Глава 18
Прейскурант Луиджи Вампа
После всякого сна, за исключением того, которого страшился Данглар, наступает пробуждение.
Данглар проснулся.
Парижанину, привыкшему к шёлковым занавесям, к стенам, обитым мягкими тканями, к смолистому запаху дров, потрескивающих в камине, к ароматам, исходящим от атласного полога, пробуждение в меловой пещере должно казаться дурным сном.
Коснувшись козьих шкур своего ложа, Данглар, вероятно, подумал, что попал во сне к самоедам или лапландцам.
Но в подобных обстоятельствах достаточно секунды, чтобы превратить сомнения в самую твёрдую уверенность.
«Да, да, – вспомнил он, – я в руках разбойников, о которых нам рассказывал Альбер де Морсер».
Прежде всего он глубоко вздохнул, чтобы убедиться, что он не ранен; он вычитал это в «Дон-Кихоте», единственной книге, которую он кое-как прочёл и из которой кое-что запомнил.
«Нет, – сказал он себе, – они меня не убили и даже не ранили: но, может быть, они меня ограбили?»
И он стал поспешно исследовать свои карманы. Они оказались в полной неприкосновенности; те сто луидоров, которые он оставил себе на дорогу из Рима в Венецию, лежали по-прежнему в кармане его панталон, а бумажник, в котором находился аккредитив на пять миллионов пятьдесят тысяч франков, всё ещё лежал в кармане его сюртука.
«Странные разбойники! – сказал он себе. – Они мне оставили кошелёк и бумажник! Я правильно решил вчера, когда ложился спать; они потребуют за меня выкуп. Скажите пожалуйста, и часы на месте! Посмотрим, который час».
Часы Данглара, шедевр Брегета, которые он накануне, перед тем как пуститься в путь, тщательно завёл, прозвонили половину шестого утра.
Иначе Данглар не мог бы определить время, так как в его келью дневной свет не проникал.
Потребовать от разбойников объяснений? Или лучше терпеливо ждать, пока они сами заговорят с ним? Последнее показалось ему более осторожным; Данглар решил ждать.
Он ждал до полудня.
В продолжение всего этого времени у его двери стоял часовой. В восемь часов утра часовой сменился.
Данглару захотелось взглянуть, кто его сторожит.
Он заметил, что лучи света – правда, не дневного, а от лампы – проникали сквозь щели между плохо пригнанными досками двери; он подошёл к одной из этих щелей в ту самую минуту, когда разбойник угощался водкой из бурдюка, от которого исходил запах, показавшийся Данглару отвратительным.
– Тьфу! – проворчал он, отступив в глубь своей кельи.
В полдень любитель водки был сменён другим часовым. Данглар и тут полюбопытствовал взглянуть на своего нового сторожа; он опять придвинулся к щели.
На этот раз он увидел атлетически сложенного парня, настоящего Голиафа, с выпученными глазами, толстыми губами, приплюснутым носом; густые космы рыжих волос спадали ему на плечи, извиваясь, как змеи.
«Этот больше похож на людоеда, чем на человеческое существо, – подумал Данглар, – слава богу, я слишком стар и жестковат; дряблый, невкусный толстяк».
Как видите, Данглар ещё был способен шутить.
В эту самую минуту, как бы для того, чтобы доказать, что он отнюдь не людоед, страж уселся против двери, вытащил из своей котомки ломоть чёрного хлеба, несколько луковиц и кусок сыру и начал жадно поглощать всё это.
– Чёрт знает что, – сказал Данглар, наблюдая сквозь щели за обедом разбойника. – Не понимаю, как можно есть такую гадость.
И он уселся на козьи шкуры, запахом своим напоминавшие ему водку, которую пил первый часовой.
Но как ни крепился Данглар, а тайны естества непостижимы: иной раз голодному желудку самая неприхотливая снедь кажется весьма соблазнительной.
Данглар внезапно ощутил, что его желудок пуст; страж показался ему не таким уж уродливым, хлеб не таким уж чёрным, а сыр менее высохшим.
К тому же сырые луковицы, отвратительная пища дикаря, напомнили ему соусы Робер и подливки, которые в совершенстве стряпал его повар, когда Данглару случалось сказать ему: «Денизо, приготовьте мне сегодня что-нибудь остренькое».
Он встал и постучал в дверь.
Часовой поднял голову.
Данглар снова постучал.
– Che cosa?[70] – спросил разбойник.
– Послушайте, приятель, – сказал Данглар, барабаня пальцами по двери, – по-моему, пора бы позаботиться и обо мне!
Но либо великан не понял его, либо ему не было дано соответствующих распоряжений, только он снова принялся за свой обед.
Данглар почувствовал себя уязвлённым и, не желая больше иметь дело с таким неучем, снова улёгся на козьи шкуры и не проронил больше ни слова.
