Жены и дочери - Зарубежная классика, страница-

Часть II

Глава XI. Укрепление дружбы

Мистер Гибсон полагал, что Синтия Киркпатрик вернется в Англию, чтобы присутствовать на свадьбе матери, но у миссис Кирпатрик не было такого желания. Она была не из тех женщин, которых, обыкновенно, называют решительными. Она просто избегала того, что ей не нравилось, а то, что ей нравилось, она старалась делать или иметь. Поэтому она спокойно выслушала предложение мистера Гибсона, чтобы Молли и Синтия стали подружками невесты, и почувствовала, как неприятно будет ей, если ее юная дочь засверкает красотой рядом со своей увядающей матерью. И как только она и мистер Гибсон определились с дальнейшими приготовлениями к свадьбе, у нее появились дополнительные причины желать, чтобы Синтия оставалась в своей школе в Булони.

Миссис Киркпатрик в первый вечер своей помолвки с мистером Гибсоном ушла спать, мечтая о скорой свадьбе. Она видела в ней избавление от школьного рабства, от неприбыльной школы, где доходов едва хватало на то, чтобы оплатить ренту дома и налоги, еду, стирку и нужных учителей. У нее больше не было причины возвращаться в Эшком, лишь только для того, чтобы завершить дела и упаковать одежду. Она надеялась, что любовный пыл мистера Гибсона окажется столь сильным, что он станет торопить со свадьбой и настоит на том, чтобы она больше не возвращалась к тяжелой работе в школе и оставила ее раз и навсегда. Клэр даже составила в уме очень милую и пылкую речь достаточно убедительную, чтобы отбросить все сомнения, которые, понимала, должны появиться, когда она будет сообщать родителям учениц, что не намерена возобновлять школьные занятия, и что они должны найти другую школу для своих дочерей в предпоследнюю неделю летних каникул.

Но на миссис Киркпатрик словно вылили ушат холодной воды, когда на следующее утро за завтраком леди Камнор стала строить планы за двух немолодых влюбленных.

— Разумеется, вы не можете тотчас же бросить школу, Клэр. Свадьба не может состояться до Рождества, но это и к лучшему. Мы все приедем в Тауэрс, а для детей поездка в Эшком и присутствие на вашей свадьбе станут прекрасным развлечением.

— Я думаю… я боюсь… я полагаю, мистер Гибсон не захочет так долго ждать. Мужчины ужасно нетерпеливы в таких случаях.

— О, чепуха! Лорд Камнор рекомендовал вас своим арендаторам, и я уверена, ему бы не хотелось причинять им неудобство. Мистер Гибсон тотчас же это поймет. Он разумный человек, иначе он бы не был нашим семейным доктором. Что вы собираетесь делать с вашей маленькой девочкой? Вы уже все уладили?

— Нет. Вчера у меня было слишком мало времени, а в волнении так трудно думать обо всем. Синтии почти восемнадцать, она уже достаточно взрослая, чтобы пойти в гувернантки, если он пожелает, но я не думаю, что такое произойдет. Он такой щедрый и добрый.

— Что ж! Сегодня я должна дать вам время устроить свои дела. Не тратьте его на сентиментальности, вы слишком стары для этого. Придите к взаимопониманию, в конце концов, это ради вашего же счастья.

Поэтому они пришли к взаимопониманию в двух вопросах. К своему ужасу миссис Киркпатрик поняла, что мистер Гибсон не больше леди Камнор помышлял о том, чтобы нарушить обещание, данное ею родителям учениц. Хотя он находился в ужасном затруднении, не зная, что станет с Молли, пока она не окажется под защитой его новой жены в своем доме, и хотя домашние неурядицы с каждым днем беспокоили его все больше и больше, он был слишком благороден, чтобы думать о том, как убедить миссис Киркпатрик оставить школу на неделю раньше срока. Он даже не представлял, как легко ему было бы убедить ее в этом. Всеми своими обворожительными уловками она заставила его с нетерпением ожидать свадьбы на Михайлов день.

— Я едва могу передать, какое утешение и облегчение я почувствую, Гиацинта, когда вы станете моей женой, хозяйкой моего дома, матерью и защитницей бедной, маленькой Молли. Но мне бы не хотелось мешать вашим прежним обязательствам перед обществом. Это было бы несправедливо.

— Благодарю вас, мой дорогой. Как вы добры! Многие мужчины думают только о своих желаниях и интересах! Я уверена, родители моих дорогих учениц будут восхищаться вами, будут очень удивлены тем, как вы уважаете их интересы.

— Тогда не рассказывайте им об этом. Я терпеть не могу, когда мною восхищаются. Почему бы вам не сказать, что это именно вы не желаете оставлять школу, пока они ищут другую учительницу?

— Потому что это не так, — осмелилась признаться Клэр. — Я очень хочу сделать вас счастливым. Я хочу сделать ваш дом местом отдыха и уюта для вас. И я так хочу заботиться о вашей милой Молли, я надеюсь, так и будет, когда я стану ее матерью. Я не хочу приписывать себе достоинства, которых у меня нет. Если бы я говорила за себя, я бы сказала: — «Прощайте, найдите школу для своих дочерей к Михайлову дню, поскольку с этого дня я должна уехать и составить счастье других людей». Мне невыносимо думать о ваших долгих поездках в ноябре — вы ночью приезжаете домой промокший, а позаботиться о вас некому. О, если бы вы предоставили это мне, я бы посоветовала родителям не доверять своих дочерей той, чье сердце будет занято. Хотя я не смогла согласиться на любое время до Михайлова дня — это было бы несправедливо и неправильно, и я уверена, вы бы не стали убеждать меня — вы так добры.

— Что ж, если вы думаете, они поймут, что мы поступили с ними честно, я от всего сердца соглашусь на Михайлов день. Что говорит леди Камнор?

— О, я сказала ей, что боюсь, вам не понравится ждать из-за ваших трудностей с прислугой и из-за Молли — было бы желательно породниться с ней как можно скорее.

— Да, несомненно. Бедное дитя! Боюсь, известие о моей помолвке сильно напугало ее.

— Синтия тоже глубоко это воспримет, — заметила миссис Киркпатрик, не желая, чтобы ее дочь уступала дочери мистера Гибсона в чуткости и привязанности.

— Она приедет на нашу свадьбу! Они с Молли станут подружками невесты, — с неосмотрительной горячностью произнес мистер Гибсон.

Этот план не вполне устраивал миссис Киркпатрик, но она подумала, что ей лучше всего не возражать пока она не предоставит для этого основательную причину, и также возможно, что некая причина возникнет из будущих обстоятельств. Поэтому на этот раз она только улыбнулась и с нежностью пожала его руку.

Неизвестно кто из них больше, миссис Киркпатрик или Молли, хотели, чтобы день, который они обе должны были провести в Тауэрсе, закончился. Миссис Киркпатрик весьма утомляли девочки. Так или иначе, все переживания в ее жизни были связаны с девочками. Клэр была очень молода, когда впервые стала гувернанткой, и на первом же месте, которое она получила, она потерпела поражение от своих учениц. Ее элегантная внешность и манеры, ее достоинства, больше чем характер и умения, без особого труда помогали ей получить хорошие «места», и в некоторых домах ее абсолютно избаловали. Но, тем не менее, она постоянно сталкивалась с капризными и упрямыми, чрезмерно добросовестными или строгими судьями, любопытными и наблюдательными девочками. Не раз до рождения Синтии она страстно желала иметь мальчика, мечтая, что если бы три или четыре стоявших на его пути родственника умерли, он мог бы стать баронетом, а вместо сына, поди ж ты, родилась дочь! Однако, несмотря на всю свою нелюбовь к девочкам, которых Клэр называла «чумой своей жизни» — ее антипатия не уменьшилась от того, что она держала школу для «юных леди» в Эшкоме — она действительно намеревалась относиться со всей добротой к своей новой приемной дочери, о которой вспоминала преимущественно как о черноволосой и сонной девочке, в чьих глазах она читала восхищение собой. Миссис Киркпатрик приняла предложение мистера Гибсона главным образом потому, что устала бороться за средства к существованию. Но он и сам ей нравился… нет, она даже любила его в своей безучастной манере и намеревалась быть доброй к его дочери, хотя чувствовала, что ей легче было бы проявлять доброту к его сыну.

