Элизабет Гаскелл

Жёны и дочери

Часть I

Глава I. Начало праздника

Начнем со старой детской присказки. В стране было графство, в том графстве — городок, в том городке — дом, в том доме — комната, а в комнате — кроватка, а в той кроватке лежала девочка. Она уже пробудилась ото сна и хотела встать, но не осмелилась из-за страха перед невидимой силой в соседней комнате — некой Бетти, чей сон нельзя было тревожить, пока не пробьет шесть. В шесть Бетти сама просыпалась, «точна, как часы», лишая покоя всех домочадцев. Стояло июньское утро, и в этот ранний час комнату заливал теплый солнечный свет.

На комоде, напротив покрытой белым канифасом кроватки, в которой лежала Молли Гибсон, стояла старомодная подставка для шляп, на ней висела шляпка, которую защищал от пыли огромный хлопчатобумажный платок, такой грубый и плотный, что, если бы вещь, укрытая им, была сделана из тонкой марли, кружев и цветов, она бы вся «изломалась», ― так говорила Бетти. Но шляпка была сделана из прочной соломки, и только простая белая лента украшала ее, пробегая по верху тульи и заканчиваясь завязками. Кроме того, внутри были пришиты аккуратные маленькие рюши, каждую складочку которых Молли помнила. Разве не она сама пришивала их прошлым вечером с бесконечным усердием? И разве не было среди рюшей маленького голубого бантика, самого первого из украшений, которые Молли всегда надеялась носить?

Уже шесть часов! Звон церковного колокола известил об этом, призвав всех к дневным трудам, как это делалось сотни лет. Молли соскочила с кровати, прошлепала босыми ножками по комнате и сдернула платок, чтобы еще раз взглянуть на шляпку — символ наступившего счастливого дня. Потом подошла к окну и с некоторым усилием распахнула створки, впустив свежий утренний воздух. Роса уже сошла с цветов в саду, но еще поднималась с высокой травы на дальних лугах. Перед девочкой раскинулся маленький городок Холлингфорд, на улице которого и стоял дом мистера Гибсона. Тонкими столбиками и небольшими клубами дым уже начал подниматься из труб в тех домах, где хозяйки встали и готовили завтрак для кормильцев семей.

Увидев все это, Молли Гибсон лишь подумала: «О, это будет прекрасный день! Я боялась, что он никогда, никогда не настанет. Или если он и настанет, то будет дождливым!» Сорок пять лет назад детские радости в провинциальном городке были очень простыми, и за двенадцать лет в жизни Молли не произошло ничего похожего на то, что должно было случиться сегодня. Бедное дитя! Правда, она потеряла мать, что изменило всю ее жизнь. Но об этом едва ли стоило упоминать. И, кроме того, она была слишком юна, чтобы осознать потерю. Но сегодня она впервые участвовала в ежегодном празднике в Холлингфорде, и это было то радостное событие, которого она так ждала.

Маленький, широко раскинувшийся городок плавно переходил в деревню, с одного края примыкавшую к сторожке огромного парка, где жили милорд и миледи Камнор, «граф» и «графиня», как их всегда называли жители городка. Там до сих пор сохранились феодальные взгляды и обычаи, которые сейчас, возможно, покажутся чудными, но которые в то время считали очень важными. Это было до того, как приняли парламентскую реформу, и время от времени между несколькими более просвещенными свободными землевладельцами, живущими в Холлингфорде, возникали либеральные разговоры. В графстве проживала большая семья тори, которая время от времени выставляла свою кандидатуру и соперничала на выборах с вигами — семьей Камнор. Можно было бы подумать, что вышеупомянутые либерально-мыслящие жители допускали возможность проголосовать за Хели-Харрисона, и таким образом постараться доказать свою независимость. Но ничего подобного. «Граф» был владельцем поместья и собственником большинства земель, на которых был построен Холлингфорд. Его самого и его домочадцев кормили, лечили и одевали добропорядочные жители города. Отцы их дедушек всегда голосовали за старшего сына из Камнор Тауэрс и, следуя наследственным курсом, каждый из простолюдинов отдавал свой голос за сеньора, совершенно независимо от таких фантастических новшеств, как политические взгляды.

В те дни, до постройки железных дорог, нередко случалось, что крупные землевладельцы имели полное влияние на своих незнатных соседей. И если могущественная семья пользовалась не только влиянием, но и уважением, как Камноры, это шло на благо краю. Помещики ожидали, что им будут подчиняться и слушаться. Простодушное поклонение горожан воспринималось графом и графиней как должное. И они бы удивились и с ужасом вспомнили французских санкюлотов, которыми их пугали в юности, если бы нашелся житель Холлингфорда, осмелившийся настаивать на своем мнении, противоречащем графскому. Но, принимая это уважение как должное, они много делали для города и были обычно снисходительны, часто заботливы и добры в обращении со своими вассалами. Лорд Камнор был терпеливым хозяином. Порой, заняв место управляющего, он брал бразды правления в свои руки к большому неудовольствию своего поверенного, который, на самом деле, был слишком богат и независим, чтобы тревожиться о том, как бы сохранить должность. Тем более что его решения могли быть в любой момент отменены, если милорду снова приходило в голову «обжигать горшки» — как неуважительно отзывался об этом поверенный в стенах собственного дома. Это означало, что время от времени граф задавал вопросы своим арендаторам и сам улаживал малейшие вопросы относительно своей собственности. Но арендаторы больше любили милорда именно за эту его привычку. Лорд Камнор, конечно, большую часть времени проводил за болтовней, не вмешиваясь в отношения между управляющим имением и арендаторами. И тогда графиня возмещала своим недосягаемым достоинством эту слабость графа. Раз в год она бывала снисходительной. Она и леди, ее дочери, основали школу. Не одну из школ нынешнего времени, где мальчикам и девочкам из рабочих семей дается намного лучшее образование, чем получили их родители, а школу, которую мы бы назвали «ремесленной», где девочек учили прекрасно шить, быть превосходными горничными, замечательными кухарками, делать реверансы и говорить «пожалуйста, мэм», а также опрятно одеваться в нечто вроде благотворительной формы, придуманной дамами из Камнор Тауэрс: в белые чепцы, белые палантины, клетчатые фартуки и синие платья.

Когда графиня покидала Тауэрс на достаточно большой срок, она с радостью заручалась поддержкой у дам Холлингфорда, чтобы они посещали школу те долгие месяцы, пока она со своими дочерьми отсутствует. И несколько свободных от дел дам из городка отозвались на призыв сеньоры и предложили ей свои услуги, а вместе с этим перешептывания и замысловатые восторги. «Как любезна графиня! Это так похоже на уважаемую графиню — всегда думать о других!» и так далее. Всегда считалось, что никто из приезжих не видел Холлингфорда должным образом, если не побывал в школе графини и не получил достаточно впечатлений от опрятных маленьких учениц и их еще более аккуратного рукоделия. В свою очередь, каждое лето устраивался день почета, когда со всем великодушием и пышностью леди Камнор с дочерьми принимала всех школьных попечительниц в Тауэрсе, огромном семейном особняке, стоявшем в аристократическом уединении в центре огромного парка, одна из сторожек которого примыкала к городку. Порядок этого ежегодного празднества был таковым. Около десяти часов один из экипажей Тауэрса выезжал через сторожку и подъезжал к домам, где проживали женщины, удостоенные чести. Собрав их по одиночке или парами, заполненный экипаж возвращался через открытые ворота, проезжал по ровной, затененной деревьями дорожке и высаживал группу элегантно одетых дам у великолепной лестницы, ведущей к массивным дверям Камнор Тауэрс. Экипаж снова возвращался в городок. Снова собирал женщин, одетых в свои лучшие наряды, и снова возвращался, и так до тех пор, пока вся компания не собиралась в доме или в прекрасном парке. После того как с надлежащими демонстрациями с одной стороны и восхищениями с другой было покончено, гостям предлагали легкие закуски, после которых следовала еще одна порция показа и восхищения сокровищами в доме. К четырем часам приносили кофе, что служило сигналом о приближении экипажа, который должен был развезти дам по домам, куда они возвращались счастливые, что день проведен с пользой, и усталые от стараний не уронить свое достоинство и от долгих, высокопарных разговоров. Но ни леди Камнор, ни ее дочери также не были избавлены от подобного самовосхваления и от подобной усталости — усталости, что всегда сопровождает сознательное усилие угодить обществу, в котором живешь.

Впервые в жизни Молли Гибсон включили в число гостей Тауэрса. Она была слишком мала, чтобы оказаться в числе попечительниц школы, и должна была пойти не по этой причине. Так случилось, что однажды, когда лорд Камнор отправился «обжигать горшки», он столкнулся с мистером Гибсоном, соседским доктором, выходившим из дома фермера, когда туда входил милорд. И, желая расспросить доктора — лорд Камнор редко проходил мимо знакомых, не задав им какой-нибудь вопрос — он проводил мистера Гибсона до флигеля, где к кольцу, вделанному в стену, была привязана лошадь доктора. Молли ждала там отца, она сидела прямо и неподвижно на своем лохматом, маленьком пони. Она широко открыла серьезные глазки, заметив, что к ней приближается «граф». В ее детском воображении этот седовласый, краснолицый и слегка неуклюжий человек находился где-то между архангелом и королем.

— Ваша дочь, да, Гибсон? Прелестная маленькая девочка, сколько ей лет? Тем не менее, пони нуждается в чистке, — похлопывая лошадку, произнес он. — Как тебя зовут, моя дорогая? Он ужасно задолжает с рентой, как я говорил, но если он серьезно болен, я должен присмотреть за Шипшенксом, который не смыслит в делах. Чем он болен? Ты придешь на наши школьные посиделки в четверг, девочка… как твое имя? Не забудьте отослать ее или привезите сами, Гибсон. И передайте вашему конюху, я полагаю, что этого пони не подпаливали последний год, да? Не забудь про четверг, малышка… как тебя зовут? … мы договорились, правда? — и граф поспешил уехать, провожаемый взглядом старшего сына фермера, стоявшего на другой стороне двора.

Мистер Гибсон сел на лошадь, и они с Молли поехали прочь. Несколько минут они не разговаривали. Потом она спросила взволнованным голоском:

— Можно я поеду, папа?

— Куда, моя дорогая? — спросил он, отвлекаясь от своих медицинских мыслей.

— В Тауэрс…в четверг, ты помнишь. Тот джентльмен — она не решилась назвать его титулом — пригласил меня.

— Тебе бы хотелось поехать, дорогая? Мне всегда казалось, что это довольно утомительное веселье…довольно утомительный день, я имею в виду, он начнется очень рано… жара и тому подобное.

— О, папа! — укоризненно воскликнула Молли.

— Тебе бы хотелось пойти, ведь, правда?

— Да, если можно! Он пригласил меня, ты ведь знаешь. Ты думаешь, что мне нельзя? Он дважды пригласил меня.

— Ну! Посмотрим… да! Я думаю, мы можем это устроить, если ты так хочешь, Молли.

Они снова помолчали. Чуть позже Молли сказала:

— Пожалуйста, папа… я очень хочу пойти… но мне все равно.

— Это довольно запутанная речь. Но полагаю, ты имеешь в виду, что ты не расстроишься, если не сможешь пойти туда. Тем не менее, я могу легко это устроить, поэтому можешь считать, что все устроено. Тебе понадобится белое платье, запомни. Тебе лучше сказать Бетти, что ты идешь, и она позаботится, чтобы ты выглядела опрятно.

Теперь мистеру Гибсону оставалось уладить два — три дела, чтобы Молли было вполне удобно явиться на праздник в Тауэрс, и каждое из этих дел требовало некоторых усилий с его стороны. Но ему очень хотелось доставить удовольствие своей маленькой девочке, поэтому на следующий день он поехал в Тауэрс, якобы для того, чтобы навестить некую больную горничную, но в действительности, чтобы попасться на глаза миледи и получить от нее одобрение для Молли, приглашенной лордом Камнором. Он выбрал время с врожденной дипломатией, к которой ему часто приходилось прибегать, общаясь с великим семейством. Он приехал на конюшню около двенадцати часов, незадолго до завтрака, когда волнение после вскрытия корреспонденции и обсуждения ее содержимого уже поутихло. Привязав лошадь, он вошел через черный ход в дом. «Домом» назвалась постройка с тыльной стороны, тогда как с фасада она была «Тауэрсом». Он осмотрел пациентку, дал свои указания экономке и затем вышел с редким полевым цветком в руке, чтобы найти одну из леди Транмиэ в саду, где согласно его расчетам и надеждам, он столкнулся с леди Камнор; она то беседовала со своей дочерью о содержимом открытого письма, которое держала в руке, то давала указания садовнику, как высаживать растения.

— Меня позвали навестить Нэнни, и я воспользовался возможностью привезти леди Агнесс цветок, который, как я говорил ей, растет на болотах Камнора.

— Благодарю вас, мистер Гибсон. Мама, посмотри! Это Drosera rotundifolia, я так долго ее ждала.

— Ах, да! Мне кажется, очень мило, только я не ботаник. Нэнни лучше, я надеюсь? Мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь слег на следующей неделе, поскольку в доме будет полно народу. Вот и Дэнби ждут предложить себя. Приезжаешь на две недели тишины после Троицына дня и оставляешь половину домочадцев в городе, но как только люди узнают о нашем пребывании здесь, мы без конца получаем письма, все желают подышать деревенским воздухом или посмотреть, как прекрасно выглядит Тауэрс весной. И я должна признать, лорд Камнор изрядно виноват во всем этом, поскольку как только мы приезжаем сюда, он объезжает всех соседей и приглашает их приехать и провести здесь несколько дней.

— Мы вернемся в город 18-го, в пятницу, — утешительно произнесла леди Агнес.

— Ах, да! Как только мы закончим дело с попечителями школы. Но до этого счастливого дня осталась неделя.

— Кстати! — сказал мистер Гибсон, пользуясь представившимся неплохим началом. — Я встретил вчера милорда у фермы Кросс Триз, и он был так любезен, что пригласил мою маленькую дочь, которая была со мной, на праздник в четверг. Я уверен, моей дочурке это доставило бы огромное удовольствие, — он замолчал, ожидая ответа леди Камнор.

— Ну, хорошо! Если милорд пригласил ее, полагаю, она должна прийти, но мне бы не хотелось, чтобы он был так чересчур радушен! Но все же маленькой девочке будут вполне рады. Только, понимаете, на днях он встретил младшую мисс Браунинг, о чьем существовании я даже не слышала.

— Она наведывается в школу, мама, — заметила леди Агнес.

— Что ж, возможно, и так. Я и не говорила, что нет. Я знала, что одну из попечительниц звали Браунинг. Я не знала, что их две, но, конечно, как только лорд Камнор узнал, что есть другая, ему понадобилось пригласить ее. Поэтому теперь экипаж придется посылать туда и обратно четыре раза, чтобы доставить всех. Ваша дочь, мистер Гибсон, может без труда приехать, и я буду очень рада видеть ее ради вас. Полагаю, она может ехать, втиснувшись между Браунингами? Договоритесь с ними об этом. И не забудьте, Нэнни должна быть на ногах на следующей неделе.

Когда мистер Гибсон уже собрался уходить, леди Камнор окликнула его:

— О, между прочим, Клэр здесь. Вы помните Клэр, не так ли? Когда-то она была вашей пациенткой.

— Клэр!? — повторил он в замешательстве.

— Разве вы не помните ее? Мисс Клэр, наша бывшая гувернантка, — сказала леди Агнес. — Около двенадцати — четырнадцати лет назад, до того, как леди Куксхавен вышла замуж.

— Ах, да! — ответил он. — Мисс Клэр, у которой была скарлатина. Очень милая вежливая девушка. Но я думал, она вышла замуж!

— Да! — сказала леди Камнор. — Она была глупой барышней и не знала, как ей повезло. Мы все ее очень любили, несомненно.

Она уехала и вышла замуж за бедного викария, став глупой миссис Киркпатрик. Но мы всегда называли ее Клэр. А теперь он умер, оставив ее вдовой, и она осталась здесь. А мы ломаем головы, чтобы найти способ помочь ей с жалованьем, не разлучая ее с ребенком. Она где-то в саду, если вы хотите возобновить ваше знакомство с ней.

— Благодарю вас, миледи. Боюсь, сегодня я не могу задерживаться. Мне нужно далеко ехать. Боюсь, я и так надолго задержался.

После долгой поездки в тот день он заехал вечером к барышням Браунинг, договориться о том, чтобы Молли составила им компанию в Тауэрс. Это были высокие, статные женщины далеко не первой молодости, склонные оказать крайнее почтение вдовствующему доктору.

— Боже мой! Мистер Гибсон, мы будем рады взять ее с собой. Вам даже не стоило просить нас о подобных вещах, — воскликнула старшая мисс Браунинг.

— Право, я едва сплю ночами, думая об этом, — сказала мисс Фиби. — Знаете, я никогда не бывала там прежде. Сестру приглашали много раз, но, хотя мое имя было в списках посетителей последних три года, графиня никогда не упоминала меня в своей записке. А я, знаете ли, не могла обратить на себя внимание и пойти в такое величественное место без приглашения. Как я могла?

— Я говорила Фиби в прошлом году, — заметила ее сестра, — что, без сомнения, это была невнимательность со стороны графини, если можно так это назвать, и что ее светлость будет обижена, как и любой другой, не увидев Фиби среди посетителей школы. Но Фиби очень деликатна, как вы видите, мистер Гибсон. И, несмотря на все то, что я сказала, она не пошла и осталась дома. Все мое удовольствие улетучилось, уверяю вас, вспомнив, какое лицо было у Фиби за занавеской, когда я уезжала. В ее глазах стояли слезы, поверьте мне.

— Я поплакала в волю после того, как ты уехала, Салли, — добавила мисс Фиби, — но, несмотря на это, я думаю, что поступила правильно, отказавшись поехать туда, куда меня не приглашали. Разве нет, мистер Гибсон?

— Несомненно, — ответил он. — Видите, в этом году вы едете, а в прошлом году шел дождь.

— Да, я помню! Я принялась наводить порядок в ящиках, чтобы приободрить себя. Я так была увлечена этим занятием, что вздрогнула, услышав, как капли дождя застучали в оконное стекло. «Боже мой! — сказала я себе, — что станет с белыми атласными туфлями моей сестры, если ей придется ходить по мокрой траве после такого дождя?» Видите, я много думала о том, что ей бы не помешала пара элегантных туфель. А в этом году она едет и подарила мне белую атласную пару, на удивление, такую же элегантную, как и ее.

— Молли узнает, что ей следует надеть лучшее платье, — сказала мисс Браунинг. — Мы, возможно, могли бы одолжить ей бусы или искусственные цветы, если потребуется.

— Молли должна идти в чистом белом платье, — довольно поспешно возразил мистер Гибсон, поскольку его не восхищала манера барышень Браунинг одеваться, и он не желал, чтобы его дитя наряжалось по их капризу. Он отдавал должное вкусу своей старой служанки Бетти, как более правильному, поскольку ее вкус был очень простым. В тоне, которым, вставая, ответила мисс Браунинг, послышалась досада:

— О! Очень хорошо. Это вполне справедливо, несомненно.

Но мисс Фиби сказала:

— Молли, без сомнения, будет выглядеть очень красиво, чтобы она ни надела.

Глава II. Новичок среди «высшего света»

В десять часов в знаменательный четверг экипаж из Тауэрса начал свою работу. Молли была одета задолго до того, как он сделал свой первый рейс, хотя было решено, что она и барышни Браунинг должны уехать лишь с последним, четвертым. Ее лицо намылили, оттерли, и оно сияло чистотой. Оборки, платье и ленты — все было белоснежным. Она надела черный элегантный плащ, принадлежавший ее матери, он был отделан богатым кружевом и выглядел на ребенке причудливо и старомодно. Впервые в жизни Молли надела лайковые перчатки, прежде она носила только хлопчатобумажные. Перчатки были слишком велики для маленьких пухлых пальчиков, но раз Бетти сказала, что они должны прослужить несколько лет, все было хорошо. Девочка сильно дрожала и ослабела от долгого ожидания. Бетти могла бы повторить свою любимую поговорку — «кто над чайником стоит, у того он не кипит». Молли, не переставая, всматривалась, не появился ли экипаж из-за поворота, и спустя два часа он, наконец, прибыл за ней. Ей пришлось сидеть на самом краю, чтобы не помять новые платья барышень Браунинг, и к тому же не слишком наклоняться вперед из боязни стеснить тучную миссис Гудинаф[1] и ее племянницу, занимавших переднее сиденье экипажа. Молли было трудно и неловко сидеть в таком положении, и она чувствовала себя так, словно ее посадили в самом центре экипажа на обозрение всему Холлингфорду. Обыденный распорядок жизни маленького городка был нарушен праздником. Служанки высунулись из верхних окон, жены лавочников стояли на пороге, обитатели коттеджей высыпали на улицу с детьми на руках, а детишки, слишком маленькие, чтобы знать, как вежливо вести себя при виде графского экипажа, весело кричали «ура», пока он проезжал мимо.

Привратница придержала распахнутые ворота и низко присела в реверансе перед ливрейными слугами. И вот они уже в Парке; вот показался Тауэрс, и все леди в экипаже вдруг замолчали, лишь слабое восклицание приезжей племянницы миссис Гудинаф нарушило тишину, когда они подъехали к двойному полукруглому пролету лестницы, ведущей к дверям особняка.

— Я полагаю, это называют «подъездом», не так ли? — спросила она. Но единственное, что услышала в ответ, было всеобщее «тс-с». Молли подумала, что это было просто ужасно, и уже почти пожелала снова оказаться дома. Но позднее она позабыла обо всем, когда вся компания отправилась на прогулку по прекрасному парку, ничего подобного Молли просто не могла себе представить. Зеленые бархатные лужайки, купающиеся в солнечном свете, переходили в густой лес. Если межи и низкие изгороди и разделяли мягкое, освещенное солнцем пространство травы, а за деревьями скрывался темный сумрак, то Молли не видела этого, а незаметный переход изящно подстриженных кустов в дикие заросли имел для нее необъяснимую прелесть. Рядом с домом возвышались изгороди, их покрывали вьющаяся роза, буйно цветущая жимолость и другие ползучие растения. Повсюду были клумбы: алые, малиновые, голубые, оранжевые россыпи цветов. Молли крепко держалась за руку мисс Браунинг, прогуливаясь в компании других леди, их возглавляла дочь владельцев Тауэрса, которую, казалось, забавляли многоречивые возгласы восхищения, что раздавались при приближении к каждому новому месту. Молли молчала, как подобало ее возрасту и положению, но то и дело глубоко вздыхала, успокаивая свое переполненное впечатлениями сердечко. Спустя несколько минут они подошли к длинному, сверкающему ряду оранжерей и парников, где садовник уже был готов принять гостей. Тепличные растения интересовали Молли в половину меньше, чем цветы на открытом воздухе. Но у леди Агнес был более научный вкус, она распространялась то об этом редком цветке, то о способе разведения того растения, пока Молли не почувствовала усталость, а позднее — сильную слабость. Какое-то время она боялась заговорить, но, наконец, испугавшись, что наделает больше шума, если начнет плакать или упадет прямо на этажерку с дорогими цветами, она схватила мисс Браунинг за руку и задыхаясь, произнесла:

— Можно, я выйду обратно в сад? Я не могу здесь дышать!

— О, да, конечно, дорогая. Думаю, тебе сложно это понять, милая. Но это прекрасно и очень поучительно, к тому же много латинских слов.

Она поспешно отвернулась, чтобы не пропустить ни единого слова из лекции леди Агнес об орхидеях, а Молли повернулась и вышла из душной оранжереи. На свежем воздухе она почувствовала себя лучше. Никем незамеченная и свободная девочка шла от одного красивого места к другому — вот она в открытом парке, вот — в закрытом цветнике, где тишину нарушали только пение птиц и шум капель фонтана в центре, а верхушки деревьев образовывали купол в голубом июньском небе. Она бродила, не осознавая, где находится, как бабочка, что перелетает с цветка на цветок, пока, наконец, не устала, и ей не захотелось вернуться в дом. Но она не знала, как это сделать, и, лишившись защиты мисс Браунинг, боялась столкнуться с незнакомыми людьми. Солнце напекло ей голову, и она начала болеть. Молли увидела огромный, широко раскинувшийся кедр на пригорке лужайки, к которой направлялась, темный покой под его ветвями манил ее к себе. В тени дерева стояла грубая скамейка, уставшая Молли уселась на нее и тут же уснула.

Спустя какое-то время она очнулась от дремоты и вскочила на ноги. Возле нее стояли две леди и говорили о ней. Они были совершенно ей незнакомы, и из-за смутного убеждения, что она сделала что-то не так, а так же потому, что была изнурена голодом, усталостью и утренним волнением, Молли начала плакать.

— Бедная девочка! Она потерялась. Я уверена, что она приехала с кем-то из Холлингфорда, — сказала старшая леди, коей на вид было около сорока, хотя на самом деле ей было не больше тридцати. У нее были простые черты и довольно строгое выражение лица. Ее платье было настолько дорогим, насколько может быть утреннее платье. Ее голос был глухим и невыразительным, в низших слоях общества его назвали бы грубым, но так не стоит говорить о леди Куксхавен, старшей дочери графа и графини. Вторая леди выглядела намного моложе, но в действительности она была старше на несколько лет. С первого взгляда Молли решила, что это — самая красивая женщина из всех, что она видела. Когда она отвечала леди Куксхавен, ее голос был мягким и печальным:

— Бедняжка! Она измучена жарой, без сомнения — и к тому же на ней такая тяжелая соломенная шляпка! Позволь мне развязать ее, милая.

Молли обрела дар речи и произнесла: «Я — Молли Гибсон, с вашего позволения. Я приехала с мисс Браунинг», — из страха, что ее примут за незваную посетительницу.

— Мисс Браунинг? — переспросила леди Куксхавен у своей компаньонки.

— Я думаю, это те две высокие молодые девушки, о которых говорила леди Агнес.

— О, возможно. Я поняла, она многих опекает, — затем, снова взглянув на Молли, она спросила: — Ты что-нибудь ела, дитя, как приехала сюда? Ты выглядишь очень бледной, или это из-за жары?

— Я ничего не ела, — довольно жалобно ответила Молли, поскольку и правда, перед тем, как заснуть, была очень голодна.

Обе леди разговаривали друг с другом очень тихо. Затем старшая сказала властным голосом, как всегда разговаривала с другими:

— Посиди здесь, моя дорогая. Мы пойдем в дом, и Клэр принесет тебе что-нибудь поесть, прежде чем ты пойдешь обратно. По крайней мере, это около четверти мили.

Когда они ушли, Молли села прямо, ожидая обещанную посланницу. Она не знала, кто такая Клэр, и не слишком хотела есть, но чувствовала, что не может идти без посторонней помощи. Наконец, она увидела, что красивая леди возвращается, а за ней лакей несет маленький поднос.

— Посмотри, как добра леди Куксхавен, — сказала та, которую звали Клэр. — Она приготовила этот ланч для себя. А теперь ты должна постараться его съесть, тебе станет лучше, дорогая… Вам не нужно оставаться, Эдвардс. Я сама принесу поднос.

На подносе лежали хлеб, холодный цыпленок, желе, бокал вина, бутылка шипучей воды и гроздь винограда. Молли протянула руку за водой, но была слишком слаба, чтобы удержать ее. Клэр поднесла бутылку к ее рту, и Молли, сделав большой глоток, освежилась. Она попыталась есть, но не смогла. Ее голова очень болела. Клэр была в замешательстве.

— Съешь немного винограда, он пойдет тебе на пользу. Ты должна постараться что-нибудь съесть, или я не знаю, как отправить тебя домой.

— У меня сильно болит голова, — сказала Молли, с трудом поднимая тяжелые веки.

— Боже, как утомительно! — произнесла Клер тем же приятным, нежным голосом, она вовсе не была рассержена, а лишь высказала очевидное.

Молли почувствовала себя очень виноватой и несчастной. Клэр продолжила с оттенком резкости в голосе:

— Пойми, я не знаю, что с тобой делать, если ты не съешь достаточно, чтобы набраться сил и пойти домой. А я эти три часа бродила по парку, устала, пропустила свой ланч и прочее, — затем, словно ее осенила какая-то мысль, она добавила: — Ты полежишь на этой скамье несколько минут и постараешься съесть виноград, а я подожду тебя и тем временем съем что-нибудь. Ты точно не хочешь цыпленка?

Молли сделала так, как ей сказали, откинувшись назад, она вяло щипала виноград и наблюдала, с каким здоровым аппетитом леди поглотила курицу, желе и выпила бокал вина. Она была так мила и так элегантна в своем глубоком трауре, что даже то, как торопливо она ела, словно боялась, что кто-нибудь придет и захватит ее врасплох, не мешало маленькой зрительнице восхищаться ею.

— Ну вот, дорогая, ты готова идти? — спросила она, съев все, что было на подносе. — Поднимайся, ты почти съела виноград, вот умница. Теперь, если ты пойдешь со мной к боковому входу, я проведу тебя в свою комнату, и ты приляжешь на час или два. А если вздремнешь, твоя головная боль пройдет.

Так они и отправились — Клэр несла пустой поднос к стыду Молли, но девочка с большим трудом переставляла ноги и боялась, что ее попросят сделать что-нибудь еще. «Боковой вход» представлял собой ряд ступенек, ведущих из закрытого цветника в отдельный, застланный коврами холл или вестибюль, куда выходило много дверей, за которыми хранили легкий садовый инструмент, а также луки и стрелы молодых леди из особняка. Леди Куксхавен, должно быть, заметила, что они идут, поскольку встретила их в этом холле, как только они вошли.

— Как она сейчас? — спросила леди и, взглянув на тарелки и бокалы, добавила: — Право же, я думаю, ей не может быть слишком дурно. Вы прежняя добрая Клэр, но вы должны были позволить кому-нибудь из слуг отнести этот поднос. В такую погоду, как сегодня, это слишком хлопотно.

Молли не могла не пожелать, чтобы ее милая компаньонка призналась леди Куксхавен в том, что это она сама помогла съесть обильный ланч. Но такая мысль, казалось, даже не могла прийти той в голову. Она лишь сказала:

— Бедняжка! Она еще чувствует себя не совсем здоровой. Она говорит, у нее болит голова. Я собираюсь уложить ее на свою кровать, может, она сможет немного поспать.

Молли заметила, как леди Куксхавен, улыбаясь, что-то сказала «Клэр» мимоходом. И девочка мучилась, вообразив, что прозвучавшие слова были поразительно похожи на «объелась, я полагаю». Однако она чувствовала себя слишком плохо, чтобы долго волноваться об этом. Небольшая белая кровать в прохладной и красивой комнате так и манила преклонить больную голову. Муслиновые занавески мягко колыхались от наполненного ароматом ветерка, что проникал в комнату через распахнутое окно. Клэр укрыла Молли легкой шалью и задернула занавески. Когда она выходила, Молли приподнялась и сказала:

— Пожалуйста, мэм, не позволяйте им уехать без меня. Пожалуйста, попросите кого-нибудь разбудить меня, если я усну. Я должна вернуться домой с мисс Браунинг.

— Не беспокойся об этом, дорогая. Я обо всем позабочусь, — ответила Клэр, оборачиваясь у двери и посылая воздушный поцелуй немного встревоженной Молли. Затем она ушла и больше о ней не вспомнила. Экипажи прибыли в половину четвертого, подгоняемые леди Камнор, которая вдруг устала от приема гостей и которой стали досаждать многократные неразборчивые восхищения.

— Почему не отправить сразу два экипажа, мама, и избавиться от них всех сразу? — спросила леди Куксхавен. — Эта поездка частями — самое утомительное, что можно представить.

Поэтому, в конце концов, возникла большая спешка и беспорядочное выпроваживание всех и сразу. Старшая мисс Браунинг уехала в коляске, или «фойтоне», как называла его леди Камнор, это слово рифмовалось с именем ее дочери, леди Хойот, или Хэрриэт, как было записано в Книге пэров. А мисс Фиби вместе с другими гостями отбыла в огромном, просторном семейном экипаже, подобие которого мы сейчас называем «омнибусом». Каждая думала, что Молли Гибсон уехала с другой, а правда была в том, что она спала на кровати миссис Киркпатрик — миссис Киркпатрик, девичья фамилия которой была Клэр.

В комнату зашли прибраться горничные. Их разговор разбудил Молли, она села на кровати, попыталась откинуть назад волосы с горячего лба и вспомнить, где находится. Она спустилась на пол у спинки кровати к изумлению женщин и спросила:

— Пожалуйста, когда мы уедем?

— Господи, спаси и помилуй! Кто бы мог подумать, что на кровати кто-то есть. Ты одна из Холлингфордских леди, моя милая? Все они уехали более часа назад!

— Боже мой, что я буду делать? Та леди, которую звали Клэр, обещала разбудить меня вовремя. Папа будет очень беспокоиться, где я, и я не знаю, что скажет Бетти.