Прошло ещё четыре часа; великана сменил другой разбойник. Данглар, которого уже давно мучил голод, тихонько встал, снова приник к дверной щели и узнал смышлёную физиономию своего провожатого.
Это был Пеппино, который, по-видимому, решил провести своё дежурство поуютнее: он уселся напротив двери и поставил у ног глиняный горшок, полный горячего душистого турецкого гороха, поджаренного на сале.
Рядом с горшком Пеппино поставил корзиночку с всалетрийским виноградом и бутылку орвиетского вина.
Положительно, Пеппино был гурман.
При виде этих аппетитных приготовлений у Данглара потекли слюнки.
«Посмотрим, – сказал себе пленник, – может быть, этот окажется сговорчивее».
И он легонько постучал в дверь.
– Иду, иду, – сказал разбойник по-французски, ибо, бывая в гостинице Пастрини, он научился этому языку.
Он подошёл и отпер дверь.
Данглар узнал в нём того человека, который так неистово кричал ему:
«Убери голову!» Но теперь было не до упрёков; наоборот, он скорчил самую любезную мину и сказал с самой вкрадчивой улыбкой:
– Простите, сударь, но разве мне не дадут пообедать?
– Как же, как же! – воскликнул Пеппино. – Неужели вы, ваше сиятельство, голодны?
– Это «неужели» бесподобно! – пробормотал Данглар. – Вот уже сутки, как я ничего не ел.
– Ну, разумеется, сударь, – прибавил он громко, – я голоден и даже очень.
– И ваше сиятельство желает покушать?
– Немедленно, если только возможно.
– Ничего нет легче, – сказал Пеппино, – здесь можно получить всё что угодно; конечно, за деньги, как это принято у всех добрых христиан.
– Само собой! – воскликнул Данглар. – Хотя, по правде говоря, если вы держите людей в заключении, вы должны были бы по меньшей мере кормить их.
– Нет, ваше сиятельство, – возразил Пеппино, – у нас это не принято.
– Это довод неосновательный, но не будем спорить, – отвечал Данглар, который надеялся любезным обращением умилостивить своего тюремщика. Так велите подать мне обед.
– Сию минуту, ваше сиятельство; что вам угодно?
И Пеппино поставил свою миску наземь, так что шедший от неё пар ударил Данглару прямо в ноздри.
– Заказывайте, – сказал он.
– Разве у вас тут есть кухня? – спросил банкир.
– Как же? Конечно, есть. И великолепная!
– И повара?
– Превосходные!
– В таком случае цыплёнка, или рыбу, или какую нибудь дичь; всё равно что, только дайте мне поесть.
– Всё, что будет угодно вашему сиятельству; итак, скажем, цыплёнка?
– Да, цыплёнка.
Пеппино выпрямился и крикнул во всё горло:
– Цыплёнка для его сиятельства!
Голос Пеппино ещё отдавался под сводами, как уже появился юноша, красивый, стройный и обнажённый до пояса, словно античный рыбоносец; он нёс на голове серебряное блюдо с цыплёнком, не придерживая его руками.
– Как в Кафе-де-Пари, – пробормотал Данглар.
– Извольте, ваше сиятельство, – сказал Пеппино, беря блюдо из рук молодого разбойника и ставя его на источенный червями стол, который вместе с табуреткой и ложем из козьих шкур составлял всю меблировку кельи.
Данглар потребовал вилку и нож.
– Извольте, ваше сиятельство, – сказал Пеппино, протягивая ему маленький ножик с тупым концом и деревянную вилку.
Данглар взял в одну руку нож, в другую вилку и приготовился резать птицу.
– Прошу прощения, ваше сиятельство, – сказал Пеппино, кладя руку на плечо банкиру, – здесь принято платить вперёд; может быть, гость останется недоволен.
«Это уж совсем не как в Кафе-де-Пари, – подумал Данглар, – не говоря уже о том, что они, наверно, обдерут меня; но не будем скупиться. Я всегда слышал, что в Италии жизнь дешева; вероятно, цыплёнок стоит в Риме каких-нибудь двенадцать су».
– Вот возьмите, – сказал он и швырнул Пеппино золотой.
Пеппино подобрал монету. Данглар занёс нож над цыплёнком.
– Одну минутку, ваше сиятельство, – сказал Пеппино, выпрямляясь, – ваше сиятельство ещё не всё мне уплатили.
– Я так и знал, что они меня обдерут как липку! – пробормотал Данглар.
Но он решил не противиться этому вымогательству.
– Сколько же я вам ещё должен за эту тощую курятину? – спросил он.
– Ваше сиятельство дали мне в счёт уплаты луидор.
– Луидор в счёт уплаты за цыплёнка?
– Разумеется, в счёт уплаты.
– Хорошо… Ну, а, дальше?
– Так что ваше сиятельство должны мне теперь только четыре тысячи девятьсот девяносто девять луидоров.
Данглар вытаращил глаза, услышав эту чудовищную шутку.