Молли тоже по-своему собиралась с духом. «Я буду как Харриет. Я буду думать о других. Я не стану думать о себе», — продолжала она повторять по пути в Тауэрс. Но в желании, чтобы день подошел к концу, не было эгоизма, она желала этого очень искренне. Миссис Хэмли отправила ее туда в экипаже, который должен был дождаться ее и привезти обратно вечером. Миссис Хэмли хотелось, чтобы Молли произвела приятное впечатление, поэтому послала за ней перед отъездом.

— Не надевай свое шелковое платье, твое белое муслиновое платье будет смотреться очаровательно, моя дорогая.

— Не надевать шелковое? Оно совершенно новое. Я сшила его для поездки сюда.

— Все же я думаю, твое белое муслиновое платье лучше подойдет.

«Все, что угодно, кроме этой ужасной шотландки» — подумала про себя миссис Хэмли. И, благодаря ей, Молли отправилась в Тауэрс, выглядя немного странно — вполне женственно, хоть и старомодно. Отец должен был встретить ее на месте, но его задержали, и Молли пришлось самой встретиться с миссис Киркпатрик. Воспоминания о последнем несчастном дне в Тауэрсе всплыли в ее памяти так живо, словно это произошло вчера. Миссис Киркпатрик была очень заботливой. Она держала руку Молли в своей, когда, покончив с первыми приветствиями, они вдвоем сидели в библиотеке. Время от времени она гладила ее руку и издавала невразумительные звуки нежной радости, пристально вглядываясь в залитое румянцем лицо.

— Какие глаза! Такие же, как у твоего дорогого отца! Как мы будем любить друг друга, правда, дорогая? Ради него!

— Я постараюсь… — храбро начала Молли и не смогла закончить предложение.

— И у тебя такие же прекрасные черные вьющиеся волосы! — сказала миссис Киркпатрик, нежно убирая локон с белого виска Молли.

— Волосы папы седеют, — заметила Молли.

— Разве? Я не замечала. Я никогда этого не замечу. Он всегда будет для меня прекраснейшим из мужчин.

Мистер Гибсон, в самом деле, был очень красивым мужчиной, и Молли осталась довольна комплиментом, но не смогла не сказать:

— Все же, он будет стареть, а его волосы станут седыми. Я думаю, он будет так же красив, но немолод.

— Вот именно, дорогая. Он всегда будет красивым, некоторые люди всегда такими остаются. И он так любит тебя, дорогая.

Молли залилась румянцем. Ей не хотелось слышать заверения в любви отца от этой чужой женщины. Она не могла не разозлиться, и все, что она сделала, это промолчала.

— Ты не знаешь, как он говорит о тебе, о «его маленьком сокровище», как он называет тебя. Иногда я почти ревную.

Молли убрала руку, и ее сердце ожесточилось. Эти слова показались ей такими противоречивыми. Но она крепко сжала зубы и «постаралась быть хорошей».

— Мы должны сделать его счастливым. Боюсь, дома ему многое досаждает, но теперь мы покончим с этим. Ты должна рассказать мне, — сказала она, увидев, как омрачился взгляд Молли, — что ему нравится и что не нравится, должно быть, тебе это известно.

Лицо Молли немного просветлело — конечно, она знала. Она бы не присматривала за ним и не любила его так долго, не веря в то, что понимает его лучше, чем кто-либо еще. Хотя то, как миссис Киркпатрик могла настолько понравиться отцу, что он захотел жениться на ней, оставалось для Молли неразрешимой загадкой, и она на время перестала о ней думать, не в силах найти объяснение. Миссис Киркпатрик продолжила:

— У всех мужчин есть свои склонности и антипатии, даже у самых мудрых. Я знаю нескольких джентльменов, которых сверх меры раздражали обыкновенные пустяки — оставленная открытой дверь, разлитый на блюдце чай или криво повязанная шаль. К тому же, — продолжила она, понизив голос, — я знаю дом, в который никогда больше не пригласят лорда Холлингфорда, потому что он не вытер ноги на обоих ковриках в холле! Теперь ты должна сказать мне, что твоему дорогому отцу больше всего не нравится, и я постараюсь избежать этого. Ты должна стать моим маленьким другом и помогать мне радовать его. Я с таким удовольствием буду уделять внимание его малейшим капризам. О моем платье тоже… какие цвета он любит больше всего? Я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы получить его одобрение.

Молли была довольна этими словами и начала думать, что, возможно, ее отец поступил хорошо, и что если она сможет помочь его новому счастью, она должна это сделать. Поэтому она совершенно добросовестно пыталась вспомнить его желания и привычки, обдумывала, что больше всего досаждает ему в доме.

— Думаю, — сказала она, — папа не слишком привередлив, но мне кажется, что больше всего его беспокоит, если обед подают не вовремя или если обед не готов, когда он приходит домой. Видите ли, он часто совершает длительные поездки, и бывает, ему снова приходится далеко ехать, а у него есть только полчаса, иногда четверть часа, чтобы пообедать дома.

— Спасибо, моя дорогая, за точность, Да, домашнее хозяйство это великое дело. Именно этому я наставляла своих молодых девушек в Эшкоме. Неудивительно, что бедный мистер Гибсон недоволен, когда его обед не готов, ведь он так тяжело работает!

— Папе все равно, что есть, только бы обед был готов. Он бы съел и хлеб с сыром, если бы кухарка подала его вместо обеда.

— Хлеб с сыром?! Мистер Гибсон ест сыр?

— Да, он очень любит его, — наивно ответила Молли. — Я знаю, что он ел поджаренный сыр, когда слишком устал, чтобы ждать чего-то еще.

— О! Но моя дорогая, мы должны все это изменить. Мне бы не хотелось думать, что твой отец ест сыр. У него такой сильный и неприятный запах. Мы должны найти кухарку, которая может приготовить ему омлет или что-то изысканное. Сыр подходит только для кухни.

— Папа очень любит его, — упорно настаивала Молли.

— Но мы вылечим его от этого. Я терпеть не могу запах сыра и уверена, твоему отцу не захочется досаждать мне.

Молли молчала. Она поняла, что не стоило слишком подробно рассказывать о папиных пристрастиях и антипатиях. Лучше бы она позволила миссис Киркпатрик выяснить все самой. Повисла неловкая пауза. Обе пытались подобрать какие-то приятные слова. Наконец, Молли сказала:

— Будьте добры, мне так хотелось бы узнать что-нибудь о Синтии, вашей дочери.

— Да, зови ее Синтией. Это прелестное имя, не правда ли? Синтия Киркпатрик. Хотя, не так мило звучит, как мое прежнее имя Гиацинта Клэр. Говорили, что имя мне замечательно идет. Я должна показать тебе акростих, джентльмен, который написал его, был лейтенантом в 53-ем… О, я предвижу, нам будет что сказать друг другу.

— Но что же Синтия?

— О, да, о дорогой Синтии. Что ты хочешь узнать, моя дорогая?

— Папа сказал, что она должна жить с нами. Когда она приедет?

— О, разве не мило со стороны твоего доброго отца? Я думала только о том, что Синтия пойдет в гувернантки, когда закончит свое образование. Она воспитывалась для этого. Но дорогой мистер Гибсон и слышать не хочет. Вчера он сказал, что она должна приехать и жить с нами, когда окончит школу.

— Когда она окончит школу?

— Она уехала на два года. Я не думаю, что должна позволить ей вернуться раньше следующего лета. Она преподает английский, а заодно учит французский. Следующим летом она приедет домой, и разве тогда мы не заживем счастливо вчетвером?

— Я надеюсь на это, — ответила Молли. — Но ведь она должна приехать на свадьбу? — робко продолжила она, зная теперь, как миссис Киркпатрик понравится упоминание о свадьбе.

— Твой отец просил ее приехать, но нам стоит подумать об этом немного больше, прежде чем все уладить. Путешествие требует огромных расходов.

— Она похожа на вас? Мне так хочется увидеть ее.

