Адам Бид - Зарубежная классика, страница-

Книга четвертая

XXVII. Кризис

То было во второй половине августа, недели три после рождения. В северной внутренней части Ломшейрскаго графства уже началась жатва пшеницы, но к уборке хлеба нельзя было приступить еще несколько времени, по случаю проливных дождей, причинивших наводнения и большие убытки вообще во всей стране. Благодаря своей веселой нагорной местности и орошаемым ручейками долинам, брокстонские и геслопские фермеры были спасены от последних несчастий; а так как я не могу иметь притязаний на то, что они были исключительными фермерами, которым общее благо было ближе собственного к сердцу, то вы заключите из этого, что они не очень-то были недовольны быстрым возвышением цены на хлеб, пока существовала надежда, что они будут собирать хлеб неповрежденным; а несколько ясных дней и сухие ветры поддерживали в фермерах эту надежду.

Восемнадцатое августа было одним из таких дней, когда солнечный свет казался яснее во всех глазах по случаю мрака, предшествовавшего ему. Большие массы облаков пробегали по голубому небу и своими летучими тенями, казалось, оживляли большие круглые холмы за Лесною Дачею. Солнце скрывалось на мгновение и потом снова сияло жарко, как возвратившаяся радость. Ветер срывал с кустарников, образовывавших изгороди, листья, все еще зеленые. Около ферм раздается звук захлопывающихся дверей; в фруктовых садах падают яблоки; ветер совершенно покрывает гривами морды лошадей, блуждающих по сторонам дороги, покрытым зеленью, и по общему выгону. А между тем ветер, казалось, был частью общей радости о том, что солнце сияло. Веселый день для детей, бегавших вокруг ферм и кричавших во всю мочь для того, чтоб узнать, не могут ли они покрыть своими голосами сильнейшие порывы ветра. Взрослые также были в хорошем расположении духа, надеясь на лучшие дни, когда спадет ветер. Дай только Бог, чтоб зерно было не совсем спело, иначе ветер сдует его из колоса и рассеет по земле как несвоевременный посев.

А между тем и в такую погоду человек может подвергнуться убийственному несчастью. Если справедливо, что природа в известные моменты как бы носит в себе предчувствие о судьбе одного человека, то не должно ли быть справедливо и то, что она, кажется, нисколько не печется о другом и не замечает его? Нет ни одного часа, в который не родились бы и радость и отчаяние; нет утреннего света, который не приносил бы с собою новой боли сильной печали, равно как и новых сил гению и любви. Ведь нас такое множество, и наша участь так различна – можно ли удивляться, что расположение натуры находится часто в строгом контрасте с великим кризисом нашей жизни? Мы дети обширной семьи; научимся же, как научаются такие дети, не ожидать, что о наших ушибах будут много заботиться, а довольствоваться небольшим уходом и небольшими ласками и тем более станем помогать друг другу.

Для Адама этот день был тяжел: в последнее время он исполнял почти двойную работу. Он продолжал заниматься, как старший работник, у Джонатана Берджа, пока на его место не найдется удовлетворительный человек; а Джонатан не торопился искать себе такого человека. Но он весело исполнял лишнюю работу, потому что его надежды касательно Хетти снова прояснились. После дня рождения каждый раз, когда она видела его, она, казалось, делала усилия, чтоб обращаться с ним как можно ласковее, она будто хотела доказать ему, что простила его молчание и холодность во время танца. Он ни разу не упоминал о медальоне. Он был слишком счастлив, что она улыбалась ему, чувствовал себя еще счастливее, потому что замечал в ней более смиренный вид, что-то особенное, приписывая это развитию женской нежности и серьезности. «Ах! – беспрестанно думал он, – ведь ей только семнадцать лет; еще немного – и она уже не будет так беззаботна. И ее тетка всегда рассказывает, как она проворна при работе. Она, я уверен, будет такою женою, что матушке никогда не удастся и поворчать на нее». Правда, он видел ее дома только два раза со дня рождения. Однажды в воскресенье, когда он намеревался зайти на ферму из церкви, Хетти присоединилась к обществу старших слуг с Лесной Дачи и пошла домой с ними, будто хотела поощрить мистера Крега. «Она уж очень расположена к этим людям из экономкиной комнаты, – заметила мистрис Пойзер. – Что меня касается, то я никогда особенно не жаловала господских слуг… они почти все похожи на жирных собачонок знатных леди, что вот не годятся ни дом сторожить, ни на жаркое, а только на показ». Другой раз вечером она ушла в Треддльстон купить какие-то вещи, хотя, к его немалому удивлению, возвращаясь домой, он увидел в некотором расстоянии, как она шла по дороге, которая вовсе не вела из Треддльстона. Но когда он торопливо подошел к ней, она была очень ласкова и просила его возвратиться с ней на ферму, когда он довел ее до ворот двора. Она прошла несколько дальше по полям, возвращаясь из Треддльстона, потому что ей не хотелось идти домой, говорила она: на чистом воздухе было так мило, а ее тетка вечно делает столько хлопот, когда ей, Хетти, нужно идти со двора. «О, пожалуйста, пойдемте к нам!» – сказала она, когда он, пожимая ей руку, хотел проститься с ней у ворот; и он не мог устоять против ее желания. Таким образом он вошел с ней, и мистрис Пойзер удовольствовалась только легким замечанием, сказав, что Хетти пришла позже, чем ее ожидали; а Хетти, которая, казалось, была не совсем в духе при встрече с ним, улыбалась, болтала и с необыкновенною предусмотрительностью старалась угодить всем.

Он видел ее тогда в последний раз, но надеялся, что завтра у него найдется свободного времени зайти на ферму. Сегодня, он знал, был тот день, в который она ходит на Лесную Дачу шить у горничной; итак, он постарается поработать сегодня вечером как можно больше, чтоб быть свободным завтра.

В числе других работ Адам имел надзор над некоторыми починками в той части лесной фермы, которую до настоящего времени занимал Сачелль, как управляющий, и которую, если верить слухам, старый сквайр предоставлял занять какому-то хвату в сапогах с отворотами; некоторые поселяне видели, как последний однажды проезжал верхом по парку. Что сквайр решился на починки, это можно было только объяснить его желанием получить арендатора, хотя общество, собиравшееся по субботам вечером у мистера Кассона, единогласно утверждало за своими трубками, что не найдется человека с здравым смыслом, который захотел бы взять лесную ферму, если к ней не будет присоединено больше пашни. Впрочем, как бы то ни было, починки приказано было произвести со всевозможною поспешностью; и Адам, занимаясь от мистера Берджа, выполнял приказание с обычною энергией. Но сегодня, поработав в другом месте, он мог прийти на лесную ферму только поздно после обеда. Тут он заметил, что часть старой крыши, которую он рассчитывал сохранить, села. Ясно было, что из этой части строения нельзя было сделать ничего хорошего; ее нужно было сломать до основания. Адам немедленно составил в голове план, как снова выстроить эту часть так, чтоб тут были самые удобные хлева для коров и телят и помещение для всякой утвари, и все это без больших издержек на материалы. Таким образом, когда разошлись работники, он сел, вынул свою карманную книжку и занялся черчением плана и подробным означением требовавшихся материалов, желая показать все это мистеру Берджу завтра утром и склонить его, чтоб он уговорил сквайра согласиться на предложение Адама. Сделать какое-нибудь хорошее дело, как бы оно ни было мало, всегда было удовольствием для Адама, и он сидел на отрубке, над книгою, лежавшею на чертежном столике, по временам тихо посвистывая и поворачивая голову набок с едва заметною улыбкою самодовольства, даже гордости, потому что если Адам любил хорошее дело, он также любил и думать: «Я сделал это!» Я полагаю, что те только люди свободны от этой слабости, которые никакую работу не могут назвать своею собственною. Было уж почти семь часов, когда он кончил и опять надел свою куртку. Окинув кругом глазами всю работу, он заметил, что Сет, который работал здесь сегодня, забыл взять с собою свою корзинку с инструментами. «Вот хорошо, парень-то оставил здесь свои инструменты, – подумал Адам, – а он должен работать в мастерской завтра. Ну, есть ли на свете такой рассеянный малый! Он непременно забыл бы голову, если б она не была прикреплена у него к плечам. Ну, счастье еще, что они попались мне на глаза: я снесу их домой».

Строения лесной фермы находились на самом конце парка, на расстоянии десяти минут ходьбы от аббатства. Адам приехал туда на своем пони, намереваясь по дороге домой подъехать к конюшням и оставить там свою лошадку. У конюшен он встретил мистера Крега, пришедшего посмотреть на новую лошадь капитана, на которой последний должен был уехать послезавтра. Мистер Крег задержал Адама, чтоб рассказать, как все слуги должны будут собраться у ворот двора и пожелать молодому сквайру всякого благополучия в то время, как он выедет из дома, так что, когда Адам вышел в парк, бросив корзинку с инструментами на плечи, солнце уже почти садилось, посылая горизонтальные багровые лучи между большими стволами старых дубов и украшая каждое голое местечко земли мимолетным блеском, который придавал этому местечку вид брильянта, брошенного на траву. Ветер теперь стих, и только легкий ветерок шевелил листьями с тонкими стебельками. Кто просидел дома весь день, был бы рад пройтись теперь; но Адам достаточно был на чистом воздухе и желал сократить свой путь домой. Он для того намеревался пройти парк поперек и пройти чрез рощу, где не был уже несколько лет. Он быстро прошел парк, идя по тропинкам между папоротником, сопровождаемый по пятам Джипом; он не останавливался любоваться великолепными изменениями света, даже едва заметил это… а между тем чувствовал присутствие его каким-то тихим, счастливым благоговением, которое сливалось с его деловыми труженическими мыслями. И как мог он не чувствовать этого? Даже олени чувствовали это и становились робче.

Мало-помалу мысли Адама возвратились к тому, что говорил мистер Крег об Артуре Донниторне; он рисовал себе его отъезд и перемены, которые могут случиться к тому времени, когда он возвратится; затем его мысли с любовью представили ему старые сцены товарищества, существовавшего между Адамом и молодым сквайром в детстве, остановились на добрых качествах Артура, которыми Адам гордился, как все мы гордимся добродетелями людей, стоящих в обществе выше вас и обращающихся с нами с уважением. Счастье такого сердца, как у Адама, заключающего в себе большую потребность любви и благоговения, столько зависит от того, что оно может думать о чувствовать о других! И Адам не составил себе идеального мира умерших героев, он немного знал о жизни людей прошедшего времени, он должен был отыскивать себе людей, к которым мог бы привязаться с любовью и благоговением, между теми, с которыми обращался. Приятные мысли об Артуре придали более обыкновенного кроткое выражение его смелому, грубому лицу; может быть, они были также причиною, по которой Адам, отворив старые зеленые ворота, при входе в рощу остановился, чтоб потрепать Джипа и сказать ему ласковое слово.

После этой паузы он снова тронулся в путь по широкой извилистой дорожке, которая вела через рощу. Что за дивные буки! Адам больше всего приходил в восторг от прекрасного дерева. Как зрение рыболова становится проницательнее на море, так и деревья могли прояснить чувства Адама гораздо лучше, чем другие предметы. Он помнил их, как живописец помнил все крапинки и свили на их коре, все кривизны и узлы их ветвей; он даже часто, стоя и любуясь ими, измерял их вышину и объем с математическою точностью. Таким образом, нам не покажется странным, что Адам, несмотря на свое желание возвратиться домой скорее, не мог не остановиться перед любопытным огромным буком, который увидел перед собой на повороте дороги; он непременно хотел убедиться в том, что это было только одно дерево, а не два, сросшиеся вместе. Всю жизнь свою он помнил эти минуты, когда спокойно рассматривал бук, как человек помнит последний взор, брошенный им на родной кров, где протекла его юность, прежде чем он достиг поворота дороги и родной дом исчез у него из виду. Бук стоял у последнего поворота, где роща оканчивалась сводом из ветвей, из которого открывался вид на восточную сторону; и, когда Адам отошел от дерева, намереваясь продолжать путь, его взор упал на две фигуры шагах в двадцати перед ним.

Он остановился неподвижно, как статуя, и почти так же побледнел. Две фигуры стояли одна против другой, держась за руки, как бы прощаясь. В то время как они наклонились друг к другу, чтоб поцеловаться, Джип, бежавший по хворосту, выскочил на дорогу и, заметив их, издал резкий лай. Они, вздрогнув, разошлись… одна бросилась к воротам и торопливо вышла из рощи, другая, повернувшись, медленно, как бы прогуливаясь, стала подходить к Адаму, который все еще стоял, пораженный и бледный, крепче сжимая палку, на которой держал корзинку с инструментами на плече, и устремив на приближавшуюся фигуру взгляд, в котором удивление быстро сменялось свирепостью.

Лицо Артура Донниторна горело – он, по-видимому, был очень взволнован. Артур старался заглушить неприятные чувства тем, что выпил сегодня за обедом вина несколько более обыкновенного и теперь все еще находился под довольно льстивым влиянием напитков, так что смотрел на эту вовсе нежеланную встречу с Адамом не так строго, как это случилось бы во всякое другое время. Впрочем, хорошо еще, что именно Адам увидел его вместе с Хетти: он был умный малый и не разболтает об этом другим. Артур был уверен, что отделается от него шуткой и сразу удовлетворительно объяснит дело. И вот он небрежно подвигался к Адаму с обдуманною беспечностью; его горевшее лицо, его вечернее платье и тонкое белье, его белые, покрытые кольцами руки, полузасунутые в карманы жилета, – все это освещалось странным вечерним светом, который легкие облачка подхватили у самого зенита и изливали теперь между верхушками деревьев над ними.

Адам все еще оставался неподвижен, смотря на приближавшегося к нему Артура. Теперь ему было понятно все: медальон и все другое, что казалось ему сомнительным; ужасно жгучий свет открывал ему тайные буквы, изменявшие смысл прошедшего. Если б только он пошевелил мускулом, то неизбежно бросился бы на Артура как тигр; но в смутных волнениях, наполнявших эти длинные минуты, он обещал себе не следовать порыву страсти, он хотел только высказать, чего требовала справедливость. Он стоял, как бы обращенный в камень какой-то невидимою силою, но эта сила была его собственная твердая воля.

– А, Адам, – сказал Артур, – ты любовался прелестными старыми буками – не так ли? Да, но к ним нельзя приближаться с топором: это священная роща. Я встретил нашу хорошенькую Хетти Соррель, когда отправлялся в мою клетку… в эрмитаж, вон туда. Ведь не должна же она идти домой по этой дороге так поздно. Вот я и довел ее до ворот и попросил поцеловать меня за труды. Но теперь я должен отправиться назад: эта дорога дьявольски сыра. Спокойной ночи, Адам. Я увижусь с тобою завтра, чтоб проститься, ты знаешь.

Внимание Артура было слишком поглощено ролью, которую играл он сам, чтоб он вполне мог заметить выражение лица Адама. Он не смотрел Адаму прямо в лицо, но небрежно окидывал взором деревья, окружавшие его, потом поднял ногу, чтоб взглянуть на подошву своего сапога. Он старался не говорить больше ничего, он бросил достаточно пыли в глаза честного Адама и, произнеся последние слова, пошел своей дорогой.

– Позвольте, сэр, на одну минуту, – сказал Адам суровым, твердым голосом, не оборачиваясь. – Мне нужно сказать вам два слова.

Артур остановился в изумлении. Людей чувствительных скорее поразит перемена тона, чем неожиданные слова, а Артур имел всю чувствительность любящего и в то же время тщеславного характера. Его изумление возросло еще более, когда он увидел, что Адам не пошевелился, а стоял к нему спиною, как бы приглашая его возвратиться на прежнее место. Чего же хотел он? Он намеревался обратить это дело в серьезную сторону. Черт бы его побрал! Артур чувствовал, что начинал терять терпение. Покровительственное расположение всегда имеет свою более низкую сторону, и в замешательстве, причиненном негодованием и беспокойством, Артур полагал, что человек, к которому он был так благосклонен, как к Адаму, не находился в таком положении, которое давало бы ему право критиковать поведение своего покровителя. А между тем он находился под властью – как случается со всяким, чувствующим себя виноватым, – человека, мнением которого он дорожит. Несмотря на гордость и негодование, в его голосе слышались и мольба и гнев, когда он сказал:

– Чего ты хочешь, Адам?

– Я хочу, сэр, – отвечал Адам тем же жестким тоном, все еще не оборачиваясь, – я хочу, сэр, чтоб вы не обманывали меня вашими легкими словами. Сегодня не в первый раз встретились вы с Хетти Соррель в этой роще, и не в первый раз целовали вы ее.

Артур испытывал страх при неизвестности, насколько слова Адама основывались на знании и насколько лишь на догадках. Его негодование увеличилось от этой неизвестности, которая не дозволила ему сообразить благоразумный ответ. Возвысив голос, он резко сказал:

– Ну, сэр, так что ж?

– А вот что: вместо того чтоб поступать, как следует человеку прямому и достойному уважения, каким мы все считали вас, вы разыграли роль себялюбивого, легкомысленного негодяя. Вы знаете так же хорошо, как и я, к чему это должно привести, когда джентльмен, как вы, целует молодую женщину, как Хетти, волочится за ней и делает ей подарки, которые она должна прятать из страха, чтоб не увидели другие. И я вам повторяю, вы разыгрывали роль себялюбивого, легкомысленного негодяя, хотя эти слова режут мне сердце, и мне легче было бы лишиться правой руки.

– Я, однако ж, должен сказать тебе, Адам, – отвечал Артур, обуздывая возраставший гнев и стараясь снова возвратиться к небрежному тону, – ты не только чертовски дерзок, но и городишь вздор. Всякая хорошенькая девушка не так глупа, как ты, чтоб предполагать, будто если джентльмен восхищается ее красотою и обращает на нее некоторое внимание, то у него на уме что-нибудь особенное. Всякий мужчина любит пошутить с хорошенькой девушкой, и всякая хорошенькая девушка любит, чтоб с нею шутили. Чем большее расстояние отделяет нас друг от друга, тем меньше беды в этом, потому что в таком случае она едва ли станет обманывать себя.

– Я не знаю, что, по-вашему, значит шутить, – сказал Адам. – Если шутить, по-вашему, значит, обращаться с женщиною так, как будто вы любите ее, а между тем не любить ее вовсе, то, по-моему, так не может поступать человек честный; а что нечестно, то ведет к беде. Я не дурак, и вы не дурак, и вы знаете лучше, чем говорите. Вы знаете, можно ли дать огласку тому, как вы вели себя с Хетти без того, чтоб она не упала во мнении всех и не покрыла стыдом и беспокойствами себя и своих родственников? Какая нужда в том, что, целуя ее и делая ей подарки, вы не имели ничего особенного в мыслях? Ведь другие-то не захотят поверить, чтоб вы делали все это так. Не говорите мне также о том, что она не может обманывать себя. Я скажу вам, вы так наполнили ее сердце мыслью о вас, что, может быть, отравили ее жизнь, и она никогда не полюбит другого мужчину, который был бы для нее хорошим мужем.

Артур почувствовал мгновенное облегчение в то время, как говорил Адам. Он заметил, что Адам не имел положительных сведений о прошедшем и что сегодняшняя несчастная встреча не была бедою, которую нельзя было бы загладить. Адама еще можно было обмануть. Чистосердечный Артур поставил себя в такое положение, когда его единственной надеждою оставалась только успешная ложь. Надежда несколько смягчила его гнев.

– Хорошо, Адам, – сказал он тоном дружеской уступки, – ты, может быть, прав. Я, может быть, зашел уж слишком далеко, обратив внимание на эту красивую девочку и украв у нее поцелуй несколько раз. Ты такой серьезный, степенный малый, ты не можешь понять, как легко соблазняться на такую шутку. Уверяю тебя, я ни за что на свете не захотел бы причинить беспокойства и огорчения ей и добрым Пойзерам нарочно! Но, кажется, ты смотришь на это уж слишком серьезно. Ты знаешь, я уезжаю отсюда немедленно, таким образом, уж не буду делать проступков в этом роде. Но пора нам проститься, – добавил Артур, поворачиваясь и намереваясь продолжать свой путь, – и уж перестать говорить об этом деле. Все это скоро забудется.

– Клянусь Богом, нет! – завопил Адам с бешенством, которое более не был в состоянии обуздывать, бросив на землю корзинку с инструментами и выступая вперед прямо к Артуру.

Вся его ревность и чувство личного оскорбления, которые до этого времени он старался подавить, наконец одержали верх над ним. Кто ж из нас в первые минуты острой тоски может сознавать, что наш ближний, посредством которого нам причинена тоска, вовсе не думал сделать нам вред? Инстинктивно возмущаясь против страдания, мы снова делаемся детьми и требуем существенного предмета, на который могли бы излить наше мщение. Адам в эту минуту мог только чувствовать, что у него отнята Хетти, вероломно отнята человеком, в которого он верил. Он стоял перед Артуром лицом к лицу, устремив на него свирепый взор; губы его были бледны, руки судорожно сжимались, резкий тон, каким он до этого времени принуждал себя выражать более чем справедливое негодование, уступил глубокому взволнованному голосу, который, казалось, потрясал Адама в то время, как он говорил.

– Нет, это не скоро забудется, что вы стали между нею и мною, когда она могла бы любить меня… нет, это не скоро забудется, что вы похитили у меня счастье, тогда как я считал вас лучшим другом и человеком с благородною душою, быть полезным которому я гордился. И вы целовали ее и не думали при этом ничего особенного – а?.. Я никогда в жизни не целовал ее, но я на целые годы готов был бы закабалить себя в тяжкую работу, чтоб получить право целовать ее. И все это кажется вам пустяками. Что вам думать о поступке, который может причинить вред другим, когда вам хочется только пошутить немного, не имея притом ничего особенного в мыслях. Мне не нужны ваши милости, потому что вы не тот, за кого я принимал вас. Никогда больше в жизни не стану я считать вас своим другом. Мне будет приятнее, если вы будете действовать как мой враг и сразитесь со мною на этом же месте, где я стою: только в этом заключается удовлетворение, которое вы можете сделать мне.