Девочка начала плакать, горничные смотрели друг на друга в замешательстве и с сочувствием. И тут услышали в коридоре приближающиеся шаги миссис Киркпатрик. Она напевала какой-то итальянский мотив низким мелодичным голосом, направляясь в свою комнату, чтобы переодеться к обеду. Одна служанка сказала другой, многозначительно посмотрев:

— Лучше оставить ее здесь, — и они пошли работать в другие комнаты.

Миссис Киркпатрик открыла дверь и замерла в замешательстве, увидев Молли.

— Боже, я совсем про тебя забыла! — произнесла она, наконец. — Нет, не плачь. У тебя будет ужасный вид. Конечно, я должна ответить за то, что ты проспала, и если мне не удастся отправить тебя сегодня в Холлингфорд, ты будешь спать со мной, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы завтра утром ты уехала домой.

— Но папа! — рыдала Молли. — Он всегда хочет, чтобы я приготовила для него чай. И у меня нет одежды для сна.

— Ну, перестань оплакивать то, чему сейчас нельзя помочь. Я одолжу тебе ночную одежду, а твоему папе придется обойтись без твоего чая сегодня вечером. В следующий раз не засыпай в чужом доме. Ты не всегда можешь оказаться среди таких гостеприимных людей, как те, что живут здесь. Ну вот, если ты не плачешь, приведи себя в порядок, я спрошу, можно ли тебе спуститься к десерту с мастером Смайтом и маленькими леди. Ты пойдешь в детскую и выпьешь с ними чаю. Затем ты должна вернуться сюда, причесаться и привести себя в порядок. Я думаю, это просто замечательно, что ты находишься в таком роскошном доме. Многие маленькие девочки ничего лучшего не желали бы.

Произнося эту речь, она переодевалась к обеду — сняла свое черное утреннее платье, надела домашний халат, распустила по плечам длинные, мягкие золотисто-каштановые волосы и оглядела комнату в поисках предметов одежды; льющийся непринужденный поток слов не умолкал ни на минуту.

— У меня есть маленькая девочка, дорогая. Она все бы отдала, лишь бы остаться со мной в доме лорда Камнора. Но вместо этого ей приходится проводить каникулы в школе. И все же ты выглядишь такой несчастной при мысли, что проведешь здесь ночь. Я, действительно, была занята с этими утомительными… этими добропорядочными леди, я имею в виду, из Холлингфорда… нельзя сразу думать обо всем.

Молли была всего лишь ребенком, она прекратила плакать, как только упомянули маленькую девочку миссис Киркпатрик, и теперь осмелилась спросить:

— Вы замужем, мэм? Я думала, вас зовут мисс Клэр.

Миссис Киркпатрик, находясь в хорошем настроении, ответила:

— Я не выгляжу замужней женщиной, правда? Все удивляются. И, тем не менее, я уже семь месяцев, как вдова. А у меня ни одного седого волоса, хотя у леди Куксхавен, которая моложе меня, их много.

— Почему вас зовут «Клэр»? — продолжила Молли, находя ее такой приветливой и общительной.

— Потому что я жила с ними, когда была мисс Клэр. Красивое имя, правда? Я вышла замуж за мистера Киркпатрика. Он был всего лишь викарием, бедняга. Но он был из очень хорошей семьи, и если бы трое из его родственников умерли бездетными, я стала бы женой баронета. Но провидение распорядилось иначе, и мы должны всегда покоряться тому, что нам определено. Двое из его кузенов женились, у них были огромные семьи, а бедный дорогой Киркпатрик умер, оставив меня вдовой.

— Но у вас есть маленькая девочка? — спросила Молли.

— Да, моя милая Синтия. Как бы мне хотелось увидеться с ней, она мое единственное утешение. Если у меня будет время, я покажу тебе ее портрет, когда мы пойдем спать. Но сейчас я должна идти. Не стоит заставлять леди Камнор ждать ни минуты, она попросила меня спуститься рано, чтобы помочь с гостями. Сейчас я позвоню в этот колокольчик, и когда придет горничная, попроси ее проводить тебя в детскую и объяснить няне леди Куксхавен, кто ты такая. Затем ты выпьешь чаю с маленькими леди и спустишься с ними к десерту. Вот! Мне жаль, что ты проспала и осталась здесь. Но поцелуй меня и не плачь — ты, и, правда, очень милый ребенок, хотя у тебя нет характера Синтии. О, Нэнни, будь так добра, отведи эту молодую леди… как твое имя, моя милая? Гибсон?.. мисс Гибсон к миссис Дайсон, в детскую, и попроси позволить ей выпить чаю с молодыми леди и отправить ее вместе с ними на десерт. Я все объясню миледи.

Лицо Нэнни просияло, как только она услышала имя Гибсон и, удостоверившись у Молли, что та — дочь доктора, она выказала большую готовность выполнить просьбу миссис Киркпатрик, чем обычно.

Молли была услужливой девочкой и любила детей. Поэтому, оказавшись в детской, она прекрасно с ними поладила, повинуясь желаниям верховной власти, и даже оказалась очень полезной миссис Дайсон, играя в кубики и занимая малыша, пока его братья и сестры наряжались в яркие наряды — кружева и муслин, бархат и широкие блестящие ленты.

— Теперь, мисс, — сказала миссис Дайсон, когда ее необычные подопечные были готовы, — что я могу сделать для вас? У вас нет с собой другого платья, ведь так?

Нет, конечно, нет, но даже если бы у нее и было другое платье, то было бы оно элегантнее сшито, чем ее платье из белого плотного канифаса? Поэтому она только вымыла лицо и руки и покорилась тому, что няня причесала и надушила ее волосы. Молли думала, что лучше бы ей провести всю ночь в парке и спать под прекрасным безмолвным кедром, чем подвергаться суровому испытанию «спуститься к десерту», который явно расценивался и детьми, и нянями, как главное событие дня. Наконец, лакей передал требование спуститься, и миссис Дайсон в шуршащем шелковом платье, выстроив свою процессию, поплыла к двери столовой.

В ярко освещенной комнате за роскошно накрытым столом сидела большая компания джентльменов и леди. Каждый знатный ребенок подбежал к своей матери, тете или какому-то знакомому. Но Молли не к кому было идти.

— Что это за высокая девочка в плотном белом платье? Полагаю, она не из детей этого дома.

Леди, которая произнесла эти слова, надела монокль, уставилась на Молли и через мгновение воскликнула:

— Думаю, она француженка. Я помню, леди Куксхавен искала такую, чтобы она воспитывалась с ее маленькими девочками, и у них с ранних лет было хорошее произношение. Бедняжка, она выглядит такой дикой и странной!

И говорившая дама, которая сидела рядом с лордом Камнором, сделала Молли знак подойти. Молли медленно подошла к ней, как к первой спасительнице, но когда леди начала говорить с ней по-французски, она сильно покраснела и произнесла очень тихо:

— Я не понимаю по-французски. Я всего лишь Молли Гибсон, мэм.

— Молли Гибсон! — повторила леди громко, словно объяснения было недостаточно.

Лорд Камнор услышал это восклицание.

— Ого! — сказал он. — Ты та маленькая девочка, что спала на моей кровати?

Он подражал низкому голосу сказочного медведя, что задает этот вопрос маленькой девочке из сказки. Но Молли никогда не читала «Трех медведей»[2] и вообразила, что он разозлился по-настоящему. Она задрожала и приблизилась к доброй леди, подозвавшей ее, как к спасительнице. Лорд Камнор очень любил доводить до крайности все, что он считал шуткой. Поэтому, все то время, пока леди находились в комнате, он направлял все свои остроты на Молли, намекая то на Спящую красавицу, то на Семерых спящих[3] и на других известных сонь, что пришли ему на ум. Он не представлял, какие страдания причиняют его шутки впечатлительной девочке, которая уже считала себя несчастной грешницей за то, что продолжала спать, когда должна была проснуться. Если бы Молли имела привычку соображать, что к чему, она бы смогла найти для себя извинение, вспомнив, что миссис Киркпатрик клятвенно обещала разбудить ее вовремя. Но все мысли девочки были о том, как она нежеланна в этом роскошном доме, как она, должно быть, кажется беспечной незваной гостьей, которой здесь нечего делать. Пару раз она размышляла, где может быть ее отец, скучает ли он по ней, но при мысли о семейном счастье дома у нее так сдавливало горло, и она понимала, что не должна уступать ей из опасения расплакаться. Подсознательно она понимала, что раз уж она осталась в Тауэрсе, то лучше доставлять меньше беспокойства, тогда можно дольше оставаться незаметной.

Она вышла вместе с дамами из комнаты, почти надеясь, что никто ее не увидит. Но это оказалось невозможным, и она незамедлительно стала предметом разговора между ужасной леди Камнор и ее доброй соседкой за обедом.

— Вы знаете, когда я впервые ее увидела, я подумала, что эта молодая леди — француженка. У нее черные волосы и ресницы, серые глаза и цвет лица такой, какой можно встретить в некоторых частях Франции. И я знала, что леди Куксхавен пытается найти хорошо образованную девушку, которая могла бы стать славной компаньонкой ее детям.

— Нет! — ответила леди Камнор, которая на взгляд Молли выглядела очень суровой. — Она дочь нашего врача в Холлингфорде. Она приехала вместе со школьными попечителями сегодня утром, жара сморила ее, и она уснула в комнате Клэр и как-то умудрилась проспать и не проснулась, пока экипажи не уехали. Мы отошлем ее домой завтра утром, но сегодня вечером она должна остаться здесь, и Клэр настолько добра, что позволила ей спать в своей постели.

В этих словах слышалось скрытое осуждение, и Молли почувствовала себя как на иголках. В эту минуту вошла леди Куксхавен. Ее низкий голос и манера говорить были такими же резкими и властными, как у матери, но Молли подспудно чувствовала ее доброту.

— Как ты теперь себя чувствуешь, моя дорогая? Ты выглядишь лучше, чем тогда, под кедром. Значит, тебе придется остаться здесь на ночь? Клэр, вам не кажется, что мы могли бы найти несколько книг с гравюрами, которые заинтересуют Молли Гибсон.

Миссис Киркпатрик, плавно двигаясь, подошла к тому месту, где стояла Молли, и начала осыпать ее ласками, произнося приятные слова, пока леди Куксхавен, перебирая тяжелые тома, искала тот, который мог бы заинтересовать девочку.

— Бедняжка! Я видела, какой робкой ты выглядела, входя в гостиную. Мне хотелось, чтобы ты подошла ко мне, но я не могла подать тебе знак, потому что лорд Куксхавен говорил со мной в тот момент, рассказывая о своих путешествиях. А, вот прекрасная книга — Портреты Лоджа. Сейчас я сяду с тобой рядом и расскажу тебе о них. Не беспокойтесь больше, дорогая леди Куксхавен. Я позабочусь о ней. Прошу, оставьте меня с ней.

Молли еще больше разволновалась, когда последние слова достигли ее слуха. Если бы только они оставили ее в покое и не утруждали себя быть добрыми с ней, «не беспокоились» бы о ней! Слова миссис Киркпатрик, казалось, охладили ту признательность, которую Молли испытывала к леди Куксхавен за поиски книги, что могла бы развлечь ее. Несомненно, она причинила им беспокойство, и ей не следовало быть здесь.

Вскоре миссис Киркпатрик позвали аккомпанировать пению леди Агнес. И тогда у Молли появились несколько минут, которые она смогла провести в свое удовольствие. Незаметно она оглядела комнату и убедилась, что ни одно из помещений в Доме короля[4] не могло быть таким роскошным и величественным. Огромные зеркала, бархатные занавеси, картины в позолоченных рамах, множество ослепительных огней украшали обширную залу, где было полно леди и джентльменов, одетых в пышные наряды. Вдруг Молли вспомнила о детях, с которыми она спускалась в гостиную, и к классу которых она, оказывается, принадлежала… где они? Отправились спать час назад по молчаливому знаку своей матери. Молли размышляла, может ли она тоже уйти… если сможет найти дорогу в свое прибежище ― спальню миссис Киркпатрик. Но она сидела далеко от двери, вдали от миссис Киркпатрик, которой она принадлежала больше, чем кому бы то ни было еще. Слишком далеко от леди Куксхавен и ужасной леди Камнор, и ее любящего пошутить и добродушного лорда. Поэтому Молли сидела и листала рисунки, которых еще не видела. На сердце у нее становилось все тяжелее и тяжелее от одиночества среди всей этой роскоши. Через некоторое время в комнату вошел лакей и, немного оглядевшись, подошел к миссис Киркпатрик, которая сидела за пианино в центре музыкальной группы, готовая аккомпанировать любому, желавшему спеть, и мило улыбалась, охотно отзываясь на все просьбы. Она прошла к Молли, в ее уголок, и сказала ей:

— Ты знаешь, дорогая, твой папа приехал за тобой и привел с собой пони, чтобы ты поехала домой. Значит, я буду лишена моей маленькой соседки по кровати, так как думаю, что ты должна ехать.

Ехать! Раздумывала ли Молли, вставая, дрожа, светясь, готовая вот-вот расплакаться? Следующие слова миссис Киркпатрик вернули ее на землю.

— Знаешь, моя дорогая, ты должна подойти и пожелать леди Камнор доброй ночи и поблагодарить ее светлость за доброту к тебе. Вот она, возле этой статуи, разговаривает с мистером Кортни.

Да! Она стояла там — в сорока футах — и в сотнях милях! Нужно пересечь это пустое пространство, а затем произнести речь!

— Я должна пойти? — спросила Молли самым жалостливым и умоляющим голосом.

— Да, поспеши. В этом нет ничего страшного, правда? — ответила миссис Киркпатрик, немного резче, чем прежде, понимая, что ее ждут за пианино, и, беспокоясь о том, как бы побыстрее сбыть девочку с рук.

Молли постояла минуту, затем, посмотрев на нее, сказал тихо:

— Вы не будете так добры пойти со мной?

— Да, конечно, — ответила миссис Киркпатрик, понимая, что, согласившись, она быстрее покончит с этим делом. Поэтому она взяла Молли за руку и, проходя мимо группы гостей у пианино, улыбнулась и произнесла со своей милой учтивостью:

— Наша маленькая подруга робкая и скромная, и желает, чтобы я проводила ее к леди Камнор пожелать доброй ночи. Ее отец приехал за ней, и она уезжает.

Молли не знала, как это произошло, но, услышав эти слова, она выдернула свою руку из руки миссис Киркпатрик, и, шагая на шаг или два впереди, подошла к леди Камнор, величественной в пурпурном бархате, и, присев в реверансе, наподобие школьницы, сказала:

— Миледи, приехал мой папа, и я уезжаю. И, миледи, я желаю вам доброй ночи и благодарю вас за вашу доброту. Доброту вашей светлости, я имею в виду, — сказала она, поправив себя, вспомнив подробные наставления мисс Браунинг о принятом у графов, графинь и их благородного потомства этикете, которые те давали ей утром по дороге в Тауэрс.

Не помня, как, она вышла из залы и позднее вспомнила, что не пожелала доброй ночи ни леди Куксхавен, ни миссис Киркпатрик, ни «всем остальным», как непочтительно она именовала их в своих мыслях.

Мистер Гибсон ждал в комнате экономки, когда туда вбежала Молли, приведя в замешательство почтенную миссис Браун. Молли бросилась отцу на шею.

— О, папа, папа, папа! Я так рада, что ты приехал, — а затем расплакалась, лаская его лицо почти в истерике, словно для того, чтобы увериться, что он здесь.

— Ну, какая ты глупышка, Молли! Ты подумала, что я оставлю мою маленькую девочку жить в Тауэрсе всю оставшуюся жизнь? Ты поднимаешь столько шума по поводу моего приезда, словно думала, что я мог так поступить. Поторопись же, надень свою шляпку. Миссис Браун, можно попросить у вас шаль, плед или какое-нибудь одеяло, чтобы обернуть вокруг нее юбкой?

Он не упомянул, что приехал домой после длительной поездки не более получаса назад, поездки, из которой он вернулся уставшим и голодным. Но, узнав, что Молли еще не вернулась из Тауэрса, он заехал на своей уставшей лошади к барышням Браунинг и нашел их занятых самобичеванием и в безудержном волнении. Он не стал ждать их слезных извинений, он поскакал домой, сменил лошадь, оседлал для Молли пони, и хотя Берри прокричал доктору вдогонку о юбке для верховой езды, когда он не отъехал и десяти ярдов от конюшни, мистер Гибсон отказался возвращаться и уехал, как выразился конюх Дик, «ужасно ворча на себя».

Миссис Браун успела выпить вина и съесть кусочек кекса до того, как Молли вернулась из своего долгого путешествия в комнату миссис Киркпатрик, «почти рядом, в четверти мили отсюда», как просветила экономка нетерпеливого отца, пока он ждал, когда спустится его дитя, одетое в свой утренний наряд, с которого сошел лоск новизны. Мистер Гибсон был любимцем у всех придворных Тауэрса, как и все семейные доктора, что обычно приносят надежду облегчения в часы тревог и страданий. И миссис Браун, страдающей подагрой, в особенности доставляло большое удовольствие опекать его всякий раз, когда он позволял. Она даже вышла на конюшню, чтобы укутать Молли шалью, когда та садилась на лохматого пони, и отважилась на смелое предположение:

— Осмелюсь сказать, она будет счастливее дома, мистер Гибсон.

Выехав в парк, Молли подхлестнула пони и заставила его бежать во всю прыть, мистер Гибсон прокричал ей в след:

— Молли, мы попадем в кроличьи норы. Ехать так быстро небезопасно. Остановись!

Когда она умерила прыть, он поехал рядом с ней.

— Мы едем в тени деревьев, и здесь опасно ехать быстро.

— О, папа, я никогда в жизни так не радовалась. Я чувствую себя, как зажженная свеча, когда ее погасили.

— Неужели? Откуда тебе известно, как себя чувствуют свечи?

— Я не знаю, но я почувствовала, — и, помолчав, добавила. — Я так рада быть здесь. Так приятно ехать здесь на открытом, свежем воздухе, когда копыта выжимают такой приятный аромат из росистой травы. Папа, ты здесь? Я не вижу тебя.

Мистер Гибсон подъехал ближе к ней. Он не знал, не побоится ли она ехать в темноте, поэтому накрыл ее ладошки своей рукой.

— О, я так рада чувствовать тебя, — она крепко пожала его руку. — Папа, мне хотелось бы получить цепь, как у Понто, такую же длинную, как твоя самая длинная поездка, чтобы я могла привязать нас обоих к ее концам, и когда ты мне нужен, я могла бы потянуть за нее, а если ты не хочешь приезжать, ты можешь потянуть назад. Но я должна знать, что тебе известно, что ты мне нужен. Так мы бы никогда не теряли друг друга.

— Я совсем запутался в твоих планах. Ты излагаешь детали немного запутанно. Но если я понял правильно, мне придется ходить по деревне, как ходят ослики на выгоне, с путами, привязанными к задней ноге.

— Мне все равно, что ты называешь меня путами, лишь бы мы были связаны вместе.

— Но мне не все равно, что ты называешь меня осликом, — ответил он.

— Я не называла. По крайней мере, я не это имела в виду. Но так приятно знать, что я могу быть такой грубой, какой мне хочется быть.

— И этому ты научилась у благородной компании, с которой провела день? Я полагал, что ты будешь вежливой и чопорной, что даже прочитал несколько глав из «Сэра Чарльза Грандисона»,[5] чтобы привести себя в гармоничное состояние.

— Надеюсь, я никогда не стану лордом или леди.

— Чтобы успокоить тебя, я скажу вот что. Я уверен, ты никогда не будешь лордом, и, думаю, есть всего один шанс из тысячи, что ты когда-нибудь будешь леди.

— Я буду теряться в бесконечных коридорах всякий раз, когда мне придется идти за шляпкой, чтобы выйти гулять.

— Но, знаешь, у тебя была бы горничная.

— Знаешь, папа, я думаю, что горничные еще хуже, чем леди. Я бы не так сильно возражала против того, чтобы быть экономкой.

— Хм! С одной стороны буфеты с вареньем и десертом будут удобно располагаться под рукой, — задумчиво ответил ее отец. — Но миссис Браун говорит мне, что мысли об обеденном меню часто оставляют ее без сна. Вот это нужно принять во внимание. И все же в каждом занятии есть тяжелые заботы и обязанности.

— Что ж! Я полагаю так и есть, — серьезно сказала Молли. — Я знаю, Бетти говорит, я изнуряю ее жизнь, пачкая фартук в зелени, когда сижу на вишневом дереве.

— И мисс Браунинг сказала, что она довела себя до головной боли, думая о том, как они оставили тебя. Как это случилось, глупышка?

— О, я сама пошла посмотреть парк. Он такой прекрасный! И я потерялась, села отдохнуть под огромным деревом. И леди Куксхавен и эта миссис Киркпатрик пришли. И миссис Киркпатрик принесла мне ланч, затем уложила спать в свою кровать. И я подумала, она разбудит меня вовремя, а она не разбудила. И поэтому они уехали. И тогда они решили оставить меня до завтра, мне не хотелось говорить, как очень-очень сильно я хотела домой. Но я не переставала думать, что ты беспокоишься, где я.

— Это был довольно печальный день, да, глупышка?

— Только не утром. Я никогда не забуду утро в том саду. Но я никогда не была так несчастна за всю мою жизнь, как этим долгим вечером.

Мистер Гибсон посчитал своим долгом проехать до Тауэрса, принести извинения и поблагодарить семью, прежде чем она отправится в Лондон. Все семейство готовилось к переезду, и все были слишком заняты, чтобы выслушивать его признательные любезности, кроме миссис Киркпатрик, которая, хотя и должна была сопровождать леди Куксхавен и нанести визит своей бывшей воспитаннице, нашла достаточно времени, чтобы принять мистера Гибсона от имени семьи и заверить его в самой обворожительной манере, что она часто вспоминает, сколько врачебной заботы он проявил к ней в былые дни.

Глава III. Детство Молли Гибсон

За шестнадцать лет до этих событий устои Холлингфорда были расшатаны известием, что мистер Холл, опытный врач, который заботился о жителях городка всю их жизнь, собирается взять компаньона. Обсуждать с ними эту тему было бесполезно, поэтому мистер Браунинг, викарий, мистер Шипшэнкс — доверенное лицо лорда Камнора — и сам мистер Холл, маленькое общество мужественных спорщиков, оставили все попытки, понимая, что Che sara sara[6] успокоит недовольство лучше, чем многие аргументы. Мистер Холл признался своим преданным пациентам, что даже с самыми сильными очками он не может положиться на свое зрение. Да и они сами смогли убедиться, что его слух сильно пострадал, хотя на этот счет он твердо придерживался своего собственного мнения, и часто слышали, как он сокрушался о недобросовестности людского общения в наши дни, «все равно, что писать на промокательной бумаге — все слова сливаются друг с другом», сказал бы он. И не раз мистер Холл испытывал приступы сомнительной природы, которые обычно называл «ревматическими». Но для себя он определил, что это была подагра, мешавшая ему немедленно отправляться на срочные вызовы. Но слепой и глухой, и к тому же страдающий ревматизмом, он оставался для жителей все тем же мистером Холлом, доктором, который мог вылечить все их недомогания, если они тем временем не умирали, и у него не было права говорить о старости и брать компаньона.

Тем не менее, он неизменно продолжал работать, помещая объявления в медицинских журналах, читая рекомендации, анализируя репутации и квалификации. И как раз, когда почтенные, незамужние дамы Холлингфорда уже было подумали, что убедили своего ровесника в том, что он так же молод, как и прежде, он напугал их, приведя с собой нового компаньона, мистера Гибсона, и начал «втихомолку», как выразились дамы, вводить его в курс дела. «Кто такой этот мистер Гибсон?» — спрашивали они, и эхо могло бы ответить на вопрос, если бы захотело, поскольку никто этого не сделал. За всю жизнь мистера Гибсона никто не узнал о его прошлом больше, чем разузнали жители Холлингфорда в первый же день знакомства с ним: он был высоким, важным, скорее привлекательным, чем некрасивым, достаточно худым, чтобы в те дни, до того, как в моду вошло мускулистое Христианство,[7] назвать его фигуру «очень изящной». Говорил он с легким шотландским акцентом, и, как заметила одна добропорядочная дама, «был очень банален в разговоре», что означало, саркастичен. Что касается его рождения, происхождения и образования, то холлингфордское общество предпочитало думать, что он был внебрачным сыном шотландского герцога и француженки. А основания для этой догадки были таковы: он говорил с шотландским акцентом, значит, он должен быть шотландцем. У него была очень благородная внешность, изящная фигура и он был склонен, как утверждали его недоброжелатели, к высокомерию. Поэтому, его отец должен быть какой-то важной персоной. И, допуская это, было легко подвести подобное предположение под иерархию знати — баронет, барон, виконт, граф, маркиз, герцог. Подняться выше они не осмелились, хотя одна пожилая дама, знакомая с английской историей, отважилась заметить, «она верит в то, что кто-то из Стюартов… хм!.. не всегда …гм!.. вел себя… совершенно правильно, и она полагает, что такое… гм!.. случается в семьях». Но, по общему мнению, отец мистера Гибсона навсегда останется герцогом, ни более, ни менее.

Тогда его мать, должно быть, француженка, потому что у него такие черные волосы; у него такой желтоватый цвет лица, потому что он был в Париже. Все это могло или не могло быть правдой. Никто не узнал и не выяснил о нем более того, что поведал мистер Холл, а именно, что его профессиональные качества так же высоки, как его моральный облик, и что и то, и другое выше среднего, как со всей ответственностью убедился мистер Холл, прежде чем представить его своим пациентам. То, что популярность в этом мире так же преходяща, как и слава, мистер Холл понял еще до того, как закончился год его партнерства. У него появилось много свободного времени, чтобы лечить свою подагру и беречь зрение. Молодой доктор одержал верх — почти все посылали теперь за мистером Гибсоном — даже из огромных особняков, даже из Тауэрса — самого огромного из всех, где мистер Холл представил своего нового компаньона со страхом и трепетом, втайне беспокоясь, как тот будет себя вести и какое впечатление произведет на их светлость графа и графиню. К концу года мистера Гибсона принимали с таким же уважением, как когда-то самого мистера Холла. Нет, это было чересчур даже для добродушного старого доктора — мистера Гибсона однажды пригласили на обед в Тауэрс, пообедать с великим сэром Эстли,[8] главой всех докторов! Конечно, мистера Холла тоже пригласили, но в то время он слег со своей подагрой — с тех пор, как он взял компаньона, ревматизму было позволено развиваться — и был не в состоянии идти. Бедный мистер Холл так и не оправился от этого огорчения, после этого он позволил себе слабо видеть и плохо слышать и последние две зимы своей жизни провел в стенах собственного дома. Он послал за внучатой племянницей, сиротой, чтобы она составила ему компанию на старости лет. Он, презирающий женщин старый холостяк, был благодарен за присутствие милой, красивой Мэри Престон, которая была добродетельна и благоразумна. Она завязала тесную дружбу с дочерьми викария, мистера Браунинга, и мистер Гибсон нашел время, чтобы стать очень близким другом всем троим. Холлингфордцы строили много догадок о том, какая же молодая леди станет миссис Гибсон, и весьма огорчились, когда разговоры о возможностях и слухи о вероятностях брака молодого привлекательного доктора прервались самым обычным на свете образом, ― он вступил в брак с племянницей своего предшественника. Обе мисс Браунинг не проявляли никаких признаков начинающейся чахотки, хотя за их видом и манерами внимательно наблюдали. Напротив, они были неистово веселыми на свадьбе, а бедная миссис Гибсон умерла от чахотки через четыре — пять лет после свадьбы и три года спустя после смерти своего двоюродного дедушки, когда ее единственному ребенку, Молли, было всего три года.

Потеряв жену, мистер Гибсон мало говорил о своем горе, которое, полагалось, он должен был испытывать. На самом деле, он избегал всех проявлений сочувствия и поспешно встал и покинул комнату, когда мисс Фиби Браунинг впервые увидела его после смерти жены и разразилась неконтролируемым потоком слез, грозившим закончиться истерикой. Впоследствии мисс Браунинг говорила, что так и не смогла простить его за жестокосердие в тот раз. Но две недели спустя она снизошла до разговора на повышенных тонах со старой миссис Гудинаф из-за того, что та выразила сомнение, испытывает ли мистер Гибсон сильные чувства, судя по узости креповой ленты, из-под которой были видны по меньшей мере три дюйма его касторовой шляпы. Но, несмотря на все это, мисс Браунинг и мисс Фиби считали себя самыми близкими друзьями мистера Гибсона из уважения к его умершей жене и с радостью бы проявили почти материнскую заботу о его маленькой дочери, если бы ее не охраняла бдительная дуэнья в лице Бетти, ее няня, которая ревниво относилась к любому вмешательству в отношения со своей подопечной, и особенно возмущалась всеми этими леди, которые, как она считала, «бросают на хозяина влюбленные взгляды».

За несколько лет до начала этой истории, положение мистера Гибсона, казалось, упрочилось на всю жизнь и в обществе, и на профессиональном поприще. Он — вдовец и, похоже, им и останется. Его семейные привязанности сосредоточились на маленькой Молли, но, даже оставаясь с ней наедине, он не давал выхода своим чувствам. Самым ласковым именем у него было «Гусенок», и он испытывал удовольствие, смущая ее детский разум своим подшучиванием. К несдержанным людям он относился с презрением, которое переросло из медицинской догадки в умозаключение о расстроенном состоянии неконтролируемых чувств. Он заблуждался, веря в то, что его разум по-прежнему властелин всему, потому что так и не приобрел привычку выражать что-либо другое, кроме умственных материй. Молли, тем не менее, следовала собственной интуиции. Хотя отец и смеялся над нею, поддразнивал ее, подшучивал над нею в той манере, которую барышни Браунинг между собой называли «крайне жестокой», Молли поверяла ему свои детские печали и радости более охотно, чем Бетти, этой добросердечной, сварливой женщине. Ребенок научился хорошо понимать отца, и между ними сложились самые приятные взаимоотношения — полушутливые, полусерьезные, но в целом — отношения доверительной дружбы. Мистер Гибсон держал трех служанок: Бетти, кухарку и девушку, которой полагалось быть горничной, но которая была младше двух других, и как следствие, жила себе припеваючи. Трех служанок не потребовалось бы, если бы мистер Гибсон не придерживался традиции, которая была заведена у мистера Холла, брать двух «учеников»,[9] как их по-благородному называли в Холлигфорде, но на самом деле они были подмастерьями, их связывал договор и высокая плата за обучение профессии. Они жили в доме и занимали неудобное, двусмысленное, или, как с некоторой долей правды назвала его мисс Браунинг, «земноводное» положение. Они ели вместе с мистером Гибсоном и Молли, и, как считалось, вели себя ужасно. Мистер Гибсон был не тем человеком, который мог завести разговор, и терпеть не мог говорить. И все же что-то в душе заставляло его морщиться, словно его обязанности не были должным образом исполнены, когда скатерть была убрана, и двое неуклюжих парней поднимались с радостным проворством, кивали ему, что должно было быть принято за поклон, и толкали друг друга, пытаясь быстро покинуть столовую. Можно было услышать, как они неслись по коридору, ведущему в приемную, давясь от еле сдерживаемого смеха. К тому же беспокойство при мысли о том, что он не до конца выполняет свои обязанности, делало его сарказм по поводу их неумения, глупости или плохих манер еще горше, чем прежде.

Помимо прямых профессиональных наставлений он не знал, какие еще знания передать двум молодым людям, которые, казалось, задались целью мучить своего учителя умышленно и неумышленно. Несколько раз мистер Гибсон отказывался взять нового ученика в надежде избавить себя от бремени, но слава о нем, как об искусном враче так быстро распространилась, что вознаграждения, которые он считал непомерно высокими, охотно выплачивались, в надежде, что молодой человек вступит в жизнь, окончив престижную школу мистера Гибсона из Холлингфорда. Но как только Молли немного подросла, и ей исполнилось восемь лет, ее отец понял, что девочке неприлично обедать и завтракать наедине с учениками, в случае, если его не было дома. Чтобы исправить этот недостаток, он нанял уважаемую женщину — дочь владельца магазина в городке — которая оставила очень бедную семью, и приходила каждое утро перед завтраком, чтобы остаться с Молли до тех пор, пока он не приедет домой поздно вечером, а если задержится — пока ребенок не ляжет спать.

— Теперь, мисс Эйр, — сказал он, подводя итог своим наставлениям за день до того, как она приступила к своим обязанностям, — запомните следующее: вам придется готовить чай для молодых людей и следить, чтобы им было уютно за обедом, и … вам тридцать пять, вы сказали?.. постарайтесь заставить их говорить, хотя боюсь никто не в силах это сделать, но заставьте их говорить без заикания и хихиканья. Не слишком учите Молли: она должна уметь шить, читать, писать и считать, но я хочу, чтобы она оставалась ребенком, и если я посчитаю, что ей нужно учиться большему, я сам этим займусь. Все же, я не уверен, что чтение и письмо необходимы. Многие добропорядочные женщины выходят замуж, ставя крестик вместо имени. Это слишком ослабляет природный ум, на мой взгляд, но, тем не менее, мы должны уступить предрассудкам общества, мисс Эйр, поэтому вы можете учить ребенка читать.