— Говорят, она очень красивая. Очень привлекательная,… возможно, такой я была когда-то. Но больше всего мне нравятся темноволосые люди с иноземным типом красоты — таким, как этот, — сказала она, трогая волосы Молли и глядя на нее с выражением сентиментального воспоминания.

— Синтия… она очень умная и воспитанная? — спросила Молли, немного испугавшись, как бы ответ не отдалил от нее мисс Киркпатрик на еще большее расстояние.

— Ей следует такой быть. Я заплатила столько денег, чтобы она училась у лучших учителей. Но ты вскоре увидишь ее, а сейчас, я боюсь, мы должны идти к леди Камнор. Так приятно было бы оставить тебя при себе, но я знаю, что леди Камнор будет нас ждать, и ей очень любопытно посмотреть на тебя, мою будущую дочь, как она называет тебя.

Молли последовала за миссис Киркпатрик в утреннюю гостиную, где сидела леди Камнор, немного недовольная, потому что закончила свой туалет раньше обычного. Клэр не почувствовала этого инстинктивно, поэтому не привела Молли на осмотр на четверть часа раньше. Каждый незначительный случай является событием дня для выздоравливающего больного, и приди Молли немного раньше, ее бы встретили с покровительственным пониманием, теперь же ей пришлось столкнуться с критикой. Об особенностях характера леди Камнор она не знала ничего, ей было только известно, что она увидит и что ее увидит живая графиня, нет, более того, графиня Холлингфорда.

Миссис Киркпатрик подвела Молли к леди Камнор за руку и, представляя ее, сказала:

— Моя дорогая маленькая дочь, леди Камнор.

— Клэр, не путайте меня. Она еще не ваша дочь и может никогда ею не стать. Думаю, что одна треть помолвок, о которых я слышала, так и не закончились браком. Мисс Гибсон, я очень рада вас видеть ради вашего отца. Когда я узнаю вас лучше, я надеюсь, это будет ради вас самой.

Молли искренне надеялась, что эта суровая леди, которая, выпрямившись, сидела в кресле, предназначенном для ленивой позы, и которое таким образом придавало больший эффект ее горделивой осанке, никогда не узнает ее лучше. Леди Камнор к счастью приняла молчание Молли за согласие и покорность и продолжила говорить после краткого осмотра.

— Да, да, мне нравится ее внешность, Клэр. Вы можете что-нибудь сделать из нее. Вам, моя дорогая, пойдет на пользу, что с вами рядом будет леди, которая воспитала несколько знатных молодых людей как раз в то время, когда вы подрастали. Вот что я скажу вам, Клэр, — внезапная мысль посетила ее, — вы с ней должны лучше познакомиться — сейчас вы ничего не знаете друг о друге. Вы не поженитесь до Рождества, и будет лучше, если она вернется вместе с вами в Эшком! Она будет с вами постоянно и сможет общаться с вашими юными ученицами, что будет очень полезно для единственного ребенка. Это превосходная задумка. Я очень рада, что подумала об этом!

Трудно сказать, какую из двух слушательниц леди Камнор больше потрясла идея, завладевшая графиней. Миссис Киркпатрик не понравилось, что ее обременяют приемной дочерью раньше срока. Если Молли придется жить в ее доме, то прощайте небольшие скромные сбережения, и надолго прощайте незначительные слабости, сами по себе безобидные, но которые прежняя жизнь миссис Киркпатрик заставила считать тайными грехами: грязный, зачитанный, восхитительный роман с абонемента библиотеки в Эшкоме, страницы которого она переворачивала ножницами; кресло для гостиной, такое же прямое, как и то, в котором она сидела сейчас в присутствии леди Камнор; изысканные закуски, маленькие и аппетитные, которыми она наслаждалась в одиночестве за ужином — от всех этих и многих других подобных им приятных вещей придется отказаться, если Молли станет ее ученицей, пансионеркой, или гостьей, как планировала леди Камнор. Две вещи Клэр безотчетно решила — выйти замуж на Михайлов день и не брать Молли в Эшком. Но она улыбнулась так мило, словно предложенный план был самым приятным проектом на свете, а тем временем она ломала свою бедную голову в поисках причин и отговорок, которые могли бы понадобиться в самом ближайшем будущем. Молли, тем не менее, спасла ее от этого несчастья. Неизвестно, кто из этой троицы был больше удивлен словами, что сорвались с ее уст. Молли не собиралась говорить, но сердце ее переполнилось, и прежде чем она поняла, что делает, она услышала свои слова:

— Я не думаю, что это будет прекрасно. Я имею в виду, миледи, что мне это совсем не понравится. Я буду далеко от папы в эти последние несколько месяцев. Я полюблю вас, — продолжила она со слезами на глазах и, повернувшись к миссис Киркпатрик, вложила руку в ладонь своей будущей мачехи самым прелестным и самым доверчивым жестом. — Я буду очень стараться полюбить вас и сделаю все, что в моих силах, чтобы вы были счастливы. Но вы не должны увозить меня от папы в это оставшееся время, когда он будет только моим.

Миссис Киркпатрик погладила руку, вложенную в ее ладонь, в признательность за то, что девочка открыто выразила сопротивление плану леди Камнор. Тем не менее, Клэр совершенно не хотелось поддерживать Молли каким бы то ни было словом, пока леди Камнор не выскажется или не намекнет. Но в короткой речи Молли или в ее прямолинейности было что-то, что привлекло внимание леди Камнор вместо того, чтобы рассердить ее. Возможно, она устала от глупости той, с которой провела в доме столько дней.

Леди Камнор надела очки и посмотрела на них обеих, прежде чем заговорить. Затем она сказала:

— Честное слово, молодая леди! Вот, Клэр, перед вами ваша работа. Но в том, что она говорит, есть большая доля правды. Должно быть, очень неприятно девушке ее возраста иметь мачеху, которая становится между нею и ее отцом, какую бы пользу она не получила в конце концов.

Молли чувствовала, что смогла заслужить дружбу суровой старой графини из-за того, что недвусмысленно высказалась по поводу ее плана. Но она боялась, что ранит чувства миссис Киркпатрик. Ей не нужно было бояться, поскольку внешние проявления не исчезли — на прелестных розовых губах той леди все еще играла улыбка, а нежное поглаживание руки так и не прекратилось. Молли все больше интересовала графиню, чем дольше та смотрела на нее, и ее взгляд из-под очков в золотой оправе становился все более пристальным. Леди Камнор начала подобие допроса — задала ряд прямых вопросов, которые любая другая дама рангом ниже графини не решилась бы задать, но в которых не было ни капли недоброжелательности:

— Тебе ведь шестнадцать?

— Нет, мне семнадцать. Мой день рождения был три недели назад.

— Думаю, это то же самое. Ты когда-нибудь была в школе?

— Нет, никогда! Мисс Эйр научила меня всему, что я знаю.

— Хм! Мисс Эйр была твоей гувернанткой, я полагаю? Я не думала, что твой отец может позволить себе держать гувернантку. Но, конечно, ему лучше знать, как обстоят его дела.

— Конечно, миледи, — ответила Молли, немного задетая критикой в адрес отцовской мудрости.

— Ты говоришь «конечно», словно само собой разумеется, что каждый должен знать, как обстоят его дела. Вы очень молоды мисс Гибсон, очень. Вы больше узнаете, когда доживете до моих лет. Полагаю, вас научили музыке, обращаться с глобусом, французскому и всем обычным талантам с тех пор как у вас появилась гувернантка? Я никогда не слышала такой нелепости! — продолжила она, приходя в возбуждение. — Единственная дочь! Если бы у него было полдюжины девочек, тогда в этом был бы какой-то смысл.

Молли не ответила, но сдерживалась из последних сил. Миссис Киркпатрик поглаживала ее ладонь более настойчиво, чем прежде, надеясь, что подобное выражение сочувствия помешает девушке сказать что-нибудь неразумное. Но ласки стали досаждать Молли и только раздражали ее. Она выдернула руку из руки миссис Киркпатрик с некоторой долей нетерпения.

