрывисто вымолвил:

– С нескольких сторон… Шесть или семь дней спустя после смерти Суллы Кризогон передал мне вот это письмо.

С этими словами Гортензий подал Валерии сильно помятый папирус.

Она развернула его и прочитала следующее:

«Луцию Корнелию Сулле,

императору, диктатору, счастливому любимцу Венеры, привет от друга.

Отныне вместо обычных слов: «Берегись собаки!» ты бы мог написать на пороге твоего дома: «Берегись змеи!» или, вернее: «Берегись змей!», так как под твоим кровом гнездятся две змеи – Валерия и Спартак.

Удержись от неразумных порывов гнева: подсматривай за ними, и в полночь ты увидишь, какое оскорбление наносится имени и брачному ложу самого грозного и могущественнейшего человека в римском государстве.

Да сохранят тебя боги на долгие годы и да избавят тебя на будущее время от такого бесчестья!»

При первых строках этого письма лицо Валерии вспыхнуло огненным румянцем, сменившимся смертельной бледностью, когда она закончила чтение его.

– А откуда получил Кризогон это письмо? – спросила она глухим голосом, плотно стиснув зубы.

– К сожалению, как он ни ломал себе голову, ему не удалось припомнить, от кого и через кого он получил это письмо. Он помнит только, что невольник, который принес его, пришел в Кумы через несколько минут после смерти Суллы; Кризогон находился в таком состоянии от горя, что взял письмо машинально и только через неделю нашел его у себя, но решительно не помнит, как оно попало к нему в руки.

– Я бы могла возразить, – сказала Валерия спокойным голосом, помолчав немного, – что тебе, Гортензию, моему брату, не следовало бы на основании безымянного доноса обвинять меня, Валерию Мессалу, вдову Суллы.

– Но дело в том, что Метробий, страшно огорченный смертью своего друга, считал священным долгом отомстить за поругание его имени и чести, и вот он явился ко мне спустя десять или двенадцать дней после смерти Луция и рассказал мне о твоей связи со Спартаком. Он показал мне рабыню, которая провела его в одну из боковых комнат, смежных с твоим конклавом на кумской вилле, – оттуда он, Метробий, собственными глазами видел, как Спартак входил к тебе поздней ночью.

– Довольно, довольно! – вскричала Валерия. Лицо ее то бледнело, то краснело при мысли, что ее поцелуи, ее слова, вся тайна ее любви стали предметом поругания низкой рабыни и такой презренной твари, как Метробий. – Довольно, Гортензий! Так как ты принял на себя роль моего обвинителя, то теперь говорить буду я.

Она встала, гневно приблизила лицо свое к лицу брата, сложила руки на груди и с гордым видом, с горящими глазами сказала:

– Да, я полюбила Спартака. Что же из этого?.. Да, я люблю его, люблю всеми силами души моей!.. Кому какое дело до этого?

– О, боги великие, боги великие! – воскликнул Гортензий, вскочив как ужаленный и хватая себя в отчаянии за голову.

– Да оставь ты в покое великих богов, которые тебя не слышат, и выслушай меня.

– Ну, говори!..

– Да, я его любила, люблю и буду любить…

– Валерия!.. – прервал ее Гортензий, пристально и с презрением смотря ей в лицо.

– Да, буду, буду, буду вечно любить его, – смело и энергично повторила Валерия. – А теперь еще раз спрашиваю тебя: кому какое дело до этого?..

– Храни тебя Юпитер… Мне страшно за тебя… ты – безумная женщина!

– Нет, я женщина, желающая освободиться – и я освобожусь, – от ваших тиранических законов, от всех этих ваших бессмысленных предрассудков, от всех этих невыносимых позолоченных цепей, которыми вы, победители мира, сковали по рукам и ногам ваших женщин!.. Вот чего я хочу и уверяю тебя, брат, что такое желание ничуть не доказывает помрачения разума, а, наоборот, может служить доказательством возвращения здравого рассудка. А!.. меня обвиняет Метробий, этот грязный шут, возбуждающий своим гнусным поведением ревность всех жен, с мужьями которых он якшается! А, так это он мой обвинитель?.. Какое, в самом деле, удивительное благородство!.. Не понимаю, почему ты, Гортензий, придавая так много значения обвинениям какого‑то Метробия, – почему ты не предложишь сенату выбрать его в цензоры!.. Он был бы цензором, как раз достойным римских нравов!.. Метробий, наблюдающий за целомудренными весталками!.. волк, пасущий ягнят!.. Этого еще только не хватает для довершения всех бесстыдств Рима, где Сулле, который наполнил город резней и убийствами, воздвигаются памятники и храмы, где под сенью ваших пресловутых законов ему было дозволено проводить все ночи в гнусных оргиях у меня на глазах, рядом с моими комнатами. О, законы моего отечества, как вы либеральны и справедливы!.. Впрочем, они даровали и мне нечто. Мне предоставляется право оставаться спокойной свидетельницей всех этих безобразий и проливать слезы, но только украдкой, на подушки моей постели покинутой жены, а в конце концов увидеть себя не сегодня завтра «разводкой» вследствие единственной и весьма основательной причины, что я не дала наследника моему господину и властителю!