Бедный Адам, которым овладело бешенство, не находившее для себя другого исхода, стал сбрасывать с себя куртку и шапку. Он был совершенно ослеплен страстью и не мог заметить перемену, происшедшую с Артуром в то время, как он говорил: губы Артура были теперь так же бледны, как и у Адама, сердце его страшно билось. Известие, что Адам любил Хетти, было ударом, который заставил его в настоящую минуту увидеть себя в том свете, в каком негодование представляло его Адаму, и смотреть на страдания Адама не только как на последствие, но как на элемент его проступка. Слова ненависти и презрения, которые пришлось услышать ему в первый раз в жизни, казались ему жгучим оружием, которое оставляло на нем неизгладимые рубцы. Прикрывающее вину самоизвинение, которое редко оставляет нас совершенно, когда другие уважают нас, на минуту покинуло его, и он лицом к лицу стоял с первым большим невозвратным злом, подобного которому он никогда не совершал до того времени. Ему было только двадцать один год; и три месяца назад, нет, даже гораздо позже, он с гордостью мыслил о том, что никто не будет в состоянии сделать ему справедливый упрек когда-либо в жизни. В первом порыве, если б на то хватило времени, он, может быть, обратился бы к Адаму с словами умилостивления; но едва лишь Адам сбросил куртку и шапку, как заметил, что Артур стоял бледный и без движения, все продолжая держать руки в карманах своего жилета.

– Что? – сказал он. – Неужели вы не захотите сразиться со мною, как следует порядочному человеку? Вы знаете, что я вас не ударю, пока вы будете стоять так.

– Ступай Адам, – сказал Артур, – я вовсе не хочу драться с тобою.

– Нет, – отвечал Адам с горечью, – вы не хотите драться со мною… вы думаете, что я простолюдин, которого вы можете оскорблять, не подвергаясь за то ответственности.

– Я никогда и не думал оскорблять тебя, – сказал Артур с возвращавшеюся досадою, – я не знал, что ты любишь ее.

– Но вы заставили ее полюбить вас, – сказал Адам. – Вы человек двуличный, я никогда не поверю вам более ни слова.

– Ступай прочь, говорю тебе, – сказал Артур гневно, – или нам обоим придется раскаиваться.

– Нет, – отвечал Адам взволнованным голосом, – клянусь, я не уйду отсюда, не подравшись с вами. Вы ждете, чтоб я вас принудил к тому каким-нибудь другим образом? Ну, так я вам скажу, что вы трус и подлец и что я презираю вас.

Румянец снова быстро разлился по лицу Артура; в одну минуту его белая правая рука сжалась в кулак и быстро, как молния, нанесла удар, который заставил Адама отшатнуться. Его кровь в настоящую минуту волновалась так же, как и у Адама, и оба соперника, забыв чувства, которые питали друг к другу прежде, дрались с инстинктивною свирепостью барсов, среди увеличивавшихся сумерек, еще более мрачных в лесу. Джентльмен с изящными руками мог бы поспорить с работником во всем, кроме физической силы, и искусство, с которым Артур умел отражать удары, дало ему возможность продлить борьбу на несколько минут. Но в битве между невооруженными людьми победа на стороне сильного, если сильный знает свое дело, и Артура должен был сломить ловконаведенный удар Адама, как чугунный брус должен сломить стальной прут. Удар последовал скоро, и Артур упал головою в куст папоротника, так что Адам мог только различить его тело, одетое в черное платье.

Он все еще стоял во мраке, ожидая, когда Артур встанет. Удар был теперь нанесен; для него он напрягал всю силу своих нервов и мышц – что ж было хорошего в этом? Чего же достигал он дракою? Он только удовлетворил собственной страсти, только утолил свое мщение. Он не спас Хетти, не изменил случившегося; все было точно так же теперь, как до этого времени, и он почувствовал отвращение к суете своего бешенства.

Но отчего же не вставал Артур? Он лежал без всякого движения, и время казалось Адаму продолжительным… Боже праведный! неужели удар был слишком силен для него? Адам содрогнулся при мысли о своей собственной силе, когда, под впечатлением этого страха, опустился на колени возле Артура и приподнял его голову из папоротника. На лице не было никакого признака жизни: глаза были закрыты, зубы стиснуты. Ужас, быстро охвативший Адама, овладел им совершенно и заставил его поверить, что действительно было отчего прийти в ужас. Адам видел на лице Артура только смерть, а перед смертью он был бессилен. Он не сделал ни малейшего движения, но стоял на коленях, как образ отчаяния с пристальным взором перед образом смерти.

XXVIII. Дилемма

Прошло только несколько минут, измеренных по часам, хотя они показались Адаму весьма продолжительными, когда он заметил луч сознания на лице Артура и слабую дрожь, пробежавшую по его телу. Сильная радость, наполнившая его душу, снова вызвала в нем прежнее расположение к молодому сквайру.

– Чувствуете вы какую-нибудь боль, сэр? – спросил он нежно, развязывая Артуров галстук.

Артур обратил на Адама неопределенный взгляд, за которым последовал легкий трепет, как бы произведенный возвращающимся сознанием, но он только снова содрогнулся и не произнес ни слова.

– Чувствуете вы какую-нибудь боль, сэр? повторил Адам дрожащим голосом.

Артур приподнял руку к пуговицам жилета и, когда Адам расстегнул жилет, продолжительно вздохнул.

– Опусти голову, – сказал он едва слышно, – и, если можно, дай воды.

Адам нежно опустил голову снова на папоротник и, вынув инструменты из своей тростниковой корзинки, побежал между деревьями на край рощи, граничивший с парком; там под склоном протекал ручеек.

Когда он возвратился, неся в руках корзинку, из которой сочилась вода, но которая была еще наполовину наполнена водой, Артур глядел на него с еще более возвратившимся сознанием.

– Можете ли вы почерпнуть воды рукою, сэр? – сказал Адам, снова становясь на колени, чтоб приподнять голову Артура.

– Нет, – отвечал Артур, – намочи галстук и примачивай им голову.

Вода, по-видимому, приносила ему пользу: он скоро приподнялся больше, опираясь на руку Адама.

– Чувствуете вы какую-нибудь боль внутри, сэр? – снова спросил Адам.

– Нет… никакой, – сказал Артур все еще слабо, – только я немного ослаб…

Погодя немного, он сказал:

– Кажется, я лишился сознания, когда ты сшиб меня с ног.

– Да, сэр, – сказал Адам. – Но, слава Богу! я уж опасался чего-нибудь худшего.

– Что, ты думал, что уж покончил меня, да?.. Помоги мне стать на ноги. Я чувствую себя страшно разбитым, и у меня ужасно кружится голова, – сказал Артур, когда встал, опираясь на руку Адама, – твой удар, должно быть, был словно удар тарана. Я не думаю, что могу идти один.

– Опирайтесь на меня, сэр, я доведу вас, – сказал Адам. – Или не хотите ли посидеть немного, вот здесь, на моей куртке, а я буду поддерживать вас. Вам, может быть, сделается лучше минуты через две или через три.

– Нет, – сказал Артур. – Я пойду в эрмитаж… там, кажется, есть у меня водка. Туда есть ближайшая дорога, вот немного подальше, неподалеку от ворот. Пожалуйста, помоги мне дойти туда.

Они шли медленно, часто останавливаясь, но не произнося более ни слова. В обоих сосредоточение мыслей на настоящем времени, сопровождавшее первые минуты возвратившегося сознания Артура, теперь уступило место живому воспоминанию о предшествовавшей сцене. Уж было почти совершенно темно между деревьями, где шла узенькая тропинка, но в кругу, образуемом елями, окружавшими эрмитаж, было довольно места для того, чтоб свет месяца, теперь увеличивавшийся с каждою минутою, мог проникать в окна. Их шаги были неслышны на толстом ковре из еловых игл, и внешняя тишина, казалось, еще возвышала их внутреннее сознание. Артур вынул ключ из кармана и положил его в руку Адама, чтоб последний отпер дверь. Адам вовсе не знал, что Артур меблировал старый эрмитаж и сделал его своим местом уединения. Отворив дверь, он удивился, когда увидел уютную комнату, в которой, судя по всем признакам, Артур бывал часто.

Артур оставил руку Адама и бросился на оттоман.

– Ты, верно, найдешь где-нибудь мою охотничью фляжку, – сказал он, – кожаный футляр с фляжкой и стаканом.

Адаму недолго пришлось искать.

– Тут очень немного водки, сэр, – сказал он, оборотив фляжку вверх дном над стаканом и держа против света, – едва лишь на этот маленький стаканчик.

– Подай хоть столько, – сказал Артур жалобным тоном, происходившим от физического изнеможения.

Когда он выпил несколько маленьких глотков, Адам сказал:

– Не сбегать ли мне лучше в дом, сэр, и принесть еще водки? Я могу сбегать туда и возвратиться очень скоро. Ведь вам будет трудно дойти домой, если вам нечем будет подкрепить силы.

– Да, сходи. Но не говори, что мне нездоровится. Вызови моего человека, Пима, и скажи ему, чтоб он спросил ее у Мильза, но не говорил, что я в эрмитаже. Принеси также воды с собой.

Адам почувствовал облегчение, получив дело, которое заставляло его действовать. Оба они почувствовали облегчение при мысли, что будут разлучены друг с другом на короткое время. Но быстрый шаг Адама не мог утишить сильную тоску, которую он ощущал, думая о последнем несчастном часе, или с сосредоточенным страданием переживая его и видя за ним всю новую, грустную будущность.

Артур продолжал лежать несколько минут после того, как Адам ушел; но скоро он тихо встал с оттомана и медленно осмотрелся кругом при слабом лунном свете, отыскивая что-то. Он искал небольшой восковой огарок, стоявший между лежавшими в беспорядке материалами для письма и рисования, но ему потребовалось еще более времени, чтоб найти средства зажечь свечу. Когда Артур зажег наконец свечу, то осторожно обошел всю комнату, как бы желая убедиться, что там действительно было что-нибудь или не было ничего. Наконец он нашел вещицу, которую спрятал сначала в свой карман, а потом, подумав немного, снова вынул оттуда и глубоко зарыл в корзинку с ненужными бумагами. Эта вещица была небольшая женская розовая шелковая косыночка. Он поставил свечку на стол и опять бросился на оттоман, задыхаясь от истощения.

Когда возвратился Адам со своими запасами, Артур дремал; приход плотника разбудил его.

– Вот хорошо, – сказал Артур, – я ужасно слаб, и мне непременно нужно подкрепить себя водкой.

– Я рад, что вы зажгли свечу, сэр, – сказал Адам. – Мне уж становилось досадно, что я не спросил фонаря.

– Нет, нет, свечи хватит насколько нужно… Теперь я скоро буду в состоянии встать на ноги и отправиться домой.

– Я на могу уйти раньше, пока не увижу, что вы счастливо добрались до дому, сэр, – сказал Адам, запинаясь.

– Да, лучше будет, если ты подождешь. Присядь.

Адам сел, и они оставались друг против друга в неловком безмолвии. Артур медленно пил водку с водой, которая, видимо, начинала оживлять его. Он принял более удобное положение; телесные впечатления, казалось, мало-помалу теряли свою силу над ним. Адам с большим удовольствием следил за этою переменою; и когда стали рассеиваться его опасения насчет положения, в котором находился Артур, он опять почувствовал нетерпение, известное всякому, кто должен был подавить свое справедливое негодование, видя физическое состояние виновного. Он, однако ж, думал, что, прежде чем будет в состоянии возвратиться к увещаниям, ему нужно исполнить еще одно, именно сознаться в том, что было несправедливого в его собственных словах. Может быть, ему потому так сильно хотелось сделать признание, чтоб снова дать свободу своему негодованию; и когда он заметил, что спокойствие Артура начинало возвращаться, слова опять и опять приступали к его губам и отступали назад, удерживаемые мыслью о том, что лучше, пожалуй, будет все объяснения отложить до завтра. Все время, пока они молчали, они и не смотрели друг на друга, и Адам предчувствовал, что если они начнут говорить, как будто они вспомнили о прошедшем, если посмотрят друг на друга с полным сознанием, то непременно воспламенятся гневом. Итак, они сидели молча, пока восковой огарок, догорая, не замерцал в подсвечнике, и это безмолвие становилось все более неловким для Адама. Тут Артур снова налил себе еще водки с водой, потом, закинув руку за голову и притянув ногу к себе, принял положение, доказывавшее, что его физические боли прекратились. При этом виде Адам не мог преодолеть искушения, побуждавшего его сказать то, что было у него на душе.

– Вы начинаете чувствовать себя лучше, сэр, – сказал он, когда свеча загасла и оба они полускрывались друг от друга при слабом лунном свете.

– Да, я не чувствую себя, однако ж, совершенно хорошо… Я очень ленив и не расположен пошевелиться, но пойду домой, когда выпью этот прием.

Последовала небольшая пауза, прежде чем Адам сказал:

– Я не мог переломить гнева своего и наговорил вам вещей, которые несправедливы. Я не имел никакого права сказать, будто вы знали, что делали мне оскорбление: у вас не было основания знать это; я всегда хранил, как только мог, в тайне то, что чувствовал к ней.

Он снова остановился.

– И, может быть, – продолжал Адам, – я слишком строго осудил вас… Я склонен к тому, чтоб быть строгим; и вы, может быть, из легкомыслия пошли далее, чем, по моему мнению, было возможно человеку с сердцем и совестью. Мы не созданы все одинаково и можем ошибочно осуждать один другого. Богу известно, что я больше всего был бы рад иметь о вас лучшее мнение.

Артур хотел идти домой, не сказав более ни слова. Его мысли были в тягостном замешательстве; его тело слишком слабо для того, чтоб он мог желать каких-нибудь дальнейших объяснений в этот вечер, а между тем он почувствовал облегчение, когда Адам снова начал прежний разговор таким образом, что ему можно было отвечать почти без затруднений. Артур находился в несчастном положении откровенного, великодушного человека, сделавшего ошибку, которая заставляет обман казаться необходимостью. Природное побуждение на правду отвечать правдою, встретить истину откровенным сознанием – это побуждение следовало подавить, и обязанность стала вопросом тактики. Его поступок уже оказывал на нем свое действие, уже деспотически управлял им и заставлял его согласиться на такой образ действия, который противоречил его обыкновенным чувствам. Единственная цель, которую, казалось, он мог иметь в виду теперь, состояла в том, чтоб обманывать Адама до крайней степени, добиться того, чтоб Адам был о нем лучшего мнения, чем он заслуживал. И когда он услышал слова честного извинения, когда он услышал грустный призыв, которым Адам, окончил свою речь, он был принужден радоваться оставшемуся по неведению доверию, которое под этим подразумевалось. Он не отвечал немедленно, потому что ему нужно было быть рассудительным, а не правдивым.

– Перестань говорить о нашем гневе, Адам, – сказал он наконец очень томно, потому что ему было неприятно обдумывать слова. – Я прощаю минутную несправедливость: она была весьма естественна при преувеличенных понятиях, которые ты составил себе мысленно. Я надеюсь, то, что мы дрались, не помешает нам быть по-прежнему друзьями и на будущее время. Победа осталась на твоей стороне, и этому так и следовало быть, потому что из нас обоих я, кажется, был менее прав. Ну, пожмем же друг другу руку.

Артур протянул руку, но Адам остался неподвижен.

– Мне не хочется сказать «нет» на это, сэр, – сказал он, – но я не могу пожать вам руку, пока мне не будет ясно, какое значение мы придаем этому. Я был не прав, говоря, будто вы, зная, нанесли мне оскорбление; но я не был не прав в том, что говорил прежде касательно вашего поведения с Хетти, и не могу пожать вам руку, словно считаю вас также своим другом, как прежде, пока вы не разъясните все это дело лучше.

Артур подавил свою гордость и досаду и опустил руку. Несколько минут он молчал и потом сказал, как только мог, равнодушно:

– Я не знаю, что ты понимаешь под объяснением, Адам. Я уж сказал, что ты слишком серьезно думаешь о пустой шутке. Но если ты даже и справедливо предполагаешь, что шутка эта опасна, то ведь я уезжаю в субботу, и тогда все кончится. Что ж касается огорчения, которое тебе причинило это, то я, право, очень сожалею об этом. Больше я ничего не могу сказать.

Адам не произнес ни слова, но встал со стула и обернулся лицом к одному из окон, будто созерцал черноту освещенных луною елей; на деле же он сознавал только борьбу, происходившую внутри его. Бесполезно было бы теперь оставаться при своем решении переговорить завтра, он должен говорить теперь и на месте. Но прошло несколько минут, прежде чем он обернулся и, подойдя ближе к Артуру, который продолжал лежать, остановился и устремил на него свой взор.

– Я лучше буду говорить ясно, – сказал он с очевидным усилием, – хотя мне это вовсе не легко. Видите, сэр, как бы это вам ни казалось, а для меня это вовсе не вздор. Я не принадлежу к числу людей, которые могут волочиться сначала за одной женщиной, а потом за другой, и я не думаю, что разница тут не очень велика, которую из них возьму. Любовь, которую я чувствую к Хетти, совершенно другого рода; эту любовь, по моему убеждению, могут понимать только те, кто способен чувствовать ее, да Бог, ниспосылающий ее им. Она для меня дороже всего в мире, кроме моей совести и моего доброго имени. И если справедливо то, что вы говорили все это время, если это была только пустая шалость и шутка, как вы называете это, и эта шутка совершенно кончится с вашим отъездом, ну, в таком случае я могу ждать и надеяться, что сердце ее когда-нибудь обратится ко мне. Мне становится досадно при мысли, что вы захотите говорить мне ложь, и я поверю вашему слову, какой бы вид ни имели вещи.

– Ты больше обидел бы Хетти, чем меня, не веря моим словам, – возразил Артур почти свирепо, вскочив с оттомана и сделав несколько шагов, но он тотчас же снова опустился на стул, и произнес более слабым голосом: – Ты, кажется, забываешь, что, подозревая меня, взводишь обвинения на нее.

– Нет, сэр, – сказал Адам более спокойным голосом, как бы вполовину облегченный; он имел слишком прямой характер для того, чтоб делать различие между прямою неправдою и косвенною. – Нет, сэр, обстоятельства между вами и Хетти не одинаковы. Вы, что бы вы ни делали, вы делали с открытыми глазами; но разве вы знаете, что было у нее в мыслях? Ведь она не что иное, как ребенок, о котором всякий человек, имеющий совесть, обязан заботиться. И что бы вы ни думали, я знаю, что вы привели ее мысли в замешательство. Я знаю, она отдалась вам всем сердцем, многие вещи, которых я не понимал прежде, стали мне ясны теперь. Но вы, кажется, очень равнодушны к тому, что может чувствовать она… вы об этом не думаете вовсе.

– Боже мой, Адам, да оставь ты меня наконец в покое! – неистово воскликнул Артур. – Я уж довольно чувствую это, а ты все еще больше мучишь меня.

Он заметил свою нескромность, лишь только слова сорвались у него с языка.

– Хорошо, в таком случае, если вы чувствуете это, – возразил Адам с жаром, – если вы чувствуете, что могли вызвать в ней ложные мысли и заставили думать, что любите ее, между тем как у вас в голове не было ничего подобного, в таком случае я должен обратиться к вам с требованием… я говорю не за себя, а за нее. Я требую, чтоб вы уничтожили ее заблуждение, прежде чем уедете отсюда. Вы уезжаете отсюда не навсегда; и если оставите ее при мечте, что питаете к ней те же самые чувства, какие она питает к вам, то все ее мысли последуют за вами, и несчастье только увеличится. Ваше объяснение причинит ей жгучую боль теперь, но спасет ее от страданий впоследствии. Я прошу вас написать письмо, и вы можете быть уверены, я позабочусь о том, чтоб она получила его: в нем скажите ей всю истину и порицайте себя за то, что вели себя так, как не имели никакого права вести себя с молодой женщиной, которая вам не пара. Я говорю прямо, сэр, но я не могу говорить другим образом. В этом обстоятельстве никто не может позаботиться о Хетти, кроме меня.

– Я могу сделать то, что мне кажется нужным в этом случае, – сказал Артур, приходя все в большее негодование от беспокойства и смущения, – не делая тебе никаких обещаний. Я приму меры, какие покажутся мне приличными.

– Нет, – возразил Адам резким, решительным тоном, – не того мне нужно. Я должен знать, на какой земле стою; я должен быть вполне уверен, что вы положили конец тому, чего вы не должны были никогда начинать. Я не забываю, какое уважение обязан оказывать вам как джентльмену, но в этом деле мы находимся друг к другу в отношении человека к человеку, и я не могу отступить.

Несколько минут не было ответа. Затем Артур сказал:

– Я увижусь с тобою завтра. Теперь я более не могу выдержать: я не здоров.

Произнеся эти слова, он встал и взял свою фуражку, как бы намереваясь идти.

– Дайте слово, что вы больше не увидите ее! – воскликнул Адам в порыве возвратившегося гнева и подозрения, подступив к двери и прислонившись к ней спиною. – Или скажите, что она никогда не может быть моей женой, скажите, что вы лгали, или обещайте мне то, чего я от вас требую.

Адам, вымолвив такое решительное требование, стоял как страшный образ рока перед Артуром, который, сделав два или три шага вперед, тотчас же остановился, слабый, дрожащий, больной душою и телом. Обоим казалась продолжительною внутренняя борьба, происходившая в Артуре, когда наконец он слабо сказал:

– Да, я обещаю. Пусти меня.

Адам отодвинулся от двери и отворил ее; но когда Артур дошел до ступени, то снова остановился и прислонился к дверному косяку.

– Вы не совсем здоровы и не можете идти одни, сэр, – сказал Адам, – возьмите опять мою руку.

Артур не дал ответа и тотчас же пошел вперед, сопровождаемый Адамом; но, сделав несколько шагов, снова остановился и холодно сказал:

– Кажется, я должен тебя побеспокоить. Теперь становится поздно, и, пожалуй, обо мне станут еще тревожиться дома.

Адам подал руку, и они пошли вперед, не говоря друг с другом ни слова, пока не достигли места, где лежали корзина и инструменты.

– Я должен подобрать инструменты, сэр, – сказал Адам, – они принадлежат брату. Я боюсь, чтоб они не заржавели. Подождите, пожалуйста, одну минуту.

Артур остановился молча, и опять они не произнесли ни слова, пока не достигли бокового входа, откуда он надеялся пройти в дом незамеченным. Он сказал тогда:

– Благодарю. Тебе больше не зачем беспокоиться.

– В какое время было бы мне удобно увидеться с вами завтра, сэр? – спросил Адам.

– Ты можешь прийти сюда в пять часов и сказать, чтоб мне доложили о тебе, – сказал Артур, – никак не ранее.

– Спокойной ночи, сэр, – произнес Адам.

