Глава 38. Крутой поворот
На следующий день Марилла уехала в город и только к вечеру была дома. Энн проводила Диану до Яблоневого Косогора и, когда вернулась, застала Мариллу, сидящую за кухонным столом с опущенной на руки головой. Вид у нее был такой отрешенный, что у Энн защемило сердце. Раньше она никогда не видела, чтобы Марилла пребывала в унынии.
– Вы очень устали, Марилла?
– Да… нет… не знаю, – проговорила Марилла слабым голосом. – Думаю, устала, но дело совсем не в этом.
– Вы были у окулиста? Что он сказал? – забеспокоилась Энн.
– Я с ним виделась. Он внимательно проверил мои глаза и сказал, что мне нельзя читать, шить и выполнять работу, при которой большая нагрузка на зрение. И если я постараюсь не плакать и буду носить очки, которые он дал, мои глаза хуже не станут, а головные боли прекратятся. Но, если я не последую его совету, через полгода полностью ослепну. Ослепну! Энн, только подумай!
Энн испуганно вскрикнула и потом минуту молчала. Казалось, у нее отнялся язык. Наконец, набравшись духу, она заговорила прерывающимся голосом:
– Марилла, не думайте о плохом. Доктор дал вам надежду. Если будете осторожны, зрение не утратите, и, если очки исцелят вас от головной боли, это вообще будет прекрасно.
– Я бы так не сказала, – горько произнесла Марилла. – Если я не смогу читать, шить и делать все, что привыкла, для чего мне жить? Это та же слепота или смерть. А что до плача – оставшись одна, я просто не смогу удержаться от слез. Но какой толк говорить об этом. Лучше приготовь мне чашку чая, дорогая. Я совсем без сил. И, пожалуйста, никому ни слова. Я просто не вынесу, если сюда потекут люди с вопросами, сочувствием и советами.
После того, как Марилла поела, Энн убедила ее лечь в постель, а сама поднялась к себе и села в темноте у окна. На сердце было тяжело, из глаз лились слезы. Как все переменилось с той ночи после ее возвращения, когда она так же сидела здесь у окна. Сколько горя и боли вошло с тех пор в ее жизнь. Тогда ее переполняли радость, светлые надежды, будущее обещало так много. Казалось, с той ночи прошли годы! Однако, когда Энн легла спать, на ее губах заиграла улыбка, а в сердце воцарился мир. Она поняла и отважно приняла свой долг, и долг стал ее другом, как бывает всегда, когда мы искренне его встречаем.
Спустя несколько дней Марилла медленно вошла в дом со двора, где она какое‑то время говорила с мужчиной, в котором Энн узнала некоего Сэдлера из Кармоди. О чем же они говорили, если Марилла пришла с печальным лицом?
– Марилла, что понадобилось у нас мистеру Сэдлеру?
Марилла села у окна и посмотрела на Энн. Несмотря на запрет окулиста, в ее глазах стояли слезы, голос дрожал:
– Он услышал, что я продаю Зеленые Крыши, и хочет их купить.
– Купить? Зеленые Крыши? – Энн подумала, что ослышалась. – О, Марилла, вы не станете продавать Зеленые Крыши.
– А что мне делать, Энн? Я все продумала. Если б не эта напасть с глазами, я сохранила бы хозяйство, наняв хорошего помощника. Но при нынешнем положении дел это невозможно. Я могу полностью потерять зрение и в любом случае не способна вести хозяйство. Не ожидала, что доживу до того, что придется продавать родной дом. Но со временем все тут придет в упадок, и тогда уж никто не захочет его купить. Все наши накопления до последнего цента хранились в том рухнувшем банке, еще придется выплачивать долги, оставшиеся с осени. Миссис Линд советует ферму продать и поселиться у кого‑нибудь – скорее всего, у нее. Продажа фермы много денег не принесет – ферма небольшая, да и постройки все старые. Но на мой век хватит. Слава богу, что ты выиграла стипендию, Энн. Прости, что тебе некуда будет приезжать на каникулы. Но ничего не поделать. Уверена, ты как‑нибудь справишься.