Возможно, для всеобщего спокойствия оказалось удачным стечением обстоятельств то, что именно в этот момент объявили о приходе мистера Гибсона. Излишне говорить, как появление персоны противоположного пола в мужском или женском обществе усмиряет небольшие разногласия и всеобщее беспокойство. Это был тот самый случай. При появлении мистера Гибсона миледи сняла очки и расправила складки на лбу. Миссис Киркпатрик умудрилась покрыться подходящим румянцем, а что касается Молли, ее лицо осветилось радостью, и подобно тому, как солнечный свет освещает пейзаж, улыбка обнажила ее белые зубы, а на щеках появились милые ямочки.

Конечно, после первого приветствия миледи пришлось поговорить с доктором наедине, а Молли и ее будущая мачеха прогуливались по саду, обхватив друг друга за талию, или рука об руку, как малые дети. Миссис Киркпатрик активно проявляла нежность, Молли оставалась безразличной и чувствовала ту странную робость, которая заставляет чувствовать себя неловко, принимая ласки от человека, который вам не по сердцу.

Подошло время раннего ужина. Леди Камнор ужинала в тишине своей комнаты, в которой до сих пор оставалась пленницей. Несколько раз за время трапезы Молли посещала мысль, что ее отцу не нравится его положение немолодого влюбленного, так явно ожидающего брака, как это следовало из нежных речей и косвенных намеков миссис Киркпатрик. Мистер Гибсон пытался устранить из разговора любые оттенки радужной сентиментальности и ограничиться сущностью дела. И когда миссис Киркпатрик упорно продолжала задерживаться на их будущих отношениях, он настаивал на том, чтобы рассматривать их в самом прозаичном свете. И это продолжалось даже после того, как мужчины вышли из комнаты. Старый стишок, который Молли слышала от Бетти, всплыл в ее памяти и не давал покоя.

Там, где двое,

Третий — лишний.

Но куда она могла поехать в тот чужой дом? Что она должна делать? Слова отца вывели ее из рассеянности и задумчивости:

— Что вы думаете о плане леди Камнор? Она говорит, что посоветовала вам взять Молли погостить в Эшкоме, пока мы не поженимся.

Миссис Киркпатрик упала духом. Если бы только Молли была так добра и снова заявила свой протест, как она это сделала при леди Камнор. Но если предложение сделает отец, то дочь воспримет его по другим углом, нежели когда оно прозвучало из уст чужой женщины, будь она даже такой знатной. Молли ничего не ответила. Она выглядела бледной, задумчивой и взволнованной. Миссис Киркпатрик пришлось говорить за себя.

— Это был бы замечательный план, только… Что ж, мы знаем, почему нам лучше этого не делать, разве не так, дорогая? И мы не расскажем папе из боязни, что он станет самодовольным. Нет! Думаю, я должна оставить ее с вами, дорогой мистер Гибсон, чтобы вы провели эти последние несколько недель наедине. Было бы жестоко увозить ее отсюда.

— Но вам известно, моя дорогая, я называл вам причины, по которым Молли не может сейчас находиться дома, — пылко произнес мистер Гибсон. Чем больше он узнавал свою будущую жену, тем больше понимал, необходимо помнить, что со всеми своими слабостями она сможет встать между Молли и такими происшествиями, которое недавно случилось с мистером Коксом. Поэтому одну из главных причин совершенного им шага он всегда помнил, несмотря на то, что она ускользала с зеркальной поверхности памяти миссис Киркпатрик, не оставляя ни единого следа. Теперь она вспомнила о ней, посмотрев на встревоженного мистера Гибсона.

Но что почувствовала Молли, услышав последние слова отца? Ее отослали из дома по какой-то причине, которую держат в тайне от нее, но о которой рассказали этой чужой женщине. Существовало ли между этими двумя полное доверие, не распространяющееся на нее? Будет ли она и то, что ее касается… хотя как, она не знала… обсуждаться между ними впредь, а она будет оставаться в неведении? Острая боль ревности пронзила ее сердце. Теперь она могла поехать в Эшком или куда-либо еще. Думать больше о счастье других, чем о своем собственном, было прекрасно, но разве это не означало забыть о собственной индивидуальности, подавить всю нежную любовь и острые желания, что являлись частью ее самой? Или только убив в себе эти желания, она могла обрести покой? Блуждая в этой путанице вопросов, она едва ли слышала, о чем идет разговор. Третий и в самом деле был лишним, когда между двумя царило полное доверие. Молли была абсолютно несчастна, ее отец, казалось, не замечал этого. Он был занят обсуждением планов со своей будущей женой. Но он заметил это и остро переживал за свою маленькую девочку, только он полагал, что для будущей семейной идиллии будет лучше, если он не позволит Молли облечь ее нынешние чувства в слова. Это был его основной замысел — подавить эмоции, не показывая своего сочувствия. И все же, когда он должен был уезжать, он взял Молли за руку и задержал ее в своих ладонях, но совсем иначе, чем это делала миссис Киркпатрик. Его голос смягчился, когда он прощался со своей дочерью, и добавил слова «Благослови тебя Бог, дитя» — столь непривычные для него.

Молли мужественно держалась весь день. Она больше не показывала злости, антипатии, досады или сожаления. Но, оставшись наедине с собой в экипаже Хэмли, она разразилась потоком слез и плакала до тех пор, пока не приехала в деревню Хэмли. Она тщетно пыталась улыбнуться, чтобы стереть все следы горя со своего лица. Она только надеялась, что сможет незаметно подняться в свою комнату и умыть глаза холодной водой, прежде чем ее заметят. Но в холле она столкнулась со сквайром и Роджером, вернувшимися с послеобеденной прогулки в саду, которые радушно помогли ей выйти из экипажа. Роджер тут же заметил ее состояние и сказал:

— Мама ожидала вашего приезда в этот час.

Он вел Молли в гостиную, но миссис Хэмли там не было. Сквайр остался поговорить с кучером об одной из лошадей, поэтому молодые люди оказались в комнате наедине.

Роджер заметил:

— Боюсь, вы провели очень утомительный день. Я думал о вас несколько раз, потому что знаю, как неловко себя чувствуешь с этими новыми родственниками.

— Благодарю вас, — ответила она дрожащими губами, готовая снова расплакаться. — Я старалась помнить, что вы говорили, и думать больше о других, но порой это так трудно. Вы ведь знаете это?

— Да, — серьезно ответил Роджер.

Он был доволен ее простым признанием, что она приняла во внимание его совет и постаралась следовать ему. Но он был очень молод и искренне польщен. Возможно, именно это заставило его предложить еще совет, но на этот раз он был явно смешан с сочувствием. Роджер не хотел вытягивать из нее признание, которое, он понимал, с легкостью могла дать такая простодушная девушка, но ему хотелось помочь, дав ей несколько правил, на которые он научился полагаться.

— Это трудно, — продолжил он, — но со временем вы будете намного счастливее.

— Нет, не буду, — ответила Молли, покачав головой. — Будет очень глупо, если я стану убивать себя и жить, стараясь быть такой, как нравится другим. Я не вижу этому конца. Так я никогда не смогу жить. А что касается счастья, о котором вы говорите, я никогда больше не буду счастлива.

В том, что она сказала, была неосознанная глубина, и в эту минуту Роджер не знал, что ответить. Было легче обратить внимание на утверждение девушки семнадцати лет, что она никогда не будет счастлива.

— Чепуха, возможно, лет через десять вы посчитаете это испытание очень легким… кто знает?

— Мне это кажется глупостью. Возможно, все наши испытания покажутся нам глупыми через какое-то время, возможно, сейчас они кажутся такими ангелам. Но мы это мы, вы понимаете, и это происходит с нами сейчас, а не когда-то давным-давно. И мы не ангелы, чтобы утешаться видением конца, к которому все придет.

Никогда прежде Молли не говорила с Роджером так откровенно. И когда она произнесла эти слова, хоть и не отводила с Роджера взгляда, пока они стояли и смотрели друг на друга, она немного покраснела, не зная, почему. Как и он не мог объяснить себе, почему неожиданное удовольствие зародилось в его душе, когда он смотрел на ее простое, выразительное лицо, и на мгновение потерял смысл того, о чем она говорила, от чувства острой жалости к ней, к ее печальной серьезности. Через мгновение он снова пришел в себя. Но мудрейшему и самому разумному юноше двадцати двух лет только приятно, что девушка семнадцати лет смотрит на него, как на Ментора.[29]

— Я знаю, я понимаю. Да, именно сейчас нам придется с этим справиться. Давайте не будем углубляться в метафизику.[30]

Услышав его слова, Молли широко распахнула глаза. Она говорила о метафизике, не зная этого?