Мисс Эйр слушала молча, она была растеряна, но решила последовать указаниям доктора, чья доброта была хорошо известна в ее семье. Она заваривала крепкий чай, много помогала молодым людям в отсутствие мистера Гибсона, так же как и в его присутствии, и она нашла способ развязывать их языки всякий раз, когда их хозяина не было дома, беседуя с ними об обычных вещах в приятной скромной манере. Она учила Молли читать и писать, но честно старалась воздерживаться от обучения любым другим вещам. Только тяжелыми усилиями и уговорами Молли понемногу убедила отца позволить ей учить французский и брать уроки рисования. Он всегда боялся, что она станет слишком образованной, хотя ему не нужно было тревожиться, художники, что наезжали в такие маленькие провинциальные городки, как Холлингфорд, сорок лет назад, были не слишком великими знатоками искусства. Раз в неделю она посещала занятия по танцам в зале для приемов в главной гостинице города — «Джордже» и, запуганная отцом, предостерегавшим ее от любых попыток умственного развития, она читала каждую книгу, что попадалась ей в руки, почти с таким же удовольствием, словно это было запрещено. Для своего общественного положения мистер Гибсон имел необыкновенно хорошую библиотеку. Медицинские книги были недоступны Молли, они хранились в приемной, но все остальные книги она либо прочитала, либо пыталась прочесть. Летом местом ее обучения служила та самая вишня, чьей зеленью она пачкала свое платье, чем, как уже было сказано, «изнуряла всю жизнь» Бетти. Несмотря на этого «скрытого червяка в бутоне», Бетти была, по всей видимости, сильной и пышущей здоровьем. Она стала тяжелым испытанием для мисс Эйр, которая в других обстоятельствах была бы счастлива, что нашла подходящую, хорошо оплачиваемую работу как раз тогда, когда она наиболее в ней нуждалась. Но Бетти, хотя и согласилась со своим хозяином, когда он сказал ей, что ему необходимо нанять гувернантку для маленькой дочери, неистово противилась любому разделению власти и влияния на девочку, которая стала ее подопечной, ее наказанием, ее радостью с тех пор, как умерла миссис Гибсон. Она заняла позицию цензора над всем тем, что говорила и делала мисс Эйр с самого начала, и ни на мгновение не снизошла до того, чтобы скрыть свое неодобрение. В глубине сердца она не могла не уважать терпение и старание добропорядочной леди — поскольку мисс Эйр была «леди» в полном смысле этого слова, хотя в Холлингфорде она занимала положение дочери владельца магазина. И все же Бетти брюзжала с раздражающим упрямством комара и всегда была готова придраться, если не укусить. Единственная защита мисс Эйр пришла с той стороны, откуда она меньше всего ее ожидала — от ее ученицы, от чьего имени, как маленького угнетенного создания, Бетти всегда строила свои нападки. Но с самого начала Молли поняла их несправедливость и вскоре начала уважать мисс Эйр за ее безропотную выносливость. Мистер Гибсон был верным другом ее семьи, поэтому мисс Эйр скорее сдержала бы свои жалобы, чем побеспокоила его. И она была вознаграждена. Бетти предложила бы Молли разнообразные искушения, лишь бы та игнорировала просьбы мисс Эйр. Молли упорно не поддавалась и корпела над своим заданием по шитью и трудными примерами. Бетти отпускала неприятные шутки на счет мисс Эйр. Молли смотрела на нее с крайней серьезностью, словно требовала объяснить непонятную фразу. И ничто так не сдерживает шутника, как просьба передать его остроту ясным, прозаичным языком и объяснить, в чем «соль». Порой Бетти совершенно выходила из себя и дерзко разговаривала с мисс Эйр. Но когда такое случалось в присутствии Молли, девочка с таким неистовством защищала свою молчаливую, дрожащую гувернантку, что даже сама Бетти покорялась ей, хотя она предпочитала воспринимать детский гнев, как хорошую шутку и пыталась убедить мисс Эйр присоединиться к развлечению.

— Господи помилуй, дитя! Можно подумать, я — голодная кошка, а она — воробьиха с дрожащими крылышками и горящими глазками и готова заклевать меня просто потому, что мне случилось оказаться возле ее гнезда. Нет, дитя, если тебе нравится задыхаться в отвратительной, тесной комнате, учиться, когда нет ничего хорошего в этой учебе, вместо того, чтобы кататься в телеге Джоба Донкина, это твое дело, не мое. Она — маленькая лисичка, правда? — Бетти улыбнулась мисс Эйр, заканчивая свою речь. Но бедная гувернантка не увидела ничего смешного в этой шутке, а сравнение Молли с воробьихой не достигло цели. Она была чуткой и добросовестной и по домашнему опыту знала недостатки неуправляемого характера. Поэтому она стала упрекать Молли за то, что та дала выход своим чувствам, и девочка подумала, что тяжело, когда тебя обвиняют за то, что ты справедливо возмутилась против Бетти. Но все же, это были лишь небольшие обиды очень счастливого детства.

Глава IV. Соседи мистера Гибсона

Молли выросла среди этих спокойных людей, и вела безмятежную, однообразную жизнь. До того, как ей исполнилось семнадцать, с ней не произошло никаких значительных событий, кроме того, о котором уже упоминалось — ее оставили в Тауэрс. Позже, она стала одной из попечительниц школы, но никогда больше не ездила на ежегодный праздник в роскошный дом. Для того чтобы избегать подобных визитов, было легко найти предлог. У Молли остались не слишком приятные воспоминания о том дне, хотя она часто думала о том, как бы ей хотелось снова посмотреть на парк.

Леди Агнес была замужем, и в доме оставалась только леди Харриет. Лорд Холлингфорд, старший сын, потерял жену и проводил много времени в Тауэрс с тех пор, как овдовел. Это был высокий, неуклюжий мужчина, считалось, что он такой же гордый, как и его мать, графиня, но на самом деле он просто не знал, что говорить людям, чьи повседневные привычки и интересы так отличались от его собственных, и при встрече с ними обычно робко и вяло произносил банальности. Он, вероятно, был бы очень признателен за пособие по светской беседе и старательно заучил бы все фразы. Он часто завидовал беглости речи своего словоохотливого отца, который получал удовольствие от разговоров и совершенно не осознавал бессвязности своих речей. Но из-за свойственной ему сдержанности и робости, лорд Холлингфорд не пользовался признанием, хотя его сердце было добрым, простодушие — безмерным, а его научные знания — достаточно обширными, чтобы составить ему репутацию среди ученых мужей в Европейской республике.[10] Холлингфорд гордился его ученостью. Жители городка знали, что знатный, важный и неуклюжий наследник весьма уважаем за свою мудрость, что он сделал одно — два открытия, хотя не знали, в какой области. Незнакомцам, приехавшим в городок, с уверенностью указывали на него — «вот лорд Холлингфорд — знаменитый лорд Холлингфорд, знаете ли. Должно быть, вы слышали о нем, он такой ученый». Если приезжим было известно его имя, они также знали, что им можно гордиться, а если нет, то десять против одного, они бы сделали вид, что знают о нем, и таким образом утаили бы не только свое собственное невежество, но и то, что их собеседники создают ученому репутацию.

Сыновья лорда Холлингфорда учились в частной школе, так что их общество не могло сделать дом, в котором он провел свою семейную жизнь, настоящим домом для него, и поэтому он проводил много времени в Тауэрс, где им гордилась мать, и любил отец, и где так мало его боялись. Лорд и леди Камнор всегда радушно принимали его друзей, причем у первого вошло в привычку радушно приветствовать всех и везде, а леди Камнор доказала свою искреннюю любовь к знаменитому сыну тем, что позволила ему пригласить в Тауэрс «людей всех мастей», как она их называла. «Люди всех мастей» означали тех, кто прославился ученостью и образованностью, независимо от своего социального положения и, нужно признать, независимо от учтивости своих манер.

Миледи всегда была дружелюбно снисходительна к мистеру Холлу, предшественнику мистера Гибсона, она признала его семейным врачом, когда впервые приехала в Тауэрс после замужества, и никогда не думала препятствовать его привычке принимать пищу, если ему нужно было подкрепиться, в комнате экономки, но не с экономкой, bien entendu.[11] Спокойный, умный, тучный и краснолицый доктор предпочел бы принимать пищу именно там, даже если бы ему предложили — чего никогда не случалось — «перекусить», как он это называл, с милордом и миледи в роскошной столовой. Если какое-нибудь медицинское «светило» вроде сэра Эстли доставляли из Лондона, то после этого он был обязан вежливо и официально пригласить мистера Холла отобедать. По таким случаям мистер Холл погружал свой подбородок в пышные складки белого муслина, надевал черные бриджи с пучком лент по бокам, шелковые чулки и туфли с пряжками — в других обстоятельствах ему было совершенно неудобно в таком одеянии — и с важным видом отъезжал в дилижансе от «Георга», в глубине души утешая себя за вынужденные неудобства мыслью, как замечательно будет, если завтра сквайры, которых он обыкновенно навещал, услышат: «Вчера за обедом граф сказал» или «графиня заметила», или «я удивился, узнав об этом, когда вчера обедал в Тауэрс». Но, так или иначе все изменилось с тех пор, как мистер Гибсон стал в Холлингфорде «доктором» в полном смысле слова. Барышни Браунинг полагали, что это произошло из-за того, что у него такая изящная фигура и «такие изысканные манеры», а миссис Гудинаф — «из-за его аристократических родственников» — «сын шотландского герцога, мои дорогие, и не имеет значения, что он незаконнорожденный» — но этот факт очевиден. Хотя мистер Гибсон часто просил миссис Браун дать ему что-нибудь перекусить в комнате экономки — у него не было времени на суету и церемонии за ланчем у миледи — его всегда радушно принимали в кругу знатных гостей дома. Он мог пообедать с герцогом в любой другой день, назначавшийся, когда герцог прибывал в Тауэрс. У него был не здешний, шотландский акцент. У него не было ни одной лишней унции веса, а худоба — явный признак родовитости. У него был желтоватый цвет лица и черные волосы, а в те дни, спустя десять лет после окончания большой континентальной войны,[12] желтоватый цвет лица и черные волосы являлись сами по себе отличительными признаками. Он был умен и слегка саркастичен, хотя и скуп на слова, как со вздохом заметил милорд, но миледи одобряла это. Поэтому мистера Гибсона считали достойным во всех отношениях.

Его шотландская кровь — а то, что у него были шотландские корни, не вызывало сомнения — придавала ему той язвительной гордости, которая заставляла всякого полагать, что к нему нужно относиться с уважением. Приглашения на роскошные обеды в Тауэрс, доставляли мистеру Гибсону мало удовольствия в течение многих лет, но эта формальность давала возможность получить признание в своей профессии.

Но с тех пор, как лорд Холлингфорд вернулся и поселился в Тауэрс, все изменилось. Мистер Гибсон узнал многое из того, что очень его интересовало. Время от времени он встречался со светилами научного мира: чудаковатые, простодушные люди были всерьез увлечены своими научными вопросами и мало говорили на другие темы. Мистер Гибсон оказался способен оценить таких людей, а также понять то, что они дорожили его оценкой, поскольку она была искренней и разумной. Более того, со временем он начал посылать свои статьи для публикации в научные медицинские журналы, и так в его жизни появился новый интерес. Он мало общался с лордом Холлингфордом, один был слишком робок и молчалив, другой — слишком занят, чтобы настойчиво искать повод для встречи. Но они оба были очень рады этому общению. И каждый из них мог положиться на уважение и симпатию другого с уверенностью, неизвестной тем, кто называет себя друзьями, и это доставляло радость им обоим, мистеру Гибсону, конечно, больше, поскольку в его окружении было меньше ученых и образованных людей. И действительно, среди людей, с которыми он общался, не было ни одного человека равного ему, и это угнетало доктора, хотя он никогда не осознавал причину своего уныния. Среди знакомых мистера Гибсона был мистер Эштон, викарий, преемник мистера Браунинга, очень добропорядочный и добросердечный человек, но без свежих идей в голове. Обычная учтивость и вялый ум побуждали его соглашаться с каждым мнением, которое не содержало откровенной ереси и было достаточно банальным. Несколько раз мистер Гибсон забавлялся, подбивая викария признать аргументы верными и «совершенно убедительными», а утверждения — «странными, но безошибочными», пока бедный священник не увяз в болоте еретической путаницы. Но горе и страдания мистера Эштона, когда тот вдруг обнаружил, в какое богословское затруднение он попал, его искреннее самобичевание были такими сильными, что мистер Гибсон утратил все свое веселье и поспешил вернуться к догматам англиканского вероисповедания со всей доброжелательностью, поскольку это было единственное средство успокоить совесть викария. В любых других вопросах, кроме традиционных вопросов вероисповедания, мистер Гибсон легко его превосходил, но незнание викарием большинства из них избавляло его от необходимости вежливо уступать собеседнику, доходя до выводов, которые могли бы потрясти смиренного слугу божьего.

Викарий был состоятелен, не женат и вел жизнь праздного и утонченного холостяка, и хотя он сам не слишком активно навещал своих более бедных прихожан, он всегда желал облегчить их нужды самым щедрым, и, учитывая его привычки, порой самоотверженным способом всякий раз, когда мистер Гибсон или кто-нибудь еще сообщали ему о них. «Пользуйтесь моим кошельком так же свободно, как своим собственным, Гибсон», — он обыкновенно говорил. — «Я не гожусь для того, чтобы бродить по округе и разговаривать с бедняками… смею сказать, я не достаточно делаю для них… но мне хочется передать с вами все, что нужно беднякам».

— Благодарю вас. Я прихожу к вам довольно часто и делаю это со спокойной совестью. Но если вы позволите мне дать совет, вам не стоит пытаться завязывать разговор, когда вы заходите в коттеджи, просто говорите.

— Я не вижу разницы, — недовольно ответил викарий, — но смею заметить, разница есть, и у меня нет сомнений, то, что вы говорите, совершенно правильно. Мне не нужно заводить разговор, а просто говорить, и так как и то, и другое одинаково сложно для меня, вы должны позволить мне купить привилегию молчания за эти десять фунтов.

— Благодарю вас. Мне этого не достаточно, и, думаю, вам тоже. Но, возможно, Джонсы и Грины выберут деньги.

После подобных слов мистер Эштон жалобно вглядывался в лицо мистера Гибсона, словно спрашивал, скрыт ли в них сарказм. В общем, они продолжили разговор в самой дружеской манере, но помимо дружеского общения, обычного для большинства мужчин, они находили очень мало удовольствия в компании друг друга. Возможно, единственный человек, к которому мистер Гибсон относился очень сердечно — по крайней мере, пока по соседству не поселился лорд Холлингфорд — был некий сквайр Хэмли. Он и его предки именовались сквайрами давно, с тех пор, как возникла традиция награждения этим титулом. В графстве жили и более крупные землевладельцы, поскольку поместье сквайра Хэмли было не больше восьмисот акров. Но его семья владела землей задолго до того, как люди услышали о графах Камнор, и до того, как Хели-Харрисоны купили Колдстоун парк. Никто в Холлингфорде не помнил того времени, когда бы семья Хэмли не жила в Хэмли. «Со времени Гептархии»[13] — заметил викарий. «Нет», — возразила мисс Браунинг, — «я слышала, что Хэмли из Хэмли жили до римлян». Викарий уже был готов вежливо согласиться, когда миссис Гудинаф выступила с еще более поразительным утверждением. «Я всегда знала», — неторопливо сказала она с авторитетностью старейшей жительницы, — «что Хэмли из Хэмли жили еще до язычества». Мистер Эштон смог только кивнуть и сказать: «Возможно, очень возможно, сударыня». Но он произнес эти слова в такой вежливой манере, что миссис Гудинаф гордо посмотрела на окружающих, как бы желая сказать: «Церковь подтверждает мои слова. Кто осмелится с ней спорить?» Во всяком случае, Хэмли происходили из очень старинного рода. Многие века они не увеличивали свое поместье, они сохраняли свои владения, и даже если им пришлось трудно, они не продали ни руда[14] земли за последние сто лет. Но Хэмли были не из породы предприимчивых людей. Они никогда не торговали и не спекулировали, и не пробовали никаких аграрных улучшений. У них не было ни капитала в банке, ни ― что больше подходило их характеру, ― запаса золота в чулке. Их образ жизни был прост и больше похож на образ жизни крестьян, чем помещиков. Более того, сквайр Хэмли, продолжая старомодные обычаи и традиции своих предков, помещиков восемнадцатого столетия, жил скорее как йомен,[15] чем как помещик нынешней эпохи. В этом скромном консерватизме было достоинство, которое помогло ему снискать безмерное уважение и богатых, и бедных, он был желанным гостем в любом доме графства. Но он был совершенно безразличен к обаянию общества и, возможно, благодаря этому сквайр Роджер Хэмли, который в настоящее время проживал и правил в Хэмли, не получил достойного образования, как должно. Его отец, сквайр Стивен, провалился на экзаменах в Оксфорде и упрямо отказывался вновь экзаменоваться. «Нет, больше ни за что!» — он поклялся великой клятвой, как делали в те времена, что никто из его будущих детей не переступит порога университета. У него родился только один ребенок, нынешний сквайр, и его воспитали согласно велению отца. Юного наследника отправили в заурядную провинциальную школу, где он повидал многое из того, что ненавидел, а затем избавился от этого, став наследником поместья. Такое воспитание не причинило ему ожидаемого вреда. Он был не вполне образован и во многом несведущ, но знал о своем недостатке и сожалел о нем. Сквайр неловко чувствовал себя в обществе, и поэтому, насколько возможно, избегал его. Он был упрям, вспыльчив и деспотичен со своими близкими. С другой стороны, сквайр был великодушным, преданным и верным и обладал истинным благородством. В нем было столько природной прозорливости, что его всегда стоило послушать, хотя он был склонен допускать совершенно неверные предположения, которые считал бесспорными, словно они были математически доказаны, но никто не мог выказать больше природного остроумия и здравого смысла, чтобы доказать свои суждения.

Он женился на болезненной и красивой леди из Лондона. Это был один из тех странных браков, причины которого никто не мог понять. И все же они были счастливы, хотя, возможно, миссис Хэмли не пребывала бы постоянно в болезненном состоянии, если бы муж немного больше потакал ее разнообразным пристрастиям или позволял ей общаться с друзьями. После женитьбы он имел обыкновение говорить, что у него есть все, что стоило бы иметь из этого скопища домов, которое зовется Лондоном. Этот комплимент он повторял жене до самой ее смерти. Поначалу эти слова очаровывали ее и доставляли удовольствие до последнего времени, но, тем не менее, иногда ей хотелось, чтобы он понял, что в этом огромном городе есть что услышать и на что посмотреть. Но сквайр больше никогда не бывал в Лондоне, и хотя не запрещал жене туда ездить, проявлял так мало внимания к ее рассказам о том, что она видела и делала, что миссис Хэмли перестала испытывать интерес к таким поездкам. Но он был добр к ней, охотно давал свое согласие и щедро снабжал ее деньгами. «Ну полно, женушка, возьми эти деньги! Оденься так же красиво, как они, и купи то, что тебе нравится, ради доброго имени Хэмли из Хэмли. Сходи в парк или на представление и покрасуйся своим лучшим нарядом. Я буду рад снова тебя увидеть, но пока ты там, поживи в свое удовольствие». Затем, когда она возвращалась, он говорил: «Ну, ну, полагаю, вы довольны, значит, все как надо. Но все эти разговоры утомляют меня, и я не могу думать, как вы все это вынесли. Выйдите и посмотрите, как прелестны цветы в южном саду. Я заставил посадить те цветы, что вам нравятся. И я съездил в Холлингфордский питомник, чтобы купить отростки растений, которыми вы восхищались в прошлом году. Дуновение свежего ветра очистит мой мозг после всех этих разговоров о лондонской суете, от которых, похоже, у меня началось головокружение».

Миссис Хэмли очень любила читать и имела хороший литературный вкус. Она была мягкой и сентиментальной, нежной и доброй. Она прекратила свои визиты в Лондон и отказалась от дружеского общения в компании подруг, равных ей по образованности и положению. Из-за недостатка образования в юности ее мужу не нравилось общаться с теми, которым он уступал в познаниях и был слишком горд, чтобы общаться с теми, кто стоял ниже его по уму. Свою жену он любил сильнее за те жертвы, которые она приносила ради него, но, лишившись всех своих привязанностей, она стала недомогать. Ничего определенного, только она всегда чувствовала себя нехорошо. Возможно, для нее было бы лучше, если бы у нее была дочь. Но у нее было двое сыновей, и их отец, озабоченный тем, чтобы дать детям те преимущества, которых он был лишен, очень рано отослал их в частную начальную школу. Они должны были продолжить учебу в Рагби[16] и Кэмбридже, мысль об Оксфорде была неприятна всем наследникам Хэмли. Осборн — старший сын, был назван в честь девичьей фамилии матери, обладал вкусом и имел некоторые таланты. В его внешности отразились изящество и утонченность матери. Он был добрым, ласковым мальчиком, почти как девочка. Он хорошо учился в школе, выиграл много призов, и являлся гордостью и радостью отца и матери, а за неимением других и надежным другом последней. Роджер был на два года младше Осборна, неуклюж и крепко сложен, как отец, на его широком лице застыло серьезное выражение. «Он хороший, но скучный», — отзывались о нем наставники. Он не выигрывал призов, но привозил домой похвальный отчет о своем поведении. Когда он ласкался к матери, она обычно со смехом упоминала басню про комнатную собачку и ослика,[17] и с тех пор он перестал проявлять свои чувства. Семья долго решала, последует ли он за своим братом в колледж после окончания Рагби. Миссис Хэмли считала, что это будет просто трата денег, поскольку, похоже, он не видит себя на интеллектуальном поприще. Какое-нибудь практичное ремесло, вроде профессии гражданского инженера, больше бы ему подошло в жизни. Она полагала, что для него будет слишком унизительно поступить в тот же колледж и университет, что и брат, который, несомненно, уже проявил себя, и неоднократно проваливаться на экзамене, чтобы, наконец, покинуть университет самым последним студентом. Но его отец упорно продолжал настаивать на том, чтобы дать обоим сыновьям одинаковое образование, у них обоих должны быть преимущества, которых он был лишен. Если Роджер не преуспеет в Кэмбридже, то виноват в этом будет только он сам. Если бы отец не отослал его туда, рано или поздно он бы пожалел об этом упущении, как когда-то давно пожалел об этом сквайр Роджер. Поэтому Роджер последовал за своим братом в Тринити Колледж, и миссис Хэмли снова осталась одна спустя год сомнений в предназначении Роджера, на котором она сама настаивала. Уже много лет она не могла долго гулять в саду, большую часть своей жизни проводя на софе, которую ставили к окну летом и к камину — зимой. Комната, которую она занимала, была большой и милой. Четыре высоких окна выходили на усеянную клумбами лужайку, переходящую в небольшой лесок, в центре которого находился пруд с водяными лилиями. Об этом недосягаемом пруде в глубокой тени леса миссис Хэмли написала много милых четверостиший с тех пор, как легла на софу, то, читая, то, сочиняя стихи. Возле нее стоял маленький столик, на котором лежали новейшие издания поэзии и романов, карандаш и промокательная бумага с вынутыми чистыми листами, и всегда стояла ваза с цветами, которые собирал ее муж. Каждый день зимой и летом на ее столике всегда был свежий букетик цветов. Каждые три часа служанка приносила ей порцию лекарства со стаканом воды и бисквит. Муж навещал ее так часто, как ему позволяли его любовь к свежему воздуху и занятиям на природе. Но когда ее мальчики отсутствовали, главным событием дня для миссис Хэмли становились визиты мистера Гибсона.

Он знал, что, говоря о ней, как о капризной больной, люди невольно причиняют ей вред. И некоторые даже обвиняли его в том, что он потакает ее капризам. Но он только улыбался в ответ на эти обвинения. Он понимал, что его визиты доставляют ей настоящее удовольствие и облегчают усиливающиеся и нестерпимые муки. Доктор знал, что сквайр Хэмли будет только рад, если он станет приходить каждый день. И он понимал, что, внимательно наблюдая за симптомами ее болезни, он может облегчить ее телесные страдания. Помимо всех этих причин он испытывал огромное удовольствие от общества сквайра. Мистеру Гибсону нравилась его неразумность, чудаковатость, его непоколебимый консерватизм в религии, политике и нравах. Миссис Хэмли иногда пыталась извиниться или смягчить те суждения, которые, как она полагала, были обидны доктору, или противоречия, которые она считала слишком резкими. Но в такие моменты ее муж ласково клал свою большую руку на плечо мистера Гибсона и успокаивал жену, говоря: «Оставь нас в покое, женушка. Мы понимаем друг друга, не правда ли доктор? Господи помилуй, он не остается у меня в долгу. Только, видишь ли, он льстит и говорит резкости, притворяясь вежливым и сдержанным, но я знаю, когда он дает мне пилюлю».

Миссис Хэмли часто выражала желание, чтобы Молли приехала и навестила ее. Мистер Гибсон всегда отказывал ей в этой просьбе, хотя едва ли мог бы объяснить причины этих отказов. Ему не хотелось лишаться общества своего ребенка, но на самом деле, все обстояло иначе. Он считал, что уроки и привычный режим ее занятий будут нарушены. Жаркая и душная атмосфера комнаты миссис Хэмли не пойдет на пользу девочке. Будь Осборн и Роджер Хэмли дома, ему бы не хотелось, чтобы Молли оставалась исключительно в их обществе. А не будь их дома, его девочке было бы довольно скучно и тягостно проводить весь день с нервной больной.

Но, наконец настал день, когда мистер Гибсон предложил, чтобы Молли приехала в поместье с визитом. Миссис Хэмли приняла предложение с «распростертыми объятиями ее души», как она выразилась, и длительность визита не обсуждали. Причина такой перемены в желаниях мистера Гибсона была следующей: уже говорилось, что вопреки своим убеждениям он взял учеников, мистера Уинна и мистера Кокса, «молодых джентльменов», как их называли домочадцы, «молодых джентльменов мистера Гибсона», как их именовали в городке. Мистер Уинн был старше, опытнее, временами замещал своего учителя и набирался опыта, посещая бедных и больных с «хроническими случаями». Мистер Гибсон обычно обсуждал свою практику с мистером Уинном, старался выпытать его мнение в тщетной надежде, что со временем мистер Уинн мог бы предложить свежую мысль. Молодой человек был осторожен и медлителен. Он никогда не причинил бы вреда своей поспешностью, но в то же самое время всегда немного отставал бы от жизни. Но все же мистер Гибсон помнил, что он имел дело с еще худшим «молодым джентльменом». И был доволен, если не благодарен за то, что у него есть такой старший ученик, как мистер Уинн. Мистер Кокс был юношей лет девятнадцати с ярко рыжими волосами и довольно красным лицом, которых он очень стыдился. Он был сыном индийского офицера, старого знакомого мистера Гибсона. Майор Кокс в настоящее время находился на какой-то базе с непроизносимым названием в Пенджабе. Но год назад он побывал в Англии и беспрестанно выражал свою великую радость, что определил сына в ученики к своему старому другу, а на самом деле почти поручил мистеру Гибсону опекунство и наставление мальчика, надавав много указаний, которые считал необходимыми в данном случае. На что мистер Гибсон с оттенком беспокойства заверил майора, что в любом случае всегда заботится о каждом ученике. Но когда бедный майор осмелился попросить, чтобы его мальчик считался членом семьи и мог бы проводить вечера в гостиной, а не в приемной, мистер Гибсон прямо отказал ему.

— Он должен жить, как другие. Я не могу допустить, чтобы пестик и ступку приносили в гостиную, которая бы пропахла алоэ.

— Мой мальчик должен сам готовить лекарство? — уныло спросил майор.

— Несомненно. Самый младший ученик всегда готовит лекарство. Это нетрудно. Он будет утешать себя мыслью, что не ему придется его глотать. Он будет бесплатно есть пастилки, варенье из шиповника, а по воскресеньям он будет пробовать финики в награду за свои недельные труды в приготовлении лекарства.

Майор Кокс не был уверен, не смеется ли над ним исподтишка мистер Гибсон. Но обо всем было уже давно договорено и истинные преимущества были так велики, что он подумал, что лучше не обращать внимания и даже покориться унижению и изготовлять лекарства. Зато его успокоило поведение мистера Гибсона, когда, наконец, наступил момент расставания. Доктор мало говорил, но в его манерах было неподдельное сочувствие, что отозвалось в сердце отца словами «вы доверили мне своего мальчика, я полностью принимаю ответственность за него».

Мистер Гибсон знал свое дело и человеческую натуру слишком хорошо, чтобы сделать юного Кокса любимчиком. Но время от времени он не мог не показать парню, что относится к нему с особым интересом как к сыну своего друга. Кроме того, такое отношение требовалось самому молодому человеку, что доставляло удовольствие мистеру Гибсону. Мистер Кокс был безрассудным и импульсивным, был склонен говорить, порой попадая в точку с непроизвольным умением, а в другой раз — делая грубые и поразительные промахи. Мистер Гибсон обычно говорил ему, что его девизом всегда будет «убить или вылечить», и на это однажды мистер Кокс ответил, что, по его мнению это самый лучший девиз, что есть у доктора. Поскольку если он не сможет вылечить пациента, то для последнего это будет самый лучший способ уйти из этой нищенской жизни тихо и сразу. Мистер Уинн посмотрел на него с удивлением и заметил, что такое избавление от нищеты люди могут счесть убийством. Мистер Гибсон сухо ответил, что со своей стороны он бы не считал это обвинением в убийстве, но он бы не стал избавляться от выгодных пациентов так скоро. Он считает, что так как они желают и могут платить две с половиной кроны за визит доктора, его долг оставить их в живых. Конечно, когда они становятся бедняками, дело другое. Мистер Уинн размышлял над его словами, мистер Кокс только смеялся. Наконец, мистер Уинн сказал:

— Но вы, сэр, каждое утро уходите до завтрака, чтобы навестить старую Нэнси Грант, вы заказали ей лекарство, сэр, самое дорогое в списке Корбина.

— Разве вы не выяснили, как людям трудно жить согласно их правилам? Вам еще многому надо учиться, мистер Уинн! — сказал Гибсон и вышел из кабинета.

— Я никогда не мог понять учителя, — сказал мистер Уинн с отчаянием в голосе. — Над чем вы смеетесь, Кокси?

— О, я думаю о том, как вы счастливы, имея родителей, которые внушили вашей юной душе моральные принципы. Вы бы пошли и отравили всех бедняков, если бы ваша матушка не сказала вам, что убийство это преступление. Вы бы думали, что поступаете так, как вам велено, и цитировали бы слова старого Гибсона, когда пришли попытаться. «Пожалуйста, мой божественный судья, они не в состоянии оплатить мои визиты, поэтому я последовал правилам профессии, которым учил меня мистер Гибсон, великий хирург Холлингфорда, и отравил бедняков».

— Я не выношу эту его насмешливую манеру.

— А мне она нравится. Если бы не шутки учителя, финики и кое-что еще, я сбежал бы в Индию. Я ненавижу душные комнаты, больных, запах лекарств и отвратительный запах пилюль на своих руках. Фу!

Глава V. Юношеское увлечение

Однажды по какой-то причине мистер Гибсон неожиданно вернулся домой. Войдя через садовую дверь — сад примыкал к конюшне, где доктор оставлял лошадь — он как раз проходил по коридору, когда дверь кухни отворилась, и девушка, самая младшая из домашней прислуги, быстро вышла в коридор с запиской в руке, собираясь отнести ее наверх. Но, заметив хозяина, она вздрогнула и повернула назад, чтобы скрыться на кухне. Если бы она не вернулась, что подтвердило ее вину, мистер Гибсон, от природы не подозрительный, никогда бы не обратил на нее внимания. Но поскольку так случилось, он быстро шагнул вперед, открыл дверь кухни и выкрикнул «Бетия» так резко, что она без промедления вышла к нему.

— Дай мне ту записку, — сказал он.

Служанка немного замешкалась.

— Это для мисс Молли, — запинаясь, произнесла она.

— Дай ее мне! — повторил он уже тише. Девушка была готова заплакать, но по-прежнему крепко держала записку за спиной.

— Он сказал, что я должна передать ей записку в собственные руки, и я честно обещала, что передам.

— Кухарка, сходи и найди мисс Молли. Скажи ей немедленно прийти сюда.

Он не сводил глаз с Бетии. Сбежать было бесполезно, она могла бы бросить записку в огонь, но ей не хватило присутствия духа. Девушка стояла неподвижно, стараясь не встречаться глазами с неподвижным взглядом хозяина.

— Молли, моя дорогая!

— Папа, я не знала, что ты дома, — простодушно ответила удивленная Молли.