Но он не услышал никакого ответа. Артур вошел в дом.

XXIX. Следующее утро

Артур провел не бессонную ночь: он спал долго и хорошо. Люди смущенные не лишаются сна, если только они довольно утомлены. Но в семь часов он позвонил и привел в изумление Пима, объявив ему, что намерен встать и чтоб к восьми был ему приготовлен завтрак.

– Вели оседлать мою лошадь к половине девятого и скажи дедушке, когда он сойдет вниз, что мне сегодня лучше и что я поехал верхом.

Проснувшись, он лежал в постели с час, но не мог оставаться долее. Когда мы лежим в постели, то воспоминания о нашем вчерашнем дне бывают слишком тягостны для нас; если только человек может встать хотя бы для того, чтоб свистать или курить, он живет в настоящем, которое представляет известное сопротивление прошедшему; он испытывает ощущения, которые защищаются против деспотических воспоминаний. Если б можно было собрать чувства и вывести из них среднее число, то оказалось бы, конечно, что сожаление, упреки и оскорбленная гордость производят на деревенского джентльмена более легкое действие в сезон охоты и стрельбы, чем в позднюю весну и лето. Артур сознавал, что когда он поедет верхом, то почувствует в себе более мужества. Даже присутствие Пима, прислуживавшего ему с обычным уважением, действовало на него успокоительно после вчерашнего дня. При чувствительности Артура к мнению других, утрата уважения Адама наносила его самодовольству удар, который заставлял его воображать, что он упал в глазах всех. Так внезапный страх, причиненный какой-нибудь действительною опасностью, заставляет слабонервную женщину бояться даже сделать шаг вперед, потому что везде она видит одну только опасность.

Артур, вам известно, имел любящий нрав. Делать приятное своим ближним было для него столь же легко, как дурная привычка; это было простым исходом его слабостей и хороших качеств, его эгоизма и его симпатии. Он не любил видеть страдания, а любил, чтоб на нем, как на виновнике удовольствия, останавливались полные признательности взоры. Семилетним мальчиком он однажды столкнул ногою горшок с супом старика садовника без всякого другого побуждения, а только из желания пошалить, не подумав, что это был обед старика; но когда он узнал, что его поступок имел неприятное последствие, то вынул свой любимый рейсфедер и перочинный ножик с серебряным черенком из кармана и предложил их в вознаграждение. Он оставался тем же Артуром с тех пор: все оскорбления он старался заставить забыть благодеяниями. Если и была в его характере какая-нибудь горечь, то она могла проявляться только в отношении человека, который отказался бы от поданной им, Артуром, руки примирения. И может быть, наступило уже время, когда должна была подняться эта горечь. В первую минуту Артур почувствовал просто огорчение и угрызения совести, узнав, что в его отношениях к Хетти было вовлечено счастье Адама. Если б была какая-нибудь возможность сделать десятеричное удовлетворение, если б подарки или другие поступки могли возвратить Адаму довольство и уважение к нему, как к благодетелю, Артур сделал бы это не только без малейшего колебания, но чувствовал бы себя еще более связанным с Адамом и никогда не отказался делать ему вознаграждение. Но Адам не мог получить никакого удовлетворения, его страдания не могли совершенно уничтожиться; какие-нибудь примирительные поступки, совершенные быстро, не могли возвратить его уважение и привязанность. Адам стоял как непоколебимое препятствие, против которого не помогало никакое давление, как живое олицетворение того, во что Артур со страхом отказывался верить: невозможности загладить свой дурной поступок. Слова гордого презрения, отказ, которым Адам встретил протянутую ему руку, власть, которую он показал над Артуром в последнем их разговоре в эрмитаже, а более всего, воспоминание о том, что он был сшиблен с ног, – факт, с которым с большим трудом примиряется человек, если даже поражение произошло при самых геройских обстоятельствах, – все это производило в Артуре оскорбительную боль, сильнее угрызений совести. Как был бы рад Артур, если б мог убедить себя, что не причинил никакого вреда! И если б никто не говорил ему противного, он тем легче мог бы убедить себя в том. Немезида едва ли может сковать себе меч из нашей совести, из страданий, которые производят в нас страдания, причиненные нами; такой материал редко дает возможность получить из него действительное оружие. Наше нравственное чувство приучается к обычаям хорошего общества и улыбается, когда улыбаются другие. Но если какой-нибудь невежа вздумает назвать наши поступки грубыми именами, тогда Немезида способна восстать на нас. Так было и с Артуром: суждение Адама о нем, оскорбительные слова Адама разрушили доводы, которыми Артур ласкал свою совесть.

Нельзя сказать, чтоб Артур до открытия Адама был совершенно спокоен. Борьба и намерения превратились в угрызения совести и страшную тоску. Его приводило в отчаяние положение Хетти и его собственное, так как он принужден был расстаться с девушкою. Когда он составлял решения и когда уничтожал их, то всегда заботился о том, к чему может повести его страсть, и видел, что она быстро должна будет кончиться разлукою. Но, обладая слишком пылкою и нежною натурою, он не мог не страдать при мысли о расставании и постоянно чувствовал беспокойство за Хетти. Он узнал ту мечту, в которой она жила; узнал, что она мечтала быть леди, которая будет наряжаться в шелк и атлас. Когда он впервые заговорил с ней о своем отъезде, она с трепетом просила, чтоб он позволил ей ехать с ним и женился на ней. Вот это-то знание, столь тягостное для него, придавало упрекам Адама самую раздражающую язвительность. Он не сказал ни слова с целью вселять в ней обманчивые надежды; ее иллюзии все были сотканы ее собственным ребяческим воображением; но он обязан был сознаться, что они были сотканы наполовину по его собственным поступкам. И еще в последний вечер он увеличил зло, не решаясь даже намекнуть Хетти об истине: он был обязан утешать ее нежными, полными надежд словами, опасаясь повергнуть ее в страшное отчаяние. Он тонко чувствовал положение, в котором находился, чувствовал всю грусть дорогого существа в настоящем и с еще более мрачною тоской думал, какое упорство обнаружат ее чувства в будущем. Это была единственная забота, лежавшая на нем тяжелым гнетом. Всех других он мог избегнуть полным надежды самоубеждением. Вся эта история происходила в глубокой тайне; Пойзеры не имели и тени подозрения. Никто, кроме Адама, не знал о том, что случилось, да вряд ли удастся узнать об этом кому-нибудь и впредь. Артур настойчиво внушил Хетти, что если она словом или взглядом обнаружит малейшую короткость между ними, то это может иметь роковые последствия; а Адам, которому вполовину была известна их тайна, скорее поможет им скрывать, чем выдаст ее. Правда, это было несчастное дело, но незачем было делать его хуже, чем было в действительности, воображаемыми преувеличениями и предчувствием беды, которая, может быть, никогда и не случится. Временная печаль Хетти была самым дурным последствием; он решительно отклонял мысли от дурных последствий, которых неизбежность нельзя было положительно доказать. Но… но Хетти, может быть, ожидало другое беспокойство… А может быть, после этого он будет иметь возможность сделать для нее много и вознаградить ее за все слезы, которые она прольет из-за него. Выгодами, которые доставят ей его заботы о ней в будущем, она будет обязана печали, которой подвергалась в настоящем. Так, нет худа без добра. Таков уж благодетельный порядок дел на свете.

Не намерены ли вы спросить: может ли это быть тот самый Артур, который два месяца назад обладал такою свежестью чувства, такою тонкою честью, который содрогался при одной мысли оскорбить только чувство и считал решительно невозможным остановиться на какой-нибудь более положительной обиде, который полагал, что его собственное самоуважение было высшим судилищем, чем какое-либо внешнее мнение? – тот самый, уверяю вас, только при различных обстоятельствах. Наши поступки управляют нами в такой же степени, в какой мы управляем нашими поступками; и до тех пор, пока мы не знаем, какое собственно было или будет соединение внешних фактов с внутренними, по которому человек составляет критику своих поступков, нам лучше и не думать о том, что нам вполне известен его характер. В наших действиях существует ужасное понуждение, которое сначала может превратить честного человека в обманщика и потом примирить его с этою переменою по той причине, что второй дурной поступок представляется ему уже под видом единственного возможного справедливого поступка. Действие, на которое до исполнения его вы смотрели и с здравым смыслом и с свежим, неомраченным чувством, составляющим верный глаз души, рассматривается впоследствии сквозь лупу остроумного извинения, сквозь которую все вещи, называемые людьми красивыми и безобразными, представляются по своей ткани письма схожими одна с другой. Европа примиряется с fait accompli; таким же образом поступает и отдельная личность, пока это спокойное примирение не будет встревожено судорожным возмездием.

Никто не может избегнуть этого развращающего действия обиды на собственное чувство справедливости человека, и это действие оказывалось в Артуре тем значительнее, что он сознавал в себе сильную потребность в самоуважении, которое было его лучшим хранителем в то время, как его совесть находилась в спокойном состоянии. Самообвинение было для него слишком тягостно; он не мог встретить его смело. Он должен был убедить себя, что не был достоин весьма сильного порицания. Он даже стал сожалеть, что находился в необходимости обманывать Адама: этот образ поведения был так противен честности его натуры. Но потом он думал опять, что ведь ему только и оставался этот образ действия.

Но какова бы там ни была его вина, последствия ее делали его довольно несчастным: он чувствовал себя несчастным относительно Хетти, относительно письма, которое обещал написать и которое казалось в эту минуту страшно варварским поступком. А по временам сквозь все эти рассуждения с быстротой молнии пробегало внезапное побуждение страсти, увлекавшее его пренебречь всеми последствиями и увезти Хетти, все же другие соображения послать к черту.

В этом настроении духа четыре стены его комнаты были для него невыносимою тюрьмой; они, казалось, вгоняли в комнату и теснили на него весь рой противоречащих мыслей и борющихся чувств, из которых одна часть непременно рассеялась бы на чистом воздухе. Ему оставался какой-нибудь час или два, чтоб собрать свои мысли, и голова его должна быть ясна и спокойна. Верхом на Мег, упиваясь свежим воздухом этого прекрасного утра, он будет в состоянии больше владеть собою.

Прелестное животное изгибало на солнце дугою свою гнедую шею, ударяло передними ногами по песку и дрожало от удовольствия, когда господин трепал по морде, гладил его и говорил с ним ласковее обыкновенного. Артур любил Мег еще больше, потому что она не знала его тайн. Но Мег была так же хорошо знакома с душевным состоянием своего господина, как знакомы многие другие ее пола с душевным состоянием милых молодых джентльменов, которые заставляют сердца их биться трепетным ожиданием.

Артур проехал рысью около пяти миль за Лесную Дачу, пока не достиг подошвы холма, где ни изгороди, ни деревья не окаймляли дороги. Тут он бросил поводья на шею Мег и приготовился собрать свои мысли.

Хетти знала, что их вчерашняя встреча должна быть последнею перед отъездом Артура. Устроить еще одно свидание, не возбуждая подозрения, было решительно невозможно. Она, как испуганное дитя, не была в состоянии думать ни о чем, а только плакала при одном намеке на разлуку и потом поднимала лицо, чтоб ее слезы исчезли под поцелуями. Он только и мог, что утешать ее и убаюкивать, чтоб она продолжала мечтать. Письмо было бы страшно резким средством к ее пробуждению. А между тем, что говорил Адам, была истина: оно спасет ее от продолжительного заблуждения, которое может быть гораздо хуже резкого, немедленного страдания. Притом же это было и единственное средство для удовлетворения Адама, который должен быть удовлетворен по многим причинам. Если б он еще раз мог видеть ее! Но это было невозможно: между ними была такая колючая изгородь препятствий и неблагоразумие может иметь роковые последствия. А если б он мог увидеть ее еще раз, что ж вышло бы из этого хорошего? Он страдал бы еще более при виде ее отчаяния и при воспоминании о том. Вдали от него все, что окружало ее, служило для нее побудительною причиною владеть собою.

Вдруг его воображение охватил, как тень, страх, страх о том, чтоб Хетти в своей горести не сделала над собою какого-нибудь насилия, вслед за этим страхом его охватил другой, и тень стала еще мрачнее. Но он оттолкнул все эти опасения со всею силою юности и надежды. На каком основании было ему рисовать будущее такими мрачными красками? Ведь представлялось столько же вероятностей, что случится противное. По мнению Артура, он вовсе не заслуживал того, чтоб обстоятельства разыгрались дурно; до настоящего времени он никогда не думал сделать что-нибудь такое, чего бы не одобряла его совесть: его привели к этому обстоятельства. Он был безусловно уверен, что в глубине души своей был действительно добрый малый и Провидение не поступит с ним сурово.

Что бы там, однако ж, ни было, не в его власти изменить то, что должно случиться теперь: все, что он мог сделать, это принять такой образ действия, какой казался наилучшим в настоящую минуту. И он убедил себя, что этот образ действия был – уничтожить все препятствия, существовавшие между Адамом и Хетти. Может быть, ее сердце действительно после некоторого времени обратится к Адаму, как говорил последний; в таком случае во всей этой истории не было еще большой беды, если только Адам все так же пламенно желал иметь Хетти своею женой. Конечно, Адам быль обманут, и обманут таким образом, что Артур счел бы это глубоким злом, если б это совершилось над ним самим. Это рассуждение расстраивало утешительную надежду. При этой мысли щеки Артура разгорелись даже от стыда и раздражения. Но что ж оставалось делать человеку в подобной дилемме? Честь его не позволяла ему произнести хотя бы одна слово, которое могло бы повредить Хетти: его первым долгом было беречь ее. Ради своей собственной пользы он никогда не решился бы сказать или сделать что-нибудь против истины. Боже праведный! каким он был жалким глупцом, что поставил себя в такую дилемму. А между тем если только у человека были какие-нибудь извинения, так именно у него. Жаль, что последствия определяются поступками, а не извинениями.

Итак, он должен написать письмо. Это было единственное средство, обещавшее разрешение того затруднительного положения, в котором Артур находился. Слезы навернулись на глазах Артура, когда он подумал, как Хетти будет читать письмо. Но ведь и ему так же тяжело писать это письмо. Он не делал того, что было легко для него самого, и последняя мысль помогла ему дойти до решении. Нарочно он никогда не мог решиться на поступок, который приносил с собою страдания другому и нисколько не беспокоил его самого. Даже порыв ревности при мысли о том, что он уступает Хетти Адаму, убедил его, что он приносит жертву.

Дойдя до этого заключения, он повернул Мег и поехал домой снова рысью. Прежде всего он напишет письмо, а остальное время дня он уже посвятит другим делам: так ему не будет времени оглянуться назад. К счастью еще, что Ирвайн и Гавен приедут к обеду, а завтра в двенадцать часов он будет находиться от Лесной Дачи на расстоянии целых миль. В этом постоянном занятии заключалось некоторое обеспечение против непреодолимого побуждения, которое могло овладеть им, побуждения броситься к Хетти с каким-нибудь безумным предложением, которое погубило бы все. Быстрее и быстрее скакала чувствительная Мег при каждом незначительном знаке своего всадника и наконец пошла быстрым галопом.

– Кажется, говорили, что молодому барину нездоровилось вчера вечером, – сказал угрюмый старый грум Джон во время обеда в людской. – А как он скакал-то сегодня утром! Удивительно, что его лошадь не распалась надвое!

– А может быть, по этому-то и видно, что он болен, – ответил шутник-кучер.

– Ну, так пусть бы пустили ему кровь за это, когда так, – еще угрюмее возразил Джон.

Адам рано утром заходил на Лесную Дачу, чтоб узнать о здоровье Артура. Узнав, что молодой сквайр поехал кататься, он перестал беспокоиться о том, какие последствия имели его удары. Ровно в пять часов он опять зашел на дачу и сказал, чтоб доложили о нем. Через несколько минут Пим сошел вниз с письмом в руке и передал его Адаму. «Капитан, – сказал он при этом, – очень занят и не может видеть его, и написал все, что он хотел сказать ему». Письмо было адресовано Адаму, но он открыл его тогда только, когда вышел из дверей. В нем заключалась запечатанная записка, адресованная Хетти. Внутри конверта Адам прочел:

«В приложенном письме я написал все, что ты желал. Предоставляю тебе решить как лучше: передать ли его Хетти или возвратить мне? Спроси еще раз самого себя, не причинишь ли ты ей этою мерою большей боли, чем одним молчанием.

Нам нет необходимости еще раз видеться друг с другом теперь. Мы встретимся с лучшими чувствами через несколько месяцев.

А. Д.

«Быть может, он и прав в том, что нам незачем видеться с ним, – подумал Адам. – К чему нам встречаться для того, чтоб еще наговорить друг другу жестких вещей? К чему нам встречаться для того, чтоб пожать друг другу руку и сказать, что мы опять друзья? Мы ведь больше не друзья, и лучше не иметь и притязаний на это. Я знаю, прощение есть долг человека, но, по моему мнению, это значит только, что человек выкинул из головы все мысли о мщении, это не может значить, что ваши прежние чувства снова возвратятся, потому что это невозможно. Он для меня уж не тот же самый человек, и я не могу чувствовать к нему то же самое. Боже мой! я не знаю, чувствую ли я теперь то же самое к кому бы то ни было; мне кажется, что я все мерил свою работу неверною меркой, и теперь мне надобно перемерить все снова».

Но вскоре все мысли Адама поглотил вопрос: следует ли передать Хетти письмо? Артур доставил самому себе некоторое облегчение, предоставив решение Адаму, не предупредив его; и Адам, не предававшийся колебаниям, теперь колебался. Он решился сначала исследовать свой путь, удостовериться, как можно лучше, в каком состоянии находилось сердце Хетти, прежде чем он решится передать письмо.

XXX. Передача письма

В следующее воскресенье Адам присоединился к Пойзерам, отправлявшимся домой из церкви, надеясь получить приглашение идти домой с ними. Письмо у него было в кармане, и он очень заботился о том, чтоб иметь возможность поговорить с Хетти наедине.

Он не мог видеть ее лицо в церкви, потому что она переменила свое место, и, когда он подошел к ней, чтоб пожать ее руку, ее манеры были неопределенны и неестественны. Он ожидал этого. Сегодня она в первый раз встречалась с ним с того времени, как она видела, что он застал ее с Артуром в роще.

– Пойдемте с нами, Адам, – сказал мистер Пойзер, когда они дошли до поворота.

Как только они вышли на поля, Адам осмелился предложить руку Хетти.

Дети вскоре дали им случай немного отстать от прочих, и тогда Адам сказал:

– Не удастся ли вам устроить так, чтоб вы вышли погулять со мною в саду сегодня вечером, если погода будет хороша, Хетти? Мне нужно поговорить с вами особенно.

– Очень хорошо, – ответила Хетти.

Обстоятельство, что она будет разговаривать с Адамом о чем-то особенном, беспокоило ее так же, как и Адама: ей очень хотелось знать, что он думал о ней и об Артуре. Она знала, что он должен был видеть, как они целовались, но не имела никакого понятия о сцене, происшедшей между Артуром и Адамом. Сначала она думала, что Адам будет очень сердит на нее и, может быть, скажет ее дяде и тетке, но ей уж никак не приходило на мысль, что он осмелится сказать что-нибудь капитану Донниторну. Это было для нее облегчением, что он обошелся с нею сегодня так ласково и хотел говорить с ней одной. Она дрожала, увидев, что он шел домой вместе с ними, так она опасалась, что он расскажет все, но теперь, когда он хотел говорить с нею, она должна узнать, что он думал и что он хотел делать. Она с некоторой уверенностью думала, что может убедить его не делать того, чего она не хотела, быть может, она даже заставит его поверить, что она вовсе и не думает об Артуре, и знала, что до тех пор, пока Адам будет иметь надежду получить ее согласие, он непременно сделает то, что ей будет угодно. Притом же она должна продолжать свою роль и показывать вид, будто поощряет Адама из опасения, чтоб ее дядя и тетка не рассердились и не стали подозревать, что у нее есть какой-нибудь тайный любовник.

Маленькая головка девушки была занята этими мыслями в то время, как Хетти шла с Адамом под руку и отвечала «да» или «нет» на его легкие замечания о том, что вот нынешнюю зиму будет птичкам очень много ягод на боярышнике и что едва ли хорошая погода простоит до завтрашнего утра, так как тучи уж очень низко нависли. Когда она догнали ее дядю и тетку, то она, не прерывая, могла преследовать свои мысли: мистер Пойзер утверждал, что хотя молодой человек и охотно идет под руку с женщиною, за которою ухаживает, он, однако ж, будет рад разумному разговору о деле. Что ж до самого фермера, то он очень интересовался узнать самые свежие новости касательно лесной фермы. Таким образом, во всю остальную дорогу он присвоил исключительно себе беседу Адама. Хетти же раскладывала свою тонкую ткань и рисовала себе свои небольшие сцены искусных очарований, когда она шла мимо изгородей под руку с честным Адамом, будто изящно одетая кокетка, сидящая одна в своем будуаре. Если только деревенская красавица в топорных башмаках имеет довольно пустое сердце, то удивительно, как ее умственные процессы походят на процессы леди в кринолине, живущей в высшем обществе и употребляющей весь свой изощренный ум на решение проблемы, каким образом она могла бы совершать безрассудства, не компрометируя себя. Может быть, сходство нисколько не уменьшалось оттого, что Хетти в это время чувствовала себя несчастною. Расставание с Артуром причиняло ей двойную боль. При волнениях страсти и тщеславия она испытывала темные, неопределенные опасения о том, что будущее может принять такой вид, который нисколько не будет походить на ее мечту. Она поддерживала себя утешительными исполненными надежды словами, которые Артур произнес при их последнем свидании: «Я возвращусь к Рождеству, и тогда увидим, что можно будет сделать». Она поддерживала себя уверенностью, что он так любил ее и что он никогда не будет счастлив без нее; и она все еще с удовольствием и гордостью мечтала о своей тайне, что она любима большим джентльменом, как преимуществом своим над всеми девушками, которых знала. Но неизвестность будущего, возможные случаи, которым она не могла придать никакой формы, стали давить ее подобно невидимой тяжести воздуха; она была одна на своем маленьком островке мечтаний, а вокруг нее было мрачное неизвестное водяное пространство, куда отправился Артур. Она не могла теперь поддерживать в себе твердости духа высокомерием, думая о будущем, а могла только созидать свою уверенность на прежних словах и ласках, осматриваясь на свое прошедшее. Но в настоящее время с вечера четверга ее смутные беспокойства почти совершенно заменились более определенным страхом о том, что Адам, может быть, объявит о случившемся ее дяде и тетке; таким образом его внезапное предложение переговорить с нею одной привело ее мысли в новое движение. Она чрезвычайно заботилась о том, чтоб не упустить благоприятного случая, представлявшегося ей в этот вечер, и после чая, когда мальчики отправлялись в сад и Тотти просилась идти с ними, Хетти с живостью, которая удивила мистрис Пойзер, сказала:

– Я пойду с нею, тетушка.