— Каждого ждет множество испытаний, с которыми придется столкнуться поочередно, постепенно. О, вот и мама. Она объяснит вам лучше, чем я.

И разговор наедине перерос в беседу на троих. Миссис Хэмли прилегла, она чувствовала себя неважно весь день — как она сказала, она очень скучала по Молли — а теперь ей хотелось услышать обо всех происшествиях, что приключились с девушкой в Тауэрсе. Молли села на скамеечку рядом с изголовьем софы, а Роджер, хотя вначале взял книгу и пытался читать, что мог делать без конца, вдруг обнаружил, что лишь притворяется, что читает — так было интересно слушать рассказ Молли, и, кроме того, если он смог оказать ей помощь, когда она в ней нуждалась, разве не его долг познакомиться со всеми обстоятельствами случившегося?

Так и продолжалось все то время, пока Молли гостила в Хэмли. Миссис Хэмли сочувствовала, ей нравилось слушать подробности, как говорят французы, она проявляла сочувствие en detail,[31] сквайр же проявлял сочувствие en gros.[32] Он очень сожалел о том, что Молли так горюет и почти чувствовал себя виноватым, словно подтолкнул события, упомянув о возможности повторной женитьбы мистера Гибсона в первый же день приезда к ним Молли. Он не раз говорил своей жене:

— Клянусь Богом, мне не следовало говорить этих несчастных слов в тот первый день за ужином. Вы помните, как она их восприняла? Это прозвучало как пророчество, разве нет? С того дня она выглядела бледной, и я не думаю, что с тех пор у нее был хороший аппетит. В будущем я должен больше следить за тем, что говорю. Но все же то, что делает Гибсон, самое лучшее, что он мог сделать для себя и для нее. Я сказал ему только вчера. Хотя мне очень жаль девочку. Хотел бы я никогда не упоминать об этом! Но разве эти слова не были пророческими?

Роджер усердно пытался найти разумный и правильный способ утешения, поскольку он тоже, по-своему, жалел девушку, которая мужественно старалась не унывать ради его матери, несмотря на личное горе. Ему казалось, что высокие принципы и благородные заповеди должны немедленно подействовать. Но этого не происходит, поскольку всегда найдется личный опыт и чувства, которые окажут молчаливое сопротивление всем добрым пожеланиям и высоким предписаниям. Но связь между Ментором и его Телемахом усиливалась с каждым днем. Роджер пытался увести Молли от мрачных мыслей о личном и заинтересовать другим. И, вполне естественно, что объекты его собственного интереса оказывались под рукой. Она понимала, что он делает ей добро, но не знала, почему. Но после разговора с ним она всегда представляла, что у нее есть ключ к добродетели и спокойствию, чтобы ни случилось.

Глава XII. Приготовления к свадьбе

Тем временем роман немолодых влюбленных развивался именно так, как им больше всего нравилось, хотя, возможно, более молодым их отношения показались бы скучными и прозаичными. Лорд Камнор пришел в неописуемый восторг, получив новости из Тауэрса от жены. Он считал, что принял активное участие в устройстве этого брака. Первым, что услышала от него леди Камнор, было:

— Я говорил вам. Разве не я сказал, каким приятным и уместным оказался бы этот роман между Гибсоном и Клэр. Я не помню, когда бы я так радовался. Вы можете презирать сводничество, миледи, но я очень горжусь им. С этих пор я буду подыскивать подходящие пары среди своих немолодых знакомых. Я не буду связываться с молодыми людьми, они склонны капризничать. Но я так преуспел в этом деле, что, думаю, это хороший стимул, чтобы продолжить.

— Продолжить что? — сухо спросила леди Камнор.

— О, планировать… Вы не можете отрицать, что я спланировал это брак.

— Не думаю, что вы делаете много добра или причиняете вред планированием, — ответила она с холодной рассудительностью.

— Это наталкивает людей на нужную мысль, моя дорогая.

— Да, если вы говорите им о своих планах, тогда конечно. Но в этом случае вы не говорили ни с мистером Гибсоном, ни с Клэр, ведь так?

Неожиданно воспоминание о том, как Клэр наткнулась на тот отрывок в письме лорда Камнора, пришло в голову миледи, но она не обмолвилась о нем, предоставив мужу выпутываться самому.

— Нет, конечно, я не говорил с ними.

— Тогда вы, должно быть, сильны в гипнозе. И ваше желание воздействовало на них, если вы приписываете себе роль в этом романе, — продолжила его безжалостная жена.

— По правде говоря, я не могу сказать. Бесполезно вспоминать, что я сказал или сделал. Я очень доволен, и этого достаточно, я намерен показать им, насколько я доволен. Я подарю Клэр что-нибудь к ее платью, и у них будет завтрак в особняке Эшкома. Я напишу об этом Престону. Когда вы говорили, они должны пожениться?

— Я думаю, им лучше подождать до Рождества, я так им и сказала. Поездка на свадьбу в Эшком развлечет детей, я всегда боюсь, что из-за плохой погоды на каникулах им наскучит Тауэрс. Если же будет хороший мороз, они смогут покататься на коньках и салазках в парке. Но за последние два года для них, бедняжек, было слишком сыро!

— А другие бедняжки будут довольствоваться ожиданием, чтобы ваши внуки развлекались на каникулах? «Страдать увеселенья ради». Кажется, у Поупа[33] была такая строчка. «Страдать увеселенья ради»,[34] — повторил он, довольный тем, что к месту употребил цитату.

— Это Байрон, и эти слова не имеют никакого отношения к теме, которую мы обсуждаем. Я удивлена, что ваша светлость цитирует Байрона, он был очень распутным поэтом.

— Я видел, как он приносил клятву в Палате Лордов,[35] — оправдываясь, заметил лорд Камнор.

— Что ж, чем меньше говорить о нем, тем лучше, — ответила леди Камнор. — Я сказала Клэр, что ей лучше не думать о том, чтобы выйти замуж до Рождества, и ей не нужно будет в спешке оставлять школу.

Но Клэр не намеревалась ждать до Рождества. И на этот раз она добилась своего вопреки воле графини без слов и открытого сопротивления. Затем перед ней встала задача посложнее — заставить мистера Гибсона забыть о его плане, согласно которому Синтия должна была присутствовать на свадьбе, даже если ей придется вернуться обратно в школу в Булони сразу же после церемонии. Сначала миссис Киркпатрик сказала, что это была бы восхитительная, очаровательная задумка, только она боится, что ей придется отказаться от собственного желания увидеть дочь рядом с собой в такой момент из-за двойных расходов на путешествие.

Но мистер Гибсон, обычно бережливый в своих тратах, имел поистине щедрое сердце. Он уже проявил свою щедрость, полностью отказавшись от пожизненных процентов, которые получала его будущая жена от очень маленькой собственности покойного мистера Киркпатрика, в пользу Синтии, настаивая, чтобы она приехала в его дом как дочь, как только покинет школу. Пожизненный процент составлял тридцать фунтов в год. Мистер Гибсон дал миссис Киркпатрик 35 фунтов, сказав, что надеется, они покончат с возражениями относительно приезда Синтии на свадьбу. В тот момент миссис Киркпатрик почувствовала, что так и будет, ей передалась сила его желания, и она вообразила, что она сама этого желает. Если бы Клэр написала письмо и отправила деньги в тот же день, пока не угасло переданное ей чувство привязанности, Синтия стала бы подружкой невесты. Но написанию письма препятствовали сотни помех. И на следующий день материнская любовь испарилась, а ценность добавленных денег повысилась. Деньги были так нужны — они доставались миссис Киркпатрик с трудом, а вынужденная разлука матери и дочери уменьшала то количество любви, которое должна была даровать первая. Поэтому миссис Киркпатрик снова убедила себя, что будет неблагоразумно отрывать Синтию от занятий, мешать выполнению ее обязанностей как раз в начале семестра. Она написала письмо мадам Лефевр, настолько густо пропитав его подобным убеждением, что в ответ получила эхо собственных слов, и, передавая их смысл мистеру Гибсону, который был не слишком силен во французском, разрешила мучительный вопрос к его сдержанному, но искреннему сожалению. Но деньги так и не были возвращены. На самом деле, не только эта сумма, но и большая часть из сотни фунтов, которые лорд Камнор преподнес ей в приданое, потребовались для уплаты долгов в Эшкоме — с тех пор, как миссис Киркпатрик стала владелицей школы, она не процветала. И то, что она предпочла рассчитаться с долгами, чем купить себе свадебный наряд, сделало ей честь. Одной из немногих черт характера миссис Киркпатрик, которые можно было уважать, была ее пунктуальность в расчетах с магазинами, где она совершала покупки — в этом проявлялось ее небольшое чувство долга. Какие бы ошибки она ни допускала в силу своей поверхностной и слабой натуры, она всегда чувствовала себя беспокойно, пока не расплачивалась с долгами. И, тем не менее, миссис Киркпатрик без колебаний присвоила себе деньги будущего мужа, когда оказалось, что их не нужно тратить на поездку Синтии. Какие бы предметы одежды она ни покупала для себя, их все можно было выставить на показ и произвести впечатление на дам Холлингфорда. Она убедила себя, что постельное и нижнее белье никто никогда не увидит, тогда как каждое платье вызовет бурные обсуждения и будет оценено в маленьком городке.