— Бетия, сдержи свое слово. Вот мисс Молли. Отдай ей записку.

— Поверьте, мисс, я ничего не могла поделать!

Молли взяла записку, но прежде чем она успела открыть ее, отец сказал:

— Это все, моя дорогая. Тебе не нужно читать. Отдай записку мне. Передай тем, кто послал тебя, Бетия, что все письма для мисс Молли должны проходить через мои руки. Теперь ступай назад, гусенок.

— Папа, я заставлю тебя сказать, кто мне пишет.

— Мы подумаем об этом позднее.

Молли ушла неохотно, с неудовлетворенным любопытством, наверх к мисс Эйр, которая по-прежнему днем была ее компаньонкой, если не гувернанткой. Мистер Гибсон вернулся в пустую столовую, закрыл дверь, сломал печать на записке и начал читать. Это было пылкое любовное послание от мистера Кокса. Он открыто признавался, что больше не в состоянии видеть Молли день за днем и молчать о своем чувстве к ней — «непреходящем чувстве», как он его назвал — читая эти строки, мистер Гибсон немного посмеялся. Не посмотрит ли она на него добродушно? Не подумает ли о том, чьи мысли заняты только ею? и тому подобное с надлежащими пылкими комплиментами ее красоте. Она — прекрасна, не бледна, ее глаза — путеводные звезды, а ямочки на щеках — след от пальчиков Купидона и так далее.

Мистер Гибсон закончил читать письмо и стал размышлять над ним. «Кто бы мог подумать, что парень так поэтичен, без сомнения в библиотеке кабинета есть Шекспир — я уберу его и вместо этого поставлю „Словарь Джонсона“. Утешает одно — я убежден в ее абсолютной невиновности… неведении, я бы сказал… поскольку легко понять, что это его первое „признание в любви“, как он его называет. Однако, когда поклонники появляются так рано — это может причинить много беспокойства. Ей же только семнадцать… нет, семнадцать будет только в июле, не раньше чем через шесть недель. Шестнадцать и девять месяцев! Ведь она же совсем ребенок. Конечно, бедной Джини было немногим больше, а как я любил ее!» (Миссис Гибсон звали Мэри, доктор, должно быть, вспомнил кого-то еще.) Его мысли вернулись к прежним дням, хотя в руке он по-прежнему держал раскрытое письмо. Спустя некоторое время взгляд доктора наткнулся на листок бумаги, а мысли вновь обратились к настоящему. «Я не буду с ним суров. Я намекну ему. Он достаточно сметлив, чтобы понять намек. Бедный паренек! Если я отошлю его, что было бы очень разумно, ему некуда будет ехать».

Еще немного поразмышляв, мистер Гибсон пошел, сел за письменный стол и написал следующий рецепт:

«Господин Кокс!»

(«Слово „господин“ заденет его за живое», — сказал себе мистер Гибсон, написав обращение.)

«Возьмите скромности унцию,

Унцию почтительности к домочадцам,

Три грана уважения.

Перемешайте. Принимайте трижды в день, запивая водой.

Р. Гибсон, врач».

Мистер Гибсон печально улыбнулся, перечитав написанное. «Бедная Джини», — произнес он вслух. Потом выбрал конверт, вложил пылкое любовное письмо и вышеупомянутый рецепт. Он запечатал конверт вырезанной на перстне печаткой со староанглийскими буквами «Р.Г.», а затем задумался над адресом.

«Внешне он совсем не похож на господина Кокса. Не нужно излишне стыдить его». Поэтому конверт был адресован…

«Эдварду Коксу, эсквайру».

Затем мистер Гибсон занялся своими медицинскими делами, что привели его домой так внезапно и своевременно, а позднее прошел через сад в конюшню, и, сев на лошадь, сказал конюху:

— О, кстати, вот письмо для мистера Кокса. Не передавайте его через служанок, сами пройдите к приемной и тотчас отдайте его.

Легкая улыбка сошла с его губ, как только он выехал за ворота и оказался в одиночестве на дороге. Он замедлил шаг лошади и начал думать. Очень трудно, размышлял он, растить девочку, лишенную матери, которая становится женщиной в том же доме, где живут два молодых человека, даже если она встречается с ними только за столом, и все их общение сводится к фразам: «Можно я предложу вам картофель?» или, как упорно продолжал говорить мистер Уинн, «Могу я помочь вам с картофелем?», этот оборот речи с каждым днем все больше и больше раздражал слух мистера Гибсона. Однако, мистеру Коксу, зачинщику всей этой истории, придется оставаться учеником мистера Гибсона еще более трех лет. Он будет самым последним из их числа. Все же должны пройти еще три года, и если это глупое чувство юношеской влюбленности не пройдет, что тогда делать? Рано или поздно Молли узнает об этом. Обстоятельства этой истории были слишком неприятными, чтобы о них думать, поэтому мистер Гибсон решил выкинуть эти мысли из головы с помощью хорошей скачки. Он пустил лошадь галопом и убедился, что сильная встряска на дорогах — они были вымощены круглыми булыжниками, которые разбросала разрушительная сила столетий — самое лучшее лекарство для поднятия настроения, если не для тела. Этим днем он совершил долгую прогулку и приехал домой, полагая, что худшее закончилось, и что мистер Кокс уже понял намек, выраженный в рецепте. Все, что нужно было сделать, это найти надежное место для несчастной Бетии, которая проявила отчаянную склонность к интригам. Но мистер Гибсон просчитался. У молодых людей входило в привычку присоединяться к семье за чаем в столовой, проглатывать две чашки, чавкая хлебом или тостами, а затем исчезать. Этим вечером мистер Гибсон наблюдал за их поведением украдкой, из-под длинных ресниц, пока пытался против обыкновения вести себя свободно и поддерживать оживленный разговор на общие темы. Он заметил, что мистер Уинн вот-вот готов разразиться смехом, и что рыжеволосый и краснолицый мистер Кокс краснее и агрессивнее, чем обычно, а весь его внешний вид и поведение выдают негодование и злость.

«Он ведь будет объясняться?» — подумал про себя мистер Гибсон, и препоясал чресла для битвы. Он не последовал за Молли и мисс Эйр в гостиную, как обычно. Он остался в столовой, делая вид, что читает газету, пока Бетия с распухшим от слез лицом и с оскорбленным видом убирала со стола чайные приборы. Комната опустела, и не прошло и пяти минут, как раздался ожидаемый стук в дверь. «Можно поговорить с вами, сэр?» — произнес за дверью мистер Кокс.

— Конечно. Входите, мистер Кокс. Мне бы хотелось поговорить с вами о том списке Корбина. Прошу, садитесь.

— Не о том, сэр, мне хотелось…я бы хотел… Нет, спасибо… я лучше постою, — он стоял с видом оскорбленного достоинства. — О том письме, сэр… том письме с обидным предписанием, сэр.

— Обидным предписанием! Меня удивляет, что такое слово применили к моему рецепту… хотя, конечно, пациенты иногда обижаются, когда им раскрывают природу их болезни. И, смею сказать, они могут обидеться и на лекарство, которое требуется в их случае.

— Я не просил вас назначать мне лекарство.

— О, нет! Но именно вы, господин Кокс, послали записку через Бетию. Позвольте мне сказать вам, эта записка стоила ей места и была, к тому же, очень глупой.

— Вы поступили не по-джентльменски, сэр, перехватив ее, вскрыв и прочитав строки, адресованные не вам, сэр.

— Нет! — ответил мистер Гибсон, сверкнув глазами и искривив губы, но возмущенный мистер Кокс этого не заметил. — Когда-то меня считали довольно красивым, и, смею сказать, я был таким же самодовольным хлыщом, как любой в двадцать лет. Но не думаю, что даже тогда я должен был считать, что все милые комплименты адресованы мне.

— Это был поступок не джентльмена, сэр, — повторил мистер Кокс, запинаясь, он собирался еще что-то сказать, когда его перебил мистер Гибсон.

— И позвольте мне сказать вам, молодой человек, — повторил мистер Гибсон с неожиданной твердостью в голосе, — тому, что вы сделали, есть единственное извинение — ваша молодость и совершенное незнание того, что называется законами семейного уважения. Я принял вас в своем доме, как члена семьи, а вы убедили мою служанку… подкупили ее, я не сомневаюсь…

— На самом деле, сэр, я не дал ей ни пенни.

— Тогда вам следовало это сделать. Вам следует всегда платить тем, кто выполняет вашу грязную работу.

— Только что, сэр, вы назвали это подкупом, — пробормотал мистер Кокс.

Мистер Гибсон не обратил внимания на эти слова и продолжил:

— Убедили мою служанку рискнуть своим местом, не предложив ей самое малое возмещение, упросив ее тайно передать записку моей дочери…совсем ребенку.

— Сэр, мисс Гибсон почти семнадцать! Я слышал, как вы это сказали на днях, — ответил мистер Кокс, которому было двадцать. И снова мистер Гибсон пропустил замечание мимо ушей.

— Вам не хотелось, чтобы записку видел ее отец, безропотно полагавшийся на вашу честность, принявший вас, как члена семьи. Сын вашего отца — я хорошо знаю майора Кокса — должен был прийти ко мне и открыто признаться: «Мистер Гибсон, я люблю… или думаю, что люблю… вашу дочь. Думаю, что неправильно скрывать это от вас, хотя я не в состоянии заработать и пенни. И, не имея шанса самому заработать себе на жизнь в течение нескольких лет, я не скажу ни слова о своих чувствах… или выдуманных чувствах… самой молодой леди». Вот, что сын вашего отца должен был сказать, если не лучше было бы умолчать обо всем.

— И если бы я сказал все это, сэр… возможно, мне следовало это сказать, — произнес бедный мистер Кокс, торопясь от волнения, — что бы вы ответили? Вы бы одобрили мои чувства, сэр?

— Я бы сказал, вполне вероятно… я не могу точно передать свои предполагаемые слова… что вы молодой глупец, но не бесчестный молодой глупец, и я бы сказал вам, не позволяйте себе думать о юношеской влюбленности, пока она не перерастет в сильное чувство. И осмелюсь сказать, чтобы возместить огорчение, я бы посоветовал вам, я бы прописал вам вступить в Крикетный клуб Холлингфорда и как можно чаще отпускал бы вас в субботу днем. А раз так, я должен написать поверенному вашего отца в Лондон и попросить его забрать вас из моего дома, выплатив вам возмещение, конечно, чтобы вы снова начать учиться у какого-нибудь доктора.

— Это так огорчит моего отца, — пробормотал бедный мистер Кокс смятенно, если не раскаиваясь.

— Я не вижу другого выхода. Это доставит майору Коксу неприятности — я позабочусь, чтобы он не чрезмерно потратился — но думаю, что более всего его огорчит злоупотребление доверием, я доверял вам, Эдвард, как собственному сыну! — тон голоса мистера Гибсона менялся, когда он говорил серьезно, особенно о собственных чувствах — он, который так редко открывал то, что лежит у него на сердце, и этот переход от шуток и сарказма к трогательной серьезности привлекал большинство людей.

Мистер Кокс опустил голову и размышлял.

— Я люблю мисс Гибсон, — сказал он, наконец. — Кто бы смог удержаться?

— Мистер Уинн, полагаю, — ответил мистер Гибсон.

— Его сердце уже занято, — промолвил мистер Кокс. — Мое было свободно, как ветер, пока я не увидел ее.

— Смогло бы излечить вашу… скажем, страсть… если бы она надевала синие очки за обедом? Замечу, вы подробно остановились на красоте ее глаз.

— Вы смеетесь над моими чувствами, мистер Гибсон. Вы забыли, что когда-то сами были молоды.

«Бедная Джини» предстала перед глазами мистера Гибсона, и он почувствовал укор.

— Постойте, мистер Кокс, давайте посмотрим, не можем ли мы заключить сделку, — сказал он, помолчав минуту или две. — Вы плохо поступили, и я надеюсь, в глубине души убедились в этом, или убедитесь позднее, когда пройдет раздражение от спора, и вы немного подумаете. Но я не потеряю уважение к сыну вашего отца. Если вы дадите мне слово, что пока вы остаетесь членом моей семьи — учеником, подмастерьем, как захотите — вы не попытаетесь снова открыть свои чувства — видите, я стараюсь принять ваше понимание того, что я назвал бы простой иллюзией — словом, письмом, взглядами или поступками, каким бы то ни было способом, моей дочери или поговорить о ваших чувствах с кем-то еще, вы останетесь здесь. Если вы не можете дать мне слово, я должен поступить так, как сказал, и написать поверенному вашего отца.

Мистер Кокс застыл в нерешительности.

— Мистер Уинн знает, что я чувствую к мисс Гибсон, сэр. У нас нет секретов друг от друга.

— Что ж, полагаю, он должен изображать тростник. Вы знаете притчу о брадобрее царя Мидаса, который обнаружил, что у его царственного хозяина уши осла под гиацинтовыми кудрями. Поэтому брадобрей за неимением мистера Уинна отправился к тростнику, что рос на берегу соседнего озера и прошептал ему: «У царя Мидаса уши осла». Но он повторял это так часто, что тростник запомнил слова и продолжал нашептывать их весь день, пока, наконец, секрет перестал быть секретом. Если вы продолжите рассказывать свою историю мистеру Уинну, вы уверены, что он в свою очередь не повторит ее?

— Если я даю слово джентльмена, сэр, я так же ручаюсь и за мистера Уинна.

— Думаю, я должен рискнуть. Но помните, как легко можно запятнать и замарать имя молодой девушки. У Молли нет матери, поэтому она должна жить среди вас такая же невредимая, как сама Уна.[18]

— Мистер Гибсон, если вы пожелаете, я поклянусь на Библии, — воскликнул взволнованный юноша.

— Вздор! Как будто вашего слова, если оно чего-то стоит, недостаточно! Мы пожмем руки, если хотите.

Мистер Кокс с горячностью шагнул вперед и почти вдавил кольцо мистера Гибсона в палец.

Выходя из комнаты, он спросил тревожно: — Можно я дам Бетии крону?

— Нет, не нужно. Предоставьте Бетию мне. Надеюсь, вы ни словом с ней не обмолвитесь, пока она здесь. Я прослежу, чтобы она получила приличное место, когда уйдет.

Затем мистер Гибсон позвонил, чтобы оседлали его лошадь, и отправился совершить последние визиты на сегодня. Он считал, что объезжает вокруг света в течение года. В графстве было не так много докторов, имевших такую обширную практику, как у него. Он ездил к уединенным домикам на границе огромных общинных земель, к фермерским коттеджам, стоявшим в конце узких деревенских тропинок, которые никуда не вели и которые затеняли вязы и буки. Мистер Гибсон посещал все дворянство в радиусе пятнадцати миль вокруг Холлингфорда. Его назначили доктором к еще более знатным семействам, которые уезжали в Лондон в феврале — была в те времена такая мода — и возвращались в свои поместья в начале июля. Доктор вынужден был проводить большую часть времени вне дома и в этот тихий летний вечер ощущал свое отсутствие, как огромное несчастье. Он был поражен, когда понял, что его малышка быстро превратилась в женщину и уже стала тайным объектом чьих-то сильных чувств, что волнуют жизнь женщины. А он — и мать ее, и отец — находится так далеко, что не может защитить свою дочь, как ему хотелось. Поразмышляв, мистер Гибсон решил на следующее утро отправиться к Хэмли, как раз тогда он и предложил своей дочери принять последнее приглашение миссис Хэмли — приглашение, которое в свое время вежливо отклонял.

— Вы можете процитировать мне пословицу «Он тот, кто не хочет, когда может, а когда захочет, уже не сможет». И у меня нет причин жаловаться, — сказал он.

Но миссис Хэмли была слишком очарована перспективой заполучить в качестве гостьи молодую девушку, которую не нужно будет развлекать, которую можно отправить бродить по парку, попросить почитать, когда больная слишком устанет от разговора, и ту, чья молодость и свежесть привнесут очарование, как дуновение ласкового летнего ветерка, в ее уединенную, замкнутую жизнь. Нет ничего приятнее, поэтому вопрос о визите Молли в Хэмли был легко улажен.

— Мне только хочется, чтобы Осборн и Роджер были дома, — сказала миссис Хэмли тихим, мягким голосом. — Она может заскучать, находясь в компании таких стариков, как я и сквайр, с утра до вечера. Когда она сможет приехать? Дорогая… я уже начинаю любить ее.

В душе мистер Гибсон был очень рад, что молодых людей не было дома. Ему не хотелось, чтобы его маленькая Молли металась между Сциллой и Харибдой. Но потом он посмеялся над собой, думая, будто все молодые люди — волки, что гоняются за его единственным сокровищем.

— Она ничего не знает об удовольствии, уготованном для нее, — ответил он. — И, разумеется, я не знаю, какие женские приготовления она сочтет необходимыми, и сколько времени они займут. Вы вспомните, она немного невежественна, и не имела… не обучалась этикету. Боюсь, наша домашняя жизнь довольно сурова для девушки. Но я знаю, что не мог бы отправить ее в более сердечную атмосферу, чем ваша.

Когда сквайр от своей жены узнал о предложении мистера Гибсона, он, так же как и она, обрадовался юной гостье, поскольку был человеком искренним и гостеприимным, когда его гордость не препятствовала удовольствию, и он был рад, что у его жены появится такая приятная компаньонка в часы одиночества. Спустя некоторое время он сказал: — Хорошо, что мальчики в Кэмбридже, если бы они были дома, у нас мог бы случиться любовный роман.

— А если бы и случился? — спросила более романтичная жена.

— Этого не случилось бы, — решительно возразил сквайр. — Осборн получит превосходное образование — такое же хорошее, как у любого другого в графстве, — он получит это поместье, он — Хэмли из Хэмли. В графстве больше нет таких же старинных семей, как наша, что так же прочно обосновались на своей земле. Осборн может жениться там, где пожелает. Если бы у лорда Холлингфорда была дочь, Осборн составил бы ей прекрасную партию, как требует ее положение. Ему не стоит влюбляться в дочь Гибсона — я никогда этого не позволю. Поэтому хорошо, что его нет дома.

— Что ж! Возможно, Осборну следовало бы искать более знатную девушку.

— «Возможно!» Я говорю, он должен, — сквайр ударил кулаком по столу, отчего сердце его жены забилось чаще. — А что касается Роджера, — продолжил он, не осознавая, в какое волнение привел свою жену, — ему придется самому пробивать себе дорогу и зарабатывать себе на хлеб. Боюсь, он не очень блестяще преуспевает в Кэмбридже. Он не должен помышлять о романах ближайшие десять лет.

— Если он не женится на удаче, — ответила миссис Хэмли больше ради того, чтобы скрыть свою дрожь, чем просто ради ответа, поскольку была не от мира сего и слишком романтична.

— Ни один из моих сыновей не возьмет в жены женщину, которая богаче его самого, с моего благословения, — снова произнес сквайр с ударением, но без удара. — Я бы не возражал, если бы Роджер, зарабатывая пятьсот фунтов в год к тридцати годам, не выбрал себе в жены женщину с десятью тысячами фунтов, но я был бы против, если бы мой мальчик только с двумястами фунтами в год — все, что Роджер получит от нас, и это ненадолго — женился бы на женщине с пятьюдесятью тысячами приданого, я отрекусь от него, это было бы просто отвратительно.

— А если бы они любили друг друга, и их счастье целиком зависело бы от женитьбы? — спокойно заметила миссис Хэмли.

— Фу! Прочь любовь! Нет, моя дорогая, мы любили друг друга так сильно, что никогда бы не были счастливы с кем-то еще, но это совсем другое. Люди сейчас не такие, какими были в годы нашей молодости. Вся любовь в наши дни — всего лишь глупая фантазия и слезливый роман, насколько я понимаю.

Мистер Гибсон считал, что уладил все относительно приезда Молли в Хэмли, прежде чем поговорил с ней об этой поездке, но сделал это лишь утром того дня, когда миссис Хэмли ожидала ее. Он сказал:

— Между прочим, Молли, сегодня днем ты должна поехать в Хэмли. Миссис Хэмли хочет, чтобы ты приехала к ней на пару недель, и меня вполне устроит, если ты примешь ее приглашение прямо сейчас.

— Поехать в Хэмли?! Сегодня днем?! Папа, ты задумал что-то странное, что-то тайное. Пожалуйста, скажи мне, что это. Поехать в Хэмли на пару недель! За всю мою жизнь я никогда не уезжала из дома без тебя.

— Возможно, и нет. Я не думаю, что ты пошла прежде, чем встала на землю. Все когда-то начинается.

— Это связано с тем письмом, которое было адресовано мне, и которое ты забрал из моих рук до того, как я смогла прочитать адрес, — она не сводила своих серых глаз с лица отца, словно намеревалась выведать его секрет.

Он только улыбнулся и сказал:

— Ты — колдунья, гусенок.

— Значит, связано! Если это была записка от миссис Хэмли, почему мне нельзя было ее прочитать? Я думала, не задумал ли ты что-нибудь после того дня… четверга, верно? Ты уехал с таким задумчивым и озабоченным видом, как заговорщик. Скажи мне, папа, — приблизившись к отцу, умоляла Молли, — почему я не могла посмотреть ту записку? И почему я должна ехать к Хэмли так неожиданно?

— Тебе не хочется ехать? Ты бы предпочла не ехать?

Если бы она ответила, что не хочет, он был бы скорее доволен, чем расстроен, хотя этот ответ поставил бы его в довольно затруднительное положение, он начал страшиться разлуки с ней даже на короткий срок. Тем не менее, она ответила откровенно:

— Я не знаю… пожалуй, мне бы хотелось поехать, если бы у меня было немного больше времени, чтобы подумать об этом. Сейчас меня очень пугает эта внезапная поездка, я не думала, понравится она мне или нет. Мне бы не хотелось уезжать от тебя, я знаю. Почему я должна ехать, папа?

— Где-то сидят три старые женщины и в эту самую минуту думают о тебе. У одной в руках ручная прялка, она прядет нить. Но на нити образовался узелок, и она озадачена, что с ним делать. У ее сестры в руках ножницы, и она хочет — как делает всегда, когда какая-нибудь помеха нарушает плавность нити — отрезать ее. Но третья, у которой самая умная голова из них троих, размышляет, как развязать узел. И именно она решила, что ты должна поехать в Хэмли. Ее доводы убедят других. Поэтому, раз Судьба определила, что этот визит нужно нанести, тебе и мне ничего не остается, как подчиниться.

— Это все небылица, папа, и ты только разжег мое любопытство, чтобы выяснить эту скрытую причину.

Мистер Гибсон теперь сменил тон и заговорил серьезно.

— Есть причина, Молли, которую мне бы не хотелось открывать. Я скажу тебе только одно, я жду, что ты будешь честной девочкой и постараешься даже не строить догадок, в чем может быть причина — по крайней мере, не пытайся собирать догадки воедино, иначе ты обнаружишь то, что я хочу скрыть.

— Папа, я даже не буду думать о твоей причине. Но тогда мне придется побеспокоить тебя другим вопросом. В этом году у меня еще не было новых платьев, я выросла из всех прошлогодних летних нарядов. Я могу надеть только три из них. Только вчера Бетти говорила, что мне нужны еще платья.

— А разве то, что надето на тебе, не подойдет? У него очень приятный цвет.

— Да, но, папа, — Молли расправила платье, словно собралась танцевать, — оно шерстяное, тяжелое, в нем так жарко. А с каждым днем становится все теплее.

— Мне бы хотелось, чтобы девочки одевались, как мальчики, — ответил мистер Гибсон с нетерпением. — Откуда мужчине знать, когда его дочери нужна одежда? И как он должен одеть ее, когда выясняет, что ей нужны платья, а их у нее нет?

— Ах, вот в чем вопрос! — сказала Молли с некоторым отчаянием.

— Может, ты сходишь к мисс Роуз? Разве у нее нет готовых платьев для девушек твоего возраста?

— Мисс Роуз?! Я никогда в жизни ничего у нее не покупала, — ответила Молли, удивившись. Мисс Роуз была великолепной портнихой и модисткой в маленьком городке, но до сих пор Бетти сама шила девичьи платья.

— Что ж, кажется, теперь тебя считают молодой девушкой, и полагаю, ты должна делать долги у модистки, как другие девушки. Это не означает, что ты должна получать все и везде, не оплачивая покупку наличными. Вот десять фунтов, сходи к мисс Роуз или к мисс Как-ее-там и сразу купи то, что тебе нужно. Экипаж Хэмли приедет за тобой в два, и все, что не будет еще готово, без труда можно будет отослать с их повозкой в субботу, кто-нибудь из их людей всегда приезжает в этот день на рынок. Нет, не благодари меня! Я не хочу тратить деньги и не хочу, чтобы ты уезжала и покидала меня. Я буду скучать по тебе, я знаю. И только жесткая необходимость заставляет меня отсылать тебя с этим визитом и выбрасывать десять фунтов на твою одежду. Вот, ступай, мое наказание, и я намерен перестать любить тебя как можно скорее.

— Папа! — Молли держала пальцы, словно предупреждала, — ты снова становишься таинственным, и хотя моя порядочность очень стойкая, я не стану обещать, что она не уступит любопытству, если ты продолжишь намекать на нераскрытые тайны.

— Ступай и потрать свои десять фунтов. Зачем я отдал их тебе, как не затем, чтобы ты молчала?

Запасы готового платья мисс Роуз и вкус Молли вполне совпали. Девочка купила сиреневое ситцевое платье, потому что его можно было стирать, и оно было прохладным и приятным для утра, а Бетти могла подогнать его к субботе. А для праздничных случаев, под которыми понимались дневное время и воскресные дни, мисс Роуз убедила ее заказать пеструю тонкую шотландку, которая, как она уверила Молли, была последним писком моды в Лондоне, и Молли подумала, что это польстит шотландским корням отца. Но когда мистер Гибсон увидел клочок ткани, который она принесла домой как образец, он воскликнул, что эта шотландка не принадлежит никакому клану, и что Молли должна была интуитивно это знать. Было уже слишком поздно что-то менять, поскольку мисс Роуз обещала раскроить платье сразу же, как только Молли вышла из магазина.

Мистер Гибсон слонялся по городу все утро вместо того, чтобы отправиться со своими обычными дальними визитами. Пару раз он проходил мимо дочери, но не переходил улицу, когда оказывался на другой стороне, а только бросал в ее сторону взгляд или кивал и продолжал свой путь, ругая себя за слабость при мысли об ее отсутствии в течение двух недель.

«И, несмотря на это, — думал он, — я останусь там же, откуда начал, когда она вернется, по крайней мере, если этот глупый парень не перестанет питать свою воображаемую страсть. Ей придется вернуться через какое-то время, и если он предпочтет вообразить, что его чувства неизменны, это грозит всевозможными неприятностями». Некоторое время спустя он начал напевать мотив из «Оперы нищего»:[19]

Зачем девчонка у меня родилась,

Нам на горе?

Глава VI. Визит в Хэмли

Новость о скором отъезде мисс Гибсон разнеслась по дому еще до того, как часы пробили час дня — время обеда. Мрачный вид мистера Кокса и отсутствие аппетита, которыми тот демонстрировал свою сильную печаль, сильно раздражали мистера Гибсона. Он то и дело бросал на юношу укоризненный взгляд. Но Молли не заметила этой печали, она была слишком взволнована, чтобы думать или наблюдать. Только пару раз у нее промелькнула мысль о том, сколько дней должно пройти, прежде чем она снова будет обедать со своим отцом.

Молли сказала ему об этом после обеда, когда они сидели в гостиной, ожидая, не раздастся ли стук колес экипажа Хэмли, в ответ он рассмеялся и сказал:

— Завтра я заеду повидать миссис Хэмли, и полагаю, буду с ними обедать, поэтому тебе не придется долго ждать, прежде чем ты будешь иметь удовольствие наблюдать за тем, как кормится дикий зверь.

И тут они услышали звук подъехавшего экипажа.

— О, папа, — воскликнула Молли, схватив отца за руку. — Мне так не хочется ехать сейчас, когда пришло время.

— Чепуха, давай не будем сентиментальными. У тебя есть ключи? Это больше относится к делу.

Да, у нее были ключи и сумочка; небольшой дорожный сундук поставили на сиденье рядом с кучером, отец помог дочери сесть в экипаж, дверь закрылась, и Молли поехала в уединенной роскоши, оглядываясь назад и посылая поцелуи отцу, который стоял у ворот, несмотря на всю его нелюбовь к сантиментам, пока экипаж не скрылся из виду. Затем доктор вернулся в кабинет и застал мистера Кокса у окна. Юноша, словно помешанный, смотрел на пустую дорогу, по которой уехала молодая леди. Мистер Гибсон вывел его из задумчивости резким, почти злым замечанием о каком-то незначительном пренебрежении обязанностями пару дней назад. Он настоял, чтобы эту ночь мистер Кокс провел у кровати бедной девочки, чьи родители были измучены бессонными ночами после тяжелых трудовых дней.

Молли немного всплакнула, но тотчас сдержала слезы, вспомнив, как недоволен был бы отец, увидев их. Было очень приятно быстро катиться в роскошном экипаже по прелестным зеленым дорожкам, где шиповник и жимолость так обильны и свежи на изгородях, что пару раз ей хотелось попросить кучера остановиться, чтобы она смогла собрать букетик цветов. Молли стала бояться, что ее небольшое путешествие в семь миль скоро закончится, его единственными недостатками были ненастоящая шотландка шелкового платья и некоторая неуверенность в пунктуальности мисс Роуз. Наконец, они въехали в деревню: беспорядочно выстроенные коттеджи тянулись вдоль дороги, старая церковь утопала в зелени, рядом стояла гостиница, между церковными воротами и небольшим постоялым двором возвышалось огромное дерево, ствол которого был обнесен скамейкой. Ветви дерева простирались до самых ворот. Молли давно проехала дорожный указатель, но она знала, что это, должно быть, деревня Хэмли, и они проезжают недалеко от усадьбы.

Через несколько минут они въехали в ворота парка и покатились по луговому мятлику, созревшему для сенокоса — здесь не было величественного оленьего парка и усадьбу из красного кирпича отделяло от проезжей дороги не более трехсот ярдов. С экипажем не посылали ливрейного лакея, но представительный слуга стоял у дверей, и до того, как они подъехали, он уже был готов встретить гостью и проводить в гостиную, где хозяйка лежала, ожидая ее.

Миссис Хэмли поднялась с дивана, чтобы приветливо встретить Молли. Произнеся приветствие, она продолжала держать руку девушки в своих руках, вглядывалась в ее лицо, словно изучая, и непроизвольный слабый румянец выступил на ее бледных щеках.

— Я думаю, мы станем большими друзьями, — произнесла она, наконец. — Мне нравится ваше лицо, а я всегда полагаюсь на первое впечатление. Поцелуйте меня, моя дорогая.

Намного легче выражать, нежели пассивно принимать «заверения в вечной дружбе», и Молли охотно поцеловала подставленную ей бледную щеку.

— Я намеревалась поехать и привезти вас сама, но жар мучает меня, и я чувствовала себя обессиленной. Надеюсь, ваша поездка была приятной?

— Очень, — кратко ответила Молли с робостью.

— А теперь я провожу вас в вашу комнату. Я поселю вас рядом с собой, я подумала, так будет лучше, хотя эта комната меньше, чем остальные.

Она с трудом поднялась, укутав шалью свою все еще грациозную фигуру, и повела гостью наверх. Спальня Молли примыкала к личной гостиной миссис Хэмли, с другой стороны была собственная спальня миссис Хэмли. Она показала Молли этот легкий способ общения, а потом, сказав гостье, что будет ждать ее в гостиной, закрыла дверь, и Молли, не спеша, стала знакомиться с обстановкой.

Прежде всего, она подошла к окну, чтобы посмотреть, какой из него открывается вид. Внизу был цветник, за ним простирался луг спелой травы, менявший цвет широкой волной под дуновением мягкого ветерка, с одной стороны возвышались огромные старые деревья, а в четверти мили за ними виднелось, если стоять очень близко у подоконника или высунуть голову из распахнутого окна, серебристое мерцание пруда. Панораму замыкали старые стены и высокие, заостренные крыши громадных ферм. Очарование тишины раннего лета нарушало только пение птиц и жужжание пчел. Прислушиваясь к этим звукам, которые усиливали ощущение спокойствия, и угадывая предметы, плохо различимые на расстоянии или затененные, Молли забылась и внезапно пришла в себя, услышав звук голосов в соседней комнате — какая-то служанка или кто-то другой разговаривал с миссис Хэмли. Молли поспешила распаковать сундучок и сложить свои немногочисленные платья в красивый, старомодный комод, который к тому же должен был служить ей туалетным столиком. Вся мебель в комнате была старомодной, но хорошо сохранившейся. Ситцевые занавески были сшиты из индийского хлопка прошлого века — цвета почти размылись, но сама ткань была исключительно чистой. Прикроватный коврик заменяла небольшая дорожка, но деревянный пол, щедро выставляемый на показ, был сделан из мелковолокнистого дуба, так крепко скрепленного половица к половице, что ни одна пылинка не могла проникнуть в зазоры. В комнате не было ни одного предмета роскоши нового времени — ни письменного стола, ни дивана, ни трюмо. В углу висела полочка, на которой стоял индийский сосуд, наполненный цветочной смесью, ее аромат и запах вьющейся жимолости за раскрытым окном наполняли комнату более тонким благоуханием, чем любая туалетная вода. Молли выложила свое прошлогоднее белое платье на кровать, приготовив его к новому для себя обычаю — переодеваться к обеду — и, поправив прическу, платье и взяв с собой шерстяную ткань, она осторожно открыла дверь и увидела миссис Хэмли, лежавшую на диване.