Адам сказал, что и он пойдет с ними, но это не удивило никого. Скоро он и Хетти остались вдвоем в аллее, окруженной орешниками, между тем как мальчики занялись в другом месте собиранием больших незрелых орехов, чтоб играть ими, а Тотти наблюдала за ними с созерцательным видом маленькой собачки. Еще так недавно, не больше двух месяцев назад, Адам стоял в этом саду рядом с Хетти, лаская себя восхитительными надеждами. Он часто вспоминал об этой сцене с четверга вечером: о солнечных лучах, пробивавшихся между ветвями яблонь, о красных гроздях смородины, о прелестной краске застенчивости, разлившейся по лицу Хетти. Он не мог отделаться от этого воспоминания и теперь в этот грустный вечер с нависшими тучами, но пытался подавить его, опасаясь, чтоб какое-нибудь волнение не побудило его высказать Хетти более, чем было нужно.

– После того что я видел в четверг вечером, Хетти, – начал он, – вы не сочтете с моей стороны слишком большою вольностью то, что я намерен сказать вам. Если б за вами ухаживал человек, который сделал бы вас своей женой, и если б я знал, что вы расположены к нему и намерены выйти за него замуж, то я не имел бы права сказать вам хотя бы одно слово об этом. Но когда я вижу, что вам объясняется в любви джентльмен, который никогда не может жениться на вас, да и не думает о том вовсе, то я считаю себя обязанным вступиться за вас. Я не могу говорить об этом с теми, кто заменяет вам родителей, потому что это может наделать лишние беспокойства.

Слова Адама избавили Хетти от страха об одном, но в них также заключалось значение, которое вызвало в ней сильное болезненное предчувствие. Она была бледна и дрожала, а между тем с гневом готова была противоречить Адаму, если б смела открыть свои чувства. Но она молчала.

– Ведь вы еще так молоды, Хетти, – продолжал он почти нежно, – и вы еще очень мало видели, что происходит на свете. Справедливость обязывает меня сделать все, что могу, чтоб спасти вас от беды, в которую вы можете впасть, не зная, куда вас ведут. Если б кто-нибудь, кроме меня, знал, что я знаю о ваших свиданиях с джентльменом и о подарках, которые вы от него получали, то о вас стали бы отзываться очень легко и вы потеряли бы во мнении у всех. И кроме того, вы будете страдать, потому что отдали сердце свое человеку, который никогда не может жениться на вас и который, следовательно, не может заботиться о вас всю жизнь.

Адам остановился и посмотрел на Хетти, которая срывала листья с орешника и обдирала их в руке. Все ее пустые планы и придуманные речи вышли у нее из головы, как дурно выученный урок, под страшным волнением, произведенным словами Адама. В их спокойной уверенности заключалась жестокая сила, угрожавшая охватить и совершенно уничтожить ее жалкие надежды и фантазии. Она желала сопротивляться ей, желала отбросить эти слова далеко гневным противоречием, но ею все еще управляла решимость скрывать то, что она чувствовала. Не будучи в состоянии измерить действие своих слов, она только из слепого побуждения произнесла теперь:

– Вы не имеете никакого права говорить, что я люблю его, – сказала она слабо, но с жаром, срывая шероховатый лист и принимаясь ощипывать его. Она была весьма красива при своей бледности и в волнении; ее черные детские глаза расширились, дыхание стало прерывистее. Сердце Адама заныло, когда он посмотрел на нее. Ах, если б только он мог утешить ее, успокоить и спасти от этого страдания, если б только у него была какого-нибудь рода сила, которая сделала бы его способным оживить ее бедное смущенное сердце, как он спас бы ее от какой бы то ни было физической опасности!

– Я думаю, что это должно быть так, – сказал он нежно. – Я не могу поверить, чтоб вы позволили человеку целовать вас добровольно, дарить вам золотую вещь с его волосами и ходили в рощу для свидания с ним, если б не любили его. Я не осуждаю вас за это, потому что, я знаю, это началось мало-помалу, пока наконец вы не были в состоянии бороться с этим. Я осуждаю его за то, что он, таким образом, украл вашу любовь, зная, что никогда не может вознаградить вас как должно. Он шутил с вами, делал вас своею игрушкою и вовсе не заботился о вас, как мужчина обязан заботиться.

– О, нет, не говорите этого! Он заботится обо мне; я знаю лучше вашего, – воскликнула Хетти. Все было забыто, кроме боли и досады, которые она испытывала при словах Адама.

– Нет, Хетти, – сказал Адам, – если б он заботился о вас как следует, то никогда не поступил бы с вами таким образом. Он сам говорил мне, что не думал ни о чем, когда целовал вас и делал вам подарки; он хотел даже заставить меня поверить, будто и вы смотрели на все это как на пустяки. Но я знаю лучше этого. Я всегда буду знать, что вы верили его любви и считали ее довольно сильной для того, чтоб он женился на вас, хотя он и джентльмен. Вот почему я и должен говорить с вами об этом, Хетти, из опасения, что вы будете обманывать себя ложными надеждами. Ему и в голову никогда не приходила мысль жениться на вас.

– Почем вы знаете? Как вы смеете говорить таким образом? – сказала Хетти, останавливаясь и задрожав.

Ужасная решительность, слышавшаяся в тоне Адама, поразила ее страхом. У нее не хватало присутствия духа рассуждать о том, что Артур имел свои причины не говорить правды Адаму. Ее слова и вид заставили Адама решиться: он должен был вручить ей письмо.

– Может быть, вы не можете поверить мне, Хетти, потому что слишком хорошо думаете о нем, воображаете, что он любит вас больше, нежели в действительности. Но у меня в кармане письмо, которое он сам написал, чтоб я передал его вам. Я не читал письма, но он говорит, что сказал в нем правду вам. Но прежде чем я отдам вам письмо, Хетти, подумайте хорошенько и не дозволяйте, чтоб оно взяло слишком большую власть над вами. Да если б он и захотел сделать этот безумный поступок – жениться на вас, – то из этого не вышло бы ничего хорошего для вас: оно в заключение-то не принесло бы счастья.

Хетти не сказала ничего: она почувствовала возрождение надежды, когда Адам упомянул о письме, которого он не читал. В письме непременно заключалось совершенно другое, чем то, что он думал.

Адам вынул письмо, но все еще держал его в руке, когда тоном нежной мольбы сказал:

– Не сердитесь на меня, Хетти, за то, что я причиняю вам эту боль. Видит Бог, я готов перенести в десять раз хуже только для того, чтоб избавить от нее вас. Подумайте! Никто, кроме меня, не знает об этом, и я буду заботиться о вас, как брат. Вы для меня все те же, как и всегда, так как я не верю, чтоб вы сознательно сделали что-нибудь дурное.

Хетти положила руку на письмо, но Адам не переставал держать его, пока не кончил говорить. Она не обратила внимания на то, что он говорил, она не слушала его. Но когда он перестал держать письмо, она положила его в карман, не открывая его, и потом пошла скорее, как бы желая войти в дом.

– Вы хорошо делаете, что не читаете его теперь же, – сказал Адам. – Прочтите его, когда будете одни. Но погодите немного, позовем детей: вы так бледны и у вас такой болезненный вид, ваша тетушка, пожалуй, заметит это.

Хетти слышала предостережение: оно напомнило ей о необходимости собрать ее природные силы скрытности, которые полууступили удару, причиненному словами Адама. И письмо было у нее в кармане: она была уверена, что в письме заключалось утешение, что бы там Адам ни говорил. Она бросилась отыскивать Тотти и вскоре снова появилась с возвратившимся румянцем на щеках, держа за руку Тотти, которая делала кислую гримасу, потому что была принуждена бросить незрелое яблоко, которое уже закусила своими крошечными зубенками.

– Ну-ка, Тотти, – сказал Адам, – поди сюда и садись на мои плечи, я тебя покатаю. Ну же, держись прямо. Вот как высоко! Да ты можешь схватить верхушки деревьев.

Какой крошечный ребенок отказывался когда-нибудь от утешения, состоящего в возвышенном чувстве, которое волнует его в то время, когда его крепко схватят и быстро поднимут кверху? Я не поверю, чтоб Ганимед плакал, когда орел поднялся с ним и поставил его впоследствии на плечо Юпитера. Тот-ти самодовольно улыбалась, посматривая вниз с своей безопасной высоты, и радостно заблистали глаза матери, стоявшей в дверях дома, когда она увидела Адама, приближавшегося со своею небольшою ношею.

– Да благословит Бог твое личико, моя пташечка! – сказала она, и сильная материнская любовь придала ее резкому взору чрезвычайную кротость, когда Тотти наклонилась вперед и протянула ручонки. В эту минуту она не видела Хетти и, не глядя на нее, только сказала: – Поди налей элю, Хетти, обе девушки заняты сыром.

Когда был налит эль и зажжена трубка дяди, нужно было снести Тотти на постель, потом опять принесть ее вниз в ночном капотике, потому что она плакала и не хотела спать. Потом нужно было приготовить ужин, и помощь Хетти требовалась беспрестанно. Адам оставался на мызе до тех пор, пока заметил, что мистрис Пойзер желала его ухода; он почти все это время постоянно заставлял разговаривать и ее и мужа для того, чтобы Хетти могла быть спокойнее. Он медлил, потому что хотел видеть ее вне опасности в этот вечер, и наслаждался при виде, как она умела владеть собой. Он знал, что она не имела времени прочесть письмо, но не знал, что ее поддерживала тайная надежда, надежда, что письмо противоречиво всему сказанному им. Ему было тяжело оставить ее, тяжело при мысли о том, что он несколько дней не узнает, как она переносит свою печаль. Но наконец он должен идти, и все, что он мог сделать, состояло в том, что он нежно пожал ей руку, когда сказал: «Прощайте!» Она поймет из этого, надеялся он, что если когда-либо захочет прибегнуть к его любви, то эта любовь существовала в нем в прежней степени. Как работали его мысли, когда он шел домой, придумывая полные сострадания извинения безумной страсти, относя всю ее слабость к милой чувствительности ее сердца, порицая Артура, причем все менее и менее намерен был допустить, что и его поведение могло подвергаться менее строгому осуждению! Его раздражение при мысли о страданиях Хетти, а также и при мысли о том, что он, может быть, навсегда лишался возможности жениться на ней, сделало его глухим ко всему, что могло бы оправдать ложного друга, причинившего горе. Адам был человек с ясным взглядом, прекрасною душою – словом, хороший малый, как в физическом отношении, так и в нравственном. Но и сам Аристид справедливый в ту минуту, когда был бы влюблен и чувствовал ревность, не был бы совершенно великодушен. Я вовсе не хочу утверждать положительно, что Адам в эти печальные дни ощущал только справедливое негодование и исполненное любви сострадание. Он мучился горькою ревностью, и в той мере, в какой любовь делала его снисходительным в суждениях о Хетти, горечь находила свободный исход в его чувствах относительно Артура.

«Мне всегда казалось, что ей можно было вскружить голову, – думал он. – Когда джентльмен с изящными манерами и в прекрасном платье, имеющий белые руки и говорящий таким образом, как обыкновенно умеют говорить господа, подходил к ней, ухаживал за нею дерзко, как не мог бы обращаться с нею человек ей равный. И я не думаю, чтоб после этого она когда-нибудь полюбила простолюдина».

Он невольно вытащил руки из кармана и посмотрел на них, на эти грубые ладони и поломанные ногти.

«А я ведь грубоватый малый. Как я вот подумаю, так, право, чем же я и могу-то понравиться женщине? А между тем я мог бы жениться на другой довольно легко, если б не отдал сердце ей. Но мне все равно, что бы ни думали обо мне другие женщины, если она не может любить меня. Она могла бы, пожалуй, любить меня так же, как и кого-нибудь другого, хотя здесь в окрестности мне некого было бы опасаться, если б он не стал между нами, но теперь я, может быть, покажусь ей ненавистным, потому что так не похож на него. Впрочем, этого нельзя еще сказать. Она может выйти на другую дорогу, когда убедится, что он все это время только шутил с нею. Она может почувствовать достоинства человека, который с благодарностью отдал бы ей всю свою жизнь. Но я навсегда должен выбросить все это из головы, как бы она там ни поступала… Я должен быть только благодарен, что не случилось ничего худшего, ведь не один я на белом свете не имею большого счастья. Много совершается хороших дел и с грустным сердцем. На то воля Божия, и этого с нас довольно: я думаю, что мы не узнали бы лучше Его, как все должно быть на свете, если б даже всю жизнь свою ломали голову над этим. Вот я непременно испортил бы всю мою работу, если б видел, что ее постигли горе и стыд, и все это благодаря тому человеку, о котором я всегда думал с гордостью. Так как судьба спасла меня от этого, то я не имею никакого права роптать. Если у человека члены остались целы, то он может перенести два-три острых удара».

Когда в этом месте своих размышлений Адам стал перелезать через плетень, где оканчивалась дорожка, по которой он шел, то заметил человека, шедшего по полю впереди его. Он узнал в нем Сета, возвращавшегося с вечерней проповеди, и поспешил догнать его.

– Я думал, ты будешь дома раньше меня, – сказал он, когда Сет обернулся, поджидая его, – потому что сегодня, против обыкновении, я позамешкался.

– Да и я опоздал. После митинга заговорился с Джоном Барнзом. Он недавно объявил себя в состоянии совершенства, и мне нужно было сделать ему один вопрос о его испытаниях. Этот вопрос один из тех, которые ведут тебя дальше, чем ожидаешь… такие вопросы уклоняются от прямого пути.

Минуты две или три они шли вместе молча. Адам вовсе не был расположен вдаваться в тонкости религиозных испытаний, но намеревался обменяться несколькими словами братской привязанности и доверия с Сетом. Такое побуждение проявлялось в нем редко, как ни сильно любили братья друг друга. Они почти никогда не говорили о личных своих делах или только намекали на домашние беспокойства. Адам, по природе своей, был скрытен во всех делах, касавшихся чувств, а Сет испытывал некоторую робость перед своим более практичным братом.

– Сет, – сказал Адам, положив руку на плечо брата, – нет ли у тебя известий о Дине Моррис с тех пор, как она отправилась отсюда?

– Есть, – отвечал Сет. – Она сказала мне, что я через несколько времени могу написать ей слова два о том, как мы живем и как матушка переносит свое несчастье. Вот я и писал ей недели две назад, упомянул, что у тебя новое место и что матушка стала поспокойнее. А в прошедшую среду я заходил на почту в Треддльстоне и нашел там письмо от нее. Не хочешь ли, может быть, прочесть? Я до сегодня не говорил тебе об этом, потому что ты, мне казалось, был так занят другими делами. Письмо читается очень легко; она просто удивительно пишет для женщины.

Сет вынул письмо из кармана и подал его Адаму.

– Да, брат, – сказал Адам, взяв письмо, – жесткое бремя выпало мне теперь на долю. Но ты не должен сердиться, если я стал несколько молчаливее и суровее обыкновенного. Беспокойство не мешает мне думать о тебе меньше. Я знаю, что мы будем привязаны друг к другу до гроба.

– Я вовсе не сержусь на тебя, Адам. Я хорошо понимаю, что это значит, когда ты по временам говоришь со мною меньше.

– Вот матушка отворяет дверь, чтоб посмотреть, нейдем ли мы, – сказал Адам, когда они взобрались на покатость. – Она, по своему обыкновению, сидела впотьмах. А, Джип, ты рад видеть меня?

Лисбет снова торопливо вошла в избу и зажгла свечу: она слышала приятный для нее шум шагов по траве прежде радостного лая Джипа.

– Ну, голубчики! Никогда время не казалось мне так длинно с тех пор, как я живу на свете, как в это воскресенье вечером. Что это могли бы вы делать оба до такой поздней поры?

– Ты не должна сидеть впотьмах, матушка, – сказал Адам, – от этого и время-то кажется тебе длиннее.

– Да для чего же жечь мне свечу в воскресенье, когда я сижу одна и когда грешно вязать что-нибудь? С меня довольно и дня, чтоб глазеть на книгу, которую я не могу читать. Разве это хорошо коротать так время, чтоб тратить понапрасну хорошую свечу? Но кто из вас хочет ужинать? Судя по этой поздней поре, я думаю, вы или умираете с голоду, или совершенно сыты.

– Я голоден, матушка, – сказал Сет, садясь за маленький столик, который был накрыт еще засветло.

– А я уж поужинал, – сказал Адам. – На, Джип, – прибавил он, взяв со стола холодную картофелину и трепля шероховатую, серую голову собаки, обращенную к нему.

– Зачем ты даешь еще собаке? – сказала Лисбет. – Я уж хорошо покормила ее. Я уж не забуду о ней, не бойся, ведь это все, что мне остается от тебя, когда я тебя не вижу по целым дням.

– Так поди же сюда, Джип, – сказал Адам. – Пойдем спать. Прощай, матушка. Я очень устал.

– Что с ним, не знаешь ли ты? – спросила Лисбет Сета, когда Адам отправился наверх. – Он ходит точно обреченный на смерть эти два-три дня… и такой печальный. Я зашла к нему в мастерскую сегодня утром после того, как ты ушел, а он сидит там и ничего не делает… даже и книги-то не было перед ним.

– Ведь у него теперь столько работы, матушка, – сказал Сет, – и, кажется, у него что-то есть на душе. Но не показывай и виду, что ты это замечаешь: он огорчится, если ты сделаешь это. Будь с ним как можно ласковее и не говори ничего такого, что может рассердить его.

– Что ты тут еще толкуешь, чтоб я не сердила его! И разве я обращаюсь когда-нибудь с ним неласково? Я завтра сделаю ему чудную лепешку к завтраку.

Адам сбросил с себя куртку и жилет и стал читать письмо Дины при свете своей маканой свечи:

«Любезный брат, Сет! Ваше письмо пролежало три дня на почте, прежде чем я узнала, что оно находится там: у меня не было столько денег, чтоб заплатить за экипаж, так как то было здесь время большой нужды и тяжких болезней, потому что шли страшные проливные дожди, будто небеса снова разверзлись. Таким образом, у меня не было денег наготове: откладывать деньги в такое время, когда столько людей нуждалось в настоящем во всех предметах, было бы недостатком веры, подобно тому, как сохранение манны израильтянами. Я говорю об этом для того, чтоб вы не приписывали чему-нибудь другому медленность моего ответа или не подумали, что я немного обрадовалась вашему наслаждению мирскими благами, выпавшими на долю вашего брата, Адама. Почтение и любовь, которыми вы окружаете его, не что иное, как долг: Бог ниспослал на него большие дары, и он пользуется ими, как пользовался патриарх Иосиф, который, будучи возвышен к месту власти и доверия, обнаруживал не меньшую нежность к своему родителю и к своему младшему брату.

Мое сердце привязалось к вашей престарелой матери с того времени, как Провидение дало мне возможность находиться вблизи ее в дни несчастья. Поговорите ей обо мне, скажите ей, что я часто помышляю о ней в вечернее время, когда сижу при слабом свете, как я делала это, когда была у нее, и мы держали одна другую за руки и я говорила слова утешения, которые давались мне. Ах! это благословенное время, неправда ли, Сет? когда дневной свет начинает угасать, и тело несколько утомлено работою и усилиями: тогда внутренний свет становится ярче, и нас наполняет более глубокое чувство опоры на божественную силу. Я сижу на моем кресле в темной комнате и закрываю глаза, и мне кажется, что и вне своего тела я никогда не могу чувствовать никакой нужды. Тогда самый труд, печаль, ослепление и грех, на которых останавливалось мое внимание и над которыми я готова была плакать – да, вся грусть детей человеков, которая охватывает меня, подобно внезапному мраку – все это я могу переносить с добровольным страданием, как будто принимаю участие в кресте Спасителя. Потому что я чувствую это, я чувствую это – Бесконечная Любовь также страдает, да, в полноте знания она страдает, она сокрушается, она сетует; и только слепое себялюбие желает быть свободным от печали, от которой стонет и которою терзается вся вселенная. Я твердо уверена, что это не есть истинное блаженство быть свободным от печали, тогда как в мире существуют печаль и грех: печаль, в таком случае, есть часть любви, а любовь не старается сложить ее с себя. И мне говорит это не один только дух: я вижу это в слове и деле Евангелия. Разве на небе не слышатся мольбы о заступничестве? Не там ли Человек Скорби с телом, которое было распято на кресте и с которым он вознесся на небо? И разве Он не то же, что Бесконечная Любовь, как наша любовь есть то же, что и наша печаль.

Я часто много терпела в последнее время от этих мыслей и с новою ясностью поняла значение этих слов: „Человек, любящий меня, да возьмет крест мой“. Я слышала, как развивали понимание этих слов и говорили, будто они означают беспокойства и гонения, которые мы навлекаем на себя, исповедуя Иисуса. Но, по моему мнению, это толкование узко. Под истинным крестом Спасителя разумеются грех и печаль этого мира – вот что тяжелым камнем лежало у него на сердце, – и этот-то крест мы должны разделять с Ним, из этой-то чаши мы должны пить с Ним, если хотим иметь часть в этой Божественной Любви, которая одно с его скорбью.

Что ж касается моей внешней жизни, о которой вы спрашиваете, то у меня есть все, и в изобилии. У меня была постоянная работа на мельнице, хотя другие руки и были отпущены на некоторое время; и физически я также окрепла значительно, так что не чувствую большой усталости после долгой ходьбы и разговора. Вы пишете, что остаетесь в вашей стране с матерью и братом; это доказывает мне, что вы имеете верное руководство: ясным указанием определено вам оставаться там, и искать большого благословения в другом месте было бы то же, что положить ложный дар на жертвенник и ожидать с неба огня, который воспламенил бы его. Мой труд и моя радость здесь среди гор, и иногда я думаю, что слишком привязалась жизнью к здешним жителям и что стала бы роптать, если б была отозвана отсюда.