Поэтому запас нижнего белья у миссис Киркпатрик был очень мал, в нем едва ли были новые вещи. Но они были сшиты из тонкого материала, и она тщательно штопала их умелыми руками в те долгие вечера, когда ученицы уже спали. И каждый вечер она неизменно решала, что в будущем кто-нибудь будет выполнять эту примитивную работу за нее. В эти часы спокойствия она вспоминала о своей прежней зависимости от воли других людей, о страданиях, которые больше никогда не повторятся. Люди склонны ожидать другой жизни, отличной от той, к которой они привыкли, как избавления от забот и испытаний! Клэр вспомнила, как однажды этим летом в Тауэрсе после обручения с мистером Гибсоном, ей понадобилось больше часа, чтобы уложить волосы в новую прическу, которую она внимательно изучила в модном журнале миссис Брэдли… и вот когда она спустилась, думая, что выглядит превосходно и готова встретиться со своим возлюбленным, леди Камнор отослала ее, словно ребенка, обратно в комнату уложить волосы по-прежнему и не делать из себя посмешище! Другой раз ее отправили сменить платье на то, которое, на ее взгляд, шло ей меньше, но которое больше устраивало леди Камнор. Все это были мелочи, но они служили примерами того, с чем в разных формах ей приходилось мириться многие годы. И привязанность миссис Киркпатрик к мистеру Гибсону росла пропорционально осознанию тех несчастий, от которых он собирался ее избавить. И все же, то время штопки и надежд не было неприятным. Она была спокойна за свое свадебное платье. Ее бывшие ученицы из Тауэрса собирались подарить его, они должны были одеть ее с головы до пят. Лорд Камнор, как уже было сказано, подарил ей сотню фунтов в приданое и предоставил мистеру Престону полную свободу действий в организации свадебного завтрака в старинном зале особняка Эшкома. Леди Камнор, немного расстроенная тем, что свадьбу не отложили до рождественских каникул ее внуков, тем не менее, подарила миссис Киркпатрик превосходные английские часы на цепочке, не столь искусной работы, но зато более точные, чем те заграничные и изящные часики, что так давно висели у нее на поясе и так часто вводили ее в заблуждение.

Приготовления миссис Киркпатрик шли с разумной степенью рвения, в отличие от мистера Гибсона, который ничего не делал, лишь приводил в порядок и украшал дом для своей нареченной невесты. Он знал, что должен что-то сделать. Но что? С чего начать, когда столько всего нужно было сделать, а у него так мало времени, чтобы следить за всем? Наконец, он нашел мудрое решение — попросить одну из барышень Браунинг ради старой дружбы взять на себя заботу о необходимых приготовлениях в его доме. Он решился оставить все декоративные украшения, которые собирался произвести, на вкус своей будущей жены. Но прежде чем обратиться с просьбой к барышням Браунинг, мистеру Гибсону пришлось бы рассказать им о своей помолвке, которая до сих пор держалась в секрете от горожан, объяснявших причину его частых наездов в Тауэрс нездоровьем графини. Он представил, как бы он украдкой посмеялся над вдовцом зрелого возраста, который пришел бы к нему с признанием, подобном тому, что сейчас предстояло сделать перед барышнями Браунинг, и мысль о неминуемом визите ему не понравилась. Но визит должен быть сделан, поэтому однажды вечером мистер Гибсон заглянул к ним «случайно», как они выразились, и рассказал им обо всем. В конце первой главы, иначе говоря, в конце истории о влюбленности мистера Кокса, мисс Браунинг прижала руки к груди в удивлении.

— Подумать только, у Молли, которую я считала маленькой, появляется возлюбленный! Что же, конечно! Сестра Фиби, — та как раз входила в комнату, — послушай новость! У Молли Гибсон есть возлюбленный! Можно даже сказать, ей сделали предложение! Мистер Гибсон, разве не так? А ведь ей только шестнадцать!

— Семнадцать, сестра, — поправила мисс Фиби, которая кичилась тем, что знала все о домашних делах дорогого мистера Гибсона. — Семнадцать ей исполнилось 22-го июня.

— Что ж, будь по-твоему. Пусть семнадцать, если тебе так хочется! — раздраженно ответила мисс Браунинг. — Это ничего не меняет… у нее есть возлюбленный. А мне кажется, она была маленькой только вчера.

— Я надеюсь, ее путь истинной любви будет гладким,[36] — заметила мисс Фиби.

Настала очередь мистера Гибсона вмешаться — его история была рассказана наполовину, и ему не хотелось, чтобы слушательницы забегали далеко вперед в своих предположениях о любовном романе Молли.

— Молли ничего не знает. Я даже никому не рассказывал об этом, кроме вас двоих и еще одного друга. Я хорошо наказал Кокса и сделал все, что мог, чтобы удержать его привязанность, как он ее называет, в рамках. Но я был ужасно озадачен — что делать с Молли. Мисс Эйр уехала, а я не мог оставить их вместе в доме без старшей женщины.

— О, мистер Гибсон, почему вы не отослали ее к нам? — перебила мисс Браунинг. — Для вас мы бы сделали все, что в наших силах. Как ради вас, так и ради ее бедной матери.

— Благодарю. Я знаю, что сделали бы, но эта история не закончилась бы, оставь я Молли в Холлингфорде как раз на время увлечения мистера Кокса. Сейчас ему лучше. Его аппетит вернулся с удвоенной силой после поста, который он сам себе назначил, чтобы произвести на меня впечатление. Вчера он съел три порции запеканки с черной смородиной.

— Я полагаю, вы самый либеральный человек, мистер Гибсон. Три порции! И, осмелюсь спросить, соразмерно с мясом?

— О! Я только упомянул об этом потому, что у таких юношей обычно очень нестабильный аппетит, когда они влюблены, и я подумал, что третья порция это очень хороший знак. Но все же, вы понимаете, что произошло один раз, может повториться снова.

— Я не знаю. Фиби однажды делали предложение, — сказала мисс Браунинг.

— Тише, сестрица! Рассказав об этом, можно ранить его чувства.

— Чепуха, дитя! Это было двадцать пять лет назад. Его старшая дочь уже сама замужем.

— Признаю, он не был постоянным, — оправдывалась мисс Фиби нежным, писклявым голоском. — Все мужчины не такие… как вы, мистер Гибсон… преданные памяти своей первой любви.

Мистер Гибсон вздрогнул. Джини была его первой любовью, но ее имя никогда не упоминалось в Холлингфорде. Его жена была доброй, милой, разумной и любимой, но не была ни второй, ни третьей любовью. А теперь ему придется признаться, что он намерен жениться второй раз.

— Вот, вот, — сказал он, — во всяком случае, я подумал, что должен что-то сделать, чтобы защитить Молли от подобных происшествий, пока она так молода, и прежде чем я дам свое согласие. Маленький племянник мисс Эйр заболел скарлатиной…

— Ах! Как неосмотрительно с моей стороны было не спросить. Как себя чувствует бедный малыш?