— Останемся здесь, моя дорогая? Думаю, здесь приятнее, чем внизу. И к тому же мне не придется подниматься наверх переодеваться.

— Мне здесь очень нравится, — ответила Молли.

— А, вы взяли с собой шитье, вот умница, — сказала миссис Хэмли. — Сейчас я мало шью. Я провожу много времени в одиночестве. Видите ли, оба моих мальчика в Кэмбридже, а сквайра весь день не бывает дома… поэтому я почти забыла, как шить. Я много читаю. Вы любите читать?

— Это зависит от книги, — сказала Молли. — Боюсь, мне не нравится «чтение по привычке», как его называет папа.

— Но вы любите поэзию, — сказала миссис Хэмли, почти перебив Молли. — Уверена, что любите, это видно по вашему лицу. Вы читали последнюю поэму миссис Хеманс?[20] Я прочту ее вам вслух?

И она начала читать. Молли была не столько поглощена стихотворением, сколько оглядывала комнату. Мебель здесь была такой же, как и в ее комнате. Старомодная, из прекрасного дерева и безупречно чистая, ее старинный и заграничный стиль придавал уют и живописность всей комнате. На стенах висело несколько карандашных набросков — портретов. Молли показалось, что на одном из рисунков была изображена прекрасная и юная миссис Хэмли. Затем она заинтересовалась поэмой, перестала шить и прислушалась к словам, что пришлись по душе миссис Хэмли. Когда чтение поэмы закончилось, миссис Хэмли в ответ на восхищение Молли сказала:

— Ах! Думаю, как-нибудь вы должны прочитать несколько стихотворений Осборна, но с условием, что сохраните это в тайне, запомните, но я и в самом деле считаю, что они так же хороши, как поэзия миссис Хеманс.

В те дни иметь стихи «такие же хорошие, как у миссис Хеманс» много значило для молодых девушек, как если бы в наши дни сказали, что чья-то поэзия почти так же хороша, как Теннисона. Молли посмотрела на нее с возросшим интересом.

— Мистера Осборна Хэмли? Ваш сын пишет стихи?

— Да, думаю, его можно назвать поэтом. Он очень талантливый, умный молодой человек и надеется получить стипендию[21] в Тринити. Он говорит, что непременно займет высокое положение среди студентов и полагает, что получит одну из медалей Канцлера. Вот его портрет… тот, что висит на стене за вами.

Молли обернулась и увидела карандашный набросок, на котором были изображены два мальчика в юношеских брючках и курточках с отложными воротничками. Старший сидел, сосредоточенно читая. Младший стоял за ним и, очевидно, старался привлечь внимание читавшего к чему-то снаружи, за окном той самой комнаты, в которой они сейчас сидели, как поняла Молли, когда стала узнавать предметы мебели, едва обозначенные на рисунке.

— Мне нравятся их лица, — заметила Молли. — Полагаю, это было нарисовано так давно, что я могу говорить с вами о том, как они мне нравятся, словно они вам чужие, разве нет?

— Конечно, — ответила миссис Хэмли, как только поняла, что имела в виду Молли. — Скажите мне, что вы о них думаете, моя дорогая. Мне будет забавно сравнить ваши впечатления с их настоящими характерами.

— О! Но я не предполагала угадывать их характеры. Я бы не смогла этого сделать, это было бы неуместно. Я могу только описать их лица, как я их вижу на картине.

— Что ж, скажите мне, что вы думаете о них!

— Старший, тот, кто читает, очень красив. Но я не могу разглядеть его лица, потому что он наклонил голову, и я не вижу его глаз. Это мистер Осборн Хэмли, который пишет стихи?

— Да, он не так красив сейчас, но был красивым мальчиком. Роджер с ним не сравнится.

— Да, он не так красив. И все же, мне нравится его лицо. Я вижу его глаза. Они вдумчивые и такие серьезные. Но его лицо скорее веселое, чем грустное. Он спокойный и серьезный, слишком примерный, когда уговаривает брата оторваться от урока.

— О, это был не урок. Я помню, художник, мистер Грин, однажды застал Осборна за чтением стихов, а Роджер пытался убедить его выйти и покататься на телеге для сена — это и был «мотив» картины, говоря художественным языком. Роджер — не любитель чтения, по крайней мере, он не интересуется поэзией, рыцарскими или любовными романами. Он увлечен естествознанием, поэтому, как и сквайр, проводит много времени вне дома. А когда он дома, он всегда читает научные книги, имеющие отношение к его занятиям. Он добрый, спокойный юноша, хотя и доставляет нам большую радость, похоже, не сделает такую же блестящую карьеру, как Осборн.

Молли попыталась отыскать на картине характерные черты обоих мальчиков, как их только что описала мать. За вопросами и ответами о рисунках, висевших на стенах комнаты, и пролетело время, пока звонок, приглашающий переодеться к обеду, не прозвенел в шесть.

Молли была слегка напугана предложением служанки, которую послала миссис Хэмли, помочь ей.

— Боюсь, они ждут, что я буду очень нарядной, — продолжала она думать про себя, — если так, они будут разочарованы, вот и все. Как бы мне хотелось, чтобы мое шелковое платье из шотландки было готово.

Молли с некоторым беспокойством рассматривала себя в зеркале впервые в жизни. Она увидела стройную, худую фигурку, обещавшую стать высокой, цвет лица был несколько темнее кремового, хотя через пару лет лицо могло бы стать светлее; кудрявые черные волосы были завязаны в пучок на затылке розовой лентой; удлиненные, миндалевидные серые глаза были затенены изогнутыми черными ресницами.

— Не думаю, что я красива, — подумала Молли, отворачиваясь от зеркала, — и все же, я не уверена.

Она была бы уверена, если бы вместо того, чтобы изучать себя с такой серьезностью, просто улыбнулась своей милой, очаровательной улыбкой, показав ниточку зубов и прелестные ямочки на щеках.

Молли спустилась по лестнице в гостиную заранее, она смогла оглядеться и немного освоиться в своем новом доме. Комната была около сорока футов в длину, когда-то давно ее отделали желтым сатином, обстановку составляли высокие стулья с тонкими ножками и раскладные столы. Ковер был таким же старым, что и занавеси, во многих местах он был протерт, а в других — покрыт драгетом.[22] Подставки с растениями, огромные кувшины с цветами, старый индийский фарфор и шкатулки придавали комнате приятный вид. И вдобавок к этому пять огромных, высоких окон на одной стене комнаты выходили на прелестнейший уголок цветника в парке — яркие, геометрической формы клумбы сходились к солнечным часам в центре. Сквайр вошел неожиданно в своей утренней одежде. Он замер в дверях, словно удивился, увидев незнакомку в белом платье в своем доме. Затем вдруг опомнился, и, когда Молли уже начала чувствовать себя напряженно, он сказал:

— Господи помилуй, я совершенно забыл о вас. Вы — Молли Гибсон, дочь Гибсона, ведь так? Приехали навестить нас? Я очень рад вас видеть, моя дорогая.

К этому моменту они сошлись в центре комнаты, и он пожал руку Молли со всей дружелюбностью, намереваясь этим возместить свою оплошность.

— Я должен пойти переодеться, — сказал сквайр, разглядывая свои запачканные гетры. — Мадам это нравится. Это одна из ее утонченных лондонских привычек, в конце концов, она и меня обломала. Очень хороший замысел, и вполне уместен, чтобы соответствовать дамскому обществу. Ваш отец переодевается к обеду, мисс Гибсон? — мистер Хэмли не стал дожидаться ответа, а поспешил сменить свой костюм.

Они обедали за небольшим столом в огромной, просторной комнате. В ней было так мало мебели, а сама комната была такой просторной, что Молли очень захотелось очутиться в скромной столовой родного дома. Нет, должно быть ужасно, что роскошный обед в Хэмли Холле не успел закончиться, а она уже сожалела, что люди не теснятся за столом, не спешат, быстро и непринужденно поглощая пищу, чтобы как можно быстрее вернуться к оставленной ими работе. Она старалась думать о том, что в шесть часов все дневные дела заканчивались, и люди могли засиживаться за столом, если им хотелось. Глазами она измеряла расстояние от буфета до стола, подсчитывая, сколько раз прислуге приходится носить подносы туда-сюда. Но, тем не менее, этот обед показался ей скучным делом, затянувшимся лишь потому, что это нравилось сквайру, из-за чего миссис Хэмли казалась утомленной. Она съела даже меньше, чем Молли, и послала за веером и нюхательными солями — бутылочкой, которой она заняла себя, пока убирали со стола и накрывали десерт на столике красного дерева, отполированном до зеркального блеска.

Сквайр прежде бывал слишком занят и говорил за столом лишь о текущих делах, и о некоторых значительнейших изменениях в привычной монотонности его жизни, монотонности, которой он был рад, но которая порой угнетала его жену. Однако, теперь, очищая апельсин, он повернулся к Молли:

— Завтра вы будете это делать для меня, мисс Гибсон.

— Я? Я сделаю это сегодня, если желаете, сэр.

— Нет, сегодня я буду относиться к вам как к гостье со всеми надлежащими церемониями. Завтра я буду посылать вас с поручениями и называть вас по имени.

— Мне это понравится, — сказала Молли.

— Мне хотелось называть вас менее строго, чем мисс Гибсон, — сказала миссис Хэмли.

— Мое имя Молли. Это устаревшее имя, и при крещении меня нарекли Мэри. Но папе нравится Молли.

— Это правильно. Придерживайтесь старых добрых традиций, моя дорогая.

— Должна признать, Мэри звучит приятнее Молли, и оно такое же старинное имя, — заметила миссис Хэмли.

— Я думаю так произошло, — сказала Молли, понижая голос и опуская глаза, — потому что маму звали Мэри, а меня называли Молли, когда она была жива.

— Ах, бедняжка, — произнес сквайр, не понимая знаков жены сменить тему разговора. — Я помню, как все сожалели, когда она умерла. Никто не думал, что у нее такое хрупкое здоровье, у нее был цветущий вид, пока она однажды не угасла, как можно сказать.

— Должно быть, это был ужасный удар для твоего отца, — сказала миссис Хэмли, видя, что Молли не знает, что ответить.

— Да, да. Это произошло так неожиданно, вскоре после того, как они поженились.

— Я думала, прошло почти четыре года, — заметила Молли.

— И четыре года — короткий срок для супругов, которые надеялись прожить жизнь вместе. Все думали, что Гибсон снова женится.

— Ш-ш! — произнесла миссис Хэмли, заметив по взгляду Молли и ее побледневшему лицу, что эта было новостью для нее. Но сквайра было не так легко остановить.

— Возможно, мне не следовало этого говорить, но это правда, — так все думали. Похоже, теперь можно сказать, что он не женится. Вашему отцу ведь за сорок?

— Сорок три. Я не думаю, что он когда-либо помышлял о женитьбе, — сказала Молли, снова возвращаясь к этой мысли, как тот, кто только что узнал, какая опасность незаметно миновала его.

— Нет, я не верю, что он думал об этом. Он кажется мне человеком, который будет верен памяти жены. Вы не должны слушать то, что говорит сквайр.

— Ах, вам лучше уйти, если вы собираетесь учить мисс Гибсон, как пойти против хозяина дома.

Молли вышла в гостиную вместе с миссис Хэмли, но мысли ее остались прежними. Она не могла не задуматься об опасности, которой, как она вообразила, избежала, и поразилась собственной глупости, что не думала о вероятности повторной женитьбы отца. Молли поняла, что невпопад отвечает на замечания миссис Хэмли.

— Вот и папа вместе со сквайром! — внезапно воскликнула девушка.

Мужчины шли через цветник от конюшни, ее отец постукивал хлыстом по сапогам, чтобы придать им приличный вид, подходящий для гостиной миссис Хэмли. Он выглядел так привычно, так по-домашнему, что когда Молли увидела его во плоти, призрачные страхи о второй женитьбе, которые начали тревожить ее душу, развеялись. И приятная уверенность в том, что он, не отдыхая, приехал навестить ее, узнать, как она живет в своем новом доме, закралась в ее сердце, хотя он мало говорил с ней, и то лишь шутливым тоном. После того, как мистер Гибсон уехал, сквайр принялся учить Молли криббиджу,[23] и она была рада уделить ему все свое внимание. Пока они играли, мистер Хэмли не переставая болтал, иногда по поводу карт, а в основном рассказывал ей небольшие истории, которые, он думал, могли бы заинтересовать ее.

— Значит, вы не знаете моих мальчиков, даже приблизительно. Я бы подумал, что вы познакомились, поскольку они любят ездить верхом в Холлингфорд, и мне известно, что Роджер довольно часто брал книги у вашего отца. Роджер из разряда ученых. Осборн — умный, как его мать. Я не удивлюсь, если однажды он издаст книгу. Вы неправильно считаете, мисс Гибсон. Я мог бы легко вас надуть.

И так далее, пока с торжественным видом не вошел дворецкий и не положил огромный молитвенник перед хозяином, который в спешке собрал в кучу карты, словно его застали за неуместным занятием. Затем горничные и слуги выстроились на молитву…окна до сих пор были открыты, и голоса одинокого коростеля и совы, ухавшей на дереве, смешивались с произносимыми словами. Затем отправились спать, так и закончился день.

Молли выглянула из окна своей комнаты и, опираясь на подоконник, вдыхала ночной аромат жимолости. Мягкая, бархатная темнота скрыла все, что находилось вдалеке от нее, хотя она чувствовала его присутствие, как будто видела воочию.

«Я буду здесь счастлива», — подумала она, отвернувшись, в конце концов, от окна и начиная готовиться ко сну. Но вскоре слова сквайра о повторной женитьбе отца всплыли в ее памяти и разрушили приятное умиротворение последних мыслей. «На ком он мог бы жениться?» — спрашивала она себя. — «На мисс Эйр? Мисс Браунинг? Мисс Фиби? Мисс Гудинаф?» И одна за одной эти кандидатуры отвергались по веским причинам. И все же вопрос без ответа терзал ее душу и набрасывался из засады, тревожа сон.

Миссис Хэмли не спустилась к завтраку, и Молли с некоторым испугом обнаружила, что ей придется завтракать со сквайром tête-à-tête.[24] В это первое утро он отложил газеты — давно учрежденный журнал Тори, где публиковали все местные новости и новости графства, которые очень интересовали его, и Монинг Кроникл,[25] газету, которую он называл своей дозой горькой настойки, и которая вызывала у него много сильных выражений и умеренно язвительных проклятий. Сегодня, тем не менее, сквайр был «сама воспитанность», как позднее он объяснил Молли, и увлекся, стараясь найти тему для разговора. Он мог говорить о своей жене и сыновьях, своем поместье, о способе ведения хозяйства, своих арендаторах и о плохом управлении на последних выборах графства. Молли интересовал ее отец, мисс Эйр, ее сад и пони, в меньшей степени барышни Браунинг, благотворительная школа графов Камнор и новое платье, которое должны были доставить из магазина мисс Роуз. И в середине разговора самый значительный вопрос: «На ком именно, как предполагали, мог бы жениться папа?» готов был сорваться с ее языка, как неугомонный Джек из коробочки.[26] До поры до времени, однако, крышка захлопывалась над незваным гостем, как только он просовывал голову между зубами. За завтраком они оба были вежливы друг с другом, что оказалось вовсе не так утомительно. Когда трапеза закончилась, сквайр удалился в кабинет читать свои безвкусные газеты. По привычке комнату, в которой сквайр Хэмли хранил плащи, сапоги, гетры, разные трости, любимые мотыги, свое ружье и удочки называли кабинетом. В нем стояли письменный стол и треугольное кресло, книг не было видно. Большая их часть хранилась в огромной, пахнущей плесенью комнате в редко посещаемой части дома. Так редко посещаемой, что служанка часто забывала открывать ставни на окнах, которые выходили на ту часть парка, где буйно разросся кустарник. Такая традиция сложилась среди слуг во времена последнего сквайра, того, который провалился на экзаменах в колледже, окна библиотеки были заколочены, чтобы не платить оконный налог.[27] А когда «молодые джентльмены» были дома, служанка без единого указания обычно следила за этой комнатой: открывала окна и каждый день протапливала камин, протирала красиво переплетенные тома, оказавшиеся прекрасной коллекцией классической литературы середины прошлого века. Все книги со времени приобретения хранились в небольших книжных шкафах, стоявших между двумя окнами гостиной и в личной комнате миссис Хэмли наверху. Тех книг, что стояли в гостиной, было достаточно, чтобы занять Молли, более того, она была так увлечена одним из романов сэра Вальтера Скотта, что подпрыгнула, словно ее подстрелили, когда около часа спустя после завтрака сквайр подошел по гравийной дорожке к одному из окон и спросил, не хотелось бы ей выйти и прогуляться по саду и на фермы вместе с ним.

— Должно быть, тебе немного скучно, девочка, быть все время одной, наедине с книгами. Но, видишь ли, мадам любит тишину по утрам, она говорила об этом твоему отцу, как и я, но мне жаль тебя каждый раз, когда я вижу, как ты сидишь на полу в гостиной в одиночестве.

Молли как раз дочитала до середины «Ламмермурскую невесту» и была бы рада остаться в доме, чтобы закончить книгу, но чувствовала, с какой добротой к ней относится сквайр. Они прошли мимо старомодных теплиц, пошли по подстриженным лужайкам, сквайр отпер огромный, обнесенный стеной огород и начал раздавать указания садовникам. И все время Молли следовала за ним, как маленькая собачонка, но мысли ее были заняты Равенсвудом и Люси Эштон. Вскоре каждый уголок возле дома был осмотрен и проверен, и сквайр смог уделить больше внимания своей гостье, когда они проходили через небольшой лесок, что отделял парк от прилегавших к нему полей. Молли тоже отбросила мысли о семнадцатом столетии, но, так или иначе, тот единственный вопрос, что не давал ей покоя, слетел с ее уст, прежде чем она осознала это… буквально экспромтом:

— На ком, полагали, мог бы жениться папа? Тогда… давно… вскоре после смерти мамы?

Она смягчила и понизила голос, произнося последние слова. Сквайр обернулся и посмотрел ей в лицо, не зная, почему. Молли была очень серьезна, немного бледна, но ее неподвижный взгляд почти требовал какого-нибудь ответа.

— Фюйть! — присвистнул он, чтобы потянуть время. Не то, чтобы ему нечего было ответить, но ни у кого не было причины связывать имя мистера Гибсона с какой-то известной дамой. Это было всего лишь предположение, которое отважились допустить… молодой вдовец с маленькой девочкой.

— Я никогда не слышал ни о ком… его имя никогда не связывали ни с какой дамой… просто всем казалось, что он должен был снова жениться, может еще и женится, я понятия не имею, и не думаю, что это был бы плохой шаг. Я так ему и сказал в предпоследний раз, когда он был здесь.

— И что он сказал? — затаив дыхание, спросила Молли.

— О, он только улыбнулся и ничего не ответил. Тебе не стоит воспринимать слова так серьезно, моя дорогая. Похоже, он никогда и не думал снова жениться, а если бы и женился, то для вас обоих это было бы очень хорошо.

Молли что-то пробормотала, и сквайр мог бы услышать то, что она сказала, если бы захотел. Но он благоразумно повернул разговор в другое русло.

— Посмотри на это! — сказал он, когда они вдруг вышли к озеру или большому пруду. Посреди зеркала водоема лежал маленький остров, на котором росли высокие деревья, темные шотландские пихты в центре и мерцающие серебром ивы у самой глади воды.

— Мы должны как-нибудь переправить тебя туда. Я не люблю пользоваться лодкой в это время года, потому что птенцы еще сидят в гнездах среди тростника и водорослей, но мы поедем. Там лысухи и поганки.

— О, посмотрите, там лебедь.

— Да, здесь есть пара лебедей. В этих деревьях гнездятся грачи и цапли. Цапли должны быть сейчас здесь, они улетают к морю в августе, но я еще ни одну не видел. Постой! Это не она… та птица на камне, что склонила свою длинную шею и смотрит в воду?

— Да, думаю, она. Я никогда не видела цапли, только на картинке.

— Они всегда воюют с грачами, что не годится для таких близких соседей. Если обе цапли покидают гнездо, которое они строят, прилетают грачи и разносят его в клочья. Однажды Роджер показал мне отставшего самца цапли, за которым летела стая грачей с явно враждебными намерениями, клянусь. Роджер много знает из естественной истории и порой находит необычные вещи. Если бы он был здесь, то уже исчез бы дюжину раз во время этой прогулки. Его взгляд всегда блуждает и видит в двадцать раз больше меня. Я знаю, что он удирал в рощицу, потому что увидел что-то в пятнадцати ярдах… какое-то растение, может быть, о котором он мне говорил, что оно очень редкое, хотя я бы сказал, что видел его сородичей на каждом повороте в лесу. И если мы подошли к такой теме, — сквайр коснулся тростью тонкой нити паутины на листке и заметил: — он бы сказал, какое насекомое или паук ее сплел, живет ли он в гнилой хвойной древесине или в трещине звонкого строевого леса, глубоко в земле, или высоко в небе, или где-то еще. Жаль, что в Кэмбридже не дают наград по естественной истории. Роджер непременно получил бы ее.

— Мистер Осборн Хэмли очень умный, да? — робко спросила Молли.

— О, да. Осборн немного гений. Его мать возлагает на него большие надежды. Я и сам им горжусь. Он получит стипендию Тринити, если они поступят с ним по чести. Как я вчера говорил на собрании магистратов: «У меня есть сын, который наделает шуму в Кэмбридже, или я сильно ошибаюсь». Вот, разве не странный каприз природы, — продолжил сквайр, поворачиваясь к Молли честным лицом, словно собирался сообщить ей новую мысль, — что я, Хэмли из Хэмли, веду свой род с незапамятных времен… как говорят, Гептархии… Когда была Гептархия?

— Я не знаю, — ответила Молли, испугавшись, что ей задали такой вопрос.

— Ну, это было незадолго до короля Альфреда, потому что он был королем всей Англии, ты знаешь. Но, как я говорил, вот он я, доброго старого происхождения, как любой в Англии, сомневаюсь, если незнакомец посмотрит на меня, примет ли он меня за джентльмена с моим красным лицом, огромными руками и ногами, тучной фигурой, весом в четырнадцать стоунов[28] и не меньше двенадцати, когда я был молод. И вот Осборн, он пошел в мать, которая не может назвать своего прадеда, Господь благослови ее. У Осборна такое нежное девичье лицо, тонкое строение, а руки и ноги такие маленькие, как у женщины. Он пошел в мадам, как я сказал, которая не может сказать, кто был ее прадед. Вот, а Роджер весь в меня, Хэмли из Хэмли, и никто, кто увидит его на улице, не подумает, что краснолицый, ширококостный, неуклюжий парень благородной крови. А все эти Камноры, из-за которых поднимают столько шума в Холлингфорде, просто вчерашние отходы. На днях я говорил с мадам о женитьбе Осборна на дочери лорда Холлингфорда — то есть, если бы у него была дочь — но так случилось, что у него только мальчики, но я не уверен, дал бы я согласие на этот брак. Я, в самом деле, не уверен. Видишь ли, у Осборна будет превосходное образование, его семья берет начало со времен Гептархии, хотя мне хотелось бы узнать, где были родственники Камноров во времена королевы Анны? — он шел, обдумывая вопрос, смог бы он дать свое согласие на этот невозможный брак, и спустя некоторое время, когда Молли почти забыла, о чем говорил сквайр, он выпалил: — Нет! Я уверен, мне следует смотреть выше. Значит, возможно, и к лучшему, что у милорда Холлингфорда только мальчики.

Некоторое время спустя он поблагодарил Молли за дружеское общение старомодным поклоном и сказал, что полагает, мадам к этому времени встала, оделась и будет рада своей юной гостье. Сквайр указал ей на темно-пурпурный дом, отделанный камнем, что виднелся вдалеке между деревьями и смотрел, как она идет по тропинке вдоль поля.

— Какая замечательная девочка у Гибсона, — сказал сам себе сквайр. — Но как крепко ее зацепило известие о его женитьбе! Нужно быть осторожнее, когда открываешь рот в ее присутствии. Подумать только, она никогда не предполагала иметь мачеху! Несомненно, мачеха для девочки — нечто совсем иное, чем вторая жена для мужчины!

Глава VII. Предвестие любовных опасностей

Если сквайр Хэмли не мог сказать Молли, кого прочили в жены ее отцу, то судьба все это время готовила довольно определенный ответ, чтобы удовлетворить ее любопытство. Но судьба — хитрая девчонка и строит свои планы так же незаметно, как птицы — гнезда, и почти так же не принимает во внимание пустяки. «Первым пустяком» оказалось недовольство, которое Дженни, кухарка мистера Гибсона, решилась высказать по поводу увольнения Бетии. Бетия была дальней родственницей и протеже Дженни, и кухарка решилась сказать, что именно мистера Кокса, соблазнителя, следовало бы «послать собирать вещи», а не Бетию, соблазненную жертву. В этих словах была достаточная доля правды, чтобы мистер Гибсон понял, как он был несправедлив. Тем не менее, он позаботился предоставить Бетии другое место, не хуже того, которое она занимала в его семье. Дженни, однако, нашла нужным предупредить хозяина, и хотя мистер Гибсон по прошлому опыту очень хорошо знал, что ее предупреждения всего лишь слова, а не поступки, ему не нравилось чувствовать неловкость и неопределенность, постоянно сталкиваясь в своем доме с женщиной, на лице которой были написаны обида и возмущение.

И не успели разрешиться эти мелкие домашние неприятности, как появились другие, с еще более серьезными последствиями. Мисс Эйр уехала со своей пожилой матерью и осиротевшими племянниками и племянницами на морское побережье на время отсутствия Молли, которое поначалу должно было продлиться около двух недель. По прошествии десяти дней, мистер Гибсон получил прекрасно написанное, прекрасно изложенное, восхитительно сложенное и почти аккуратно запечатанное письмо от мисс Эйр. Ее старший племянник заболел скарлатиной, и существовала вероятность того, что и младшие дети могут подхватить ту же болезнь. Бедной мисс Эйр это причиняло сильные страдания — дополнительные расходы, тревога, длительная изоляция в доме, который затронула болезнь. Но она не обмолвилась ни словом о собственных неудобствах, она лишь извинялась с робкой искренностью за невозможность в назначенный срок вернуться к своим обязанностям в семью мистера Гибсона, кротко добавив, что, возможно, это к лучшему, поскольку Молли никогда не болела скарлатиной, и если даже мисс Эйр смогла бы оставить сирот и вернуться к своим обязанностям, это было бы небезопасно и неблагоразумно.

— Конечно, неразумно, — заметил мистер Гибсон, разрывая письмо пополам и бросая его в камин, где оно вскоре превратилось в пепел. — Хотелось бы мне иметь дом за пять фунтов в год и чтобы в радиусе десяти миль не было ни одной женщины. Тогда у меня было бы немного покоя.

Очевидно, он забыл о способностях мистера Кокса причинять неприятности, и мог бы проследить, что зло вернется к ничего не знающей Молли. Страдалица кухарка вошла в комнату, чтобы убрать со стола после завтрака, сопроводив свое появление тяжелым вздохом, что пробудило мистера Гибсона от мысли к действию.

— Молли должна остаться у Хэмли немного дольше, — решил он. — Они часто просили, чтобы она приехала, и, думаю, теперь они в достаточной мере насладятся ее компанией. Я не могу сейчас забрать ее домой, и самое лучшее, что я могу сделать для нее, оставить ее у них. Миссис Хэмли, кажется, любит ее, и девочка выглядит счастливой и вполне здоровой. Во всяком случае, я заеду сегодня к Хэмли и посмотрю, как обстоят дела.

Когда появился мистер Гибсон, миссис Хэмли лежала на софе, что стояла в тени огромного кедра на лужайке. Молли порхала рядом, подвязывая длинные стебли ярко цветущих гвоздик и срезая увядшие розы.

— О! Вот и папа! — радостно воскликнула она, когда он подъехал к белой изгороди, отделявшей подстриженную лужайку и цветник от невозделанного участка земли перед домом.

— Войдите… идите сюда… через окно гостиной, — сказала миссис Хэмли, приподнимаясь на локте. — Мы покажем вам розовый куст, который Молли сама привила. Мы обе так гордимся этим.

Мистер Гибсон подъехал к конюшне, оставил там лошадь и прошел через дом на открытую летнюю гостиную под кедром, где стояли стулья, стол, на котором лежали книги и спутанная пряжа. Так или иначе, ему совсем не хотелось просить Молли продлить визит, поэтому он решил сначала покончить с неприятным делом, а затем насладиться восхитительным днем, сладостным покоем, шелестящим, наполненным ароматами воздухом. Молли стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо. Он сидел напротив миссис Хэмли.

— Я приехал сегодня просить вас об услуге, — начал мистер Гибсон.

— Даю вам согласие прежде, чем вы ее назовете. Разве я не смелая женщина?

Он улыбнулся и поклонился, но заговорил о деле.

— Мисс Эйр, которая была…гувернанткой Молли — полагаю, я должен так ее назвать — в течение многих лет, пишет, что один из ее маленьких племянников, которых она взяла с собой в Ньюпорт, пока Молли гостит здесь, подхватил скарлатину.

— Я догадываюсь о вашей просьбе. Я озвучу ее прежде, чем это сделаете вы. Я прошу, чтобы дорогая Молли осталась здесь. Конечно, мисс Эйр не может вернуться к вам, и, конечно, Молли должна остаться здесь.

— Благодарю вас. Очень вам благодарен. Это была моя просьба.

Молли просунула руку в ладонь отца и сжала его крепкие пальцы.

— Папа!.. Миссис Хэмли!.. Я знаю, вы оба поймете меня… но разве мне нельзя поехать домой? Я очень, очень счастлива здесь, но… о, папа! Больше всего мне хотелось бы оказаться с тобой дома.

Неприятное подозрение промелькнуло в голове мистера Гибсона. Он развернул Молли и пристально вгляделся в ее невинное лицо. Она покраснела, но ее милые глаза были полны скорее удивлением, чем каким-то другим чувством, которое он боялся в них увидеть. Несколько мгновений мистер Гибсон сомневался, не могла ли любовь юного рыжеволосого мистера Кокса вызвать ответное чувство в сердце его дочери. Но теперь ему все стало ясно.

— Молли, во-первых, ты невежлива. Я не знаю, как, но без сомнения ты должна помириться с миссис Хэмли. А во-вторых, ты думаешь, что ты мудрее меня? Или что я не хочу, чтобы ты вернулась домой, если бы при других условиях это было допустимо? Оставайся здесь и будь благодарна.

Молли знала отца достаточно хорошо, чтобы понять, что продление ее визита в Хэмли дело вполне решенное, да к тому же она почувствовала себя неблагодарной. Она оставила отца и подошла к миссис Хэмли, наклонилась и поцеловала ее, но не произнесла ни слова. Миссис Хэмли взяла ее за руку и потеснилась, освободив место на софе для Молли.

— Я собиралась попросить вас, чтобы Молли осталась немного дольше, когда вы приедете в следующий раз, мистер Гибсон. Мы такие хорошие друзья, правда, Молли? И теперь этот добрый маленький племянник мисс Эйр…

— Мне бы хотелось, чтобы его выпороли, — вставил мистер Гибсон.

— … предоставил нам превосходный повод, и Молли будет гостить у меня намного дольше. Вы должны приезжать и навещать нас намного чаще. Для вас всегда готова комната, вы знаете, и я не понимаю, почему бы вам не выезжать каждое утро из Хэмли, как вы выезжали из Холлингфорда.

— Благодарю вас. Если бы вы не были так добры к моей маленькой девочке, я бы испытал искушение сказать что-нибудь грубое в ответ на ваши последние слова.

— Прошу, скажите их. Я знаю, что вы не успокоитесь, пока не скажете их.

— Миссис Хэмли теперь знает, в кого я такая невежливая, — ликуя, произнесла Молли. — Это наследственное.

— Я собирался сказать, что ваше предложение, чтобы я ночевал в Хэмли, было истинно женским — добрым, но лишенным здравого смысла. Как, в конце концов, мои пациенты найдут меня, если я буду находиться в семи милях от своего дома? Они, несомненно, пошлют за другим доктором, и я разорюсь в течение месяца.

— Разве они не могут послать за доктором сюда? Посыльный обходится очень дешево.