Я с благодарностью прочла ваши новости о дорогих друзьях на господской мызе, потому что хотя я послала им письмо, по желанию тетушки, вскоре после того, как я возвратилась от них, но еще не получала от них никакого ответа. Моя тетушка не привыкла писать, а работы в доме хватит для нее на весь день, к тому же она слаба телом. Я истинно привязана к ней и к ее детям, как к ближайшим ко мне по плоти, да и ко всем в доме. Я беспрестанно переношусь к ним во сне, и часто среди работы и даже среди речи мне вдруг приходит в голову мысль о них, будто они находятся в нужде и несчастье, что, однако ж, мне не совершенно понятно. В этом должно заключаться какое-нибудь указание, но я жду более ясного поучения. Вы пишете, что все они здоровы.

Мы увидимся, я надеюсь, друг с другом снова в этой жизни, хотя, может быть, не на долгое время, потому что братья и сестры в Лидсе желают иметь меня в своей среде на короткий срок, когда я буду опять свободна оставить Снофильд.

Прощайте, дорогой брат, и между тем не прощайте. Дети Господа, которым было определено увидеться друг с другом лицом к лицу, исповедовать одну веру и чувствовать, что в обоих живет один и тот же дух, не могут быть разделены никогда, хотя между ними будут лежать и горы. Их души всегда развиты этим соединением и беспрестанно носят память друг о друге в своих мыслях, как будто это придает им новые силы. Ваша верная сестра и сподвижница во Христе, Дина Моррис.

Я не имею такого искусства писать слова мелко, как вы, и перо мое движется медленно. Таким образом я ограничиваюсь этим и говорю только немногое о том, что у меня в мыслях. Приветствуйте вашу матушку от меня поцелуем. Она просила меня при расставании поцеловать ее два раза».

Адам снова сложил письмо и сидел в раздумье, склонив голову на руку у изголовья кровати, когда Сет поднялся наверх.

– Читал ты письмо? – спросил Сет.

– Да, – сказал Адам. – Не знаю, что я должен был бы думать о ней и о ее письме, если б никогда ее не видел: я подумал бы, право, что женщина-проповедница отвратительна, но она одна из тех, у которых все, что бы они ни говорили, ни делали, кажется справедливым; мне казалось, что я вижу ее и слышу, как она говорит, когда читал письмо. Удивительно, право, как мне помнится ее наружность и ее голос. Она сделала бы тебя редким счастливцем, Сет, она именно такая женщина, какая тебе нужна.

– Что тут толковать об этом! – сказал Сет уныло. – Она говорила так твердо, а она ведь не из тех женщин, которые говорят одно, а понимать их надо иначе.

– Ну, ее чувства могут еще измениться со временем. Женщина может начать любить постепенно… даже сильнейший огонь не запылает в одно мгновение. Я советовал бы тебе известить ее когда-нибудь. Я мог бы устроить так, чтоб тебе удобно было отлучиться дня на три или на четыре, и ведь это была бы для тебя вовсе не дальняя дорога: только миль двадцать или тридцать.

– Я с большим удовольствием хотел бы увидеться с нею, и это все равно как бы то ни было далеко отсюда, если б только ей не было неприятно это, – отвечал Сет.

– Ей не будет неприятно это, – сказал Адам выразительно, вставая и сбрасывая с себя остальную одежду. – Это было бы для всех нас большим счастьем, если б она захотела иметь тебя своим мужем, потому что матушка удивительно как привязалась к ней и, казалось, была так довольна, имея ее при себе.

– Да, – сказал Сет с некоторой робостью. – И Дина любит также Хетти, она много заботится о ней.

Адам не отвечал на это, и между ними не было произнесено другого слова, кроме «покойной ночи».

XXXI. В Хеттиной спальне

Уже в это время не было так светло, чтоб можно было ложиться спать без свечи, даже в доме мистрис Пойзер, где дела по хозяйству оканчивались рано, и Хетти взяла с собою свечу, отправившись наконец наверх, в свою спальню, вскоре после ухода Адама, и заперла за собою дверь на задвижку.

Теперь она прочтет письмо. Оно должно, непременно должно успокоить ее. Каким образом Адам мог знать истину? Ведь от него можно было ожидать того, что он сказал.

Она поставила свечу и вынула письмо. Оно имело слабый запах роз, который заставил ее почувствовать, будто Артур находится вблизи ее. Она поднесла письмо к губам, и движение пришедших на память ощущений рассеяло весь страх на несколько мгновений. Но ее сердце как-то странно забилось и руки задрожали, когда она сломила печать. Она читала медленно: ей нелегко было разбирать почерк джентльмена, хотя Артур и старался писать четко.

«Дражайшая Хетти! я говорил истину, когда уверял, что любил вас, и никогда не забуду нашей любви. Я буду вашим верным другом до конца жизни, и надеюсь доказать это вам различными способами. Если я скажу вам в этом письме нечто такое, что огорчит вас, то не думайте, что это происходит от недостатка любви и нежности к вам: для вас я готов сделать все на свете, если б знал, что это действительно составит ваше счастье. Я не в состоянии спокойно думать о моей миленькой Хетти, проливающей слезы, когда меня нет около нее, и я не могу осушить их поцелуями; и если б я повиновался моей склонности, то в эту минуту не писал бы письма, а был бы с нею. Мне чрезвычайно тяжело расставаться с нею, еще тяжело писать слова, которые могут показаться ей неласковыми, хотя они истекают из самого истинного расположения.

Дорогая, дорогая Хетти! как ни была для меня сладостна наша любовь, как ни было бы сладостно для меня, если б вы любили меня всегда, я чувствую, что лучше было бы для нас обоих, если б мы никогда не знали этого счастья, и что на мне лежит обязанность просить вас: любите меня и думайте обо мне как можно меньше. Вся вина лежит на мне, потому что я не был в состоянии противиться страстному желанию, которое влекло меня к вам, хотя все это время сознавал, что ваше расположение ко мне могло причинить вам горесть. Я должен был бы сопротивляться своим чувствам. И я поступил бы таким образом, если б был лучше того, чем я в действительности, но так как нельзя изменить прошедшего, то в настоящее время я обязан спасти вас от всякого зла, которое в силах предупредить. А я чувствую, это будет большое несчастье для вас, если ваше расположение будет постоянно так обращено на меня, что вы не будете в состоянии думать о другом мужчине, который своей любовью мог бы сделать вас счастливее, чем я могу, и если вы будете постоянно ожидать в будущем того, что никак не может случиться. Дорогая Хетти! если б я сделал то, о чем вы говорили однажды, и женился на вас, то это было бы вашим несчастьем, а не благополучием, в чем вы сами непременно бы убедились в скором времени. Поверьте мне, вы тогда только будете счастливы, когда будете иметь мужем человека вашего же сословия; и если б я женился на вас теперь, то я только увеличил бы зло, которое сделал, уж не говоря, что поступил бы против долга в других отношениях жизни. Вы ничего не знаете, милая Хетти, о свете, в котором я всегда должен жить, и вы скоро перестали бы любить меня, убедившись, как мало между нами общего.

И так как я не могу жениться на вас, то мы должны расстаться… с этой минуты мы должны преодолеть чувства, влекущие нас друг к другу. Я чувствую себя несчастливым, говоря таким образом, но другого исхода нет. Сердитесь на меня, душа моя, я это заслуживаю, но верьте, что я всегда буду заботиться о вас, всегда благодарен вам, всегда помнить мою Хетти; и если б случилось несчастье, которого мы не предвидим теперь, будьте уверены, что я сделаю все, что находится в моей власти.

Я сказал вам, куда адресовать письмо, если вам нужно будет писать, но я все-таки помещаю внизу адрес, на случай, если вы забыли его. Пишите мне, однако ж, только о том, что я действительно могу сделать для вас, потому что, дорогая Хетти, мы должны стараться думать друг о друге как можно меньше. Простите меня и постарайтесь совершенно забыть обо мне, помня только о том, что я всю жизнь мою буду ваш верный друг.

Артур Донниторн».

Медленно Хетти читала это письмо, и когда, прочитав его, подняла голову, то в старом тусклом зеркале отразилось бледное лицо, белое, как мрамор, с круглыми детскими формами, но с выражением грустной, вовсе не детской печали. Хетти не видела лица, она не видела ничего, она чувствовала только холод, и боль, и дрожь. Письмо с шелестом затряслось в ее руке. Она положила его. То было ужасное ощущение, этот холод и эта дрожь: оно совершенно рассеяло даже те мысли, которые произвело оно. Хетти встала, чтоб достать теплый салоп из платяного шкафа, закуталась в него и села, как бы думая только о том, чтоб согреться. Потом она более твердою рукою взяла письмо и принялась перечитывать его. Тогда только слезы скатились на ее щеки, крупные, быстро текущие слезы, которые ослепили ее и закапали письмо большими пятнами. Она сознавала только, что Артур поступал жестоко, что писал таким образом, поступал жестоко, что не хотел жениться на ней. Причины, по которым он не мог жениться на ней, не существовали в ее мыслях. Как могла она верить, что случится какое-нибудь несчастье от исполнения всего того, чего она так страстно желала и о чем так мечтала? У нее не было и идеи, по которой она могла бы составить себе понятие об этом несчастье.

Когда она снова бросила письмо, то заметила в зеркале свое лицо, оно было красно теперь и орошено слезами, оно почти казалось ей подругой, с которой она могла разделить свое горе, которая будет сожалеть о ней. Опираясь на локти, она наклонилась вперед и смотрела в эти черные влажные глаза, смотрела на эти дрожавшие губы и видела, как слезы становились крупнее и обильнее и как рот начинал судорожно искажаться от рыданий.

Ея незначительный мир мечтаний разбился вдребезги, ее недавно родившейся страсти был нанесен решительный удар, это причинило ее жаждавшей удовольствий природе страшную грусть, которая уничтожила всякое побуждение к сопротивлению и на время прервало ее гнев. Она сидела, рыдая, пока не погасла свеча, затем, утомленная, больная, оглушенная от продолжительных слез, бросилась на постель, не раздеваясь, и заснула.

В комнату проникал слабый свет раннего утра, когда проснулась Хетти, вскоре после четырех часов, с чувством неясного несчастья, причина которого становилась ясна для нее мало-помалу, по мере того как она, при слабом свете, начинала различать предметы, окружавшие ее. Вскоре ею овладела ужасавшая мысль о том, что ей нужно скрыть свою грусть, а также и переносить ее в этот скучный день, который наступал. Она не могла оставаться долее в постели, встала и подошла к столу. Там лежало письмо. Она открыла свой сокровенный ящик: там лежали серьги и медальон – все залоги ее кратковременного счастья, залоги пожизненной тоски, которая должна была следовать за ним. При виде этих небольших драгоценностей, которых она касалась и на которые смотрела с такою любовью, как на задаток своего будущего рая украшений, она мысленно переживала те минуты, когда они были даны ей с такими нежными ласками, с такими чудными, милыми словами, с такими жаркими взглядами, наполнявшими ее чудным, восхитительным изумлением, они были гораздо сладостнее всего, что она только могла вообразить себе на свете. И этот Артур, который разговаривал с ней и смотрел на нее таким образом, который будто находился с нею даже и теперь, который, она чувствовала, обнимал ее рукою, касался своими щеками ее щек, дыхание которого смешивалось с ее дыханием, был жестокий, жестокий Артур, написавший это письмо – письмо, которое она быстро хватала, мяла и снова открывала, чтоб прочесть это еще раз. Но полуонемевшее настроение духа, которое было следствием ее страшных рыданий вчерашней ночи, необходимо заставляло ее снова посмотреть на письмо и увидеть, действительно ли справедливы были ее грустные мысли, действительно ли письмо было в такой степени жестоко. Ей нужно было держать его у самого окна, иначе она не могла бы прочесть его при слабом свете. Да! оно было даже хуже… оно было еще более жестоко. Она снова смяла его с гневом. Она возненавидела написавшего это письмо… возненавидела его по той самой причине, что привязалась к нему всей своей любовью, всею девическою страстью и тщеславием, составлявшими эту любовь.

У нее не было слез в это утро: она пролила все слезы вчерашнюю ночь, а теперь сознавала бесслезную утреннюю скорбь, которая хуже первого удара, потому что заключает в себе будущее, как и настоящее. Каждое утро во всю ее будущность, как рисовало ее воображение, она встанет и будет чувствовать, что день не принесет ей никакой радости. Отчаяние безусловно, которое является в первые минуты нашего первого большого горя, когда мы еще не узнали, что значит нервность страдания и возможность исцелиться, вынести отчаяние и снова получить надежду. Когда Хетти томно начала снимать платья, в которых провела ночь, чтоб вымыться и вычесать голову, она испытывала болезненное ощущение, что ее жизнь будет влачиться все таким образом: ей всегда придется делать вещи, в которых она не находила никакого удовольствия, заниматься старым делом, видеть людей, о которых она никогда и не думала, ходить в церковь, в Треддльстон, к чаю к мистрис Бест и не иметь никакой счастливой мысли. Ее непродолжительные, ядовитые наслаждения навсегда похитили ее небольшие радости, некогда составлявшие прелесть ее жизни. Новое платье, приготовленное для треддльстонской ярмарки, вечеринка у мистера Бриттона в брокстонский годовой праздник, поклонники, которым она будет говорить: «Нет!» долгое время, и перспектива свадьбы, которая будет наконец, когда она получит шелковое платье и множество новой одежды сразу, – все это представлялось ей теперь неинтересным и скучным; каждая вещь будет утомлять ее, и у нее навсегда останется безнадежная жажда и страстное желание чего-то иного.

Она вяло раздевалась, но теперь приостановилась, прислонясь к темному старому платяному шкафу. Ее шея и руки были обнажены, волосы падали изящными локонами; они были так же прекрасны, как в тот вечер, два месяца назад, когда она ходила взад и вперед в этой самой спальне, воспламененная тщеславием и надеждой. Она не думала о своей шее и руках в настоящее время, даже к своей собственной красоте она была равнодушна. Она грустным взором окинула скучную старую комнату и потом бессмысленно посмотрела на рассветавшее утро. Не приходило ли ей в голову воспоминание о Дине? о ее словах предчувствия, которые рассердили ее, об искренней мольбе Дины вспомнить о ней, как о друге, в день несчастья? Нет, впечатление было слишком незначительно и не могло возвратиться. В это утро Хетти встретила бы равнодушно всякое выражение дружбы, всякое утешение, с которыми Дина могла бы обратиться к ней, как и все прочее, исключая своей убитой страсти. Она думала только о том, что не может более оставаться здесь и вести прежнюю жизнь; ей легче будет перенести что-нибудь совершенно новое, нежели снова погрузиться в старый, ежедневный круг занятий. Она хотела бы убежать в это самое утро, чтоб никогда более не увидеть старые лица. Но Хетти не обладала таким характером, который смело выступает против затруднений, который решается пренебречь своим твердым знакомым положением и с закрытыми глазами ринуться в неизвестное. Ее природа была тщеславная и жаждала наслаждений, а не страстная, и на какую-нибудь сильную меру должно было понудить ее только отчаяние ужаса. Для развития ее мыслей было немного места в узком кругу ее воображения, и она скоро остановилась на одном решении, которое ей нужно выполнить для того, чтоб освободиться от своей старой жизни: она попросит дядю отпустить ее на место в горничные. Девушка мисс Лидии поможет ей найти такое место, если будет знать, что Хетти имеет позволение от дяди.

Дошедши до этого заключения, она заплела волосы и стала мыться: ей казалось теперь более возможным сойти вниз и вести себя, как обыкновенно. Она намерена спросить дядю в тот же день. Хетти должна была перенести гораздо больше таких душевных страданий, какие переносила теперь, чтоб эти страдания оставили на ее цветущем здоровье глубокий след. Когда она оделась так же красиво, как всегда, в свое будничное платье, подобрав волосы под свой крошечный чепчик, равнодушный наблюдатель был бы более поражен свежей округлостью ее щек и шеи и черным цветом ее глаз и ресниц, чем какими-либо признаками грусти. Но когда она взяла смятое письмо и положила в ящик для того, чтоб не видеть его, тяжелые жгучие слезы, не приносившие никакой отрады, не так, как большие слезы накануне вечером, выступили на ее щеках. Она быстро отерла их, ведь она не должна плакать днем: никто не должен был видеть, как несчастна она была, никто не должен был знать, как она была обманута в своих ожиданиях. Мысль о том, что глаза тетки и дяди будут обращены на нее, вызвали в ней власть над собою, которая нередко сопровождает большой страх. В своем тайном несчастном положении Хетти видела перед собою возможность, что они когда-либо узнают о случившемся, так же точно, как больной и истощенный арестант думает о позорном столбе, может быть, его ожидающем. Они найдут ее поведение постыдным, а стыд был пыткой. Это-то и была совесть бедной маленькой Хетти.

Итак, она заперла комод и отправилась к своей утренней работе.

Вечером, когда мистер Пойзер курил трубку и его добродушие в это время достигло своей высшей степени, Хетти воспользовалась отсутствием тетки и сказала:

– Дядюшка, я хотела бы, чтоб вы позволили мне идти в горничные.

Мистер Пойзер выпустил трубку изо рта и несколько минут смотрел на Хетти с кротким изумлением. Она занималась шитьем и продолжала работать очень прилежно.

– Ну, как это пришло тебе в голову, моя милая? – сказал он наконец, после того, как выпустил дым, раскурив трубку.

– Я полюбила бы то занятие… и полюбила бы его больше, нежели фермерскую работу.

– Нет, нет, милая, ты воображаешь так, потому что не знаешь того занятия. Оно и вполовину не было бы так полезно для твоего здоровья и для твоего счастья в жизни. Мне было бы приятно, чтоб ты жила с нами, пока не получишь хорошего муженька. Ведь ты моя родная племянница и я не хотел бы, чтоб ты пошла в услужение, хотя бы и в дом джентльмена, пока у меня в доме есть место для тебя.

Мистер Пойзер замолчал и принялся раскуривать трубку.

– Я люблю швейную работу, – сказала Хетти, – и могла бы получать хорошее жалованье.

– Разве тетка немножко погорячилась с тобою? – спросил мистер Пойзер, не обращая внимания на последний довод Хетти. – Ты не должна огорчаться этим, моя милая, ведь она делает это для твоей же пользы, она желает тебе добра. Немного найдется неродных теток, которые стали бы делать для тебя то, что она делает.

– Нет, я не сержусь на тетеньку, – сказала Хетти, – но мне больше нравится то занятие.

– Это хорошо, что ты поучилась немножко тому делу… и я тотчас же дал свое согласие, как только мистрис Помфрет захотела учить тебя: если случится что-нибудь дурное, так, по крайней мере, ты будешь знать не одно только дело. Но я никогда не желал, чтоб ты пошла в услужение, дитя мое. Наше семейство всегда ело собственный свой хлеб и сыр с незапамятных времен, все подтвердят тебе это – не так ли, батюшка? ведь вы не захотите, чтоб ваша внучка жила у чужих на жалованье?

– Ну уж нет, – возразил старый Мартин, растягивая слова, чтоб придать им столько же горечи, сколько и отрицания, и в то же время наклоняясь вперед и смотря на пол. – Девушка, однако ж, идет по матери. Какого труда стоило нам держать в руках, а все-таки она вышла замуж, без моего согласия, за человека, имевшего только две головы скота, тогда как ему на ферме нужно было бы иметь десять… Немудрено, что она умерла от воспаления, когда ей не было еще и тридцати лет.

Редко произносил старик такую длинную речь. Но вопрос сына упал, как искра на сухое топливо, на давнишнюю еще неугаснувшую злобу, которая всегда заставляла дедушку быть равнодушнее к Хетти, чем к детям его сына. Этот негодяй Сор-рель промотал все имущество ее матери, а в жилах Хетти текла кровь Сорреля.

– Бедная женщина, бедная женщина! – сказал Мартин-младший, недовольный тем, что вызвал жестокость, с которою вспоминал старик о прошедшем. – Впрочем, ей только не улыбнулась судьба. Но Хетти может иметь положительного, степенного мужа, какого только может иметь девушка в нашем околотке.

Вымолвив этот многозначительный намек, мистер Пойзер снова прибегнул к своей трубке и к своему молчанию, посматривая на Хетти, чтоб увидеть, не обнаруживала ли она какого-нибудь признака, что отказалась от своего необдуманного желания. Но вместо этого Хетти, против собственной воли, начала плакать, частью с досады на то, что ей отказывали в просьбе, частью же от своего горя, которое она должна была скрывать весь день.

– Ну, полно же, полно! – сказал мистер Пойзер тоном шутливого упрека, – Как можно нам плакать об этом? Пусть плачут вот те, у кого дома нет, а не те, кто желает бросить свой дом. Как ты думаешь об этом? – спросил он, обращаясь к жене, которая в это время возвратилась в общую комнату, занимаясь вязаньем с жаром и поспешностью, будто это движение было необходимым ее отправлением, как у морского рака дрожание усиков.

– Думать?.. Ну, я думаю, что вот у нас очень, очень скоро раскрадут всю домашнюю птицу, а все благодаря этой девушке, которая забывает запирать кур на ночь. Ну, а теперь что такое случилось с тобой, Хетти? О чем ты плачешь?

– Да вот, хочет идти в горничные, – сказал мистер Пойзер. – А я говорю, что мы можем пристроить ее лучше.

– Я уж думала, что она набрала себе в голову вздор какой-то. Я видела, что она целый день все ходила надувши губы и не открывая рта. А все оттого, что вот завела знакомство с этими слугами на Лесной Даче. Дураки мы были, что пускали ее к ним. Она думает, что будет жить там гораздо лучше, чем с своими родными, которые приняли ее, когда она была не больше Марти, да вырастили. Ведь она думает, что все занятие горничной состоит в том, чтоб носить платья лучше тех, в которых она родилась; будьте уверены, что она так думает. Ведь она с самого утра и до поздней ночи думает только о том, какую бы тряпку накутать на себя; и я спрашиваю ее часто, не хочет ли она стоять чучелом на поле, потому что тогда она вся будет состоять из тряпок снаружи и внутри. Никогда не дам я своего согласия на то, чтоб она пошла в горничные, до тех пор, пока у нее будут добрые друзья, которые будут заботиться о ней, пока она не выйдет замуж за кого-нибудь получше тех лакеев, которые ни то ни се, ни простолюдины, ни джентльмены, а все-таки хотят жить жирно, и которые в состоянии спрятать руки под полы своих сюртуков да заставить, чтоб жены их работали для них.