Лицо Валерии разгорелось; глаза ее метали молнии во время этой речи, которую она произнесла с возрастающим пылом. Она помолчала немного, затем повернулась к Гортензию, который стоял перед ней, не находя слов от изумления, с глупо вытаращенными глазами.

– Ну вот, перед подобными законами я изменила своим обязанностям… я это знаю и сознаюсь в этом… я не намерена защищаться или оправдываться. Я считаю себя виновной лишь в том, что не имела мужества убежать со Спартаком из дома Суллы. Что же касается моей любви к этому человеку, то говорю открыто, что я не только не считаю себя униженной этой любовью, но горжусь ею. У него благородная и великая душа, возвышенный ум. Явись он победителем римских легионов во Фракии, он вызвал бы больше удивления к себе, чем Сулла и Марий; его страшились бы более Ганнибала и Митридата!.. Но он был побежден, и вы обратили его в гладиатора, потому что вы испокон веков правите покоренными народами, следуя правилу: «Горе побежденным!», которое некогда галлы применяли относительно вас, и всех людей считаете созданными вам на потеху!.. И вы думали, что, сделав из него гладиатора, дав ему это имя, вы изменили его душу; вы полагали и полагаете, что достаточно вам приказать, и трус обратится в доблестного героя, безумец – в мудреца, а из человека с великой душой и сильным умом вы сделаете глупого барана?!

– Ты, значит, восстаешь против законов твоего отечества, против наших обычаев, против всякого чувства приличия? – спросил великий оратор вне себя от огорчения.

– Да, да!.. я восстаю, возмущаюсь… отказываюсь от римского гражданства, от моего имени, от моих родных… не хочу ни от кого из них ничего!.. Я поселюсь где‑нибудь в деревенской глуши, уеду со Спартаком в какую‑нибудь отдаленную провинцию либо во Фракию, в Родопские горы, и вы, все мои родственники, никогда более не услышите обо мне… потому что я хочу свободно распоряжаться своей личностью, хочу располагать своими чувствами, своими привязанностями, своим сердцем…

И Валерия, бледная, изнемогающая, упала на диван. Волнение, вызванное этим взрывом пылких чувств и вылившееся в презрительных и исступленных речах, сломило ее силы.

В самом деле, вдова Суллы находилась в жестоком пароксизме страсти. Ее нервы уже полчаса были так сильно напряжены, что она не давала себе ясного отчета в действительном значении своих слов и в тех последствиях, которые они могли повлечь за собой.

Быть может, Валерия не имела права ссылаться на все те доводы, которые, по ее мнению, служили ее оправданием. Ее прошлое было далеко не безупречно, и даже своей любви к Спартаку, – единственной истинной любви, которую узнало ее сердце, – даже этой любви она отдалась чересчур легкомысленно. Тем не менее эта молодая женщина в своих пылких и маловразумительных речах представила верную картину страдания, угнетения и, говоря без утайки, унижения, которым обрекли женщину римские законы.

Именно этому жалкому положению римской женщины отчасти следует приписать испорченность нравов того времени. Разврат принимал все большие размеры вследствие постоянно возраставшего распространения безумнейшей роскоши, бесстыдного чревоугодия и сладострастных оргий, которым предавались отцы и мужья, но главным образом вследствие свободы, дарованной наглым куртизанкам, которые богатством и роскошью соперничали с матронами, возбуждая восхищение нахальной демонстрации своих прелестей, зажигая любовь в сердцах римских граждан всех сословий.