— Представьте, как старый Гуди Хенбери из последних сил добирается до моей приемной, стеная на каждом шагу, а затем ему говорят, что нужно прошагать еще семь миль! Или возьмем с другой стороны общества: не думаю, что проворный слуга миледи Камнор будет мне благодарен за то, что ему придется ехать в Хэмли всякий раз, когда его хозяйке потребуется доктор.

— Ну, ну, я подчиняюсь. Я женщина. Молли, ты женщина. Пойди и закажи клубнику со сливками для своего отца. Такие скромные обязанности выпадают на женскую долю. Клубника со сливками — всего лишь доброта и никакого здравого смысла, поскольку обеспечат ему ужасный приступ несварения желудка.

— Пожалуйста, говорите за себя, миссис Хэмли, — весело сказала Молли. — Я съела… о, такую огромную корзину клубники вчера, а сквайр сам сходил в маслодельню и принес мне огромную чашу сливок, когда застал меня за моим занятием. А я по-прежнему чувствую себя хорошо и никогда не испытывала несварения.

— Она хорошая девочка, — сказал мистер Гибсон, когда Молли, пританцовывая, ушла и не могла их слышать. Он не спрашивал, он утверждал. В его глазах промелькнула смесь нежности и надежды, когда он ждал ответа, который последовал через мгновение.

— Она — прелесть! Не могу передать вам, как мы со сквайром любим ее, мы оба. Я так рада, когда думаю, что ей долгое время не придется уезжать. Первое, о чем я подумала сегодня утром, когда проснулась, что скоро ей придется вернуться к вам, если мне не удастся убедить вас оставить ее со мной немного дольше. И вот она должна остаться… о, по крайней мере, на два месяца.

Это была истинная правда, сквайр очень полюбил Молли. Очарование видеть молодую девушку, танцующую и поющую невнятные песенки в доме и саду, оказалось для него неописуемо новым. Да и потом Молли была так старательна и так разумна, готова и говорить, и слушать в нужное время. Миссис Хэмли была совершенно права, говоря о любви своего мужа к Молли. Но либо она выбрала неподходящее время, чтобы сказать ему о продлении визита девушки, либо один из приступов ярости, которым был подвержен сквайр, и которые он обычно пытался сдерживать в присутствии своей жены, нашел на него, но, во всяком случае, он воспринял новости отнюдь не добродушно.

— Остаться дольше?! Гибсон попросил об этом?

— Да, я не понимаю, что еще можно было сделать. Мисс Эйр уехала и не вернется. Для девочки без матери, как Молли, очень неудобно быть главой семьи, где живут еще два юноши.

— Это дело Гибсона, ему следовало бы подумать об этом, прежде чем брать учеников, или подмастерьев, как бы он их не называл.

— Мой дорогой сквайр! Я думала, вы будете рады, как и я… что Молли останется. Я попросила ее остаться на неопределенное время, по крайней мере, месяца на два.

— И оказаться в доме с Осборном! И Роджер тоже приедет домой.

По мрачному взгляду сквайра миссис Хэмли прочитала его мысли.

— О, она вовсе не из тех девушек, которые очаруют молодых людей их возраста. Мы любим ее, потому что понимаем, какая она на самом деле, но юноши двадцати одного и двадцати двух лет желают, чтобы молодая девушка обладала всеми украшениями.

— Желают что? — прорычал сквайр.

— Чтобы у девушки было подходящее платье, манера держать себя. В их возрасте они даже не заметят, что она хорошенькая — их представления о красоте сводятся к яркой внешности.

— Полагаю, что все это очень умно, но я этого не понимаю. Все, что я знаю, это то, что опасно запирать двух юношей двадцати одного и двадцати трех в подобном деревенском доме с девушкой семнадцати лет… чтобы они выбирали, какими могут быть ее платья, ее прическа, ее глаза. И я лично говорил вам, что не желаю, чтобы Осборн или они оба влюблялись в нее. Я очень сильно обеспокоен.

Лицо миссис Хэмли вытянулось, она немного побледнела.

— Мы распорядимся, чтобы они отсутствовали, пока она здесь, остались бы в Кэмбридже или почитали с кем-нибудь, поехали за границу на месяц или два?

— Нет, ты так долго надеялась на их приезд домой, я каждую неделю видел отметки в твоем календаре. Я скорее поговорю с Гибсоном и скажу ему, что он должен забрать свою дочь, потому что это неудобно для нас…

— Мой дорогой Роджер! Я прошу тебя не делать этого. Это будет так жестоко, это опровергнет все, что я сказала вчера. Пожалуйста, не делай этого. Ради меня не говори с мистером Гибсоном!

— Ну, полно, не стоит волноваться, — сквайр испугался, что у нее начнется истерика. — Я поговорю с Осборном, когда он вернется домой и скажу ему, как мне не понравится что-либо подобное.

— А Роджер всегда так увлечен естествознанием, сравнительной анатомией и подобной путаницей, что не заметит и саму Венеру. У него нет сентиментальности и воображения Осборна.

— Ах, ты не знаешь. Ты не можешь быть уверена в молодом человеке. Но с Роджером это не так уж важно. Он узнает, что не может жениться в течение нескольких лет.

Весь этот день сквайр старался избегать Молли, по отношению к которой он чувствовал себя негостеприимным изменником. Но она совершенно не осознавала его робости и была так весела и мила, как желанная гостья, ни разу в нем не усомнилась, каким бы сердитым он не был, что на следующее утро снова завоевала его расположение, и они снова вернулись к прежним отношениям. Этим самым утром сквайр и его жена передавали друг другу письмо, не говоря ни слова о его содержимом, кроме:

— Удачно!

— Да, очень!

Молли едва ли соотнесла эти восклицания с теми новостями, которые ей сообщила миссис Хэмли днем, а именно, что ее сын Осборн получил приглашение остановиться у друга возле Кэмбриджа, и, возможно, впоследствии совершить вместе с ним поездку на континент, и что он не будет сопровождать своего брата Роджера домой.

Молли была исполнена сочувствия.

— О боже, мне так жаль!

Миссис Хэмли была рада, что ее муж отсутствует, когда Молли так искренно произнесла эти слова.

— Вы так долго думали о его приезде домой. Боюсь, это сильное разочарование.

Миссис Хэмли облегченно улыбнулась.

— Да! Конечно, это разочарование, но мы должны думать об удовольствии Осборна. И с его поэтическим умом он будет писать нам такие восхитительные письма о своем путешествии. Бедняга! Сегодня он должен идти на экзамен. Хотя, мы с его отцом уверены, что он станет первым студентом. Только… мне бы хотелось увидеть его, моего дорогого мальчика. Но все к лучшему.

Молли была немного озадачена этими словами, но вскоре выкинула их из головы. Она также была разочарована, что не увидит этого прекрасного, выдающегося юноши, кумира своей матери. Время от времени ее девичье воображение рисовало, каким он должен быть; как красивый мальчик с рисунка в гостиной миссис Хэмли изменился за десять лет, что пролетели с того времени, как был сделан набросок, будет ли он читать стихи вслух, прочтет ли стихи собственного сочинения. Тем не менее, днем в череде бесконечных дамских занятий она забыла о собственном разочаровании, оно вернулось к ней только на следующее утро, как только Молли проснулась, она вспомнила, о нем, как о чем-то неясном, но не совсем приятном, но потом отогнала сожаление. Ее дни в Хэмли были заполнены небольшими обязанностями, которые она выполняла как единственная девушка в этом доме. Она готовила завтрак для одинокого сквайра, и охотно бы отнесла завтрак мадам, но эта дневная обязанность принадлежала сквайру и ревностно им охранялась. Молли читала ему вслух небольшие выпуски газет, городские новости, включая новости с биржи и рынка зерна. Она прогуливалась с ним по саду, при этом собирала свежие цветы, чтобы украсить гостиную, когда спустится миссис Хэмли. Она была ее компаньонкой, когда та каталась в закрытом экипаже, они вместе читали стихи и легкую литературу в комнате миссис Хэмли наверху. Теперь она уже ловко играла в криббидж и могла бы обыграть сквайра, если бы приложила усилия. Кроме этого, у нее были собственные увлечения. Обычно днем Молли упражнялась в игре на старом пианино в уединенной гостиной, потому что обещала это мисс Эйр. Она нашла путь в библиотеку и вынимала тяжелые стержни из ставней, если прислуга забывала это сделать, взбиралась на лестницу и на час погружалась в какую-нибудь книгу английской классики. Летние дни очень коротки для счастливой девушки семнадцати лет.

Глава VIII. Опасность надвигается

В четверг тихая деревенская усадьба была взбудоражена новостью о приезде Роджера. Миссис Хэмли чувствовала себя не вполне хорошо или находилась не в таком хорошем расположении духа, как два или три дня назад. И сам сквайр, казалось, выходил из себя без всяких видимых причин. Они не стали говорить Молли, что Осборн оказался среди самых последних учеников на математическом экзамене. Поэтому их гостья знала лишь то, что что-то не заладилось, и она надеялась, что Роджер, вернувшись домой, все уладит, поскольку не могла исправить то, что находилось вне ее незначительной власти.

В четверг служанка извинилась перед Молли за небольшой беспорядок в ее комнате, объяснив, что занималась уборкой в комнатах мистера Роджера. «Не то, чтобы в них не прибирались раньше, но хозяйка любит, чтобы комнаты молодых джентльменов заново приводили в порядок, когда те возвращаются домой. Если бы приехал мистер Осборн, пришлось бы прибирать весь дом, конечно, ведь он старший сын, а мистеру Роджеру и так годится». Молли позабавило это признание права старшинства, но так или иначе она, как и вся семья, стала думать, что для «старшего сына» все, что не превосходно, недостаточно хорошо. В глазах отца Осборн был представителем древнейшего рода Хэмли из Хэмли, будущим владельцем земель, которые принадлежали семье тысячу лет. Мать была привязана к нему, потому что они были одного склада и физически, и духовно, потому что он носил ее девичье имя. Она внушила Молли свою веру, и гостья, несмотря на забавные слова прислуги, была обеспокоена, как и любой другой в семье, тем, как показать свою феодальную преданность наследнику, если бы он и в самом деле приехал. После ланча миссис Хэмли удалилась отдохнуть, чтобы подготовиться к приезду Роджера, а Молли осталась в своей комнате, понимая, что будет лучше, если она пробудет здесь до обеда, чтобы отец и мать могли лично встретить своего мальчика. С собой она взяла рукописный томик стихов, принадлежавших перу Осборна Хэмли, его мать не раз читала некоторые строфы вслух своей юной гостье. Молли попросила разрешения переписать пару самых любимых ею стихотворений. И этим тихим летним днем она занялась переписыванием, сидя у открытого окна, растворяясь в дивном покое парка и леса, трепетавших от полуденного зноя. Было так тихо, словно дом был «отгороженной фермой». Жужжание мух в огромном лестничном окне казалось самым громким звуком. Голоса косарей, доносившиеся с далеких полей, запах скошенной травы, приносимый внезапным дуновением ветра, аромат растущих под окном роз и жимолости — все это усиливало глубину царящей тишины. Молли отложила перо — ее рука устала от непривычно долгого писания — и лениво пыталась выучить одно или два стихотворения наизусть.

«Я ветер спросил, но ответ не услышал,

Лишь стон привычно печальный и одинокий», — продолжала повторять про себя Молли, теряя смысл слов в механическом заучивании. Вдруг раздался щелчок захлопнувшихся ворот, колеса прошуршали по гравию, копыта лошадей застучали по дорожке, громкий радостный голос, залетевший через открытые окна в дом, непривычно заполнил собой холл, лестницу, коридор. Вестибюль внизу был вымощен ромбами черного и белого мрамора; с низкой, широкой лестницы, что огибала короткими пролетами холл, поднимаясь до самого верхнего этажа дома, были убраны ковры. Сквайр так гордился своим дубовым полом с прекрасно подогнанными половицами, что покрывать эту лестницу считал излишним, не говоря уже об обычной нехватке наличных денег, что тратились на отделку дома. Поэтому из пустого, не покрытого ковром холла и с лестницы каждый звук доносился чисто и отчетливо, и Молли услышала радостный возглас сквайра «Эй, вот и он!» и более мягкий и печальный голос мадам, а затем громкий, низкий и незнакомый голос, который, как она догадалась, принадлежал Роджеру. Потом раздался звук открывающихся и закрывающихся дверей, и голоса стали доноситься издалека. Молли снова начала повторять:

«Я ветер спросил, но ответ не услышал …»

В этот раз она почти закончила учить стихотворение, когда услышала, как миссис Хэмли поспешно зашла в свою комнату, примыкавшую к спальне Молли, и разразилась безудержными, почти истерическими рыданиями. Молли была слишком молода, чтобы раздумывать над мотивами своих поступков, что помешали бы ей попытаться успокоить хозяйку. Через мгновение она опустилась на колени у ног миссис Хэмли, взяла руки бедной женщины в свои, целовала их, шептала нежные слова, ничего незначащие, но полные сочувствия к невысказанному горю, которые пошли на пользу миссис Хэмли. Она подавила рыдания, печально улыбнулась Молли в промежутке между глухими всхлипываниями.

— Это из-за Осборна, — произнесла она, наконец. — Роджер рассказал нам о нем.

— Что случилось? — пылко спросила Молли.

— Я узнала в понедельник, мы получили письмо… он написал, что не сдал экзамен так хорошо, как мы надеялись… как он сам надеялся, бедный мальчик! Он написал, что только что сдал экзамен… и оказался только среди младших оптими, а не там, где надеялся, и вынудил надеяться нас. Но сквайр никогда не бывал в колледже и не понимает этого языка, он обо всем расспросил Роджера, и Роджер рассказал ему, поэтому он так разозлился. Но сквайр ненавидит жаргон колледжа… он никогда там не был, вы знаете. И он думал, что у Осборна все получается очень легко, и он обо всем расспросил Роджера, и Роджер…

Последовал новый приступ судорожных рыданий. Молли не сдержалась:

— Я считаю, мистеру Роджеру не стоило этого рассказывать. Ему не нужно было сразу рассказывать о неудаче брата. Ведь он не пробыл дома и часа!

— Тише, тише, дорогая! — произнесла миссис Хэмли. — Роджер так добр. Вы не понимаете. Сквайр начал бы задавать вопросы прежде, чем Роджер приступил бы к еде… как только мы вошли бы в столовую. И все, что он сказал… мне, во всяком случае… что Осборн нервничал, и что если бы он смог сдать экзамен на медаль Канцлера, он бы преуспел. Но Роджер сказал, что после такой неудачи он, похоже, не получит стипендию, на которую так надеялся сквайр. Сам Осборн, казалось, был так уверен в этом, что сквайр не мог ничего понять и всерьез рассердился, и все больше сердился, чем больше говорил об этом. Он будет сердиться два или три дня… Но всегда лучше, когда он сразу на что-нибудь рассердится и не держит злость в душе. Бедный, бедный Осборн! Как бы мне хотелось, чтобы он сразу же приехал домой вместо того, чтобы ехать куда-то со своими друзьями. Я думала, что могла бы успокоить его. Но теперь я рада, поскольку будет лучше, когда злость отца остынет.

Высказав все, что накопилось у нее на сердце, миссис Хэмли успокоилась. И, наконец, отпустила Молли переодеться к обеду, поцеловав ее, она сказала:

— Вы настоящее благословение для матерей, дитя мое. Вы проявляете такое участие и в радости, и в горести, и в гордости — я была так горда последнюю неделю, так уверена — и в разочаровании. А сегодня вы будете четвертой за обедом, и это удержит нас от разговоров на такую мучительную тему. Бывают времена, когда чужой за столом оказывает неоценимую помощь.

Молли размышляла над всем тем, что услышала, пока переодевалась в ужасное, чересчур модное платье из шотландки в честь новоприбывшего. Ее неосознанную преданность Осборну ничуть не поколебала его неудача в Кэмбридже. Только ее возмутил — справедливо или нет — поступок Роджера, который, казалось, принес плохие новости как подношение первых плодов по возвращении домой.

Она спустилась в гостиную отнюдь не с радушием в сердце. Роджер стоял рядом с матерью, сквайра еще не было. Молли подумала, что они оба стояли рука об руку, когда она открыла дверь, но не была в этом уверена. Миссис Хэмли вышла немного вперед, чтобы встретить гостью, и представила ее в такой дружеской манере своему сыну, что Молли, несведущая и простодушная, не знавшая иных манер кроме формальностей, принятых в Холлингфорде, почти протянула руку, чтобы пожать ладонь того, о котором она так много слышала — сына таких добрых друзей. Она могла только надеяться, что Роджер не заметил этого движения, поскольку не сделал попытки ответить, а только поклонился.

Он был высоким, крепко сложенным юношей, создавалось впечатление, что силы в нем больше, чем элегантности. Его лицо было широким и красноватым, как и сказал отец, волосы — каштановыми, а глаза — карими, довольно глубоко посаженными под густыми бровями. У него была привычка прищуриваться, когда он хотел что-то подробно рассмотреть, отчего его глаза в такие моменты казались еще меньше. А когда его что-то забавляло, он, сдерживая приступ смеха, смешно подергивал и морщил губы пока, в конце концов, веселость не одерживала верх, черты лица не расслаблялись, и тогда он улыбался широкой сияющей улыбкой. Его прекрасные зубы — единственная прекрасная черта в нем — выделялись своей белизной на загорелом, смуглом лице. Роджер привык прищуривать веки для того, чтобы сосредоточить силу взгляда, придававшего ему мрачный и задумчивый вид. Из-за необычного подергивания губ, предварявшего улыбку, он казался крайне веселым, отчего его лицо принимало более разнообразные выражения «от серьезного до веселого, от радостного до сурового», чем у большинства мужчин. Молли, которая не слишком разобралась в незнакомце в этот первый вечер, он показался просто «тяжеловатым и неуклюжим» и «человеком, с которым она никогда не подружится». Казалось, ему безразлично, какое впечатление он производит на гостью своей матери. Роджер был в том возрасте, когда молодые люди больше восхищаются сформировавшейся красотой, чем лицом, на котором написаны задатки будущей красоты, и когда они болезненно осознают, насколько трудно найти темы для разговора с неуклюжим подростком. Кроме того, его мысли были заняты другим, и он был не намерен их озвучивать, и все же ему хотелось предотвратить ту тяжелую тишину, которая, как он боялся, может повиснуть между разгневанным и недовольным отцом и робкой и расстроенной матерью. Для него Молли была всего лишь плохо одетой и довольно неловкой девушкой с черными волосами и умным лицом, но она могла бы помочь ему справиться с задачей, которую он сам поставил перед собой — сохранить непринужденный общий разговор за столом. Однако она ничем ему не помогла. Молли посчитала Роджера бесчувственным из-за его разговорчивости, непрерывный поток слов на разные темы был для нее необычным и вызывал отвращение. Как он мог так беззаботно болтать, когда его мать едва притронулась к еде и безуспешно делает все возможное, чтобы сдержать слезы, выступившие у нее на глазах. Когда густые брови отца сурово насуплены, и ему едва ли интересна вся та болтовня, которую изливает его сын? Разве в мистере Роджере Хэмли совсем нет сочувствия? Во всяком случае, она покажет ему, что у нее есть сочувствие. Поэтому Молли решила уклониться от той роли, которую, как Роджер надеялся, она сыграет — отвечать, а, возможно, и задавать вопросы, и выполнение его задачи стало все больше и больше напоминать прогулку человека по болотной трясине. Вдруг сквайр встряхнулся и заговорил с дворецким. Ему захотелось разбавить раздражение лучшим вином, чем обычно.

— Принеси бутылку бургундского с желтой печатью.

Он говорил тихо, поскольку был не в настроении говорить своим обычным голосом. Дворецкий ответил тем же тоном. Молли сидела возле них и замерла, услышав, о чем они говорят.

— Если позволите, сэр, с той желтой печатью осталось не более шести бутылок. И это любимое вино мистера Осборна.

Сквайр повернулся и прорычал:

— Принеси бутылку бургундского с желтой печатью, как я сказал.

Дворецкий ушел, недоумевая. Пристрастия и нелюбовь мистера Осборна до сих пор были непреложным законом в доме. Если ему нравились какие-нибудь особенные еда или напитки, кресло или место, тепло или прохлада, его желания должны были исполняться. Он был наследником, самым чувствительным и самым умным в семье. Все, кто работал вне дома, сказали бы то же самое — если мистеру Осборну хотелось, чтобы дерево срубили или оставили нетронутым, если у него был тот или иной каприз в игре, или если ему хотелось какую-то необычную лошадь — все они должны были исполнять его желания, словно закон. Но сегодня слуги должны были принести бургундское с желтой печатью, и его принесли. Молли проявила молчаливую непокорность. Она никогда не пробовала вина, поэтому ей не нужно было бояться, что слуга наполнит ее бокал. Но, открыто демонстрируя преданность отсутствующему Осборну, как бы мало не был понят ее поступок, она накрыла своей маленькой загорелой ладошкой бокал и держала ее, пока вино не было разлито, а Роджер и его отец получили полное наслаждение от этого поступка.

После обеда джентльмены долго засиделись с десертом, и Молли слышала, как они смеются, а затем увидела, как они бродят в сумерках снаружи. Роджер был без шляпы, засунув руки в карманы, он лениво шагал рядом с отцом, который уже мог говорить привычно громко и радостно, забыв об Осборне. Vae victis!

И так в безмолвное неприятие со стороны Молли и вежливое безразличие, едва граничащее с добротой, со стороны Роджера, заставляли их избегать друг друга. У него было много занятий, в которых ему не нужен был компаньонка, даже если бы она могла составить ему компанию. Самым худшим было то, что она обнаружила у него привычку занимать библиотеку, ее любимое пристанище, по утрам до того, как спускалась миссис Хэмли. Пару дней спустя после его возвращения домой Молли открыла прикрытую дверь и увидела, что он занят книгами и бумагами, которыми был устлан стол. И она тихо ушла, прежде чем он повернул голову и заметил, что это вовсе не одна из служанок. Он ездил верхом каждый день, иногда вместе с отцом на удаленные поля, иногда скакал на дальние расстояния хорошим галопом. Молли получила бы удовольствие, если бы время от времени составляла ему компанию, поскольку любила ездить верхом. Когда она только приехала в Хэмли, зашел разговор о том, чтобы послать за ее костюмом для верховой езды и серым пони. Только сквайр, немного поразмыслив, сказал, что так как он обычно медленно прохаживается от одного поля к другому, где трудятся его люди, он боится, что Молли найдет прогулку, во время которой ей придется ехать десять минут верхом по тяжелой почве и двадцать минут сидеть на спине лошади и слушать указания, которые он должен дать своим людям, довольно скучной. Теперь же, если бы у нее был пони, она могла бы выезжать с Роджером, не причиняя ему беспокойства — она бы позаботилась об этом — но никто, кажется, и не думал о том, чтобы снова предложить ей это. Жизнь была намного приятнее до того, как он вернулся домой.

Мистер Гибсон заезжал довольно часто, правда, иногда необъяснимо долго отсутствовал, и тогда его дочь начинала беспокоиться и гадать, что с ним случилось. Но когда доктор появлялся, у него всегда находились уважительные причины. А его привычная домашняя нежность, которую она чувствовала, и способность полного понимания истинной ценности его слов и молчания, которой она обладала, наполняли эти мимолетные встречи невыразимым обаянием. В последнее время она все чаще спрашивала: «Когда я могу поехать домой, папа?» Не то, чтобы она была несчастна, или чувствовала себя неловко, она искренне любила миссис Хэмли, она была любимицей сквайра и не могла до конца понять, почему некоторые люди так боялись его. А что до Роджера, если он не добавил ей удовольствия, то едва ли отнял его. Но Молли хотелось снова оказаться дома. Она не могла назвать причину, но понимала это очень хорошо. Мистер Гибсон убеждал ее до тех пор, пока она совершенно не устала и не согласилась, что для нее правильно и необходимо остаться здесь. А затем с усилием сдержала срывающуюся с языка мольбу, потому что заметила, что повторение просьбы раздражает отца.

За время отсутствия дочери мистер Гибсон решил сменить свою холостяцкую жизнь на супружескую. Он отчасти осознавал, на что решается, и отчасти поддался мягкому, изменчивому наваждению. В этом деле он действовал скорее пассивно, нежели по собственной инициативе, хотя если бы мистер Гибсон не вполне одобрял тот шаг, который он собирался сделать, если бы он не верил, что повторный брак является самым лучшим способом разрубить Гордиев узел семейных трудностей, он мог бы попытаться без особых осложнений для себя, безболезненно выпутаться из этих обстоятельств. Это произошло так…

Леди Камнор, выдав замуж обеих старших дочерей, обнаружила, что ее труд в качестве дуэньи младшей дочери, леди Харриет, значительно облегчают родственники, и, наконец, у нее появилось время побыть больной. Тем не менее, она была слишком энергична, чтобы постоянно потворствовать себе в этом. Леди Камнор лишь время от времени разрешала себе ослабеть после длинной череды обедов, долгого бодрствования и лондонской атмосферы. И затем, оставив леди Харриет либо с леди Куксхавен, либо с леди Агнес Мэннерс, она удалялась в относительную тишину Тауэрса, где занималась благотворительностью, которой, к сожалению, пренебрегала в лондонской суматохе. Этим летом она ослабела раньше, чем обычно, и жаждала деревенского покоя. Она полагала, что ее здоровье подорвано серьезнее, чем прежде, но не обмолвилась об этом ни мужу, ни дочерям, доверив свою тайну только мистеру Гибсону. Ей не хотелось отрывать леди Харриет от городских развлечений, от которых та была в полном восторге, всевозможными жалобами, что могли бы оказаться необоснованными. И все же ей не хотелось оставаться без компаньонки в течение трех недель или даже месяца, прежде чем ее семья присоединится к ней в Тауэрсе, особенно когда приближается ежегодный праздник для школьных попечительниц. И школа, и визиты дам уже потеряли пикантность новизны.

— В четверг, 19-го, Харриет, — задумчиво произнесла леди Камнор. — Ты не против, приехать в Тауэрс 18-го и помочь мне в этот долгий день? Ты можешь остаться в деревне до понедельника, несколько дней отдохнуть и подышать свежим воздухом. Ты вернешься к своим развлечениям посвежевшей. Твой отец привезет тебя, вот и он идет, как и следовало ожидать.

— О, мама! — ответила леди Харриет, младшая дочь семейства, самая красивая и самая избалованная, — я не могу поехать, в Мейденхеде 20-го состоится прием на воде, я бы очень огорчилась, пропустив его. И бал миссис Дункан, и концерт Гризи. Пожалуйста, не требуй. Кроме того, я не принесу пользы. Я не умею вести провинциальные разговоры, я не разбираюсь в местной политике Холлингфорда. Я знаю, что сделаю что-нибудь не так.

— Очень хорошо, моя дорогая, — вздохнув, сказала леди Камнор. — Я забыла о приеме в Мейденхеде, иначе я не стала бы тебя просить.

— Какая жалость, что сейчас в Итоне нет каникул, тогда ты могла бы взять мальчиков Холлингфорда, чтобы они помогли тебе принимать гостей, мама. Они такие любезные маленькие франты. Было очень забавно наблюдать, как в прошлом году у сэра Эдварда они встречали в доме своего дедушки целую толпу скромных поклонников, каковых ты собираешь в Тауэрсе. Я никогда не забуду, как Эдгар серьезно сопровождал пожилую даму в необычной черной шляпке и рассказывал ей о чем-то совершенно правильно грамматически.

— Мне нравятся эти мальчики, — сказала леди Куксхавен. — Они станут истинными джентльменами. Но, мама, почему бы тебе не взять с собой Клэр? Она тебе нравится, и она именно тот человек, который способен избавить тебя от забот гостеприимства с жителями Холлингфорда, и нам всем будет спокойнее, если мы будем знать, что она с тобой.

— Да, Клэр замечательно с этим справилась бы, — ответила леди Камнор. — Но разве она сейчас не занята в школе?

Мы не должны мешать ее занятиям, чтобы не навредить ей, поскольку я боюсь, что ей сейчас приходится несладко, и она так несчастна с тех пор, как покинула нас: ее первый муж умер, затем она потеряла место у леди Дэвис, а потом у миссис Мод, и вот мистер Престон рассказал вашему отцу, что это все, что она может делать, чтобы жить по средствам в Эшкоме, хотя лорд Камнор позволяет ей снимать дом без ренты.

— Не могу себе представить, как это случилось, — сказала леди Харриет. — Конечно, она не очень мудра, но она так полезна и мила, и у нее такие приятные манеры. Я бы подумала, что любой, кто не слишком привередлив к образованию, был бы очень рад заполучить ее в гувернантки.

— Что ты имеешь в виду под «не слишком привередлив к образованию»? Большинству людей, которые нанимают гувернантку для своих детей, полагается быть привередливыми, — сказала леди Куксхавен.

— Без сомнения, они таковыми себя считают. Я называю тебя привередливой, Мэри, но не думаю, что такой была мама, но она таковой себя считала, я уверена.

— Я не могу понять, о чем ты говоришь, Харриет, — сказала леди Камнор, всерьез обеспокоенная словами своей умной, безрассудной младшей дочери.

— Боже мой, мама, ты сделала все, что могла, думая о нас. Но, видишь ли, у тебя было столько много других захватывающих интересов, а Мэри едва ли позволяет своей любви к мужу примешиваться к всепоглощающей заботе о детях. Ты предоставила нам лучших учителей из каждой области, и Клэр приходилось следить за нами и заставлять нас готовить домашние задания для этих учителей, и она всегда это делала. Но потом, ты знаешь, или, скорее, не знаешь, некоторые из учителей стали восхищаться нашей очень милой гувернанткой, и случался пристойный, тайный флирт, который ни к чему не приводил, конечно. Ты так часто была занята своими делами как светская дама, благотворительница, и тому подобное — так, что тебе приходилось отзывать от нас Клэр в самые решающие минуты наших уроков, чтобы написать письма или подвести счета, и как следствие этого, я теперь самая необразованная девушка в Лондоне. Только Мэри основательно учила добрая, неуклюжая мисс Бенсон, так что у нее нет недостатка в знаниях, и ее успех бросает на меня тень.

— Ты думаешь, то, что говорит Харриет, правда, Мэри? — довольно беспокойно спросила леди Камнор.

— Я так мало времени проводила с Клэр в комнате для занятий. Обычно я читала с ней по-французски. Я помню, у нее был прекрасный акцент. Обе, и Агнес, и Харриет, очень любили ее. Я обычно ревновала из-за мисс Бенсон, и, возможно… — леди Куксхавен на мгновение замолчала, — из-за этого вообразила, что она льстит и потакает им… это не совсем добросовестно, обычно думала я. Но девочки — суровые судьи, и, конечно, с тех пор у нее началась довольно беспокойная жизнь. Я всегда так рада, когда она находится у нас, и мы можем доставить ей немного удовольствия. Единственное, что меня беспокоит теперь, это причина, по которой ей приходится отсылать свою дочь от себя так часто. Мы никак не можем ее убедить привезти с собой Синтию, когда она навещает нас.

— Вот то, что я называю недоброжелательностью, — заметила леди Харриет, — бедная любящая женщина пытается заработать себе на жизнь как гувернантка, и что она может сделать со своей дочерью, как не отослать ее в школу? А после того, как Клэр пригласили приехать, она слишком скромничает, чтобы привезти с собой дочь… исключая все расходы на путешествие и одежду… Мэри придирается к ее скромности и экономии.

— Ну, в конце концов, мы обсуждаем не Клэр и ее дела, а пытаемся придумать, как помочь маме. Я думаю, лучшее, что она сможет сделать, это попросить миссис Киркпатрик приехать в Тауэрс… как только начнутся каникулы, я имею в виду.

— Вот ее последнее письмо, — сказала леди Камнор, которая искала его в своем секретере, пока дочери разговаривали. Держа очки перед глазами, она начала читать: — «Мои привычные несчастья, кажется, преследуют меня в Эшкоме»… м-м-м… это не то… «Мистер Престон оказался невероятно добр, прислав мне фрукты и цветы из особняка, согласно любезному распоряжению доброго лорда Камнора.» О, вот оно! «Каникулы начинаются 11-го, согласно сложившейся школьной традиции в Эшкоме, и я должна постараться сменить климат и обстановку, чтобы подготовиться и вернуться к своим обязанностям 10 августа». Видите, девочки, она будет свободна, если не сделает иных приготовлений, чтобы провести свои каникулы. Сегодня 15-е.

— Я тотчас напишу ей, мама, — сказала леди Харриет. — Мы с Клэр всегда были хорошими друзьями. Мне она доверилась, рассказав о своей любви к бедному мистеру Киркпатрику, и с тех пор мы поддерживаем близкие отношения. Я знаю, что помимо этого она получила еще три предложения.

— Я искренне надеюсь, что мисс Боуз не рассказывает о своих любовных делах Грейс или Лили. Хотя, Харриет, ты была не намного старше Грейс, когда Клэр вышла замуж! — заметила леди Куксхавен с материнской тревогой.