– Ну, конечно, – сказал мистер Пойзер, – мы должны найти ей другого мужа, не такого, как этот народ, да и есть у нас под рукой человек получше. Ну, перестань же плакать, дурочка, ступай-ка спать. Я найду для тебя что-нибудь получше места горничной. А это ты уж лучше выкинь из головы.

Когда Хетти ушла наверх, он сказал:

– Я никак понять не могу с чего это она взяла уйти от нас. Я думал, что она расположена к Адаму Биду; по крайней мере, в последнее время мне казалось, что ей нравилось его ухаживание.

– А кто ее знает, что ей нравится, ничто не производит на нее влияния, словно она высохшая горошина. Я уверена, что даже эта девушка, Молли, даром что она так бесит нас, я уверена, что даже она побольше Хетти призадумалась бы, если б захотела оставить нас и детей, несмотря на то что она у нас всего-то год вот будет в Михайлов день. Но она забрала себе в голову эту мысль, чтоб сделаться горничной, оттого что часто бывала между теми слугами. И как мы не догадались, к чему это может повести, когда позволили ей ходить учиться тонкой работе? Но конец этому будет у меня очень скоро.

– Тебе жаль было бы расстаться с нею, если б только это не было к ее же добру, – сказал мистер Пойзер. – Она тебе полезна при работе.

– Жаль? Конечно. Я привязана к ней больше, чем она заслуживает, эта бесчувственная девчонка; а она еще хочет оставить нас таким образом! Не могла же я иметь ее при себе эти семь лет, делать для нее все и учить всему, чему можно, без того, чтоб не привязаться к ней. А я-то вот ткала полотно и все это время думала только о том, чтоб сделать для нее постельное и столовое белье, когда она выйдет замуж; думала, что она останется жить в одном с нами приходе и всегда будет у нас на глазах… Дура я этакая, что заботилась о ней хоть в чем-нибудь, когда она нисколько не лучше вишни с твердою косточкою.

– Нет, нет, ты не должна уж слишком горячиться из-за пустяков, – сказал мистер Пойзер, ласкательно. – Она привязана к нам – за это я могу поручиться. Но она молода и забирает себе в голову вещи, которые не может и объяснить-то как следует. Ведь молодая лошаденка часто сама себе не может дать отчета, отчего ей так хочется бегать.

Ответы ее дяди, однако ж, произвели еще другое действие на Хетти, кроме того, что привели ее в отчаяние и заставили плакать. Она очень хорошо знала, кого он имел в своих мыслях, намекая на свадьбу и на положительного, степенного мужа, и когда она снова пришла в спальню, то возможность выйти замуж за Адама представилась ей в новом свете. В сердце, где не действуют сильные привязанности, где не существует чувства высшей справедливости, к которому могло бы оно обратиться в своих волнениях, чтоб получить силу переносить все спокойно, в таком сердце одним из первых результатов горя бывает неопределенное, отчаянное побуждение к какому-нибудь поступку, который мог бы изменить настоящее положение. Мечта бедной Хетти о последствиях, всегда бывшая только узким фантастическим исчислением ее собственных вероятных удовольствий и страданий, была теперь совершенно вытеснена отчаянным раздражением под влиянием настоящего страдания. Она готова была решиться на один из тех судорожных, безосновательных поступков, которые несчастных мужчин и женщин из временного горя повергают в целую жизнь мучений.

Отчего же бы ей и не выйти за Адама? Теперь ей все равно, что бы она ни делала, лишь бы это произвело в ее жизни какую-нибудь перемену. Она была уверена в глубине души своей, что он все еще желает жениться на ней, а какая-нибудь другая мысль о счастье Адама, в этом отношении, еще никогда не приходила ей в голову.

«Странно! – скажете вы, может быть. – Странно это побуждение к такому образу действия, который мог бы казаться самым возмутительным в ее настоящем расположении духа, и побуждение, явившееся уже во вторую ночь ее печали!» Да, поступки такой маленькой, ничтожной души, какова была у Хетти, боровшейся со всем, что есть серьезного, печального в судьбе человеческого существования, действительно странны. Таковы бывают движения небольшого корабля без балласта, бросаемого в разные стороны на бурном море. Что за прекрасный вид имел он со своими разноцветными парусами при ярких солнечных лучах, падавших на него в то время, когда он стоял на якоре в тихом заливе!

«Пусть же тот, кто сорвал корабль с якоря, и отвечает за весь вред, который причинится судну!» – скажете вы опять.

Да, но это все-таки не спасет корабля, прелестного корабля, который всю жизнь свою мог бы служить предметом радости.

XXXII. Мистер Пойзер режет правду-матку

В следующую субботу вечером происходил в гостинице Донниторнского Герба весьма жаркий спор относительно события, случившегося в тот же самый день и заключавшегося нисколько не менее, как во втором появлении хвата в сапогах с отворотами. Одни уверяли, что это был просто арендатор, договаривавшийся о лесной ферме; другие же, что то был будущий управитель; мистер Кассон, который лично был свидетелем посещения незнакомца, презрительно утверждал, что это был не кто иной, как дворецкий, каким до него был Сачелль. Никто и не думал отрицать свидетельство мистера Кассона о том, что он видел незнакомца, несмотря на то, содержатель гостиницы приводил в подтверждение своих слов различные обстоятельства.

– Я сам видел его, – рассказывал он, – я видел, как он ехал по лугу, окруженному дикими яблонями, на лошади с голою мордой. Я только что хотел выпить пинту – это было утром в половине одиннадцатого, в это время я всегда выпиваю пинту так же аккуратно, как часы, – вот вижу, что Польз едет в своей телеге, и кричу ему: «У вас нынче будет изрядно ячменя, Польз, если только вы позаботитесь о себе». Потом я обошел кругом двора, где ставятся копна, и вышел на треддльстонскую дорогу. В то самое время, как я подходил к большому ясеневому дереву, вдруг вижу, как этот человек в сапогах с отворотами едет на лошади с голою мордой. Вот не пошевелить мне членом, если это неправда. Я остановился, пока он подъехал, и говорю: «Доброго утра, сэр», говорю. Мне хотелось услышать, каким языком он говорит, чтоб знать из здешнего ли он края. Вот и говорю: «Доброго утра, сэр. Славная погода стоит дли ячменя сегодня! Его можно будет убрать немало, если, Бог даст, простоит так». А он и говорит: «Да, вы, может быть, и правы; а впрочем, наверное сказать нельзя», – говорит. Из его слов я и узнал, – продолжал мистер Кассон, подмигивая, – что он не из-за ста миль приехал к нам. Ведь, чай, мой выговор показался ему странным, как всем вам ломшейрцам кажется выговор всякого человека, который говорит настоящим английским языком.

– Настоящим языком! – сказал Бартль Масси презрительно. – Ваш язык так же походит на настоящий, как писк поросенка на арию, которую играют на рожке с клапанами.

– Ну, не знаю, – отвечал мистер Кассон с гневною улыбкою. – Я думаю, человек, который терся между господами с детства, может знать, что такое настоящий язык, почти так же хорошо, как школьный учитель.

– Ну, конечно, – сказал Бартль тоном саркастического утешения, – вы говорите настоящим языком, но он настоящий язык только для вас. Козел Майка Гольдсворта кричит бэ-э-э, так он и должен кричать, и было бы неестественно, если б он издавал другой звук.

Так как все остальное общество состояло из жителей Ломшейра, то против мистера Кассона поднялся дружный смех, и содержатель счел благоразумным возвратиться к прежнему вопросу, который не только не был истощен в один этот вечер, но еще возобновлен на кладбище перед службою на другой день, с новым любопытством, которое сопровождает все новости, когда присутствует при сообщении их новый человек. А новый слушатель был Мартин Пойзер, который как выражалась жена его, «никогда не ходил нализываться с людьми из этой кассоновской шайки, которые только сидят да насасываются, и на вид ни дать ни взять треска с красной башкой».

Вероятно, по причине беседы, которую мистрис Пойзер вела с своим мужем, когда они возвращались домой из церкви, касательно этого загадочного незнакомца, эта почтенная женщина немедленно подумала о нем, когда дня два спустя стояла на пороге дома с вязаньем в руках, предаваясь досугу с удовольствием, что всегда случалось с ней после того, как все было вычищено после обеда, и увидела старого сквайра, въезжавшего к ним на двор на черном пони, в сопровождении Джона-грума. Впоследствии она всегда приводила в пример своего предвидения, в котором действительно заключалось что-то более чем ее собственная замечательная проницательность, что в ту самую минуту, как она увидела сквайра, она подумала: «Мне вовсе не покажется удивительным, если он приехал из-за того человека, который берег лесную ферму, и потребует от Пойзера, чтоб он сделал для него что-нибудь так, даром. Но дурак будет Пойзер, если сделает».

Ясно, что предстояло что-то необыкновенное: старый сквайр посещал своих арендаторов редко; и хотя в продолжение последних двенадцати месяцев мистрис Пойзер повторяла в своем уме множество речей, и не таких, которые бы не имели никакого значения, речей, с которыми она решительно намеревалась обратиться к сквайру в следующий же раз, когда он появится на господской мызе, тем не менее речи мистрис Пойзер всегда оставались при ней.

– Здравствуйте, мистрис Пойзер, – сказал старый сквайр, выпучив на нее свои близорукие глаза; такой взгляд его, замечала миссис Пойзер, «всегда расстраивал ее, словно вы были насекомое и он вот хочет убить вас своим ногтем».

Тем не менее она отвечала: «К вашим услугам, сэр» – и присела с видом совершенного уважения, приближаясь к нему. Она не была такой женщиной, которая стала бы дурно обращаться с старшими и действовать вопреки катехизису приличий без строгого к нему возбуждения.

– Ваш муж дома, мистрис Пойзер?

– Да, сэр, только он на дворе, где копна. Я сию минуту пошлю за ним. Не угодно ли вам сойти с лошади и войти в дом?

– Благодарю вас. Я так и сделаю. Мне хотелось бы посоветоваться с ним об одном дельце, но оно относится и до вас в такой же степени, если только не более. Я хотел бы знать и ваше мнение.

– Хетти, сбегай за дядей и позови его сюда, – сказала мистрис Пойзер, когда они вошли в дом и старый джентльмен низко поклонился в ответ на приветствие Хетти, между тем как Тотти, зная, что ее передник был выпачкан вареньем из крыжовника, стояла, прислонясь лицом к большим часам, и посматривала оттуда только украдкой.

– Что за прелесть эта старая кухня! – сказал мистер Дон-ниторн, осматриваясь кругом с удовольствием. Он говорил всегда так же обдуманно, мерно, вежливо, все равно были ли его слова сладки как сахар или ядовиты. – И как вы удивительно чисто содержите ее, мистрис Пойзер! Знаете ли, я люблю ваш дом больше всех других в имении.

– В таком случае, сэр, если он действительно так нравится вам, то я была бы очень рада, если б вы приказали сделать в нем кой-какие починки. Обшивка в таком положении, что нам от крыс и мышей просто житья нет, а в погребе вода будет вам по колено, если вам угодно посмотреть, но я полагаю, что вы поверите мне и на слово. Не угодно ли вам присесть, сэр?

– Нет еще, я должен видеть вашу сырню. Я не видел ее несколько лет, а между тем все решительно не могут нахвалиться вашим прекрасным сыром и маслом, – сказал сквайр, вежливо показывая вид, что не думает, будто мог существовать какой-нибудь вопрос, в котором он и мистрис Пойзер были бы несогласны между собою. – Кажется, я вижу, что дверь отперта вот там. Вы не должны удивляться, если я брошу завистливый взгляд на ваши сливки и масло. Я уж никак не думаю, чтоб сливки и масло мистрис Сачелль выдержали какое-нибудь сравнение с вашими.

– Я не могу ничего сказать об этом, сэр. Мне редко приходится видеть чужое масло. Правда, у некоторых такое масло, что на него и смотреть не нужно, достаточно одного запаха.

– Вот это мне нравится! – сказал мистер Донниторн, окидывая взором сырой храм опрятности, но оставаясь возле дверей. – Я уверен, что я завтракал бы с большим аппетитом, если б знал, что сливки и масло, которые подаются мне, из этой сырни. Очень вам благодарен. Право, посмотреть на все это – истинное удовольствие. К несчастью, мое легкое расположение к ревматизму заставляет меня остерегаться сырости: я присяду в вашей уютной кухне… А, Пойзер! как вы поживаете? Все работаете, я вижу, как всегда. Я смотрел превосходную сырню вашей жены, лучшей хозяйки во всем приходе, не так ли?

Мистер Пойзер только что вошел в комнату, без сюртука и с расстегнутым жилетом; его лицо было немного краснее обыкновенного, оттого что он усердно подбрасывал сено. Он стоял, румяный, круглый и веселый, перед маленьким, жилистым, холодным старым джентльменом, как наливное яблоко рядом с тощим диким яблоком.

– Не угодно ли вам сесть на это кресло, сэр? – сказал он, подвигая несколько вперед покойное кресло своего отца. – Вам будет в нем поспокойнее.

– Нет, благодарю вас, я никогда не сижу в покойном кресле, – отвечал старый джентльмен, садясь на небольшой стул недалеко от двери. – Знаете ли, мистрис Пойзер… садитесь, пожалуйста, садитесь и вы, Пойзер… я не доволен с некоторого времени управлением сырней мистрис Сачелль. Кажется, ее метода не так хороша, как ваша.

– Право, сэр, я об этом судить не могу, – возразила мистрис Пойзер сухо; она свертывала и развертывала свое вязанье и с ледяным взором смотрела в окно, продолжая стоять против сквайра. Пусть Пойзер садится, если хочет, думала она, уж она-то не намерена сесть, словно хочет поддаться такому сладкоречивому льстецу.

Мистер же Пойзер, не имевший ни ледяного вида, ни ледяных чувств, сел на свой треногий стул.

– И теперь, Пойзер, когда Сачелль слег, я намерен передать лесную ферму почтенному арендатору. Я уж устал иметь ферму на своей шее… в таком случае, как вам известно, хорошего не выйдет ничего. Трудно найти удовлетворительного управителя; и думаю, что я и вы, Пойзер, и вот ваша отличная жена можем по этой причине войти в известное соглашение, которое всем вам доставит выгоду.

– О!.. – произнес мистер Пойзер, с выражением добродушного непонимания, в чем может состоять это соглашение.

– Если вы желали, чтоб я говорила, сэр, – сказала мистрис Пойзер, удостоив мягкость своего мужа взглядом, в котором выражалось сожаление, – вы, конечно, знаете лучше меня, но я решительно не вижу, что нам за дело до лесной фермы. Нам довольно хлопот и с нашей собственной. Не то чтоб я не была рада, услышав, что в ваш приход явится порядочный человек, были в нашем приходе и такие, про которых нельзя было отозваться в этом смысле.

– Вы, вероятно, будете считать мистера Терлэ превосходным соседом, уверяю вас. Вы непременно будете рады, что согласились на предложение, о котором я намерен сообщить вам, в особенности же, я надеюсь, потому что вы найдете его столь же выгодным для себя, как и для него.

– В самом деле, сэр, если это клонится к нашей же выгоде, то мне приходится слышать впервые о предложении подобного рода. Я думала: обыкновенно те получают выгоды на этом свете, которые сами умеют искать их; тем же, которые ждут, пока выгоды придут к ним сами, придется ждать долго.

– Дело в том, Пойзер, – сказал сквайр, не обращая внимания на теорию о светском благоденствии мистрис Пойзер, – при лесной ферме для той цели, которую имеет Терлэ, слишком много луговой земли и слишком мало пахотной, и он принимает ферму только на таком условии, чтобы сделать некоторый обмен. Его жена, по-видимому, не такая отличная хозяйка по части приготовления сыра и масла, как ваша. Теперь план, который я задумал, состоит в том, чтоб сделать небольшой обмен. Если б вы взяли пустотные луга, вы могли бы увеличить ваше сырное производство, а это дело должно быть так выгодно под управлением вашей жены, и я должен просить вас, мистрис Пойзер, чтоб вы снабжали мой дом молоком, сливками и маслом по рыночным ценам. С другой стороны, Пойзер, вы могли бы отдать Терлэ верхнюю и нижнюю полосы, и, право, в нашем сыром климате вы не были бы от того в убытке. Вы подвергаетесь меньшему риску, владея лугами, нежели владея нивами.

Мистер Пойзер сидел, нагнувшись вперед, держа локти на коленях, склонив голову на сторону и скривив рот. Очевидно, он сосредоточил все свое внимание на том, чтоб кончики пальцев, встречаясь, с совершенною аккуратностью представляли остов корабля. Человек он был слишком тонкий, чтоб не понять, в чем тут было дело, и не предвидеть в точности, с какой точки зрения будет смотреть на этот предмет его жена. Но он не любил давать ответы неприятные, разве только если дело касалось фермерской деятельности, он всегда готов был на уступку, лишь бы только не вступать в спор, наконец, все это дело касалось более его жены, нежели его. Таким образом, помолчав несколько минут, он поднял голову и кротко спросил:

– Что ты скажешь на это?

Мистрис Пойзер все время, пока молчал ее муж, не спускала с него глаз, в которых выражалась холодная строгость, но теперь она, покачав, отвернула голову, устремила ледяной взор на противоположную крышу коровьего хлева и, сколов свое вязанье свободною иглою, крепко сжала его в руках:

– Что я скажу об этом? А вот что: ты можешь делать, как хочешь, с твоими нивами, отдавать их или не отдавать до окончания твоей аренды, срок которой кончится вот в Михайлов день или, собственно, в Благовещение, через год; но я ни за что не возьму на свою шею еще луговой земли, ни из дружбы, ни за деньги… А ведь тут, сколько я могу видеть, нет ни дружбы, ни денег; тут есть дружба, да любовь некоторых людей к самим себе, да деньги, которые перейдут в чужие карманы. Знаю я, что есть люди на свете, которые родились, чтоб владеть землею, а другие, чтоб в поте лица трудиться на ней…

Тут мистрис Пойзер остановилась, чтоб перевести дух.

– И я знаю, что христианский долг велит людям повиноваться своим старшим, насколько плоть и кровь в состоянии вынести. Но никакой помещик в Англии, будь хоть это сам король Георг, не заставит меня сделаться мученицей, работать так, чтоб на мне остались одни лишь кости да кожа и терзаться, словно я масляник, который только годен для вмещения в себя масла.

– Нет, нет, дорогая мистрис Пойзер, конечно нет, – сказал сквайр, все еще уверенный в своей силе убеждения, – вы не должны мучить себя работой. Но неужели вы не думаете, что ваша работа скорее уменьшится, а не увеличится в таком случае? В аббатство требуется столько молока, что от увеличения вашей сырни у вас немного прибавится дела по производству сыра и масла. А я думаю: продажей молока вы извлечете наибольшие выгоды из вашей сырни, не так ли?

– Конечно, это правда, – сказал мистер Пойзер.

Он был не в состоянии скрыть мнение в деле фермерских выгод и забыл, что в этом случае этот вопрос не был чисто отвлеченным.

– Ну, не думаю! – сказала мистрис Пойзер с горечью, нехотя поворотив голову к мужу и смотря на пустое кресло. – По-моему, соглашаться с этим могут мужчины, которые сидят в углу у камина и воображают, все вот на свете так устроено, что может входить одно в другое. Если б вы могли сделать пудинг тем, что думали бы о тесте, то приготовить обед было бы легко. Каким образом знать мне, будет ли молоко требоваться постоянно? Кто поручится мне в том, что через какие-нибудь два-три месяца прислуге в аббатстве не будут выдаваться деньги, а ведь тогда она будет на своем коште и молоко мое уже не будет требоваться? Ведь тогда мне и ночи придется не спать, а все иметь в своей голове двадцать галенков молока. Дингаль не станет брать масла больше теперешнего; пусть он платит исправно хоть за то, сколько берет теперь. И должны мы будем откармливать свиней, пока будем принуждены умолять на коленях мясника, чтоб он только взял их, да половина их передохнет у нас от угрей. А доставка и переноска молока, которая займет человека и лошадь по крайней мере полдня, ведь это, я полагаю, нужно же вычесть из прибыли? Но есть люди, которые станут держать решето под насосом и надеяться, что донесут в нем воду до места.

– Это затруднение касательно доставки молока… это затруднение вы не будете иметь, мистрис Пойзер, – сказал сквайр, думавший, что этот переход к подробностям указывал на некоторое расположение к мировой сделке со стороны мистрис Пойзер. – К вам будет аккуратно приезжать Бетелль с телегою и пони.

– О, сэр, прошу извинить меня! Я не привыкла, чтоб господские слуги таскались у меня по двору, любезничали с обеими девками зараз, а те, уставив руки в бока, слушали всякого рода пустую болтовню, когда должны ползать на коленях и подмывать полы. Если уж мы должны разориться, то, во всяком случае, мы можем разориться иначе, а не тем, чтоб наша кухня превратилась в публичное место.

– Видите ли, Пойзер, – сказал сквайр, изменяя тактику и показывая вид, будто думал, что мистрис Пойзер вдруг удалилась от прений и оставила комнату, – вы можете пустошные луга обратить в пастбища. Я могу довольно легко устроиться как-нибудь иначе относительно снабжения молоком моего дома. Я не забуду, с какой готовностью вы ладили с вашим сменщиком и с вашим соседом. Я знаю, вы с радостью возобновите аренду на три года по истечении настоящего срока; иначе скажу вам: Терлэ, человек с некоторым капитальцем, с радостью взял бы обе фермы, которые так хорошо могли бы служить подмогой одна другой, – но я не хочу расставаться с вами, таким старым арендатором.

Для того чтоб привести мистрис Пойзер в совершенное раздражение, было достаточно устранить ее от дальнейших прений, даже без употребления заключительной угрозы, ее муж, действительно встревоженный возможностью оставить старое место, где он родился и вырос (он был уверен, что сквайр был способен на всякое дурное дело), хотел уж было начать кроткое и увещательное изъяснение того, что он находил неудобным покупать и продавать более скота, и вымолвил: «Но, сэр, это, кажется, было бы несколько жестоко…», как вдруг мистрис Пойзер прервала его, отчаянно решившись сказать всю правду сразу, теперь же, хотя бы затем полил целый дождь отказов и рабочий дом остался для нее единственным приютом.