— Более-менее. Это не имеет отношения к тому, что я сейчас скажу. Дело в том, что мисс Эйр не смогла вернуться в мой дом, а я не могу оставить Молли в Хэмли.

— Ах! Теперь я понимаю, почему этот визит в Хэмли был таким внезапным. Право слово, это очень романтично.

— Мне так нравится слушать о романах, — пробормотала мисс Фиби.

— Тогда, если вы позволите мне продолжить мой рассказ, вы услышите о моем романе, — произнес мистер Гибсон, потеряв терпение из-за этих постоянных прерываний.

— Вашем! — вяло выговорила мисс Фиби.

— Господи благослови! — произнесла мисс Браунинг с меньшим чувством в голосе. — И что дальше?

— Моя свадьба, я надеюсь, — произнес мистер Гибсон, буквально трактуя ее выражение неподдельного удивления. — Это то, о чем я пришел поговорить с вами.

Крошечная надежда зародилась в груди мисс Фиби. Она часто говорила своей сестре по секрету во время завивки (дамы в те дни носили локоны), «что единственный мужчина, который мог бы заставить ее подумать о замужестве, это мистер Гибсон; но если бы он сделал ей предложение, она была бы обязана согласиться ради дорогой бедной Мэри», никогда не объясняя, в чем именно заключался ее долг по отношению к покойной подруге, и почему для того, чтобы исполнить его, она должна была выти замуж за ее мужа. Фиби нервно поигрывала с завязками черного шелкового фартука. Как у Калифа[37] из восточной сказки, будущая жизнь пронеслась у нее в голове в одно мгновение, оставив один неразрешимый вопрос: сможет ли она покинуть свою сестру? Следи, Фиби, за настоящим и послушай, что говорят, прежде чем изводить себя разрешением затруднений, которые никогда не появятся.

— Конечно, мне не просто было решить, кого я должен просить стать хозяйкой в моей семье, матерью моей девочки. Но думаю, что, в конце концов, принял правильное решение. Леди, которую я выбрал…

— Ну, скажите же нам, кто она, эта добрая женщина, — напрямик спросила мисс Браунинг.

— Миссис Киркпатрик, — ответил нареченный жених.

— Что?! Гувернантка из Тауэрса, которой так благоволит графиня?

— Да. Они весьма ценят ее — и заслуженно. Сейчас она держит школу в Эшкоме, ей привычно вести хозяйство. Она воспитала молодых леди из Тауэрса, у нее есть собственная дочь, и, возможно, она будет относиться с материнской добротой к Молли.

— Она выглядит очень элегантно, — заметила мисс Фиби, чувствуя, что обязана сказать что-нибудь хвалебное, дабы скрыть мысли, что только что посетили ее. — Я видела ее в экипаже, когда она возвращалась с графиней. Очень милая женщина, должна сказать.

— Чепуха, сестрица, — возразила мисс Браунинг. — Какое отношение ее элегантность или прелести имеют к любви? Разве ты знаешь вдовца, который бы снова женился ради подобных пустяков? Они всегда женятся из чувства долга того или иного рода, разве не так, мистер Гибсон? Им нужна экономка, или мать для их детей, или им кажется, что покойной жене это понравилось бы.

Возможно, из-за мысли, что Фиби могли бы выбрать, в тоне старшей сестры появилась острая язвительность, хороша знакомая мистеру Гибсону, но которую в настоящий момент он предпочел не заметить.

— Считайте, как хотите, мисс Браунинг. Предоставьте мне определять мотивы моих поступков. Я не говорю, что абсолютно в них уверен. Но я уверен, что искренне желаю сохранить старых друзей, и ради себя полюбить мою будущую жену. Кроме Молли и миссис Киркпатрик я в целом свете не знаю других женщин, которых я бы уважал так, как вас. Кроме того, я хочу попросить вас, не позволите ли вы Молли приехать и пожить у вас после моей свадьбы?

— Вы могли бы попросить нас, а не мадам Хэмли, — сказала мисс Браунинг, смягчившись только наполовину. — Мы ваши старые друзья, к тому же мы подруги ее матери, хотя мы не такие благородные.

— Это несправедливо, — ответил мистер Гибсон. — И вы это знаете.

— Я не знаю. Вы всегда проводите время с лордом Холлингфордом, когда доберетесь до него, намного чаще, чем с мистером Гудинафом или мистером Смитом. И вы всегда ездите в Хэмли.

Мисс Браунинг была не из тех, кто сразу сдается.

— Я ищу общества лорда Холлингфорда, как искал бы общества такого человека независимо от того, каков его класс или положение: будь то привратник в школе, плотник или сапожник — лишь бы у него был такой же склад ума. Мистер Гудинаф очень ловкий поверенный, но его мысли ограничены местными интересами.

— Полно, полно, не будем спорить, от этого у меня всегда болит голова, Фиби знает. Я не имела в виду то, что сказала, этого достаточно, ведь так? Я скорее заберу слова назад, чем стану их обсуждать. На чем мы остановились до того, как начали спорить?

— На том, что дорогая Молли приедет навестить нас, — подсказала мисс Фиби.

— Я хотел попросить вас об этом с самого начала, но только Кокс был так необуздан в своей любви. Я не знал, что он сделает и какое беспокойство причинит вам и Молли. Но теперь он охладел. Отсутствие Молли произвело отрезвляющий эффект, и я думаю, теперь Молли может находиться с ним в одном городе без всяких последствий кроме нескольких вздохов всякий раз, как только он вспомнит о ней при встрече. И у меня есть к вам другая просьба, поэтому, видите, мне не стоит спорить с вами, мисс Браунинг, когда я должен быть смиренным просителем. В доме нужно кое-что переделать, чтобы подготовить его для будущей миссис Гибсон. Нужно покрасить, поклеить обои, я подумывал о новой мебели, но не знаю, что нужно. Не будете ли вы так добры, осмотреть дом и решить, как потратить сотню фунтов? Стены столовой нужно покрасить. Миссис Киркпатрик подберет обои для гостиной на свой вкус — у меня есть немного лишних денег, она сама их потратит. Но все остальные переделки в доме я оставляю вам, если только вы будете так добры помочь старому другу.

Это поручение совершенно удовлетворило любовь мисс Браунинг к власти. Когда был жив ее отец, у нее было право распоряжаться деньгами, что привлекало постоянных торговцев, но с его смертью у нее было мало шансов его показать. Это доказательство доверия ее вкусу и экономии вернуло ей хорошее настроение, а тем временем воображение мисс Фиби рисовало приятные картины визита Молли.

Глава XIII. Новые друзья Молли Гибсон

Время летело — уже стояла середина августа, и если в доме требовалось что-то переделать, то это надлежало закончить без промедления. На самом деле, переделки мистера Гибсона и мисс Браунинг продвигались не так быстро. Сквайр узнал, что Осборн может вернуться домой на несколько дней до отъезда за границу, и, хотя, растущая привязанность между Роджером и Молли ничуть его не беспокоила, он, тем не менее, всерьез встревожился, как бы его наследник не увлекся дочкой доктора. Он так беспокоился о том, чтобы она покинула их дом до того, как приедет Осборн, что его жена пребывала в постоянном страхе, как бы он не выказывал свое беспокойство слишком явно перед гостьей.