– Презабавно, – пробормотал он, – презабавно!
И он снова хотел приняться за цыплёнка, но Пеппино левой рукой удержал его и протянул правую ладонью вверх.
– Платите, – сказал он.
– Что такое? Вы не шутите? – сказал Данглар.
– Мы никогда не шутим, ваше сиятельство, – возразил Пеппино, серьёзный, как квакер.
– Как, сто тысяч франков за этого цыплёнка!
– Вы не поверите, ваше сиятельство, как трудно выводить птицу в этих проклятых пещерах.
– Всё это очень смешно, – сказал Данглар, – очень весело, согласен. Но я голоден, не мешайте мне есть. Вот ещё луидор для вас, мой друг.
– В таком случае за вами теперь остаётся только четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров, – сказал Пеппино, сохраняя то же хладнокровие, – немного терпения, и мы рассчитаемся.
– Никогда, – сказал Данглар, возмущённый этим упорным издевательством. – Убирайтесь к чёрту, вы не знаете, с кем имеете дело!
Пеппино сделал знак, юноша проворно убрал цыплёнка. Данглар бросился на свою постель из козьих шкур. Пеппино запер дверь и вновь принялся за свой горох с салом.
Данглар не мог видеть, что делает Пеппино, но разбойник так громко чавкал, что у пленника не оставалось сомнений в том, чем он занят.
Было ясно, что он ест, и притом ест шумно, как человек невоспитанный.
– Болван! – выругался Данглар.
Пеппино сделал вид, что не слышит; и, не повернув даже головы, продолжал есть с той же невозмутимой медлительностью.
Данглару казалось, что его желудок бездонен, как бочка Данаид; не верилось, что он когда-нибудь может наполниться.
Однако он терпел ещё полчаса; но надо признать, что эти полчаса показались ему вечностью.
Наконец он встал и снова подошёл к двери.
– Послушайте, сударь, – сказал он, – не томите меня дольше и скажите мне сразу, чего от меня хотят.
– Помилуйте, ваше сиятельство, это вы скажите, что вам от нас угодно?.. Прикажите, и мы исполним.
– В таком случае прежде всего откройте мне дверь.
Пеппино открыл дверь.
– Я хочу есть, чёрт возьми! – сказал Данглар.
– Вы голодны?
– Вы это и так знаете.
– Что угодно скушать вашему сиятельству?
– Кусок чёрствого хлеба, раз цыплята так непомерно дороги в этом проклятом погребе.
– Хлеба? Извольте! – сказал Пеппино. – Эй, хлеба! – крикнул он.
Юноша принёс маленький хлебец.
– Пожалуйста! – сказал Пеппино.
– Сколько? – спросил Данглар.
– Четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров. Вы уже заплатили вперёд два луидора.
– Как! За один хлебец сто тысяч франков?
– Сто тысяч франков, – ответил Пеппино.
– Но ведь сто тысяч франков стоит цыплёнок!
– У нас нет прейскуранта, у нас на всё одна цена. Мало вы съедите или много, закажете десять блюд или одно – цена не меняется.
– Вы опять шутите! Это нелепо, это просто глупо! Лучше скажите сразу, что вы хотите уморить меня голодом, и дело с концом.
– Да нет же, ваше сиятельство, это вы хотите уморить себя голодом. Заплатите и кушайте.
– Чем я заплачу, скотина? – воскликнул вне себя Данглар. – Ты, кажется, воображаешь, что я таскаю сто тысяч франков с собой в кармане?
– У вас в кармане пять миллионов пятьдесят тысяч франков, ваше сиятельство, – сказал Пеппино, – это составит пятьдесят цыплят по сто тысяч франков штука и полцыпленка за пятьдесят тысяч франков.
Данглар задрожал, повязка упала с его глаз: это, конечно, была шутка, но теперь он её понял.
Надо, впрочем, сказать, что теперь он не находил её такой уж плоской, как раньше.
– Послушайте, – сказал он, – если я вам дам эти сто тысяч франков, будем ли мы с вами в расчёте? Смогу я спокойно поесть?
– Разумеется, – заявил Пеппино.
– Но как я вам их дам? – спросил Данглар, облегчённо вздыхая.
– Ничего нет проще; у вас текущий счёт в банкирском доме Томсон и Френч, на Банковской улице в Риме; дайте мне чек на их банк на четыре тысячи девятьсот девяносто восемь луидоров: наш банкир его примет.
Данглар хотел по крайней мере сохранить видимость доброй воли; он взял перо и бумагу, которые ему подал Пеппино, написал записку и подписался.
– Вот вам чек на предъявителя, – сказал он.
– А вот вам цыплёнок.
Данглар со вздохом разрезал птицу; она казалась ему очень постной по сравнению с такой жирной суммой.
Что касается Пеппино, то он внимательно прочитал бумажку, опустил её в карман и снова принялся за турецкий горох.