— Нет, но я была хорошо осведомлена о нежных чувствах, благодаря романам. Осмелюсь предположить, ты не допускаешь, чтобы в комнате для занятий находились романы, Мэри. Поэтому твои дочери не смогут помочь благоразумным сочувствием своей гувернантке, окажись она героиней любовного романа.

— Моя дорогая Харриет, я не могу слышать, как ты говоришь о любви таким тоном. Это не хорошо. Любовь — серьезная вещь.

— Моя дорогая мама, твои наставления опоздали на восемнадцать лет. Я уже подумала обо всей свежести любви, вот почему я устала от этой темы.

Эти последние слова относились к недавнему отказу леди Харриет, который расстроил леди Камнор, и сильно обеспокоил милорда. Они, как родители, не могли понять ее возражений против джентльмена, о котором шла речь. Леди Куксхавен не хотелось вновь поднимать эту тему, поэтому она поспешно сказала:

— Попроси бедную маленькую дочь приехать с матерью в Тауэрс. Ей, должно быть, уже семнадцать или больше. Она станет тебе, мама, настоящей компаньонкой, если ее мать не сможет приехать.

— Мне не было и десяти, когда Клэр вышла замуж, а теперь мне почти двадцать девять, — добавила леди Харриет.

— Не говори об этом, Харриет. Во всяком случае, тебе сейчас двадцать восемь, и ты выглядишь намного моложе. Нет нужды напоминать о своем возрасте при всяком удобном случае.

— Однако, сейчас нужно было упомянуть. Я хотела подсчитать, сколько лет Синтии Киркпатрик. Я думаю, ей не может быть больше восемнадцати.

— Насколько я знаю, она находится в школе в Булони, поэтому не думаю, что она может быть старше. Клэр говорит что-то о ней в этом письме: «При этих обстоятельствах» — неудача в школе — «я не в праве позволить себе удовольствие принять дорогую Синтию дома на каникулах. Кроме того, каникулы во французских школах не совпадают с каникулами в Англии, и это может послужить причиной некоторой путаницы в моих планах, если дорогой Синтии придется приехать в Эшком и всецело занять мое время и мысли до того, как я приступлю к своим учительским обязанностям, так как ее каникулы начинаются 8 августа, а через два дня заканчиваются мои каникулы». Видите, Клэр будет совершенно свободна, чтобы приехать ко мне, и смею сказать, для нее это будет замечательная перемена обстановки.

— А Холлингфорд занят, присматривает за своей лабораторией в Тауэрсе, и постоянно ездит туда-сюда. И Агнес хочет приехать туда, сменить климат, как только достаточно окрепнет после родов. И даже мое собственное дражайшее ненасытное «я» будет достаточно веселиться в эти две-три недели, если погода не испортится.

— Я думаю, я тоже могла бы приехать на несколько дней, если ты позволишь мне, мама. И я привезу Грейс, она выглядит слишком бледной и худой. Боюсь, она растет слишком быстро. Поэтому, я надеюсь, тебе не будет скучно.

— Моя дорогая, — ответила леди Камнор, выпрямляясь, — мне было бы стыдно испытывать скуку с моими возможностями и моими обязанностями по отношению к другим и к себе.

Поэтому план в его нынешней форме был представлен лорду Камнору, который высоко его оценил, как всегда одобрял любой проект своей жены. Характер леди Камнор был, возможно, немного тяжелым для него, но он всегда восхищался всеми ее словами и поступками и, обычно, гордился ее мудростью, ее щедростью, ее силой и достоинством в ее отсутствие, словно именно таким образом он мог подкрепить свою более слабую натуру.

— Очень хорошо, очень хорошо, в самом деле. Клэр присоединится к вам в Тауэрсе! Превосходно! Я бы не смог спланировать лучше! Я поеду с вами в среду на время праздника в четверг. Мне всегда нравится этот день. Они такие замечательные, дружелюбные люди, эти добрые холлингфордские дамы. Затем я проведу день с Шипшэнксом и, возможно, проеду до Эшкома и повидаю Престона. Браун Джесс может это сделать через день, восемнадцать миль… конечно! Но вернемся снова в Тауэрс! Сколько будет дважды восемнадцать — тридцать?

— Тридцать шесть, — резко ответила леди Камнор.

— Так и есть. Вы всегда правы, моя дорогая. Престон умный и сообразительный человек.

— Он мне не нравится, — заметила миледи.

— Он надсмотрщик, но он сообразительный человек. И у него такая приятная внешность, к тому же, не пойму, почему вы его не любите.

— Я никогда не задумываюсь, привлекательны ли управляющие, или нет. Они не принадлежат тому классу людей, на чью внешность я обращаю внимание.

— Конечно, нет. Но он привлекательный человек, и что заставило бы вас его полюбить, так это интерес, который он питает к Клэр и ее будущему. Он постоянно предлагает что-нибудь, что можно сделать для ее дома, и мне известно, что он посылает ей фрукты, цветы и дичь так же регулярно, как это делали бы мы, если бы жили в Эшкоме.

— Сколько ему лет? — спросила леди Камнор, в ее душе зародились смутные подозрения относительно его мотивов.

— Около двадцати семи, я думаю. А! Я понимаю, о чем думает голова вашей светлости. Нет, нет! Он слишком молод для этого. Вы должны подыскать кого-нибудь средних лет, если хотите выдать бедную Клэр замуж. Престон не подойдет.

— Я не сводница, как вам должно быть известно. Я никогда не делала подобного для моих собственных дочерей. И не похоже, что я буду это делать для Клэр, — сказала она, вяло откидываясь назад.

— Что ж! Вы могли бы сделать хуже. Я начинаю думать, что она никогда не преуспеет как школьная учительница. Она необычайно красивая женщина для своего возраста, а ее проживание в нашей семье и ее частое пребывание вместе с вами должно пойти на пользу. Послушайте, миледи, что вы думаете о Гибсоне? Он как раз подходящего возраста… вдовец и живет недалеко от Тауэрса.

— Я только что сказала вам, что я не сводница, милорд. Я полагаю, нам лучше ехать старой дорогой, люди в этих гостиницах знают нас.

И так они продолжили говорить на другие темы, не касаясь миссис Киркпатрик и ее будущего, школьного или матримониального.

Глава IX. Вдова и вдовец

Миссис Киркпатрик была только рада принять приглашение леди Камнор. Именно на него она надеялась, но едва ли осмеливалась ожидать, поскольку была уверена, что семья на некоторое время обосновалась в Лондоне. Тауэрс был прекрасным и роскошным особняком, в котором она должна была провести свои каникулы. И хотя миссис Киркпатрик была не из тех, кто строит серьезные планы или заглядывает далеко вперед, она вполне осознавала, какой авторитет приобретет ее школа в глазах довольно многих людей, стоит ей упомянуть, что она гостила у «дорогой леди Камнор» в Тауэрсе. Поэтому миссис Киркпатрик охотно готовилась присоединиться к ее светлости 17-го. Ей не требовалось переделывать гардероб, а если бы и потребовалось, то у бедной директрисы не нашлось бы достаточно денег, чтобы соответствовать своему новому положению. Она была очень мила и грациозна, что придавало больший эффект пообносившимся платьям. И скорее следуя своему вкусу, чем испытывая сильные чувства, она упорно продолжала носить все изящные оттенки фиолетового и серого, которые с небольшим добавлением черного составляли нестрогий траур. Платья подобного покроя ей полагалось носить в память о мистере Киркпатрике, а на самом деле она носила их потому, что этот покрой был элегантным и экономичным. Ее прекрасные волосы были того насыщенного золотисто-каштанового цвета, который едва ли когда-нибудь поседеет. И отчасти осознавая красоту своих волос, отчасти потому что стирка обходилась дорого, миссис Киркпатрик не носила чепцов. Цвет ее лица был такой яркий, какой часто бывает у людей с рыжими волосами. От прожитых лет она получила единственный недостаток — цвет ее кожи стал скорее ярче, нежели бледнее, и от каждого пережитого волнения менялся все меньше. Миссис Киркпатрик больше не могла краснеть, а в восемнадцать она очень гордилась своим румянцем. Ее глаза были мягкими, огромными и синими, но в них было мало выразительности или чувства, возможно, из-за светло-желтого цвета ресниц. Ее фигура стала немного полнее, чем прежде, но движения по-прежнему были мягкими и плавными. В целом, она выглядела намного моложе своего возраста, который приближался к сорока. У нее был очень приятный голос, она хорошо и отчетливо читала вслух, как нравилось леди Камнор. По какой-то необъяснимой причине миссис Киркпатрик была любимицей леди Камнор в большей степени, чем остальных членов семьи, хотя все они по-своему любили ее и находили, что приятно и полезно иметь в доме ту, которая так хорошо знает их уклад и привычки, которая готова говорить, когда требуется поддержать разговор, и которая охотно слушает и слушает с подобающей рассудочностью, если обсуждаемые темы не затрагивают серьезную литературу, науку, политику или социальную экономику. В разговоры о романах и поэзии, путешествиях и слухах, личных подробностях или забавных историях любого рода она всегда вставляла точные замечания, которые ждали от внимательного слушателя. В ней было достаточно здравого смысла, чтобы ограничиться короткими выражениями удивления, восхищения, изумления, которые могли означать все, что угодно, когда хозяева говорили о сложных для ее понимания вещах.

Для бедной, неудачливой школьной учительницы оказалось приятной переменой то, что она покинула свой дом, обставленный потертой, убогой мебелью — миссис Киркпатрик унаследовала репутацию и мебель своей предшественницы два-три года назад — на вид дом был таким же мрачным, а двор таким же грязным, как это часто бывает на маленьких улочках провинциального городка, и прокатилась по парку Тауэрса в роскошном экипаже, посланном, чтобы встретить ее. Выйдя из экипажа, она чувствовала себя спокойно, потому что безупречно вышколенный слуга позаботится о ее вещах и зонтике, тенте и плаще, и ей не придется больше обременять себя всеми этими вещами, как это было утром, пока ее багаж не погрузили на тележку, чтобы отправить на почтовую станцию в Эшкоме. Пройдя по длинному ворсу ковров, устилавших широкую лестницу, ведущую в комнату миледи, прохладную и восхитительно свежую даже в такой знойный день, миссис Киркпатрик вдохнула аромат, исходящий от огромных ваз, наполненных свежесрезанными розами всевозможных оттенков. На столике лежали несколько новых, неразрезанных романов, ежедневные газеты и журналы. Везде стояли удобные кресла, обитые французским чинцем с рисунком из цветов, что росли в саду. Ей была знакома спальня, в которую ее вскоре проводила служанка леди Камнор. Она показалась ей в большей степени домом, чем то грязное место, которое она покинула сегодня утром. Для нее было так естественно любить изящные занавеси и гармоничные расцветки, прекрасное белье и мягкую одежду. Она села в кресло возле кровати и некоторое время размышляла о своей судьбе на такой манер:

— «Можно подумать, что нет ничего сложного в том, чтобы украсить зеркало муслином и розовыми лентами, и потом сохранить их чистыми и свежими! Люди не узнают, как это тяжело, пока не попытаются это сделать так, как я. Мое зеркало было таким красивым, когда я впервые приехала в Эшком! Но муслин загрязняется, розовые ленты выцветают, а так трудно заработать деньги, чтобы их обновить. А когда получаешь деньги, не решаешься сразу их потратить. Думаешь и гадаешь, как можно получить из них максимум пользы. А новое платье, маленькое развлечение, фрукты из оранжереи, какая-нибудь изящная безделушка, которую заметил у кого-то гостиной, недальняя поездка и — прощай, мило украшенное зеркало! Здесь же деньги это воздух, которым они дышат. Никто никогда не спросит и не знает, сколько стоит стирка или сколько — ярд розовой ленты. Ах! Все было бы иначе, если бы им пришлось зарабатывать деньги, как мне! Им бы пришлось рассчитывать, как получить самое большое удовольствие с тем, что есть в кошельке. Хотелось бы знать, не придется ли мне всю свою жизнь тяжелым трудом зарабатывать деньги? Это противоестественно. Брак — вот что естественно. Тогда мужу придется выполнять всю эту грязную работу, а его жена станет сидеть в гостиной, как леди. Я так и делала, когда бедный мистер Киркпатрик был жив. Ох-хо-хо! Как же грустно быть вдовой».

Обеды также разительно отличались от тех, которые ей приходилось делить с ее учениками в Эшкоме — ломтики говядины, бараньи ноги, огромные блюда картофеля и огромные пудинги, крошечные закуски из изысканно приготовленных деликатесов вносили на старинном фарфоре из Челси, который сервировали для графа с графиней и для нее самой каждый день в Тауэрсе. Она страшилась конца каникул как самый домашний из ее учеников. Но когда до неизбежного конца осталось несколько недель, Клэр закрыла глаза на свое будущее и постаралась насладиться настоящим в полной мере. Беспокойство перед приятной, спокойной чередой летних дней привело к недомоганию леди Камнор. Ее муж вернулся в Лондон, а ей и миссис Киркпатрик оставалось вести очень спокойную жизнь, которая соответствовала нынешнему желанию миледи. Несмотря на свою слабость и усталость, она провела день, когда школьные попечительницы приехали в Тауэрс, с полным достоинством, распоряжаясь, что должно быть сделано, какие прогулки предпринять, какие оранжереи посмотреть, и когда гости должны вернуться к легким закускам. Сама она осталась в доме с одной или двумя гостьями, которые позволили себе думать, что усталость или жара могут оказаться им не по силам и которые таким образом отказались сопровождать дам, переданных на попечение миссис Киркпатрик, или других, которым оказывал внимание лорд Камнор, рассказывая о новых постройках во дворе фермы. «С величайшей снисходительностью», как позднее выразились слушательницы, леди Камнор рассказала им о домах своих замужних дочерей, детских комнатах и планах по воспитанию детей, и о том, как они проводят день. Разговоры утомили миледи, но когда все ушли, и у нее появилась возможность пойти прилечь и отдохнуть, ее муж по доброте души сделал неудачное замечание. Он подошел к жене и положил руки ей на плечи.

— Боюсь, вы ужасно устали, миледи? — сказал он.

Она напряглась и, выпрямившись, холодно произнесла:

— Когда я устану, лорд Камнор, я вам скажу об этом.

Ее усталость проявлялась на протяжении всего оставшегося вечера в том, что она сидела исключительно прямо, отклоняла все предложения мягких кресел и скамеечек для ног и с обидой отказывалась от идеи пойти спать раньше. Она продолжала вести себя подобным образом, пока лорд Камнор оставался в Тауэрсе. Миссис Киркпатрик была сбита с толку таким поведением и продолжала уверять лорда Камнора, что никогда не видела, чтобы дорогая леди Камнор выглядела настолько хорошо, и была бы такой сильной и здоровой. Но, несмотря на его неловкость, у него было любящее сердце. И хотя он не мог назвать причины, он был почти уверен, что его жена нехорошо себя чувствует. И все же он слишком боялся ее, чтобы послать за мистером Гибсоном без ее разрешения. Его последними словами к Клэр были:

— Я спокоен, оставляя миледи с вами. Только не обманывайтесь ее поведением. Она не покажет, что больна, пока может это скрывать. Посоветуйтесь с Брэдли — (личной служанкой леди Камнор — ей не нравилось новомодное слово «камеристка»), — на вашем месте я бы послал за Гибсоном, вы бы могли найти предлог, — а затем, вспомнив, что в Лондоне его посетила мысль о возможности брака между этими двумя, он не смог не добавить: — Пригласите его для себя, он очень приятный человек. Лорд Холлингфорд говорит, что такого, как он, в этих краях больше нет. Он мог бы осмотреть миледи, пока говорит с вами, и убедиться, в действительности ли она больна. Дайте мне знать, что он скажет о ее здоровье.

Но Клэр была большой трусихой и, как и лорд Камнор, побоялась сделать то, что леди Камнор совсем не приказывала. Она знала, что если пошлет за мистером Гибсоном без прямого на то разрешения, то может впасть в немилость и ее больше не пригласят погостить в Тауэрсе. А жизнь здесь, монотонная в своей однообразной роскоши, какой могла бы показаться другим, была совершенно ей по вкусу. Она в свою очередь постаралась возложить на Брэдли обязанность, которую ей поручил лорд Камнор.

— Миссис Брэдли, — однажды сказала она, — вы вполне удовлетворены здоровьем миледи? Лорд Камнор думает, что она выглядит измученной и больной.

— На самом деле, миссис Киркпатрик, я не думаю, что миледи хорошо себя чувствует. Я не могу убедить себя в том, что все в порядке, хотя если бы вы спросили меня до этого вечера, я не смогла бы ответить, почему.

— Может, вы придумаете какой-нибудь предлог для поездки в Холлингфорд, чтобы повидать мистера Гибсона и попросить его заехать сюда на днях и навестить леди Камнор?

— Это будет стоить мне места, миссис Киркпатрик. До конца своих дней миледи, если Провидение сохранит ей здравый ум, будет поступать по-своему, или никак. Лишь только леди Харриет может с ней справиться и то не всегда.

— Что ж, тогда… мы должны надеяться, что с ней ничего серьезного не случилось. И смею сказать, что так оно и есть. Она говорит, что ничего не случилось, а она должна знать себя лучше всех.

Но спустя пару дней после этого разговора леди Камнор напугала миссис Киркпатрик, неожиданно сказав:

— Клэр, мне бы хотелось, чтобы вы написали мистеру Гибсону и сообщили ему, что я хочу встретиться с ним сегодня днем. До сего дня я думала, что он приедет сам. Он должен был приехать, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

Мистер Гибсон был слишком занят своими медицинскими обязанностями, чтобы выкроить время для простых церемониальных визитов, хотя он прекрасно знал, что пренебрегает тем, чего от него ждут. Но в местности, которую он охватил своими медицинскими заботами, было полно больных со слабой лихорадкой, которым он отдал все свое время и мысли, и был очень благодарен, что Молли находится далеко под тихой сенью Хэмли.

Его домашние «ссадины» ничуть не зажили, хотя какое-то время ему пришлось оставить их без внимания. Последней каплей стал непредвиденный визит лорда Холлингфорда, с которым мистер Гибсон встретился в городе утром. Им обоим было что сказать друг другу о некотором научном открытии, с деталями которого был хорошо знаком лорд Холлингфорд, и о которых не знал мистер Гибсон и был всерьез ими заинтересован. Наконец, лорд Холлингфорд произнес:

— Гибсон, было бы чудесно, если бы вы пригласили меня на ланч. Я не ел с семи утра и порядком проголодался.

Мистер Гибсон был только рад оказать гостеприимство такому человеку, как лорд Холлингфорд, который ему нравился и которого он очень уважал, и доктор охотно привел его домой на ранний семейный обед. Но это случилось как раз в то время, когда кухарка дулась из-за увольнения Бетии — она решила быть непунктуальной и небрежной. До сих пор преемница Бетии, которая должна была прислуживать за столом, еще не появилась. Поэтому, хотя мистер Гибсон прекрасно знал, что хлеб с сыром, холодная говядина и другие простые кушанья обрадовали бы проголодавшегося лорда, он не смог своевременно предложить их ни на ланч ни даже на семейный обед, несмотря на трезвон колокольчика и ту злость, которую ему не хотелось показать из-за боязни, что лорд Холлингфорд почувствует неловкость. Наконец, обед был готов, но бедный хозяин заметил, что стол накрыт недостаточно аккуратно и чисто — грязные тарелки, потускневшие стаканы, скатерть, которая была если не абсолютно грязная, то отнюдь не свежая, а в пятнах и мятая, и мысленно сравнивал этот стол с той изысканной деликатностью, с которой даже каравай хлеба подавали к столу в доме его гостя. Мистер Гибсон извинился не сразу, но после обеда, когда они расставались, он сказал:

— Видите ли, такой человек, как я… вдовец… с дочерью, который не может все время находиться дома,… не имеет налаженного хозяйства, что дало бы мне возможность распоряжаться теми редкими минутами, что я провожу здесь.

Он ни словом не обмолвился о неудачном обеде, хотя именно это занимало его мысли. Как уклонился от напоминания и лорд Холлингфорд, когда ответил:

— Верно, верно. Все же человек, подобный вам, должен быть избавлен от всяких мыслей о домашних заботах. Кто-то должен думать за вас. Сколько лет мисс Гибсон?

— Семнадцать. Это очень неудобный возраст для девочки без матери.

— Да, очень. У меня только мальчики, но, должно быть, очень неудобно иметь девочку. Простите меня, Гибсон, но мы разговариваем, как друзья. Вы никогда не думали снова жениться? Это не будет похоже на первый брак, конечно, но если вы найдете разумную, приятную женщину лет тридцати, я действительно думаю, что вы не сможете поступить мудрее, если возьмете ее управлять своим домом и избавите себя от неудобств и беспокойства. А, кроме того, она сможет заботливо присмотреть за вашей дочерью, как, я полагаю, и требуется всем девочкам этого возраста. Это деликатная тема, но вы извините меня, что я говорю так откровенно.

Мистер Гибсон вспомнил об этом совете несколько раз с тех пор, как получил его. Но получалось так, что он жарил зайца, еще не поймав его. Где найти «разумную и приятную женщину лет тридцати»? Ни мисс Браунинг, ни мисс Фиби, ни мисс Гудинаф не подходили. Среди его деревенских пациентов выделялись два отчетливо обозначенных класса: фермеры, чьи дети были грубыми и необразованными, и сквайры, чьи дочери подумают, что мир полетит в тартарары, если им придется выйти замуж за деревенского доктора.

Но в первый же день, как только мистер Гибсон навестил леди Камнор, он стал думать, что возможно миссис Киркпатрик и есть этот «заяц». Он ехал, ослабив повод, и больше раздумывал о том, что ему известно о ней, чем о рецептах, которые должен был написать, или о дороге, по которой ехал. Он помнил ее, как очень милую мисс Клэр, гувернантку, у которой была скарлатина, и это случилось, когда была еще жива его жена, очень давно. Он едва ли мог предположить, как выглядела миссис Киркпатрик в дни своей молодости, вспомнив, как давно это было. Затем он узнал, что она вышла замуж за викария, а на следующий день (или так казалось, он не мог вспомнить точную продолжительность времени) — о его смерти. Доктор знал, что с тех пор она жила в качестве гувернантки в разных семьях, но что она всегда оставалась любимицей семейства из Тауэрса, к которому, независимо от их положения, он питал глубокое уважение. Год или два назад мистер Гибсон услышал, что она добровольно приняла школу в Эшкоме, маленьком городке, рядом с другой собственностью лорда Камнора, в том же графстве. Эшком был большим поместьем чем то, что располагалось рядом с Холлингфордом, но старый особняк там был не в таком хорошем состоянии, как Тауэрс. Поэтому его предоставили мистеру Престону, управляющему, в то время, как мистер Шипшэнкс состоял управляющим в Холлингфорде. В особняке оставили несколько комнат для редких визитов семьи, весь остальной дом был предоставлен в полное распоряжение мистера Престона, красивого молодого холостяка. Мистер Гибсон знал, что у миссис Киркпатрик был один ребенок, дочь, которая была, должно быть, одного возраста с Молли. Конечно, у нее было очень маленькое состояние, если таковое имелось. Но сам он жил экономно и даже удачно вложил несколько тысяч. Кроме того, его доходы врача были неплохими, и скорее увеличивались, нежели уменьшались с каждым годом. К тому времени, как он пришел к такому заключению в своих размышлениях об этом деле, он подъехал к дому своего очередного пациента и на время откинул все мысли о браке и миссис Киркпатрик. Но снова с некоторым удовольствием в этот же день он вспомнил, что Молли рассказала ему некоторые незначительные подробности, связанные с ее несчастной задержкой в Тауэрсе пять или шесть лет назад, и в этот раз он почувствовал, как миссис Киркпатрик очень любезно отнеслась к его маленькой девочке. Поэтому, что касалось его, вопрос был отложен на время.

Леди Камнор была нездорова. Но не так больна, как она себе воображала все те дни, когда окружающие не осмелились послать за доктором. Она с большим облегчением позволила мистеру Гибсону решать за нее, что ей следует делать — что есть, что пить, чего остерегаться. Такие решения извне иногда являются замечательным облегчением для тех, кто привык заботится не только о себе, но и обо всех. И порой облегчение напряжения, которое приносит с собой безупречное благоразумие, идет на пользу здоровью. Миссис Киркпатрик в глубине души была убеждена, что никогда не сможет так легко поладить с леди Камнор. И они с Брэдли никогда так не восхваляли мистера Гибсона, «который всегда прекрасно управлялся с миледи».

Милорду ежедневно отправлялись доклады, но ему и дочерям было строжайше запрещено приезжать. Леди Камнор хотелось быть слабой, вялой и капризной телом и духом, когда этого не видела семья. Ее нынешнее состояние так отличалось от того, в котором она пребывала ранее, что она неосознанно боялась потерять свой престиж, если бы ее увидели. Иногда она сама писала дневные бюллетени, другой раз просила сделать это Клэр, но всегда просматривала письма. Все ответы, которые леди Камнор получала от своих дочерей, она обычно читала сама, изредка сообщая кое-какие отрывки «доброй Клэр». Но любой мог прочитать письма милорда. Не стоило всерьез опасаться, что семейные секреты просочатся из его длиннейших эмоциональных строк. Но однажды миссис Киркпатрик, читая вслух письмо лорда Камнора миледи, наткнулась на предложение, которое уловила взглядом прежде, чем дошла до него, и если бы она могла пропустить его и позднее наедине внимательно прочесть, она была бы рада это сделать. Хотя миледи внимательно следила за ней. По ее мнению «Клэр была добрым созданием, но не умным», но правда была в том, что миссис Киркпатрик была не всегда находчива, и в связи с этим довольно неразборчива в средствах.

— Читайте дальше. Почему вы остановились? Там ведь нет плохих новостей об Агнес?.. Дайте мне письмо.

Леди Камнор читала почти громко:

— «Как ладят Клэр и Гибсон? Вы презрели мой совет помочь в этом деле, но я, в самом деле, думаю, что небольшое сводничество было бы очень приятным развлечением сейчас, когда вы заточены в доме. Я не представляю более подходящего брака».

— О! — воскликнула леди Камнор, смеясь, — так неудобно, что вы наткнулись на это, Клэр. Я не удивляюсь, почему вы замолчали. Хотя вы заставили меня испугаться.

— Лорд Камнор так любит шутить, — ответила миссис Киркпатрик, немного взволнованно, и все же вполне понимая истинный смысл его последних слов, «Я не представляю более подходящего брака». Она удивилась, что леди Камнор подумала об этом. Лорд Камнор писал так, словно такая возможность существовала. Эта мысль не была неприятной, она вызвала слабую улыбку на лице Клэр, когда та сидела рядом с леди Камнор, пока последняя дремала.

Глава X. Внезапные перемены

Миссис Киркпатрик читала вслух, пока леди Камнор не уснула, книга покоилась у Клэр на коленях, она придерживала ее рукой, чтобы та не упала. Она смотрела в окно, не видя ни деревьев в парке, ни отблесков холмов вдалеке, а думала о том, как приятно было бы снова иметь мужа… он будет работать, а она с элегантной беззаботностью восседать в мило обставленной гостиной. Она живо наделяла этого воображаемого кормильца чертами деревенского доктора, когда раздался легкий стук в дверь и прежде, чем миссис Киркпатрик успела подняться, предмет ее мыслей вошел в комнату. Она почувствовала, что покраснела, но не огорчилась, осознав это. Клэр вышла встретить его, указав рукой на спящую графиню.

— Очень хорошо, — произнес он тихо, окинув профессиональным взглядом дремавшую женщину. — Могу я поговорить с вами пару минут в библиотеке?

«Он собирается делать предложение?» — подумала Клэр с внезапным трепетом и убеждением, что желает принять предложение человека, на которого еще час назад смотрела как на одного из категории неженатых мужчин, брак с которым был возможен.

Он собирался задать всего лишь пару медицинских вопросов. Она поняла это очень быстро и посчитала, что разговор достаточно скучен для нее, хотя для него он мог оказаться полезным. Она не знала, что он окончательно решился сделать предложение за то время, пока она отвечала на вопросы, возможно, с излишними подробностями, но он привык отделять зерна от плевел. Ее голос был таким мягким, а акцент таким милым, они так разительно отличались от резкого деревенского говора, который он постоянно слышал. Кроме того гармоничные цвета ее платья, ее медленные и грациозные движения произвели на него тот же успокаивающий эффект, какой производит на некоторых людей мурлыканье кота. Мистер Гибсон начал думать, что будет счастлив, если сможет завоевать ее. Вчера он смотрел на нее как на возможную мачеху для Молли, сегодня же он думал о ней больше как о жене для себя. Воспоминание о письме лорда Камнора подарило Клэр надлежащее настроение — она хотела привлекать и надеялась, что преуспевает. Тем не менее, некоторое время они разговаривали только о состоянии графини, затем пошел благословенный ливень. Мистер Гибсон не испугался дождя, но теперь у него появилась причина задержаться.

— Очень сильная буря, — заметил он.

— Да, очень. Моя дочь пишет мне, что на прошлой неделе два дня пакетбот не мог отплыть из Булони.

— Мисс Киркпатрик в Булони?

— Да, бедная девочка. Она учится в школе, пытается совершенствовать свой французский. Но, мистер Гибсон, вы не должны звать ее мисс Киркпатрик. Синтия вспоминает вас с такой… симпатией, могу сказать. Она была вашей маленькой пациенткой, когда у нее была корь четыре года назад, вы помните. Прошу, зовите ее Синтией. Она была бы глубоко задета, если бы услышала, как вы называете ее мисс Киркпатрик.

— Имя Синтия кажется мне таким необычным, оно подходит для поэзии, а не для каждодневного пользования.

— Это моя вина, — ответила миссис Киркпатрик жалобным тоном упрека. — Меня нарекли Гиацинтой, и бедный отец назвал ее в мою честь. Сожалею, что оно вам не нравится.

Мистер Гибсон не знал, что ответить. Он был не готов вмешиваться в личную жизнь. Пока он медлил, она продолжила:

— Гиацинта Клэр! Когда-то я гордилась своим прелестным именем, и другие тоже считали его милым.

— Я не сомневаюсь… — начал, было, мистер Гибсон, но затем замолчал.

— Возможно, я поступила неправильно, уступив его желанию назвать девочку таким романтичным именем. У некоторых людей оно может вызвать предубеждение против нее. Бедное дитя! Ей придется много с этим бороться. Юная дочь огромная забота, мистер Гибсон, особенно, когда только один из родителей присматривает за ней.

— Вы совершенно правы, — согласился он, вспомнив о Молли. — Хотя я склонен думать, что девочка, у которой есть мать, не может так остро ощущать потерю родителя, как та, которая матери лишена.

— Вы думаете о своей дочери. С моей стороны было беспечно говорить такое. Дорогое дитя! Как хорошо я помню ее прелестное личико, когда она спала на моей кровати. Полагаю, сейчас она уже почти выросла. Должно быть, она одного возраста с моей Синтией. Как бы мне хотелось увидеть ее!

— Надеюсь, что увидите. Мне бы хотелось, чтобы вы увидели ее. Я бы хотел, чтобы вы полюбили мою бедную маленькую Молли… полюбили ее, как свою собственную… — он проглотил слова, застрявшие в горле и душившие его.

«Он собирается сделать предложение? Неужели!» — удивилась она и начала дрожать в ожидании, когда он снова заговорит.

— Смогли бы вы полюбить ее как свою дочь? Вы постараетесь? Вы дадите мне право представить вас как ее будущую мать? Как мою жену?

Вот! Он это сделал… мудро или глупо… он это сделал. Но он осознал, что вопрос о мудрости поступка пришел ему на ум в то самое мгновение, когда сказанные слова уже нельзя было взять обратно.

Она спрятала лицо в ладонях.

— О! Мистер Гибсон! — произнесла миссис Киркпатрик, а затем, немного удивив его и в немалой степени удивив себя, она разразилась истерическими рыданиями. Какое необыкновенное облегчение осознавать, что больше не нужно бороться за кусок хлеба.

— Моя дорогая… моя драгоценная, — сказал он, пытаясь успокоить ее словами и ласками. Но как раз в эту минуту мистер Гибсон не знал, каким именем он должен ее назвать. Как только ее рыдания немного утихли, она ответила сама, словно угадав его затруднение:

— Зовите меня Гиацинтой… вашей Гиацинтой. Я не выношу «Клэр», это имя напоминает мне о том времени, когда я была гувернанткой, а оно уже в прошлом.

— Да, но без сомнения никого больше так не ценили и так не любили в этой семье, как вас.

— О, да! Они были очень добры. Но, тем не менее, всегда должно помнить о своем месте.

— Нам следует рассказать леди Камнор, — сказал он, размышляя, возможно, больше о различных обязательствах, что налагались на него в связи с совершенным шагом, чем о том, что говорит его будущая невеста.

— Вы расскажите ей, правда? — спросила она, умоляюще заглядывая ему в лицо. — Я предпочитаю, чтобы другие сообщали ей новости, тогда я могу видеть, как она их воспринимает.