– В таком случае, сэр, если я могу говорить… хотя, впрочем, я женщина, а есть люди, которые думают, что женщина довольно глупа и должна только стоять да смотреть, когда мужчины продают ее душу, но я имею право говорить, потому что приношу четверть дохода и экономлю другую четверть. Так позвольте мне сказать, если мистер Терлэ с такою готовностью берет ваши фермы, то было бы только жаль, если б он нанял эту. Не знаю, как ему понравится жить в доме, где существуют все казни египетские, где погреб наполнен весь водою и в нем дюжинами скачут по лестницам лягушки и жабы, где полы сгнили, где крысы и мыши грызут всякий кусочек сыру и бегают по головам, когда мы лежим в постели, так что, того и гляди, съедят нас заживо… слава Богу еще, что они не переели наших детей давным-давно. Хотела бы я посмотреть, найдется ли, кроме Пойзера, другой арендатор, который согласится на то, чтоб тут не было произведено никаких починок, пока дом не развалится совершенно… да и тогда пришлось бы ему кланяться и просить и принять на себя половинные издержки… да тут потребовали бы с него большую ренту, которую, дай только Бог, чтоб он получил с земли, тогда как он затратил уж прежде все свои деньги на землю. Увидим, найдете ли вы чужого человека, который захотел бы вести здесь такую жизнь: нужно родиться червяком в испорченном сыре, чтоб полюбить ее. Вы можете бежать от моих слов, сэр, – продолжала мистрис Пойзер, следуя за двери за старым сквайром, который, после первых минут необыкновенного изумления, встал и, грациозно и с улыбкою поклонившись ей рукой, вышел из комнаты, чтоб сесть на пони. Но ему было невозможно уехать немедленно, потому что Джон водил пони взад и вперед по двору и находился на довольно большом расстоянии от дверей, когда господин замышлял кликнуть его. – Вы можете бежать от моих слов, сэр, можете причинить нам под рукой какой-нибудь вред, потому что вы дружны с самим дьяволом, хотя и больше ни с кем, но я скажу вам однажды навсегда, мы не безгласные твари, которых могут употреблять во зло и из которых могут добывать деньги люди, имеющие в руках своих конец веревки, ведь мы знаем, как развязать узел. И если я одна только высказываю то, что у меня на душе, то в приходе и в окрестностях его найдется очень много людей, которые думают таким же образом. Ваше имя не лучше запаха серной спички для носа каждого. Разве только найдется двое-трое стариков, несогласных с ними, потому что вы, думая сберечь свою душу, даете этим старикам кусок фланели и несколько капель похлебки. И вы имеете полное право считать это самым незначительным сбережением, которое вы когда-либо делали, со всею вашею скаредностью.

В некоторых случаях две служанки и кучер могут быть ужасными слушателями; и когда сквайр удалялся на своем черном пони, то даже его дар близорукости не помешал ему заметить, что Молли, Нанси и Тим скалили зубы неподалеку от него. Может быть, он имел подозрение, что угрюмый старый Джон также смеялся сзади его, что действительно и было. Между тем бульдог, черно-рыжая такса, Аликова овчарка и гусак, шипевший на безопасном расстоянии от задних ног пони, в трогательном квартете воспроизводили мысли, которые мистрис Пойзер исполнила соло.

Лишь только, однако ж, мистрис Пойзер увидела удаление пони, как повернулась и бросила на обеих смеявшихся девушек взгляд, который заставил их в одну секунду убраться в заднюю кухню, и, выдернув иголку из своей работы, принялась вязать с обычною живостью, когда входила в дом.

– Ну, заварила же ты кашу! – сказал мистер Пойзер, несколько встревоженный, но, очевидно, чрезвычайно довольный решительным поведением своей жены.

– Да, знаю, что заварила, – отвечала мистрис Пойзер, – но я, по крайней мере, отвела душу, и теперь мне будет легче во всю мою остальную жизнь. Можно ли находить удовольствие в жизни, если вы должны быть всегда закупорены и только тайком по капельке высказывать, что у вас на душе, как бочонок с течью. Я не стану раскаиваться в том, что сказала, если даже мне придется дожить до таких же лет, до каких дожил старый сквайр. Но это вряд ли случится: кажется, именно те люди, которые не нужны здесь, не нужны и на том свете.

– Но тебе не захотелось бы оставить старое место от Михайлова дня через год, – сказал мистер Пойзер, – и переселиться в чужой приход, где ты никого не знаешь. Это было бы тяжело нам обоим, да и батюшке также.

– Э, что тут горевать! Многое множество может случиться от сегодня до будущего года Михайлова дня. Кто знает, может, к тому времени и капитан будет здесь господином, – отвечала мистрис Пойзер, смотревшая, против своего обыкновения, с точки зрения, полной надежды, на затруднения, которые произошли от ее собственных поступков, а не по вине других.

– Да я и не говорю, что надо горевать, – сказал мистер Пойзер, оставляя свой треногий стул и медленно подходя к двери, – но мне было бы досадно оставить старое место и приход, где я родился и вырос, а также и батюшка. Мне кажется, что мы оставим здесь наши корни и никогда более не врастем ни в какую почву.

XXXIII. Еще звенья

Ячмень был наконец убран весь, и празднества по случаю жатвы начались, не дожидаясь печальной уборки бобов. Яблоки и орехи были собраны и снесены в запасные кладовые; из фермерских домов исчез запах сыворотки; его заменил запах варившегося пива. Леса за лесною дачею и все деревья, образовывавшие изгороди, приняли какой-то торжественный вид под мрачными нависшими облаками. Михайлов день был близок, что можно было узнать по корзинам, наполненным доверху душистыми пурпуровыми дамасскими сливами, по маргариткам, также пурпурового цвета, но несколько бледнее цвета слив, по мальчикам и девушкам, оставлявшим места или искавшим себе новой работы и бродившим вдоль пожелтелых изгородей с своими узелками под мышкою. Но хотя и наступил Михайлов день, мистер Терлэ, этот желанный арендатор, не являлся на лесную ферму, и старый сквайр под конец принужден был определить нового дворецкого. В обоих приходах было в точности известно, что план сквайра был уничтожен, так как Пойзеры отказались «поддаться», и решительный образ действий мистрис Пойзер служил самым любимым предметом разговора во всех фермерских домах, чему только содействовало частое повторение. Новость, что «Бони»[18] возвратился из Египта, была, говоря сравнительно, вовсе не интересна, и поражение французов в Италии было ничто в сравнении с поражением, претерпенным старым сквайром от мистрис Пойзер. Мистеру Ирвайну приходилось слышать толки об этом во всех домах своих прихожан, за исключением только лесной дачи. Но так как он всегда с удивительным искусством избегал ссоры с мистером Донниторном, то мог дозволить себе удовольствие посмеяться над неудачею старого джентльмена только с своею матерью. Последняя объявила, что если б она была богата, то непременно назначила бы мистрис Пойзер пожизненную пенсию и настоятельно желала пригласить ее в дом пастора для того, чтоб услышать рассказ об этой сцене из собственных уст мистрис Пойзер.

– Нет, нет, матушка, – возразил мистер Ирвайн, – со стороны мистрис Пойзер то была неправильная расправа, а официальное лицо, как я, не должно поощрять неправильной расправы. Не должно быть известным, что я знаю о происходившем споре, иначе я лишусь небольшого доброго влияния, которое имею на старого сквайра.

– Ну, мне нравится эта женщина больше, чем ее сливочные сыры, – сказала мистрис Ирвайн. – Да у нее столько духу, что его хватило бы на трех мужчин, несмотря на то что у нее такое бледное лицо, да еще она говорит такие резкие вещи.

– Резкие! Да, у нее язык точно только что выточенная бритва, притом же она говорит очень оригинально: она одна из тех женщин неученых, но с острым природным умом, которые снабжают страну поговорками. Я передавал вам великолепное выражение, которое слышал от нее, когда она отзывалась о Креге, что он походит на петуха, думающего, будто солнце взошло только для того, чтоб послушать, как он кричит. Да в этой фразе просто Эзопова басня.

– Но ведь это будет скверное дело, если старый джентльмен выгонит их с фермы через год, в Михайлов день, а? – спросила мистрис Ирвайн.

– О! это не должно случиться. Притом же Пойзер такой славный арендатор, что Донниторн, вероятно, передумает еще раз и скорее переварит свой сплин, чем выгонит его вон. Но если в Благовещение он пошлет к ним уведомление в таком смысле, то Артур и я должны подвинуть небо и землю, чтоб смягчить его. Такие старые прихожане, как они, не должны оставлять приход.

– Ах! нельзя знать, что еще может случиться до Благовещения, – сказала мистрис Ирвайн. – Уже в день рождения Артура мне кинулось в глаза, что старик стал порядочно дряхл. Ты знаешь, ведь ему восемьдесят три года: ведь это, право, уж бессовестно жить так долго. Только женщины имеют право жить до такого возраста.

– Если у них есть сыновья-холостяки, которые решительно погибли бы без них, – сказал мистер Ирвайн, смеясь и целуя у матери руку.

Мистрис Пойзер, когда ее муж выразил при случае свое предчувствие об оставлении ими фермы, также отвечала: «Нельзя знать, что еще может случиться до Благовещения»; это было одно из тех неоспоримых общих выражений, которые обыкновенно передают известное мнение, вовсе не неоспоримое.

За исключением этого предчувствия, в доме семейства Пойзер все шло по-прежнему. Мистрис Пойзер казалось, что она заметила в Хетти удивительную перемену к лучшему. Очевидно, у девушки характер стал солиднее, и по временам казалось, из нее не выжмешь слов даже тележными веревками; она гораздо меньше заботилась о своем костюме и исполняла дело с большим прилежанием, не дожидаясь приказаний. И удивительно, право, что она в это время вовсе не хотела выходить со двора; да, ее даже нелегко было уговорить к этому; и когда тетка приказала ей прекратить ее еженедельные уроки на Лесной Даче, она перенесла это без малейшего ропота или неудовольствия. Надобно было предполагать, по всему этому, что она наконец почувствовала к Адаму сердечную привязанность, и ее внезапная прихоть, состоявшая в том, что девушка непременно хотела сделаться горничной, вероятно, произошла от простой ссоры или недоразумения между ними, которое теперь уже прошло. Это можно было заключить из следующего; каждый раз, когда Адам приходил на господскую мызу, Хетти, казалось, была в лучшем расположении духа и говорила более, чем в другое время, между тем как была почти скучна, когда случайно делал визит мистер Крег или кто-нибудь другой из ее поклонников.

Даже сам Адам наблюдал за ней сначала с лихорадочным беспокойством, которое уступило потом приятному удивлению и пленительной надежде. Пять дней спустя после передачи Артурова письма он решился снова зайти на господскую ферму, и нельзя сказать, чтоб он не опасался, не будет ли ей тягостно видеть его. Ее не было в общей комнате, когда он вошел туда; он разговаривал с мистером и мистрис Пойзер несколько минуть, и его сердце изнывало под гнетом страшной мысли, что вот тотчас ему сообщат о болезни Хетти. Но вскоре послышались знакомые ему легкие шаги, и, когда мистрис Пойзер спросила: «Ну, Хетти, где ж это ты была?», Адам принужден был обернуться, хотя боялся увидеть перемену, которая должна была выразиться на ее лице. Он был просто поражен, увидев, что она улыбалась, будто ей было приятно видеть его, что с первого взгляда она казалась такою же, как всегда; на ней был только чепчик, которого он никогда не видал до этого времени, когда приходил вечером. Однако ж, продолжая смотреть на нее в то время, как она вставала то за тем, то за другим или сидела за работой, он замечал в ней некоторую перемену: щеки ее были покрыты таким же румянцем, как всегда, улыбалась она столько же, сколько в последнее время, но что-то иное было в ее глазах, в выражении ее лица, во всех ее движениях, как казалось Адаму, что-то более жесткое, более старое, менее детское. «Бедняжка! – подумал он. – Чему ж тут и удивляться: она испытала первую сердечную боль. Но, благодарение Богу, у нее довольно твердости, чтоб переносить ее!»

Проходили недели, и он видел, что она всегда была рада его приходу, обращала к нему свое милое личико, будто хотела дать ему понять, что ей было приятно видеть его, продолжала исполнять свою работу так же ровно и не обнаруживала ни малейшего признака горя. Таким образом, Адам начал предполагать, что ее привязанность к Артуру непременно была более легкого свойства, чем он вообразил себе в первые минуты негодования и беспокойства, и что она была способна считать свою ребяческую фантазию, будто Артур влюблен в нее и женится на ней, глупостью, от которой излечилась вовремя. А может быть, и сбывается то, на что он надеялся иногда в свои самые радостные минуты, может быть, ее сердце действительно обращалось с большим жаром к человеку, который, она знала, питает к ней серьезную любовь.

Вы, может быть, думаете, что Адам был вовсе не проницателен в своих толкованиях и что умному человеку никаким образом не следовало вести себя так, как он вел себя, – влюбиться в девушку, у которой в действительности не было никаких достоинств, кроме красоты, приписывать ей какие-то воображаемые добродетели, даже быть до того снисходительным, чтоб плениться ею тогда, когда она уже полюбила другого, и ловить ее ласковые взоры, как терпеливая робкая собака ждет, когда господин ее удостоит ее взгляда. Но мы должны рассудить, что в столь сложном механизме, какова природа человеческая, трудно найти правила без исключений. Конечно, мне известно правило, что умные люди влюбляются в самых умных женщин своего знакомства, видят насквозь все очаровательное обольщение кокетливой красоты, никогда не воображают себя любимыми, когда их не любят, перестают любить при первом удобном случае и женятся на женщине, которая подходит к ним во всех отношениях, так что действительно исторгают одобрение всех девиц, живущих по соседству с ними. Но даже и в этом правиле случаются иногда исключения в течение столетий, а мой друг Адам был именно таким исключением. Что касается, однако ж, меня, то я уважаю его за то нисколько не меньше. Я думаю, что глубокая любовь, которую он питал к этой прелестной, кругленькой, походившей на цветочек черноглазой Хетти, действительно вовсе не зная ее внутреннего «я», проистекала из самой силы его природы, а не из неуместной слабости. Скажите, разве это признак слабости, если производит на вас впечатление великолепная музыка, если вы чувствуете, как ее дивная гармония проникает в тончайшие извилины вашей души, в изящные фибры жизни, куда не может достигнуть никакое воспоминание, и связывает все ваше существование, прошедшее и настоящее, в одну невыразимую вибрацию, наполняя вас в одно мгновение всею нежностью, всей любовью, которая была рассеяна в тяжкие годы, сосредоточивая в одно ощущение героического мужества или покорности все тяжело заученные уроки самоотверженной симпатии, сливая вашу настоящую радость с минувшим горем и ваше настоящее горе со всеми минувшими наслаждениями? Если нет, то нельзя также назвать слабостью, если на человека производят впечатление изящные очертания щеки, шеи и рук женщины, мягкая глубина ее умоляющих глаз или очаровательная детская надутость ее губ. Красота милой женщины походит на музыку: можно ли сказать что-нибудь более? Красота имеет выражение, которое выше единственной женской души, облеченной в нее, подобно тому, как слова гения имеют более обширное значение, чем мысль, внушившая их. То, что в глазах женщины производит в нас волнение более, чем любовь женщины, это, по-видимому, могущественная любовь другого мира, которая приблизилась к нам и заговорила за себя там; округленная шея, прелестные ручки с ямочками приводят нас в волнение чем-то более, чем своею прелестью: своею близкою связью с нежностью и спокойствием, какие мы только знали в жизни. Благороднейшая натура еще, скорее всего, видит это безличное выражение в красоте (излишне было бы говорить, что некоторые джентльмены с крашеными и некрашеными бакенбардами не понимают всего этого), а по этой причине самая благородная натура бывает часто более всего ослеплена в отношении к характеру единственной женской души, которую облекает красота. Таким образ ом, я опасаюсь, что трагедия человеческой жизни, вероятно, будет еще продолжительна, вопреки нравственным философам, у которых всегда наготове лучшие рецепты для избежания всяких ошибок подобного рода.

Наш добрый Адам не умел облечь свои чувства к Хетти в громкие фразы; он не мог вырядить в них свою тайну с видом знания; вы слышали, что он прямо называл свою любовь тайною. Он только знал, что вид его возлюбленной и воспоминание о ней производило в нем глубокое волнение, касаясь источни ка всей любви и нежности, всей веры и мужества, которыми он обладал. Мог ли он представить себе, что она ограниченна, себялюбива, жестока? Он создал душу, в которую веровал, из своей собственной, а его душа была велика, нежна и чужда себялюбия.

Надежды, которые он имел в отношении к Хетти, несколько смягчили его чувства к Артуру. Он стал уверять себя, что внимание Артура к Хетти непременно было легкого свойства; конечно, даже и это было дурно: человек, находившийся в таком положении, в каком находился Артур, не должен был позволить себе это, но его внимательность непременно была проникнута какой-то игривостью, которая, вероятно, ослепила его относительно опасности его волокитства и не допустила его завладеть сердцем Хетти вполне. В то время как для Адама росли новые надежды на счастье, его негодование и ревность стали уменьшаться. Хетти не была сделана несчастною; он почти думал, что нравился ей больше всех, иногда ему даже приходила в голову мысль, что дружба, которая одно время казалась умершей навсегда, могла бы воскреснуть в будущем, и ему не придется прощаться с большими старыми лесами, напротив, он полюбил их еще более, потому что они Артуровы. Эта новая надежда на счастье, последовавшая так быстро за печальным ударом, производила опьяняющее действие на рассудительного Адама, который всю свою жизнь привык только к сильному труду и к весьма умеренным надеждам. Неужели после всего этого ему действительно выпадет спокойная доля? По-видимому, так. В начале ноября Джонатан Бердж, убедившись в невозможности заменить Адама, решился наконец предложить ему участие в делах с одним только условием, что он будет по-прежнему посвящать им свою энергию и откажется от всякой мысли вести отдельно собственное дело. Зять или не зять, Адам сделался слишком необходимым, чтоб Бердж мог расстаться с ним; его умственная работа была для Берджа гораздо важнее его ремесленного искусства, так что управление лесами не составляло почти никакой разницы в достоинстве услуг Адама. Что ж касалось до закупки леса у сквайра, то для того без труда можно было призвать третье лицо. Адам видел теперь открытым перед собою расширившийся путь успешного труда, такой путь, к какому он чувствовал честолюбивое желание даже с того времени, когда был еще мальчиком. Ему, может быть, придется строить мост, городскую ратушу или завод. Он всегда думал, что дела Джонатана Берджа по постройкам все равно что желудь, из которого могло бы вырасти большое дерево. Итак, он согласился на предложение Берджа и отправился домой; голова его была полна живых мечтаний, в которых (мой утонченный читатель, быть может, будет неприятно поражен этим) образ Хетти порхал и улыбался планам для подготовки леса по самой дешевой цене, вычислениям, насколько станет дешевле кирпич с тысячи при доставке водою, и его любимой задаче, укреплению крыш и стен чугунными перекладинами особой формы. Что ж делать! энтузиазм Адама находился в этих предметах. Наша любовь проникает наш энтузиазм, подобно тому, как электричество проникает воздух, увеличивая его силу своим тонким присутствием.

Теперь Адам был бы в состоянии зажить отдельным домом и снабжать всем необходимым свою мать в старом. Его виды на будущее позволяли ему жениться в очень непродолжительном времени; и если Дина согласится выйти за Сета, то их мать, может быть, будет очень рада жить не вместе с Адамом. Но он решил про себя, что не станет торопиться, не станет подвергать испытанию чувство Хетти к нему, пока оно со временем не сделается сильным и твердым. Завтра, однако ж, после обедни он отправится на господскую мызу и сообщит там касавшиеся его новости. Мистер Пойзер, он знал, обрадуется им более, чем пятифунтовому билету, и он увидит, заблестят ли глаза у Хетти, когда она услышит эти новости. Быстро пройдут месяцы за всем, что будет наполнять его мысли, и эта безрассудная пылкость, овладевшая им в последнее время, не должна побуждать его к преждевременным речам. Между тем, когда он возвратился домой и, сидя за ужином, сообщил своей матери добрые вести, причем она почти заплакала от радости и требовала, чтоб он ел вдвое против обыкновенного по случаю такого счастья, он не мог преодолеть себя и нежно стал приготовлять мать к будущей перемене, говоря, что старый дом был слишком мал и они не могли оставаться в нем всегда все вместе.

XXXIV. Помолвка

Было сухое воскресенье, действительно веселый день для второго ноября. Солнце не сияло, но облака шли высоко, и ветер был так тих, что желтые листья, слетевшие на землю с вязов, образовывавших изгороди, вероятно, слетели просто от того, что завяли. Тем не менее мистрис Пойзер не пошла в церковь, потому что простудилась, и ее простуда была слишком серьезна, чтоб можно было пренебречь ею. Не более как две зимы назад она пролежала несколько недель благодаря простуде. Так как жена не шла в церковь, то и мистер Пойзер думал, что вообще ему лучше также остаться дома «для компании». Он, может быть, и не мог дать определенную форму причинам, по которым дошел до этого решения, но всякому опытному уму хорошо известно, что наши самые твердые убеждения нередко зависят от нежных впечатлений, для которых слова служат слишком грубым средством. Как бы то ни было, из семейства Пойзер никто не пошел в церковь после обеда, кроме Хетти и мальчиков; однако ж у Адама хватило настолько смелости, что он присоединился к ним после службы и сказал, что пойдет домой с ними, хотя всю дорогу через деревню он, казалось, преимущественно занимался с Марти и Томми, рассказывал им о белках в бинтонском леске и обещал взять их когда-нибудь туда. Но когда они вышли на поля, он сказал мальчикам:

– Ну-ка, кто из вас самый сильный ходок? Кто первый будет у ворот дома, тот первый отправится со мною в бинтонский лесок на осле. Но Томми должен начать свой путь вот от того столбика, потому что он младший.