Именно в этом плачевном положении женщины, в еще худшем положении детей, подчиненных неограниченному произволу отцовской власти, в постоянно возраставшем гибельном стремлении мужчин к безбрачию, в отсутствии семьи, которая с каждым днем все более и более распадалась, в распространении рабства, которое влекло за собой роковым образом праздность и скупость граждан, так как рабы были осуждены на непрерывный непосильный, повсеместный труд, – во всех этих условиях римской жизни следует искать единственную истинную причину упадка римского народа и гибели колоссального государства, которое так быстро сумела создать суровая, воинственная и доблестная республика, пользуясь своим поглощающим, объединяющим и ассимилирующим всемогуществом. Разумеется, Гортензий, при всем своем высоком уме, не мог в то время предаваться всем этим соображениям и рассуждениям. Но он долго смотрел на свою сестру глазами полными сострадания. Когда он заговорил с ней, голос его звучал мягко и ласково:

– Я вижу, милая Валерия, что ты в этот вечер не совсем здорова…

– Я?.. – воскликнула матрона, порывисто вставая со своего места, – я совершенно здорова, я…

– Нет, нет, дорогая Валерия. Право, ты нездорова… ты взволнована… нервы твои так сильно возбуждены, что ты не в состоянии в данную минуту обсудить все эти вещи с тем спокойствием и с той ясностью духа, которые необходимы, так как это дело слишком серьезное…

– Но я…

– Отложим до завтра, до послезавтра, ну, словом, до более удобного времени разговор об этом вопросе…

– Уверяю тебя, что я не отступлюсь…

– Хорошо… хорошо… мы об этом поговорим… ведь еще увидимся… А пока желаю, чтобы боги сохранили тебя своей благодатью. Я ухожу. Привет тебе, Валерия, прощай!

– Прощай, Гортензий!

Оратор вышел из конклава своей сестры, которая продолжала сидеть, отдавшись своим тяжелым, грустным мыслям.

Ее вывел из них Спартак. Он вошел в кабинет Валерии и, бросившись к ее ногам, безумно обнимал, целовал ее. Со слезами и рыданиями, в несвязных словах он благодарил ее за речи, в которых высказалась вся ее беспредельная любовь к нему.

– Да, благородный Спартак, я хочу всегда жить с тобой, всегда! Я буду твоей женой, и твоя гостеприимная родина будет приютом нашей любви, – говорила Валерия, прижимая Спартака к своему сердцу.

В упоении этих объятий рудиарий, позабыв обо всем на свете, шептал нежным голосом:

– Да… я твой… твой… навсегда… твой раб, твой!

В это мгновение Спартак вздрогнул, вырвался из объятий Валерии, отшатнулся назад, побледнев как полотно; он стал прислушиваться с таким напряжением, словно все чувства его души перешли в слух.

– Что случилось? – спросила встревоженная Валерия.

– Тсс!.. – сказал едва слышно рудиарий.

И в наступившем глубоком безмолвии они услышали хор молодых, звучных, сильных голосов, хотя в конклав Валерии доносилось лишь слабое, отдаленное эхо этого пения; хор пел на одной из четырех улиц, окружавших дом Суллы, стоявший в стороне, как почти все патрицианские дома. Песнь представляла полуварварскую смесь греческого и фракийского языков. Вот содержание ее строф:

Свобода, святая богиня, в груди зажигаешь

У самых слабых смертных

Стремление к подвигам великим.

Свобода, святая богиня, нас крыльями своими

Осени, когда свободно

Меч возьмем мы для борьбы.

В мечи обратятся, в мечи,

Рабов оковы и цепи!

В стране угнетенных

Из слабого выходит храбрый витязь,

И трус становится героем!

Свобода, святая богиня, брось искру на землю.

От пламени священного,

Которое ты кругом распространяешь,

Пусть вспыхнет зарево твое

Везде, где льются пот и кровь несчастных

На радость, на потеху праздному

Братоубийце‑притеснителю!

Свобода, святая богиня, для битв

В сердцах рабов зажги отваги пламя;

В их истощенные тела

Ты силу богатырскую вдохни!

В нас мужество и смелость, и жажду мести ты удвой!..

Свобода, святая богиня, к тебе мы взываем,

Во имя твое мы встаем…

К оружию всех призываем!

Спартак обратился весь в слух; грудь его бурно вздымалась; зрачки расширились. Казалось, жизнь его зависела от этой песни, смысл которой Валерии удалось понять благодаря знакомым греческим словам.

Но она продолжала молчать. На лице ее, бледном, как мрамор, отражались те же тревожные чувства, которые пробегали по лицу рудиария, хотя она и не понимала, что их вызвало.

Таким образом, оба они оставались несколько минут безмолвными, пока не затихло пение гладиаторов. Наконец, Спартак, оправившись, схватил руки Валерии. Он принялся целовать их с лихорадочной страстностью и произнес прерывающимся от слез голосом:

– Я не могу… я не в состоянии… Валерия… моя Валерия… прости меня… я не могу быть для тебя ничем… потому что я больше не принадлежу себе.