— Конечно! Я сделаю все, что вы пожелаете. Не пойти ли нам посмотреть, проснулась ли она уже?

— Нет, думаю, что не стоит. Мне лучше подготовить ее. Вы придете завтра, хорошо? И тогда вы ей расскажете.

— Да, так будет лучше всего. Мне следует сначала рассказать Молли. Она имеет право знать. Я очень надеюсь, что вы с ней искренне полюбите друг друга.

— О, да! Я уверена, что так и будет. Тогда вы приедете завтра и расскажете леди Камнор? А я подготовлю ее.

— Я не понимаю, какая нужна подготовка, но вам лучше знать, моя дорогая. Когда мы сможем устроить вашу с Молли встречу?

Как раз в этот момент вошел слуга, и двое отпрянули друг от друга.

— Ее светлость проснулась и желает видеть мистера Гибсона.

Они оба последовали за слугой наверх. Миссис Киркпатрик старательно пыталась делать вид, что ничего не произошло, поскольку ей очень хотелось «подготовить» леди Камнор, иначе говоря, сообщить свою версию чрезвычайной настойчивости мистера Гибсона и ее собственного показного нежелания.

Но леди Камнор обладала наблюдательностью как в болезни, так и во здравии. Она уснула, размышляя над отрывком из письма мужа и, возможно, это дало новое направление ее мыслям, когда она проснулась.

— Я рада, что вы не ушли, мистер Гибсон. Я хотела поговорить с вами… Что произошло с вами обоими? Что вы сказали Клэр? Я уверена, что-то произошло.

Мистеру Гибсону ничего другого не оставалось, как только чистосердечно признаться и все рассказать ее светлости. Он обернулся, взял миссис Киркпатрик за руку и открыто признался:

— Я попросил миссис Киркпатрик стать моей женой и матерью моей дочери. И она согласилась. Я едва ли могу подобрать слова, чтобы поблагодарить ее.

— Хм! Я не вижу возражений. Смею сказать, вы будете очень счастливы. Я очень этому рада. Вот! Оба пожмите мне руки, — затем, засмеявшись, она добавила: — Кажется, с моей стороны не потребовалось никаких усилий. Мистера Гибсона эти слова озадачили. Миссис Киркпатрик покраснела.

— Разве она не сказала вам? О, тогда я должна это сделать. Жаль, что такая хорошая шутка пропадет, особенно если все хорошо закончилось. Когда этим утром пришло письмо от лорда Камнора… этим самым утром… я отдала письмо Клэр, чтобы она прочитала его вслух. Я услышала, как она вдруг неожиданно замолчала там, где не могло быть точек, и я подумала, что-то случилось с Агнес, поэтому взяла письмо и сама его прочитала… Постойте, я сама прочитаю вам эти строки. Где письмо, Клэр? О, не беспокойтесь, вот оно. «Как ладят Клэр и мистер Гибсон? Вы презрели мой совет помочь в этом деле, но я, в самом деле, думаю, небольшое сводничество было бы приятным развлечением сейчас, когда вы заперты в доме. Я не вижу более подходящего брака». Видите, вы получили полное одобрение моего мужа. Но я должна написать и рассказать ему, что вы сами уладили свои дела без всякого вмешательства с моей стороны. Теперь мы немного поговорим о медицине, мистер Гибсон, а потом вы с Клэр закончите свой приватный разговор.

Никто из них не желал продолжать разговор, который они вели до того, как был прочитан отрывок из письма лорда Камнора. Мистер Гибсон старался не думать об этом, поскольку понимал, что если станет размышлять, то вообразит себе все, что угодно. Но леди Камнор была настойчива, как всегда.

— Полноте, без глупостей. Я всегда заставляла своих девочек разговаривать наедине с мужчинами, которые предназначались им в мужья, неважно, стали бы они ими или нет. Перед свадьбой нужно поговорить о многом, а вы оба уже немолоды, чтобы кокетничать. Отправляйтесь!

Поэтому им ничего другого не оставалось, как вернуться в библиотеку. Миссис Киркпатрик немного надулась, а мистер Гибсон становился самим собой, более хладнокровным и саркастичным, чем когда был в этой комнате последний раз.

Она начала, почти плача:

— Не знаю, что сказал бы бедный Киркпатрик, если бы узнал, как я поступила. Ему, бедняге, так не нравились упоминания о повторных браках.

— Давайте надеяться, что он не знает. Или если он все-таки знает, он мудрее… я имею в виду, что он понимает, каким желанным и выгодным может быть повторный брак в некоторых случаях.

В общем, этот второй разговор наедине, состоявшийся по требованию, оказался не таким приятным, как первый. И мистер Гибсон весьма взбодрился, когда появилась необходимость продолжить объезд пациентов.

— Мы скоро придем к единодушию, я не сомневаюсь, — рассуждал он сам с собой, пока ехал. — Трудно ожидать, что наши мысли сразу же потекут в одном русле. И мне бы это не понравилось, — добавил он. — Было бы очень скучно и неинтересно слышать, как жена, словно эхо, повторяет твои собственные мысли. Ох-хо-хо! Я должен рассказать Молли об этом: милая маленькая женщина, интересно, как она это воспримет? В большей степени это сделано ради ее же пользы, — он погрузился в перечисление добродетелей миссис Киркпатрик и преимуществ, которые получит его дочь, от совершенного им шага.

Ехать сегодня в Хэмли было уже слишком поздно. Тауэрс и его окрестности располагались как раз в противоположном от Хэмли направлении. Поэтому только на следующее утро мистер Гибсон прибыл в усадьбу, рассчитав время своего визита так, чтобы он смог полчаса поговорить с Молли наедине, прежде чем миссис Хэмли спустится в гостиную. Он полагал, что его дочери понадобится сочувствие, когда она узнает то, что он должен был сообщить. И он знал, что никто кроме миссис Хэмли не сможет ее утешить.

Стояло погожее и жаркое летнее утро. Рабочие в одних рубашках собирали в полях ранний урожай овса. Пока мистер Гибсон медленно ехал вдоль полей, он смог рассмотреть их через высокие изгороди и даже услышать успокаивающий, равномерный звук падающих длинных полос скошенной травы. Казалось, что труженики слишком разгорячены, чтобы говорить. Собака, охранявшая их пиджаки и фляжки, лежала, тяжело дыша, с другой стороны вяза, под которым мистер Гибсон остановился на мгновение, чтобы понаблюдать и немного отсрочить разговор, который, он надеялся, пройдет хорошо. Через минуту доктор отругал себя за слабость и пришпорил лошадь. Он подъехал к усадьбе резвой рысью. Поскольку для обычного визита было еще рано, его никто не ждал — все конюхи были в полях, но для мистера Гибсона это не имело большого значения. Он выгуливал лошадь около пяти минут, прежде чем поставить ее в конюшню, ослабил подпругу, осмотрев ее, возможно, с ненужной тщательностью. Он прошел в дом через частную дверь и направился в гостиную, отчасти надеясь, что Молли будет в саду. Она была там, но из-за жары и слепящего солнца она не смогла остаться на открытом воздухе, поэтому вошла в дом через открытое окно гостиной. Измученная жарой Молли уснула в мягком кресле, шляпка и открытая книга лежали у нее на коленях, одна рука вяло свесилась вниз. Она выглядела очень нежной, молодой и невинной. Сердце отца затопила волна любви, когда он увидел ее.

— Молли, — нежно сказал он, приподняв свесившуюся маленькую загорелую руку и задержав ее в своей руке.

Молли открыла глаза, какое-то мгновение не узнавая отца. Затем во взгляде появилось осознание, и, вскочив, она бросилась ему на шею, восклицая:

— О, папа, мой дорогой, любимый папа! Почему ты пришел, пока я спала? Мне так нравится высматривать тебя.

Мистер Гибсон чуть побледнел. Он все еще держал Молли за руку и увлек ее за собой на диван, не говоря ни слова. Этого и не требовалось, она щебетала без умолку.

— Я встала так рано! Так приятно выйти из дома на свежий утренний воздух. Думаю, поэтому я такая сонная. Но разве это не великолепный жаркий день? Интересно, может ли итальянское небо, о котором говорят, быть голубее этого… того, что немного виднеется между дубами… вот!

Она выдернула руку и обеими руками повернула голову отца, чтобы он смог увидеть то самое небо, о котором она говорила. Ее поразила его необычная молчаливость.

— Ты получил весточку от мисс Эйр, папа? Как они все? Все еще болеют скарлатиной? Ты знаешь, папа, я думаю, что ты выглядишь не очень хорошо. Тебе нужно забрать меня домой, чтобы я позаботилась о тебе. Когда я могу поехать домой?

— Выгляжу не очень хорошо? Должно быть, это все твои фантазии, гусенок. Я чувствую себя необычайно хорошо, и я должен выглядеть хорошо, потому что… у меня есть для тебя новость, маленькая женщина, — он чувствовал, что разговор получается нескладным, но решил продолжать. — Догадайся, какая?

— Как я догадаюсь? — ответила Молли, но ее тон изменился, она была явно встревожена, словно инстинктивно что-то предчувствовала.

— Видишь ли, любовь моя, — сказал он, снова беря ее за руку, — ты находишься в таком затруднительном положении… девушка, взрослеющая в такой семье, как наша… молодые люди… с моей стороны это оказалось неисправимой глупостью. А я обязан так часто уезжать.

— Но есть мисс Эйр, — промолвила Молли, бледнея от усиливающегося неопределенного предчувствия того, что должно случиться. — Дорогая мисс Эйр, мне не нужен никто, кроме нее и тебя.

— Все же бывают такие времена, как сейчас, когда мисс Эйр не может быть с тобой. Она живет не с нами, у нее есть другие обязанности. Некоторое время я находился в большом затруднении, но, наконец, я предпринял шаг, который, надеюсь, сделает нас обоих счастливее.

— Ты снова собираешься жениться, — помогая ему, произнесла она тихим, бесстрастным голосом, мягко вынимая свою руку.

— Да. На миссис Киркпатрик… ты помнишь ее? В Тауэрсе ее зовут Клэр. Вспомни, как добра она была к тебе в тот день, когда тебя там забыли.

Молли не ответила. Она не могла подобрать слов для ответа. Она боялась вымолвить слово, чтобы чувство гнева, неприязни, возмущения — то, что накипело в ее душе — не нашло выход в слезах, криках, или что еще хуже в неистовых словах, которые никогда не забудутся. Словно кусок твердого грунта, на котором она стояла, откололся от края, и она падала в бескрайнюю пучину одна.

Мистер Гибсон заметил, что молчание было неестественным, и почти угадал его причину. Но он знал, что ей нужно дать время примириться с этой мыслью, и все еще верил, что этот шаг послужит ее возможному счастью. Кроме того, он чувствовал облегчение, что тайна раскрыта, и признание, которого он так опасался последние двадцать четыре часа, сделано. Он продолжал повторять все свои резоны для заключения этого брака — он уже знал их наизусть. — Она подходит мне по возрасту. Я не знаю точно, сколько ей лет, должно быть, около сорока. Мне бы не хотелось жениться на ком-нибудь помоложе. Ее глубоко уважают лорд и леди Камнор и их семья, что само по себе достоинство. У нее очень приятные и изысканные манеры… конечно, от общества, в котором она вращалась… а ты и я, гусенок, привыкли быть немного бесцеремонными, поэтому сейчас мы должны совершенствовать наши манеры.

Она ни слова не ответила на этот шутливый тон. Он продолжил:

— Она умеет вести дом… и экономна к тому же… поскольку в последние годы у нее была школа в Эшкоме и ей приходилось устраивать дела большого семейства. И последнее, но не менее важное, у нее есть дочь… примерно твоего возраста, Молли… которая, конечно, приедет жить с нами и станет прекрасной компаньонкой… сестрой… тебе. Молли по-прежнему молчала. Наконец, она произнесла:

— Поэтому меня отослали из дома, чтобы все можно было тихо устроить в мое отсутствие?

Она говорила с горечью в сердце, но эффект, произведенный этими словами, вывел ее из притворной безучастности. Мистер Гибсон вскочил и быстро вышел из комнаты, что-то бормоча про себя… она не слышала, что именно, хотя бежала за ним через темные каменные коридоры, к ярко освещенному двору, к конюшне.

— О, папа, папа…я не в себе… я не знаю, что сказать об этом отвратительном… противном…

Он вывел лошадь во двор. Она не знала, слышал ли он ее слова. Сев на лошадь, мистер Гибсон обернулся и мрачно посмотрел на нее:

— Думаю, что для нас обоих будет лучше, если я сейчас уеду. Мы можем наговорить друг другу слов, которые будет трудно забыть. Мы оба сейчас взволнованы. Завтра мы успокоимся. Подумав об этом, ты увидишь, что главный… самый важный мотив, я имею в виду… это твое благо. Ты можешь рассказать миссис Хэмли… я имею в виду, рассказала бы ей сама. Я снова приеду завтра. Прощай, Молли.

Уже прошло много времени, как мистер Гибсон уехал, уже давно затих стук копыт его лошади по округлым камням вымощенной дороги за соседними лугами, а Молли все еще стояла там и затуманившимся взором вглядывалась в даль, где скрылся ее отец. Казалось, что ее дыхание остановилось, только два или три раза за долгое время она издала жалобный вздох, который перерос в рыдания. Наконец, Молли повернулась, но не могла пойти домой, не могла рассказать миссис Хэмли, не могла забыть, как ее отец смотрел на нее, говорил с ней… и покинул ее.

Молли вышла через боковую дверь — этим путем пользовались садовники, когда носили навоз в сад — и тропа, к которой вела эта дверь, была скрыта от глаз кустарниками и зелеными, раскидистыми деревьями. Никто не узнает, что с ней случилось, и никто не будет тревожиться, с неблагодарностью несчастного думала девушка. У миссис Хэмли был муж, дети, свои личные, домашние интересы, она была очень милой и доброй, но в сердце Молли поселилась глубокая печаль, в которую не мог вмешиваться чужой. Она быстро пошла к месту, которое выбрала для себя — к скамье, окруженной пониклыми ветвями плакучего ясеня, что стояла на длинной, широкой прогулочной террасе с другой стороны дерева, возвышавшегося над живописным склоном. Тропинка, по всей видимости, была проложена для того, чтобы открыть обзор на этот солнечный, приятный пейзаж с деревьями и шпилем церкви, несколькими старыми коттеджами с красными черепичными крышами и багровым куском вспаханной земли на дальнем холме. В былые времена, когда огромная семья Хэмли проживала в особняке, дамы в кринолинах и джентльмены в париках, со шпагами на боку прогуливались по широкой террасе. Сквайр и его сыновья, возможно, пересекали ее, проходя к маленькой калитке, что вела к дальним лугам, но здесь никто не бродил. Молли даже подумала, что никто кроме нее не знает о скрытой под ясенем скамье, поскольку садовников нанимали не больше, чем требовалось для того, чтобы содержать в надлежащем порядке огороды и ту часть сада, которая виднелась из окна.

Когда Молли добралась до скамейки, она больше не могла сдерживать горе. Ее отец снова собирается жениться, он рассердился на нее, а она поступила очень плохо — он уехал разгневанный, она потеряла его любовь, он собирается жениться… вдали от нее… вдали от своего ребенка — своей маленькой дочери… забыв ее дорогую, любимую маму. Так она плакала и терзалась, пока не выбилась из сил, затем затихла на некоторое время, набираясь сил, чтобы разразиться новым потоком рыданий. Молли бросилась на траву — этот природный трон для неистового горя — и прислонилась к старой, поросшей мхом скамье, временами пряча лицо в ладонях, временами сжимая их вместе, словно крепкое, болезненное сжатие пальцев могло заглушить душевные страдания.

Она не видела, что Роджер Хэмли возвращается с лугов, не слышала, как щелкнула маленькая белая калитка. Он копался в прудах и канавах, через его плечо свешивалась мокрая сеть, наполненная сокровищами, выуженными из грязи. Роджер возвращался домой к обеду, нагуляв прекрасный полуденный аппетит, хотя в теории пытался презирать еду. Но он знал, что матери нравится его компания, и она редко спускается, чтобы повидаться с семьей до этого времени. Поэтому он переступил через свою теорию ради матери и, проводя с ней время за едой, получил награду в виде искреннего наслаждения.

Сначала Роджер не заметил Молли. Он уже прошел около двадцати ярдов по маленькой тропинке в правом углу террасы, когда, разглядывая траву и дикие растения под деревьями, заметил мельком редкий цветок, который так давно хотел найти, и остановился, чтобы рассмотреть свою цель проницательным, острым взглядом. Роджер опустил сеть на землю, ловко завязал ее, чтобы не растерять содержимое, пока она лежит среди травы, и пошел к обнаруженному сокровищу. Он настолько сильно любил природу, что, не задумываясь, просто по привычке, всегда старался ступать так, чтобы без необходимости не наступить на растение. Кто знает, в какой драгоценный плод или насекомое может превратиться то, что теперь казалось неприметным?

Шаги вели его в направлении скамьи под ясенем, менее скрытой от глаз с этой стороны террасы. Он остановился, увидел светлое платье на земле — кто-то полулежал на скамье так безмолвно, что Роджер задался вопросом, заболел или ослабел тот человек, кем бы он ни был. Он задержался посмотреть. Через минуту или две снова раздались рыдания… и слова. Это миссис Гибсон звала срывающимся голосом:

— О, папа, папа! Если бы ты вернулся!

Минуту или две он раздумывал, будет ли лучше оставить Молли в неведении, что ее заметили. Он даже сделал назад шаг или два на цыпочках, но затем снова услышал рыдания. Его мать не могла так далеко идти, иначе, каким бы ни было горе, она была бы естественной утешительницей этой девочки, ее гостьи. Тем не менее, правильно ли это было или нет, вежливо или бесцеремонно, но когда Роджер снова услышал, как Молли заговорила так печально и отчаянно, он вернулся и прошел под зеленый навес ясеня. Молли вздрогнула, когда он подошел к ней так близко. Она попыталась сдержать рыдания и инстинктивно пригладила свои влажные спутанные волосы.

Он смотрел на нее с серьезным, добрым сочувствием, но совсем не знал, что сказать.

— Уже время обеда? — спросила она, убеждая себя, что он не заметил следов слез и растрепанных волос, что он не видел, как она лежала и безутешно рыдала.

— Я не знаю. Я шел домой на обед. Но… вы должны позволить мне сказать… я не мог уйти, когда увидел ваши страдания. Что-то случилось?… что-то, в чем я могу вам помочь, я имею в виду? Конечно, я не имею права спрашивать, если это ваше личное горе, здесь я беспомощен.

Молли настолько изнурила себя рыданиями, что почувствовала, что не может ни встать, ни уйти. Она села на скамью, вздохнула и так сильно побледнела, что ему показалось, сейчас она упадет в обморок.

— Подождите немного, — просьба Роджера оказалась излишней, поскольку Молли не могла пошевелиться. Он стремительно сбегал к какому-то источнику, известному ему в лесу, и через пару минут вернулся, ступая осторожно и неся немного воды в широком зеленом листе, свернутом в виде чаши. Но даже эти капли воды пошли ей на пользу.

— Спасибо, — сказала Молли. — Теперь я смогу вернуться, через некоторое время. Не задерживайтесь.

— Вы должны разрешить мне остаться, — ответил он, — моей матери не понравилось бы, если бы я позволил вам вернуться домой одной, когда вы так слабы.

Несколько минут они провели в молчании. Роджер сорвал с ясеня несколько необычных листов и рассматривал их отчасти по привычке, отчасти чтобы дать ей время прийти в себя.

— Папа снова собирается жениться, — произнесла Молли, наконец.

Она не могла понять, почему рассказала ему об этом. Мгновение назад она не собиралась этого делать. Роджер уронил лист, который держал в руке, повернулся и посмотрел на нее. Ее глаза наполнились слезами, когда встретились с его глазами, безмолвно прося о сочувствии. Ее взгляд был более красноречивым, чем слова. Прежде чем ответить он помолчал, скорее потому что понимал, что должен что-то сказать, чем потому что сомневался в ответе на свой вопрос.

— Вы сожалеете об этом?

Она не отводила от него взгляда, пока дрожавшими губами пыталась выговорить «Да», хотя не издала ни звука. Он снова замолчал, разглядывал землю, мягко постукивая ногой по шатающемуся камню. Его мысли нелегко облекались в форму слов, и он не был склонен утешать пока не найдет истинный источник, из которого должно исходить утешение. Наконец, он заговорил, словно размышлял над проблемой сам с собой.

— Кажется, если бы можно было… рассматривать вопрос любви с одной стороны… то поиск того, кто мог бы стать заменой матери, должен был стать почти обязанностью…. Я полагаю, — сказал он особенным тоном, и снова взглянув на Молли, добавил: — что этот шаг может весьма осчастливить вашего отца… он может избавить его от многих забот и может наделить его милой спутницей.

— У него есть я. Вы не знаете, кем мы были друг для друга… по крайней мере, кем он был для меня, — кротко добавила она.

— Должно быть, он хотел как лучше, иначе бы так не поступил. Он думал больше о вашем благе, чем о своем.

— В этом он старался меня убедить.

Роджер снова начал постукивать по камню. Он неправильно понял ход ее мыслей. Внезапно он посмотрел на Молли.

— Я хочу рассказать вам о моей знакомой девушке. Ее мать умерла, когда ей было шестнадцать… она была старшей в большой семье. С этого времени — до конца расцвета ее юности — она посвятила себя сначала утешению отца, потом стала его собеседницей, другом, секретарем — всем, кем угодно. Он был очень занятым человеком и часто приходил домой, чтобы снова подготовить дела к следующему дню. Харриет всегда была рядом, готовая помочь, поговорить или помолчать. Так продолжалось восемь или десять лет, а потом ее отец снова женился… на женщине ненамного старше самой Харриет. И теперь они самая счастливая семья, которую я знаю. Вы ведь не думали об этом? Молли слушала, но отвечать ей не хотелось. И все же ее заинтересовал этот небольшой рассказ о Харриет — девушке, которая так много значила для своего отца, намного больше, чем Молли в свои юные годы значила для мистера Гибсона.

— Как это произошло? — наконец, выдохнула она.

— Харриет думала прежде всего о счастье своего отца, а потом уже о своем собственном, — ответил Роджер с какой-то суровой краткостью.

Молли снова заплакала.

— Если бы для счастья папы…

— Должно быть, он в это верит. Что бы вы ни вообразили, дайте ему шанс. Я думаю, что он не будет спокоен, если будет видеть ваше беспокойство и изнеможение. Вы сказали, что так много значите для него. И сама леди, тоже… если бы мачеха Харриет была эгоистичной женщиной и всегда стремилась удовлетворить свои желания, но она не такая. Ей тоже хотелось, чтобы Харриет была счастлива, как и Харриет хотелось видеть счастливым своего отца… Будущая жена вашего отца может оказаться другим человеком, хотя такие люди редко встречаются.

— Я думаю, она не такая, — пробормотала Молли, призрак воспоминаний воскресил в ее памяти подробности того дня в Тауэрсе много лет назад.

Роджеру не хотелось слышать доводы Молли, подтверждающие эти сомнения. Он чувствовал, что не имеет права знать о семейной жизни мистера Гибсона, прошлой, настоящей или будущей, больше, чем это было нужно для того, чтобы он смог утешить плачущую девушку, с которой он так неожиданно столкнулся. Кроме того, ему хотелось домой, обедать вместе с матерью. Но он не мог оставить Молли одну.

— Правильнее надеяться на лучшее, а не ожидать худшего. Это звучит банально, но до сих пор эти слова меня утешали и когда-нибудь они послужат и вам. Каждый человек всегда должен стараться думать о других больше, чем о себе, и лучше всего не судить о людях заранее с плохой стороны. Мои проповеди не слишком длинны? Разве от них у вас не разыгрался аппетит? Из-за проповедей я всегда становлюсь голодным.

Казалось, Роджер ждет, что она встанет и пойдет вместе с ним. Ему хотелось, чтобы она поняла, что он не оставит ее одну. Поэтому Молли вяло поднялась, потому что у нее не было сил сказать, что она предпочла бы остаться одна, если бы он только мог уйти без нее. Она была очень слаба и запнулась о выступающий корень дерева, пересекавший тропинку. Роджер был наблюдателен, хоть и молчалив, и, увидев, как она споткнулась, протянул руку и удержал ее от падения. Он все еще поддерживал ее за руку, когда препятствие было уже позади. Эта физическая слабость убедила его, как юна и беспомощна была Молли, и он посочувствовал ей, вспомнив, как она горевала, когда он обнаружил ее, и, желая быть немного нежнее, чтобы утешить ее прежде чем они расстанутся, прежде чем их разговор наедине поглотят условности домашней жизни. И все же он не знал, что сказать.

— Вы считаете меня жестоким, — наконец, произнес он, когда они подходили к окнам гостиной и двери в сад. — Мне никогда не удается выразить то, что я чувствую, так или иначе я начинаю философствовать, но я очень вам сочувствую. Да, не в моих силах помочь вам изменить события, но я могу посочувствовать вам, лучше не говорить каким образом, поскольку это ни к чему не приведет. Помните, как я вам сочувствую! Я всегда буду помнить о вас, хотя, смею сказать, об этом лучше не говорить.

Молли ответила шепотом: — Я знаю, что вы сочувствуете, — а затем вырвалась, вбежала в дом и поднялась наверх в уединение своей комнаты. Роджер сразу отправился к матери, она сидела перед нетронутым обедом, всерьез обеспокоенная таинственной непунктуальностью своей гостьи, не в силах что-либо понять. Она слышала, что приезжал мистер Гибсон, потом уехал, и она не могла узнать, не оставлял ли он для нее записки. А беспокойство миссис Хэмли за свое здоровье, которое люди считали ипохондрией, всегда заставляло ее особенно прислушиваться к мудрым словам доктора.

— Где ты был, Роджер? Где Молли?… мисс Гибсон, я имею в виду, — она заботилась о том, чтобы сохранить барьер в отношениях между молодым человеком и молодой девушкой, которые оказались в одном доме.

— Я копался в водоеме. Между прочим, я оставил свою сеть на тропинке террасы. Я нашел там мисс Гибсон, она сидела и плакала, словно ее сердце вот-вот разорвется. Ее отец снова собирается жениться.

— Снова жениться?! Не может быть!

— Так и есть. И она, бедняжка, восприняла это очень тяжело. Мама, я думаю, не могла бы ты послать к ней кого-нибудь с бокалом вина, чашкой чая или чем-нибудь еще — она очень ослабла…

— Я сама пойду к ней, бедняжке, — сказала миссис Хэмли, поднимаясь.

— Ты не должна, — ответил он, накрывая ладонью ее руку. — Мы уже заставили тебя ждать слишком долго. Ты выглядишь очень бледной. Хэммонд может это сделать, — продолжил Роджер, звоня в колокольчик. Миссис Хэмли снова села.

— На ком он собирается жениться?

— Я не знаю. Я не спрашивал, а она не сказала мне.

— Это так по-мужски. Самое важное в этом деле спросить, на ком именно он собирается жениться.

— Признаюсь, я должен был спросить. Но, так или иначе, я неловок в таких ситуациях. Мне было так ее жаль, и все же я не знал, что сказать.

— Что ты сказал ей?

— Я дал ей самый лучший совет, который мог дать.

— Совет?! Ты должен был утешить ее. Бедная маленькая Молли!

— Я думаю, что если совет хорош, это самое лучшее утешение.

— Это зависит от того, что ты имеешь в виду под советом. Тише! Вот и она!

К их удивлению Молли вошла, стараясь выглядеть, как обычно. Она умыла лицо и пригладила волосы, изо всех сил старалась не плакать и говорить ровным голосом. Ей не хотелось расстраивать миссис Хэмли видом боли и страданий. Она не знала, что следует наставлениям Роджера, думать больше о других, чем о себе — но так и было. Миссис Хэмли была неуверена, разумно ли ей будет начать разговор с новости, о которой она только что узнала от своего сына. Но она была слишком озабочена этим, чтобы говорить о чем-то еще.

— Я слышала, моя дорогая, ваш отец собирается жениться? Могу я спросить, на ком?

— На миссис Киркпатрик. Когда-то давно она была гувернанткой у графини Камнор. Она долго живет с ними, и они зовут ее Клэр, и, думаю, они очень любят ее, — Молли старалась говорить о своей будущей мачехе самым любезным тоном.

— Мне кажется, я слышала о ней. Она не очень молода? Должно быть так. К тому же вдова. У нее есть семья?

— Одна девочка. Но я так мало знаю о ней.

Молли снова была готова расплакаться.

— Не беспокойтесь, дорогая! Все узнаете в свое время. Роджер, ты почти ничего не съел. Куда ты идешь?

— Забрать свою сеть. В ней полно живых организмов, которых мне не хотелось бы терять. Кроме того, я никогда не ем много.

Он сказал только половину правды, но не всю. Он подумал, что ему лучше оставить обеих женщин наедине. Его мать обладала такой силой сочувствия, которая может смягчить боль в сердце девушки. Как только Роджер ушел, Молли подняла несчастные, заплаканные глаза и, посмотрев на миссис Хэмли, произнесла:

— Он был так добр ко мне. Я хочу постараться запомнить все, что он сказал.

— Я рада это слышать, дорогая, очень рада. Из того, что он рассказал мне, я боюсь, он прочитал вам небольшое наставление. У него доброе сердце, но его манеры не такие деликатные, как у Осборна. Роджер временами бывает грубоват.

— Тогда мне нравится грубость. Она пошла мне на пользу. Я почувствовала, как плохо… о, миссис Хэмли, я так плохо поступила с папой сегодня утром.

Молли поднялась, бросилась в объятия миссис Хэмли и зарыдала у нее на груди. Теперь она страдала не из-за того, что ее отец снова собирается жениться, а из-за собственного недостойного поведения.

Если Роджер не был деликатен в словах, он был деликатен в поступках. Если горе Молли показалось ему неумеренным и, возможно, непомерным, то ей оно причиняло настоящие страдания. Он приложил все усилия, чтобы облегчить его по-своему, совершенно характерным для него способом. Тем же вечером он отрегулировал микроскоп и разложил сокровища, собранные им во время утренней прогулки, на маленьком столике. Потом он попросил мать подойти и полюбоваться. Конечно, Молли тоже подошла, именно на это он и рассчитывал. Он попытался заинтересовать ее своим занятием, подпитывая ее любопытство маленькими порциями и, взращивая настоящее желание узнать больше. Затем он принес книги по этой теме и перевел немного высокопарный и технический язык на повседневную речь. Молли спустилась к ужину, размышляя, как долго будет тянуться время до сна, время, когда она не должна говорить на ту единственную тему, которая занимала ее мысли, вытеснив все остальные. Она боялась, что уже утомила миссис Хэмли за время их дневного разговора наедине. Но молитвы и время сна подошли быстрее, чем она ожидала. Ее приободрило новое течение мыслей, и она была очень благодарна Роджеру. И вот должно было наступить завтра, когда ей нужно будет просить прощения у отца.

Но мистер Гибсон не желал ни речей, ни слов. Ему не нравились проявления чувств и, возможно, он понимал, что лучше меньше касаться темы, относительно которой он и его дочь явно не пришли к согласию. Он прочел раскаяние в ее глазах, он увидел, как она страдала, и острая боль пронзила его сердце. Но он прервал ее сожаление по поводу вчерашнего поведения словами:

— Ну, полно, полно, хватит! Я знаю все, что ты хочешь сказать. Я знаю свою маленькую Молли, моего маленького глупого гусенка лучше, чем она сама. Я привез тебе приглашение. Леди Камнор хочет, чтобы ты провела следующий четверг в Тауэрсе!

— Ты хочешь, чтобы я поехала? — спросила она, приходя в отчаяние.

— Я хочу, чтобы ты и Гиацинта лучше познакомились… научились любить друг друга.

— Гиацинта?! — переспросила Молли в полном замешательстве.

— Да, Гиацинта. Это самое глупое имя, которое я слышал, но так ее зовут, и я должен звать ее этим именем. Я не выношу имя Клэр, которым миледи и вся семья в Тауэрсе зовут ее. А «миссис Киркпатрик» официальное и бессмысленное имя, поскольку она скоро сменит свою фамилию.

— Когда, папа? — спросила Молли, ощущая себя так, словно она живет в чужом, незнакомом мире.

— Не раньше Михайлова дня, — ответил он и затем, продолжая собственную мысль, добавил: — Хуже всего, что она решила увековечить свое имя, назвав дочь в свою честь. Синтия! Думаешь о луне и человеке на луне с вязанкой хвороста. Слава Богу, у тебя, дитя, простое имя Молли.

— Сколько ей лет… Синтии, я имею в виду?

— Да, привыкай к имени. Думаю, Синтии Киркпатрик столько же лет, как и тебе. Она учится в школе во Франции, набирается жеманства. Она должна приехать на свадьбу, тогда ты с ней сможешь познакомиться. Хотя, я думаю, она снова вернется обратно на следующие полгода.

Страница 1 из 812 ›»

Жены и дочери