Марилла сорвалась на рыдания.
– Вам не придется продавать Зеленые Крыши, – решительно заявила Энн.
– Как бы мне этого хотелось, но ты сама все видишь. Я не могу жить здесь одна. С ума сойду от тоски и одиночества. И зрение будет все больше падать.
– Вы не останетесь здесь одна, Марилла. Я буду с вами. Я не поеду в Редмонд.
– Не поедешь в Редмонд! – Марилла обратила к Энн свое измученное лицо. – Что ты такое говоришь?
– То, что вы слышите. Я откажусь от стипендии. Тем вечером, когда вы приехали из города, я так решила. Не думаете же вы, Марилла, что я оставлю вас в беде после всего, что вы для меня сделали. Последнее время я много думала и строила планы. Сейчас я ими с вами поделюсь. Мистер Барри хочет арендовать ферму на следующий год – так что по этому поводу можно не беспокоиться. А я буду учительствовать. Я подала прошение в нашу школу, однако не уверена, что меня возьмут: попечители совета обещали это место Гилберту Блайту. Но я могу устроиться в школу Кармоди – об этом мне сказал мистер Блэр вчера вечером в магазине. Конечно, работать там не так удобно, как в местной школе. Но я могу жить дома и ездить каждый день в Кармоди, по крайней мере в теплое время года. А зимой буду приезжать домой по пятницам, для этого надо держать лошадь. Я все продумала, Марилла. Буду читать вам вслух, чтобы вы не падали духом. Тоскливо вам не будет, и одна вы не будете. Заживем здесь спокойно и счастливо вдвоем – вы и я.
Марилле казалось, что она спит.
– Конечно, с тобой мне было бы лучше, Энн. Но я не позволю тебе принести эту жертву ради меня. Это несправедливо.
– Какой вздор! – весело рассмеялась Энн. – Нет никакой жертвы. Ничего не может быть хуже утраты Зеленых Крыш, ничего не ранило бы меня сильнее. Мы должны сохранить этот прекрасный старый дом. Я уже все решила, Марилла. В Редмонд я не еду, останусь здесь и стану учителем. И не надо обо мне беспокоиться.
– Но твои цели, устремления…
– Ничего не пропало. Мои амбиции сохранились. Только цель теперь другая. Я хочу быть хорошим учителем и еще хочу, чтобы вы сохранили зрение. Кроме того, я собираюсь заниматься дома и самостоятельно пройти университетскую программу. У меня куча планов, Марилла. Я неделю их вынашивала. Здесь я могу отдать жизни все лучшее, что во мне есть, и верю, что все вернется с лихвой. Когда я окончила Королевскую академию, мне казалось, что будущее – это прямая дорога, расстилающаяся предо мной на много миль веред. Теперь в ней обозначился крутой поворот. Я не знаю, что ждет меня за этим поворотом, но верю – что‑то очень хорошее. И в самом повороте таится очарование. Мне интересно знать, какая за ним лежит дорога, есть ли там такое же зеленое великолепие, мягкая игра света и тени, какие там пейзажи, какие красоты, какие простираются холмы и долины.
– Не могу допустить, чтобы ты отказалась от своего счастливого шанса, – сказала Марилла, имея в виду стипендию.
– Но вы не сможете помешать. Мне шестнадцать с половиной лет, и я «упрямая, как мул», по выражению миссис Линд, – сказала со смехом Энн. – И не вздумайте меня жалеть, Марилла. Я этого не хочу, да и повода нет. Сама мысль остаться в Зеленых Крышах делает меня счастливой. Никто не полюбит это место сильнее, чем мы с вами, поэтому нам надо его сохранить.
– Да благословит тебя Господь, девочка, – сказала Марилла, сдаваясь. – Ты словно вдохнула в меня новую жизнь. Наверное, мне следует настаивать, чтобы ты поехала в университет, но я не могу и даже не буду пытаться это делать. Все будет так, как ты сама решишь.