До этого времени Адам никогда не вел себя так решительно, как влюбленный. Лишь только оба мальчика тронулись с места, как он посмотрел на Хетти и спросил умоляющим томом, будто уже спрашивал ее и она отказала ему: «Не хотите ли опереться на мою руку, Хетти?» Хетти взглянула на него, улыбаясь, и в одно мгновение положила свою кругленькую ручку на его руку. Ей не значило ничего взять Адама под руку, но она знала, что для него это было не вздор идти с нею под руку, и желала, чтоб он думал об этом таким образом. Сердце ее не билось скорее, и она смотрела на полуобнаженные изгороди и вспаханное поле с тем же чувством тягостной скуки, как и прежде. Но Адам почти не чувствовал земли под собою. Он думал: Хетти должна знать, что он прижимал ее руку немного, очень немного. Слова приливали к его губам, слова, которые он не смел произнести, которые он твердо решился не произносить еще несколько времени; и он молчал, пока они прошли все поле. Спокойствие и терпение, с которым он некогда ожидал любви Хетти, довольствуясь только присутствием девушки и мыслью о будущем, покинули его около трех месяцев назад со времени ужасного сотрясения. Волнения ревности придали его страсти новое беспокойство; страх и неизвестность были для него почти невыносимы. Но хотя он не мог говорить Хетти о своей любви, он сообщит ей о своих новых надеждах и посмотрит, будет ли ей это приятно. Таким образом, когда он достаточно подавил свое волнение, он сказал:

– Я хочу сообщить вашему дядюшке новости, которые удивят его, Хетти; я думаю, он обрадуется также, когда узнает эти новости.

– Что ж это такое? – равнодушно спросила Хетти.

– Видите ли, мистер Бердж предложил мне участвовать в его делах, и я принял это предложение.

В лице Хетти произошла перемена, конечно, вовсе не причиненная приятным впечатлением этих новостей. Действительно, она почувствовала мгновенную досаду и беспокойство. Она слышала, как часто намекал ее дядя на то, что Адам мог бы со временем жениться на Мери Бердж и получить участие в деле, если б только захотел, и соединила теперь оба предмета вместе и немедленно вообразила себе что Адам, может быть, отдалился от нее оттого, что случилось в последнее время, и обратился к Мери Бердж. С этою мыслью, и прежде чем она успела припомнить какие-нибудь причины, почему это могло бы быть несправедливо, ею снова овладело чувство одиночества и обманутого ожидания. Единственный предмет, единственный человек, на котором останавливались ее мысли в своей ужасной скуке, ускользал от нее, и капризное чувство несчастья наполнило ее глаза слезами. Она смотрела вниз, но Адам видел ее лицо, видел слезы, и, прежде чем успел кончить вопрос: «Хетти, дорогая Хетти! о чем плачете вы?», его пылкая, быстрая мысль пролетела по всем причинам, которые он мог постигнуть, и остановилась наконец вполовину на верной: Хетти думала, что он намерен жениться на Мери Бердж. Ей не хотелось, чтоб он женился; может быть, ей хотелось, чтоб он женился только на ней самой? Всякая осторожность исчезла, исчезли все причины быть осторожным, и Адам чувствовал только трепетную радость. Он наклонился к ней, взял ее за руку и сказал:

– Я мог бы жениться теперь, Хетти, я могу доставить жене спокойную жизнь, но я никогда не пожелаю жениться, если вы не выйдете за меня замуж.

Хетти посмотрела на него и улыбнулась сквозь слезы, как было в первый вечер, когда она находилась с Артуром в лесу, думала, что он не придет, а между тем он пришел. Облегчение и торжество, которые она чувствовала теперь, были слабее, но большие черные глаза и прелестные губы были так же прекрасны, как всегда, может быть, даже прекраснее, потому что в последнее время в Хетти развилась более роскошная женственность. Адам с трудом мог верить в блаженство этой минуты. Его правая рука держала ее левую, и он прижимал ее руку к самому сердцу, наклоняясь к ней:

– Действительно ли любите вы меня, Хетти? Хотите ли вы быть моею женой, которую я буду любить и о которой буду заботиться всю свою жизнь?

Хетти не говорила, но лицо Адама было очень близко к ее лицу, и она прислонилась своею круглою щечкою к его щеке, как кошечка. Она ждала, чтоб ее приласкали; она хотела чувствовать, будто Артур был снова с ней.

Адаму незачем было говорить после этого, и они почти более не разговаривали друг с другом во всю остальную дорогу.

– Могу я сказать об этом вашему дядюшке и вашей тетушке? – спросил он только.

– Да, – отвечала Хетти.

Красное пламя в камине на господской мызе освещало в этот вечер радостные лица, когда Хетти отправилась наверх, и Адам воспользовался благоприятным случаем сообщить мистеру и мистрис Пойзер и дедушке, что он видел возможность содержать жену теперь и что Хетти согласилась выйти за него замуж.

– Надеюсь, вы не станете делать возражений против того, чтоб я стал ее мужем, – сказал Адам. – Я, правда, человек еще небогатый, но она не будет нуждаться ни в чем, пока я могу работать.

– Возражений? – сказал мистер Пойзер, между тем как дедушка наклонился вперед и протяжно произнес: «Конечно, нет». – Какие возражения можем мы иметь против вас, мой друг? Что вы тут говорите, что еще небогаты! Да в вашей голове есть деньги, как есть деньги в засеянном поле, но на все нужно время. У вас довольно для начала, а мы можем дать вам домашних вещей, которые вам будут нужны. Ведь у тебя, я думаю, порядком припасено перьев и холста, не правда ли?

Этот вопрос, конечно, относился к мистрис Пойзер, которая сидела закутанная в теплую шаль и очень охрипла, так что не могла говорить с своею обыкновенною легкостью. Прежде всего она выразительно кивнула головой, но вскоре была не в состоянии противостоять искушению выразиться точнее.

– Это была бы плохая история, если б у меня не было перьев и холста, – сказала она хриплым голосом, – когда я не продаю ни одной птицы, не ощипав ее, а самопрялка работает все будни.

– Подойди, дружочек, – сказал мастер Пойзер, когда Хетти спустилась вниз, – подойди сюда и поцелуй нас, дай нам пожелать тебе счастья.

Хетти подошла очень спокойно и поцеловала толстого добродушного человека.

– Ну вот так! – сказал он, потрепав ее по плечу. – Теперь поди поцелуй тетку и дедушку. Я желаю пристроить тебя так же хорошо, как если б ты была моя родная дочь. Того же самого желает и твоя тетка – ручаюсь тебе в этом, потому что она обходилась с тобой в эти семь лет, Хетти, как с своею родною дочерью. Подойди, подойди сюда теперь, – продолжал он, уже шутливым тоном, лишь только она поцеловала тетку и старика. – Адам, я готов побожиться, также ждет поцелуя, и он имеет на то теперь полное право.

Хетти, улыбаясь, отошла к своему пустому стулу.

– В таком случае, Адам, возьмите сами, – настаивал мистер Пойзер, – иначе вы не мужчина.

Адам, этот высокий крепкий парень, встал, покраснев, как маленькая девочка, и, обняв Хетти, нагнулся и нежно поцеловал ее в губы.

Это была прелестная сцена, освещаемая пламенем, пылавшим в камине, потому что свечей не было. Да и к чему тут свечи, когда огонь был так ярок и отражался в оловянной посуде и полированном дубе? Никому не нужно было работать в воскресенье вечером. Даже Хетти чувствовала нечто похожее на довольство среди всей этой любви. Привязанность Адама к ней, ласки Адама не волновали ее страстью, не могли даже удовлетворить ее тщеславию, но жизнь не представляла ей в настоящее время ничего лучшего, а они обещали ей некоторую перемену.

Много было разговоров, прежде чем Адам ушел, о возможности найти дом, в котором он мог бы удобно поместиться. Свободным был только один домик в деревне, рядом с домиком Вилла Маскри, да и тот был теперь слишком мал для Адама. Мистер Пойзер настоятельно утверждал, что лучше всего было бы выехать Сету с матерью, а Адаму остаться в старом доме, который можно было бы увеличить через несколько времени, так как на дровяном дворе и в саду было довольно места. Но Адам не соглашался выселить мать из дома.

– Ну, хорошо, – сказал наконец мистер Пойзер, – нам нет никакой крайности решить все непременно сегодня вечером. Мы должны иметь время обсудить все хорошенько. Раньше Пасхи вам нечего и думать о свадьбе. Я не люблю долгого ухаживания, но надобно же время на то, чтоб устроить все как следует.

– Конечно, конечно, – сказала мистрис Пойзер смелым шепотом. – Нельзя же христианам жениться, как кукушкам, я так полагаю.

– А мне становится несколько страшно, – сказал мистер Пойзер, – когда подумаю, что мы, может быть, должны будем оставить этот дом и взять ферму милях в двадцати отсюда.

– Э-э-эх! – сказал старик, выпучив глаза на пол и размахивая вверх и вниз руками, опиравшимися на локотники его кресла. – Плохая будет это история, если мне придется оставить старое место и если меня похоронят в чужом приходе. Да и тебе, может, придется платить двойную цену за ферму, добавил он, взглянув на сына.

– Ну, батюшка, не тревожься прежде времени, – возразил Мартин-младший, – может быть, капитан возвратится домой и помирит нас с старым сквайром: я крепко рассчитываю на это. Ведь я знаю, капитан хочет, чтоб всем оказывали должную справедливость, где только это зависит от него.

XXXV. Тайный страх

Адам был очень занят в это время, от начала ноября и до начала февраля, и только изредка мог видеть Хетти, кроме воскресенья; несмотря на то, это было счастливое время, потому что оно все ближе и ближе придвигало к нему март, когда назначена была их свадьба. Все незначительные приготовления к новому хозяйству указывали на то, что желанный день приближался все более и более. Две новые комнаты были надстроены к старому дому, так как, после всех рассуждений, мать и Сет оставались жить с ними. Лисбет плакала так жалобно при мысли о расставании с Адамом, что он пошел к Хетти и спросил ее, будет ли она, из любви к нему, переносить странности его матери и согласится ли жить с нею. К его немалому восторгу, Хетти отвечала: «Да, мне все равно, живет ли она с нами или нет». Мысли Хетти в это время тяготило затруднение, которое было гораздо хуже странностей бедной Лисбет, и потому ей было не до них. Таким образом, Адам был утешен в своих обманутых ожиданиях, причиненных Сетом, когда последний возвратился из Снофильда, куда ходил, чтоб видеть Дину, и сказал: «Напрасно ходил я туда… сердце не влечет Дину к замужеству». Когда он сказал своей матери, что Хетти согласна на то, чтоб они жили вместе, и не было более нужды думать им о расставании, она сказала более довольным тоном, чем говорила с того времени, когда он сообщил ей о своем намерении жениться: «Голубчик мой, да я буду так тиха, как старая кошка, и работать только то, что она оставит мне и чего сама не захочет делать. Тогда нам не нужно будет делиться тарелками и всеми другими вещами, которые стояли все вместе на полке с твоего рождения».

Только одно облако омрачало по временам счастье Адама: Хетти казалась иногда несчастной. Но на все его заботливые, нежные вопросы она решительно отвечала, что была совершенно довольна и не желала ничего иного. И когда он видел ее в следующий раз, она была живее обыкновенного. Может быть, это происходило оттого, что она была слишком обременена работой и хлопотами в это время, так как вскоре после Рождества мистрис Пойзер снова захворала простудой, перешедшей в воспаление. Эта болезнь заставила ее не выходить из комнаты весь январь. Хетти должна была заправлять всем хозяйством внизу и вполовину даже заменять Молли в то время, как эта добрая девушка ухаживала за своей госпожой. И Хетти, казалось, предавалась своим новым занятиям с такою ревностью, работала с таким важным прилежанием, которое не обнаруживалось в ней прежде, что мистер Пойзер нередко говорил Адаму, не желает ли она показать тем ему, какой будет хорошею хозяйкою. «Боюсь только, – прибавлял добродушный человек, – чтоб девушка не пересилила себя; ей нужно будет отдохнуть немного, когда тетке можно будет сойти вниз».

Это желанное событие, когда мистрис Пойзер сошла вниз, произошло в первых числах февраля, когда мягкая погода согнала с бинтонских гор последний снег. В один из этих дней, вскоре после того, как тетка сошла вниз, Хетти отправилась в Треддльстон закупить кой-какие вещи к свадьбе, которые были нужны в хозяйстве и о которых она не позаботилась ранее, за что подверглась выговору со стороны мистрис Пойзер, заметившей, что, по ее мнению, «Хетти не позаботилась об этих вещах оттого, что они были не напоказ, а то она купила бы их довольно скоро».

Было около десяти часов, когда Хетти отправилась из дома, и легкая изморозь, выбелившая изгороди рано утром, исчезла, когда солнце взошло на безоблачном небе. В ясные февральские дни люди находятся под сильнейшим очарованием надежды, чем в какие-нибудь другие дни года. Как приятно останавливаться под мягкими лучами солнца и смотреть сквозь решетку, как терпеливые плуговые лошади поворачиваются в конце борозды, и думать, что у вас весь прелестный год впереди. Птицы, кажется, чувствуют то же самое: их ноты так же ясны, как ясный воздух. На деревьях и изгородях нет листьев, но как зелены покрытые травою луга, темно-пурпурово-коричневый цвет вспаханной земли и голые сучья имеют также свою красоту. Как приятен кажется этот мир, когда едешь в экипаже или верхом по долинам и холмам! Я часто думал таким образом, когда в чужих странах, где поля и леса своим видом напоминали мне поля и леса нашей английской провинции Ломшейр, где богатая земля была вспахана с такою же заботливостью, леса по легким покатостям спускались к зеленым лугам, я подходил к одному предмету, который стоял у дороги и напоминал мне, что я не в Ломшейре, к символу великой агонии – агонии креста. Он, может быть, стоял у яблони, покрытой кучею цветков, или на ниве, озаряемый светлыми солнечными лучами, или на повороте у опушки леса, где внизу журчал чистый ручеек. Если б на нашу землю пришел путешественник, которому была бы неизвестна история жизни людей на ней, то, конечно, этот символ агонии показался бы ему весьма странным среди этой радостной природы. Он не знал бы, что за этою яблоней, усеянною цветочками, или между золотистою рожью, или под нависшими ветвями леса могло скрываться человеческое сердце, бьющееся от тягостного беспокойства, быть может, молодая цветущая здоровьем и красотою девушка, не знающая, куда бы скрыться от быстро приближающегося позора, имеющая столько же житейской нашей опытности, сколько глупенький потерянный ягненок, блуждающий все далее и далее при наступлении ночи в пустынной степи, а между тем вкушающая самое горькое из горечи жизни.

Вот что скрывается иногда между освещенными солнцем полями и в фруктовых садах, где деревья усеяны цветами, и шум журчащего ручейка, если б вы поближе подошли к одному месту за небольшим кустарником, смешивался бы в ваших ушах с отчаянным человеческим рыданием. Неудивительно, что религия человека имеет в себе столько горя; неудивительно, что он нуждается в Страдающем Боге.

Хетти, в своем красном салопе и теплой шляпке, с корзиною в руках, поворачивает к калитке, находящейся сбоку от треддльстонской дороги, но вовсе не для того, чтоб как можно более насладиться солнечными лучами и с надеждою смотреть на долгий, открывающийся перед нею год. Она едва даже замечает, что солнце светит, и вот уже целые недели она имеет одну только надежду, которая заставляет ее содрогаться и трепетать. Она хочет только сойти с большой дороги, чтоб идти медленно и оставить заботы о том, какое выражение имеет ее лицо, когда она останавливается на раздирающих душу мыслях. Через калитку она может выйти на тропинку за обширными густыми изгородями. Ее большие темные глаза в замешательстве блуждают по полям, как глаза покинутого, бесприютного, нелюбимого существа, а не невесты прекрасного, нежного человека. Но в них нет слез: она выплакала все свои слезы в скучную ночь, перед сном. У следующего столбика дорожка разветвляется. Перед нею две дороги: одна вдоль изгородей, которая мало-помалу выведет ее на ее путь; другая пересекает поля и отведет ее гораздо дальше с дороги на скантлендзские низменные пастбища, где она не увидит никого. Она избирает последнюю и принимается идти несколько скорее, будто вспомнила о каком-то предмете, к которому стоило поторопиться. Скоро она достигает Скантлендза, где покрытая травою земля образует постепенный склон; она оставляет равнину и идет по склону. Дальше она видит группу деревьев еще ниже и направляет свои шаги туда. Нет, то не группа деревьев, а темный скрытый деревьями пруд, до того напоенный зимними дождями, что нижние ветви кустов бузины лежат глубоко под водой. Она садится на покрытый травой берег, прислонясь к нагнувшемуся стволу большого дуба, нависшего над мрачным прудом. Она часто думала об этом пруде по ночам в минувший месяц, и наконец теперь ей удалось видеть его. Она обнимает руками колени, нагибается вперед и задумчиво смотрит на воду, будто старается угадать, какого рода постель могут найти в ней ее молодые округленные члены.

Нет, у нее недостает мужества броситься в эту холодную водяную постель; да если б у нее и было на столько мужества, то ее могут найти, могут узнать, отчего она утопилась. Ей остается только одно: она должна уйти, уйти туда, где не могут найти ее.

С тех пор как она в первый раз почувствовала великий страх, несколько недель после помолвки с Адамом, она ждала и ждала, ослепленная неопределенною надеждой, что случится что-нибудь и избавит ее от ее ужаса, но она не могла ждать долее. Вся сила ее природы сосредоточивалась на одном усилии – скрывать все, что с нею случилось, и она с неодолимым страхом содрогалась при мысли о каком-нибудь образе действия, который мог бы клониться к открытию ее несчастной тайны. Каждый раз, как ей приходила в голову мысль написать к Артуру, она всегда отвергала ее: он не мог сделать для нее ничего такого, что защитило бы ее от открытия ее горя и презрения со стороны родных и соседей, которые теперь, когда исчезла ее воздушная мечта, снова составляли весь ее мир. Ее воображение более уж не рисовало ей блаженства с Артуром, потому что он не мог сделать ничего такого, что удовлетворило бы ее горести или смягчило ее. Нет, должно случиться что-нибудь другое, что-нибудь непременно случится и освободит ее от этого страха. В молодой, детской, неопытной душе постоянно есть эта слепая вера в какой-нибудь неопределенный случай. Мальчику или девушке также трудно поверить, что с ними действительно случится большое несчастье, как трудно им поверить, что они умрут.

Но теперь нужда страшно тяготила ее; теперь, когда был так близок срок свадьбы, она не могла долее оставаться при этой слепой уверенности. Она должна бежать отсюда, она должна скрыться туда, где не могут открыть ее никакие знакомые глаза. И потом ужас, который овладевал ею при мысли о выходе в свет, ей совершенно чуждый, показывал ей возможность видеться с Артуром – мысль, несколько успокаивавшая ее. Она чувствовала себя теперь такою беспомощной; чувствовала, что была не в состоянии составить себе будущее, что надежда броситься на него имела в себе какое-то облегчение, которое было сильнее ее тщеславия. В то время как она сидела у пруда и содрогалась при виде темной, холодной воды, надежда, что он примет ее нежно, будет заботиться и думать о ней, производила на все усыпляющее влияние, подобное влиянию теплоты, и это влияние сделало ее на время равнодушной ко всему прочему. И теперь она стала думать только о том, каким бы образом ей уйти из дома.

Недавно она получила от Дины письмо, полное самых искренних поздравлений по случаю будущей свадьбы, о которой она узнала от Сета. Когда Хетти прочла письмо дяде, то он сказал:

– Я желал бы, чтоб Дина теперь снова возвратилась к нам: она могла бы быть полезной твоей тетке, когда ты не будешь более у нас. Как ты думаешь, милая моя, если б ты отправилась повидаться с нею, когда станешь здесь несколько посвободнее, и поговорить, не возвратится ли она сюда с тобою? Тебе, может быть, удастся уговорить ее, если ты скажешь, что ее тетка нуждается в ней; она вот все пишет, что не в состоянии прийти к нам.

Хетти не понравилась мысль отправиться в Снофильд, она не чувствовала ни малейшего желания видеться с Диной и потому отвечала только:

– Это так далеко, дядюшка.

Но теперь она думала, что это посещение послужит для нее предлогом уйти. Она скажет тетке, возвратившись опять домой, что ей хотелось бы для разнообразия отправиться в Снофильд на неделю или дней на десять; а потом, доехав до Стонитона, где никто не знает ее, она отыщет дилижанс, который свезет ее в Виндзор. Артур был в Виндзоре, и она отправится к нему.

Лишь только Хетти твердо решилась привести в исполнение этот план, она поднялась с своего места на поросшем травою берегу пруда, взяла свою корзинку и отправилась в Треддльстон. Ей нужно же было купить свадебные вещи, для покупки которых она вышла из дома, хотя они и не будут нужны ей никогда. Она должна употребить все старания, чтоб не возбудить подозрения о своем намерении бежать.

Мистрис Пойзер была очень приятно изумлена, что Хетти хотела навестить Дину, повидаться с ней и постараться о том, чтоб она возвратилась с нею и была на свадьбе. Так как погода стояла хорошая, то Хетти незачем было мешкать, и Адам, пришедши вечером, сказал, если Хетти может отправиться завтра, то он постарается освободиться проводить до Треддльтона и сам посадит ее в дилижанс, отправляющийся в Стонитон.

– Как хотелось бы мне отправиться вместе с вами и охранять вас! – сказал он на другой день утром, облокотясь на дверцу дилижанса. – Но не оставайтесь, пожалуйста, больше недели, ведь и она покажется мне просто вечностью.

Он смотрел на нее нежно, и его мощная рука сжимала ее руку. Хетти ощущала чувство безопасности в его присутствии, она уже привыкла теперь к этому. О, если б она могла уничтожить прошедшее и не знать другой любви, кроме ее спокойного расположения к Адаму! Слезы навернулись у нее на глазах, когда она бросила на него последний взгляд.

«Да благословит ее Бог за то, что она так любит меня!» – подумал Адам, отправляясь снова к своим занятиям, сопровождаемый по пятам Джипом.

Но слезы Хетти не относились к Адаму, не относились к грусти, которая овладеет им, когда он узнает, что она исчезла от него навсегда; они относились к ее собственной жалкой участи, которая уносила ее от этого доброго, нежного человека, отдававшего ей всю свою жизнь, и бросала ее, как бедную, беспомощную просительницу, человеку, который будет считать своим несчастьем, что она была принуждена прибегать к нему.

В этот день в три часа, когда Хетти сидела наверху дилижанса, который, как говорили, должен был доставить ее в Ленстер, на одну из станций по дальней-дальней дороге в Виндзор, она неясно сознавала, что, может быть, весь этот трудный путь ведет к началу какого-нибудь нового несчастья.

А между тем Артур был в Виндзоре. Он, конечно, не рассердится на нее. Если он и не думал о ней, как прежде, то все-таки он обещался печься о ней.

Страница 4 из 8«‹345 ›»

Предыдущая Следующая