Валерия вскочила как безумная. Она подумала, что рудиарий намекал на какую‑нибудь прежнюю любовную связь, и вскричала неистово:

– Спартак!.. Что ты говоришь?.. Что ты сказал?.. Кто эта женщина, которая может быть моей соперницей в твоем сердце?..

– Не женщина… нет! – отвечал гладиатор, энергично качая головой. – Не женщина запрещает мне быть счастливым… счастливейшим из людей… нет! Это… это… Я не могу сказать тебе… я не могу говорить… Священная и ненарушимая клятва… делает меня человеком, который более не принадлежит самому себе… Тебе достаточно этого… повторяю, я не могу, не должен говорить… и, – прибавил он дрожащим голосом, – знай, что вдали от тебя, лишенный твоих сладких объятий… я буду несчастнейшим… несчастнейшим!..

Немного погодя он сказал голосом полным слез, в котором звучало страшное, безысходное отчаяние:

– Несчастнейшим из людей!

– Но ты, должно быть, сошел с ума? – испуганно спросила Валерия, схватив своими маленькими ручками голову Спартака и заставляя его смотреть себе в лицо. Она впилась в его глаза своими черными блестящими глазами, сверкавшими огнем из‑под нахмуренных бровей, словно желая прочесть в них, не лишился ли он рассудка. – Ты, кажется, помешался?.. Что ты говоришь?.. Что значат твои слова?.. Что значат эти странные речи?.. Кто запрещает тебе быть моим, совсем моим? Да говори же! Выведи меня из мучительного недоумения: скажи мне, кто?.. Кто же запрещает тебе любить меня?..

– Постой, выслушай меня, ненаглядная, обожаемая Валерия! – проговорил Спартак голосом, прерывающимся от горя. На его расстроенном лице ясно отражалась борьба противоположных страстей, обуревавших его душу. – Выслушай меня: я не могу говорить… не в моей власти сказать тебе, какие обстоятельства разлучают нас… достаточно для тебя знать, что никакой другой женщины я не люблю… Ты бы должна была понимать это. Да разве может женщина освободить меня от очарования, которое производишь на меня ты, ты, имеющая надо мной больше власти, чем богиня?.. Будь уверена, что в сердце моем нет места для другой любви к человеческому существу… Клянусь тебе твоей жизнью и честью, клянусь тебе своей честью и жизнью, клянусь тебе от чистого сердца, верой и правдой, что вблизи и далеко от тебя я твой и всегда останусь твоим безраздельно. Твой образ и память о тебе я всегда буду свято хранить в душе своей…

– Да что же происходит в тебе? Если ты меня так сильно любишь, отчего не хочешь доверить мне своих страданий? – продолжала повторять бедная женщина, едва сдерживая рыдания. – Отчего не хочешь поделиться со мной своими тайнами? Неужели ты сомневаешься в моей любви, в моей безграничной преданности? Разве я не доказала ее тебе на деле?.. Или тебе надо других доказательств? Говори… говори! Приказывай… чего хочешь ты еще от меня?..

– О! Можно ли вообразить пытку подобную моим страданиям? – застонал гладиатор вне себя от бессильного горя; он рвал на себе волосы, ломал и кусал руки. – Обожать самую святую, самую чудную женщину в мире, быть взаимно ею любимым и быть обязанным бежать от нее… и не сметь говорить, не сметь ничего сказать ей!.. Ведь я не могу, не могу, – закричал несчастный отчаянным голосом, – не могу ничего сказать тебе!

Валерия, плача, безумно сжимала его в своих объятиях. Спартак, стараясь освободиться, заверил:

– Но я возвращусь, возвращусь к тебе, как только получу разрешение нарушить свою клятву в отношении тебя… возвращусь завтра или послезавтра, тотчас, как мне дозволено будет сообщить тебе, моя обожаемая, моя божественная Валерия, тайну, которая не принадлежит мне… Тогда ты простишь меня и полюбишь еще крепче… если только возможна между нами более сильная любовь, чем та, которая нас соединяет… Прощай… прости, моя обожаемая Валерия!

И, сделав над собой нечеловеческое усилие, он вырвался из объятий любимой женщины, которая, неутешная, в слезах, молила его сжалиться над ней, и вышел из конклава, шатаясь, как пьяный. Валерия, истощенная этими долгими и жестокими волнениями, упала без чувств на пол.

Страница 9 из 25«‹8910 ›»

Предыдущая Следующая