Когда по Эйвонли поползли слухи, что Энн Ширли не продолжит учебу в университете и останется работать в школе, мнения по этому поводу разделились. Большинство жителей, не знавших о заболевании Мариллы, сочли такой поступок глупостью. Миссис Аллен не была в их числе. Она поддержала решение Энн, чем вызвала у девушки слезы радости. Миссис Линд тоже его одобрила. Однажды вечером она пришла в Зеленые Крыши и застала Энн и Мариллу, сидящих на ступенях крыльца. Теплые, ароматные летние сумерки окутывали их. Им нравилось сидеть там вечерами, следить, как белые мотыльки порхают в саду и вдыхать свежий, влажный запах мяты.
С долгим вздохом усталости и облегчения миссис Рейчел опустила свое тучное тело на каменную скамью, рядом с которой росли высокие розовые и желтые мальвы.
– Как же приятно сидеть. Я сегодня за весь день ни разу не присела, а двести фунтов – нелегкая ноша для ног. Не быть толстой, Марилла, – это милость Божия. Надеюсь, вы это цените. Я слышала, что ты, Энн, отказалась от мысли учиться в университете. Рада это слышать. Ты получила достаточно знаний для женщины. Я не доверяю девушкам, которые едут наравне с парнями в университеты и там забивают свои головы латинским и греческим языками и прочей ерундой.
– Но я все равно собираюсь учить латинский и греческий, – смеясь, сказала Энн. – Я пройду университетский гуманитарный курс на дому – здесь, в Зеленых Крышах, и ничего не потеряю.
Миссис Линд воздела руки в праведном гневе.
– Энн Ширли, ты погубишь себя.
– Вовсе нет. Это будет мне поддержкой. Однако из кожи вон лезть не собираюсь. Как говорит жена пастора миссис Аллен, во всем должна быть умеренность. Долгими зимними вечерами у меня будет много свободного времени, а к рукоделию у меня нет способностей. Ведь я буду работать в Кармоди.
– Не знала этого. Я думала, ты будешь преподавать в нашей школе. Попечители школьного совета решили отдать эту должность тебе.
– Что вы говорите, миссис Линд! – удивленно вскричала Энн, вскакивая на ноги. – Разве это место не обещали Гилберту Блайту?
– Обещали. Но как только Гилберт услышал, что ты тоже подала заявку, он явился на заседание попечительского совета – оно состоялось вчера вечером – и сказал, что забирает заявление и рекомендует взять на работу тебя. Кажется, он будет вести занятия в Уайт‑Сэндз. Гилберт, видно, знал, что ты хочешь остаться с Мариллой. Думаю, он по‑настоящему добрый и чуткий человек. Такое самопожертвование. Ему придется оплачивать пансион в Уайт‑Сэндз, а все знают, что он хочет накопить денег на университетское образование. В результате попечительский совет решил взять тебя. Я до смерти обрадовалась, когда пришел Томас и рассказал мне об этом.
– Но как я могу согласиться? – пробормотала Энн. – Я хочу сказать… как я могу принять такую жертву от Гилберта…
– Ничего изменить нельзя. Он уже подписал договор с попечительским советом Уайт‑Сэндз. И если ты откажешься от освободившегося места, пользы ему от этого не будет. Конечно, нужно соглашаться. Сейчас, когда никто из семейства Пай в школе не учится, дела у тебя пойдут хорошо. Джози была последней – та еще штучка! Последние двадцать лет дети Пай всегда учились в нашей школе, и, думаю, их основная миссия на земле – мучить учителей, чтобы тем жизнь медом не казалась. О, боже! Что означают эти вспышки и мигания в окне Барри?
– Это Диана зовет меня, – рассмеялась Энн. – Мы сохранили прежний обычай – переговариваться сигналами. Простите, нужно к ней сбегать – узнать, что случилось.
Энн легко, как дикая козочка, сбежала по склону, поросшему клевером, и скрылась в тени елей Зачарованного Леса. Миссис Линд снисходительно смотрела ей вслед.
– Сколько в ней еще детского…
– Но взрослого гораздо больше, – возразила Марилла, у которой в голосе вдруг прорезалась прежняя суровость.
Суровость теперь не была определяющей чертой ее характера. Об этом миссис Линд сообщила Томасу тем же вечером:
– Вот что я тебе скажу. У Мариллы Катберт характер стал мягче.
На следующий день Энн пошла на маленькое кладбище Эйвонли, чтобы положить свежие цветы на могилу Мэтью и полить шотландскую розу. Она пробыла там до сумерек, ей нравились тишина и покой этого уединенного места, где шелест тополей напоминал спокойный дружеский голос, а шепот травы на ветру успокаивал и утешал. Наконец она покинула кладбище и пошла вниз по склону большого холма к Озеру Мерцающих Вод. Солнце уже село, и перед ней раскинулся сказочным видением Эйвонли – «обитель древнего покоя»[11]. Свежий воздух был напоен сладостным ароматом клевера, его приносил ветер с полей. Огоньки домов весело мигали среди густых приусадебных деревьев. Вдали раскинулось затянутое лиловым туманом море, слышался непрерывный рокот волн. На западе небо окрасилось в чудесные цветовые сочетания, это великолепие отражалось в озере нежнейшими оттенками. От такой красоты у Энн сильнее забилось сердце, и она распахнула навстречу свою душу.
– Старый добрый мир, – прошептала она, – ты прекрасен, и я рада, что живу на земле.
На половине тропы, спускающейся с холма, у ворот усадьбы Блайтов показался высокий юноша. Он шел и что‑то насвистывал. Это был Гилберт. При виде Энн он перестал свистеть, вежливо приподнял шляпу и, скорее всего, прошел бы мимо, если б Энн его не остановила и не протянула руку.
– Гилберт, – проговорила она, залившись краской. – Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты уступил мне место в школе. Это благородно с твоей стороны, и знай – я это ценю.
Гилберт горячо пожал протянутую руку.
– Ничего особенного я не сделал, Энн. Я рад оказать тебе эту маленькую услугу. Теперь мы можем стать друзьями? Ты простила мне старые грехи?
Энн рассмеялась, безуспешно пытаясь отнять руку.
– Я простила тебя еще тогда у озера, хотя и не знала этого. Какой же упертой ослицей я была! И если начистоту – с тех пор я много раз жалела, что мы тогда не помирились.
– Теперь мы будем лучшими друзьями, – сказал сияющий Гилберт. – Нам предопределено быть друзьями. Ты долго противилась судьбе, но, я знаю, мы во многом можем помочь друг другу. Ты ведь собираешься учиться дальше? Я тоже. Пойдем. Я провожу тебя домой.
Марилла с любопытством взглянула на Энн, когда та вошла в кухню.
– С кем это ты шла по тропе, Энн?
– С Гилбертом Блайтом, – ответила Энн, со стыдом чувствуя, что заливается румянцем. – Я встретила его на холме Барри.
– Не знала, что вы с Гилбертом такие хорошие друзья. Вы разговаривали у ворот с полчаса, не меньше, – сказала Марилла, сдержанно улыбаясь.
– Мы не были друзьями, были скорее хорошими врагами. Но теперь решили, что разумнее в будущем дружить. А что, мы действительно разговаривали полчаса? Мне казалось – всего несколько минут. Но мы столько интересных бесед пропустили за эти пять лет, Марилла. Надо наверстывать.
Вечером Энн долго сидела у окна с ощущением радости в душе. Ветер нежно перебирал ветки вишни, запах мяты поднимался к окну. Звезды мерцали над вершинами елей в долине, а в просвете между деревьями виднелся свет в окне Дианы.
Со времени возвращения из Королевской академии горизонты Энн сузились. Но, если впереди осталась узкая тропа под ногами, девушка знала, что цветы тихого счастья распустятся вдоль нее. С Энн остается интересная работа, достойные устремления и настоящая дружба, никто не отнимет у нее воображение и идеальный мир грез. И на дороге всегда есть поворот!
– Бог в своих небесах –
И в порядке мир![12] –
тихо прошептала Энн.