Каждая юная девушка лет семнадцати, которая к тому же любит задумываться, склонна сотворить божество из первого же человека, который предложит ей новую или более обширную систему обязанностей, чем та, которой она бессознательно руководствовалась до сих пор. Для Молли таким божеством стал Роджер: она прислушивалась к его мнению, к его авторитету почти во всем, хотя он дал ей только пару советов в той лаконичной манере, которая придала им силу заповедей, — твердых принципов ее поведения, показав несомненное превосходство в мудрости и знаниях высоко образованного молодого человека редкого ума перед несведущей девушкой семнадцати лет, которая одарена пониманием. И хотя их сблизили такие приятные отношения, каждый из них в качестве будущего властителя своего сердца представлял совершенно другого человека — свою возвышенную и истинную любовь. Роджер надеялся встретить знатную женщину, равную себе, свою императрицу — красивую, благоразумную, готовую дать совет — такую, как Эгерия.[38] Переменчивое девичье воображение Молли рисовало незнакомого ей Осборна то в образе трубадура, то в образе рыцаря, о котором он написал в одном из своих стихотворений, кого-то скорее похожего на Осборна, чем самого Осборна, поскольку она старалась не наделять воображаемого героя индивидуальными чертами и именем. Не так уж неразумно поступал сквайр, когда думая о ее душевном спокойствии, желал, чтобы она покинула дом до того, как вернется Осборн. И все же, когда Молли уехала из поместья, он беспрестанно скучал по ней; ему было так приятно, когда ежедневно она исполняла обязанности дочери, оживляла трапезы, на которых часто присутствовали лишь он и Роджер, своими наивными вопросами, проявляла живой интерес к их беседам и весело отвечала на его добродушное подшучивание.

Роджер тоже скучал по ней. Порой он размышлял над ее высказываниями, восхищался и наслаждался их глубокомыслием. Другой раз он чувствовал, что по-настоящему помог ей, когда она нуждалась в его помощи, заинтересовав ее книгами, в которых говорилось о более высоких материях, чем в тех романах и стихах, которые она прежде постоянно читала. Он ощущал себя кем-то вроде любящего наставника, которого неожиданно лишили самого многообещающего ученика. Он спрашивал себя, как она обходится без него; ставят ли ее в тупик или приводят в уныние книги, которые он дал ей почитать; как она ладит со своей мачехой? Молли занимала его мысли первые несколько дней после того, как покинула поместье. Миссис Хэмли сожалела о ее отъезде намного сильнее, чем мужчины. Она отвела ей место дочери в своем сердце, а теперь скучала по милой женской болтовне, по шутливым ласкам, непрестанному вниманию, нуждалась в сочувствии к своим горестям, которое Молли так открыто выказывала время от времени — все это заставило мягкосердечную миссис Хэмли полюбить ее.

Молли также остро ощущала перемену обстановки и винила себя за то, что до сих пор сильно переживает. Но с присущим ей чувством утонченности она не могла не оценить уклад жизни в Поместье. Старые добрые друзья мисс Браунинг баловали и ласкали Молли так часто, что она начала стыдиться их грубой и громкой манеры говорить, их провинциального произношения, отсутствия в них интереса к важным вещам и их жадного любопытства до подробностей чужой жизни. Они расспрашивали ее о будущей мачехе, а она затруднялась им ответить — преданность отцу не позволяла ей отвечать откровенно и правдиво. Ей больше нравилось, когда они начинали расспрашивать обо всем, что происходило в Поместье. Она была счастлива там; она любила всех обитателей, до самой последней собаки, так сильно, что отвечать было нетрудно — она была не прочь рассказать им обо всем: о фасоне платья миссис Хэмли и о том, какое вино сквайр пьет за ужином. И эти рассказы помогали ей вспоминать самое счастливое время в ее жизни. Но однажды вечером, когда после чая они все сидели в маленькой гостиной наверху, наблюдая за тем, что происходит на Хай-стрит, и Молли рассуждала о разнообразных развлечениях в поместье Хэмли, в тот самый момент, когда она рассказывала о познаниях Роджера в естественных науках, о тех диковинах, которые он показал ей, ее вдруг прервала короткая реплика:

— Кажется, ты много времени проводила в обществе мистера Роджера, Молли! — заметила мисс Браунинг, намереваясь этими словами на что-то намекнуть своей сестре, а вовсе не обращаясь к Молли. Но:

Наш добротворец жив-здоров,

Собака околела.[39]

Молли прекрасно поняла выразительный тон мисс Браунинг, хотя поначалу ее озадачила причина, вызвавшая его; мисс Фиби же, напротив, была слишком поглощена вывязыванием пятки чулка, чтобы понять намеки сестры.

— Да, он был очень добр ко мне, — медленно ответила Молли, размышляя над поведением мисс Браунинг и не желая говорить больше, пока не поймет, к чему та клонит.

— Осмелюсь спросить, ты скоро снова поедешь в поместье Хэмли? Ты знаешь, он ведь не старший сын. Фиби! От твоих бесконечных «восемнадцать, девятнадцать» у меня болит голова, следи за разговором. Молли рассказывает нам, как много времени она проводила с мистером Роджером, и как он был добр к ней. Я слышала, милая, он очень красивый молодой человек. Расскажи нам о нем побольше. Вот, Фиби, слушай! Как он был добр к тебе, Молли?

— О, он подсказал мне, какие книги читать; а однажды он заставил меня посчитать, сколько пчел я увидела…

— Пчел, дитя?! Что ты имеешь в виду? Должно быть, вы с ним сошли с ума!

— Вовсе нет. В Англии живут двести видов пчел, а он хотел, чтобы я заметила разницу между ними и мухами. Мисс Браунинг, я же вижу, что вы вообразили, — сказала Молли, красная, как рак, — но вы ошибаетесь. Это заблуждение. Я больше не скажу ни слова о мистере Роджере или о Хэмли, если вам в голову приходят такие глупые мысли.

— Скажите, пожалуйста! Эта молодая леди поучает старших! Глупые мысли, как бы не так! Кажется, они у тебя в голове. Позволь мне сказать тебе, Молли, ты слишком молода, чтобы задумываться о поклонниках.

Молли пару раз назвали дерзкой и грубой, и, конечно, небольшая дерзость вырвалась наружу.

— Я не уточнила, что это за «глупые мысли», мисс Браунинг, правда, мисс Фиби? Разве вы не видите, дорогая мисс Фиби, что это ее собственное толкование, и согласно ее фантазии возник этот глупый разговор о поклонниках?

Молли пылала от негодования, но она молила о справедливости не того человека. Мисс Фиби попыталась примирить их подобно слабоумному человеку, который закроет неприятного вида рану вместо того, чтобы лечить ее.

— Я ничего об этом не знаю, моя дорогая. Мне кажется, то, что сказала Салли, было очень верно… очень верно, в самом деле. И я думаю, милая, ты не поняла ее, или, возможно, она не поняла тебя, или я, возможно, не поняла вас обеих. Поэтому нам лучше больше не говорить об этом. Сестра, какую цену, ты говорила, собираешься заплатить за драгет в гостиную мистера Гибсона?

Мисс Браунинг с Молли так и просидели до вечера — обе были недовольны и сердиты. Они пожелали друг другу доброй ночи и распрощались очень холодно. Молли поднялась в свою маленькую спальню, чистую и аккуратную, где полог на кровати, оконные занавески и стеганое покрывало были сделаны из тонкого и изящного лоскутного шитья. Покрытый черным лаком туалетный столик был заполнен маленькими коробочками, к нему крепилось небольшое зеркало, которое так искажало лицо, что в него глупо было смотреть. Эта комната казалась девочке самым изящным и роскошным местом на свете по сравнению с ее собственной пустой и отделанной белым канифасом спальней. А теперь она спала в ней как гостья и все причудливые украшения, которые она когда-то разглядывала с большого одолжения, поскольку они были аккуратно завернуты в оберточную бумагу, были предоставлены в ее пользование. И все же, как мало она заслуживала этой радушной заботы; какой дерзкой она была; какой рассерженной была с тех пор! Она плакала слезами раскаяния и юношеского страдания, как вдруг раздался легкий стук в дверь. Молли открыла, на пороге стояла мисс Браунинг в поразительном наряде, состоящем из ночного чепца и скудного одеяния в виде цветной хлопчатобумажной кофты, накинутой поверх убогой и короткой белой нижней юбки.

— Я боялась, что ты уже спишь, дорогая, — сказала она, входя и закрывая дверь. — Но я хотела сказать тебе, что сегодня мы недопоняли друг друга. И думаю, возможно, это произошло по моей вине. Фиби не должна об этом знать, она считает меня безупречной. А раз здесь нас только двое, мы поладим лучше, чем если бы одна из нас думала, что другая не допустит промаха. Мне даже кажется, что я была немного сердита. Мы больше не будем об этом говорить, Молли; только пойдем спать друзьями, и всегда ими и останемся, дорогая, правда? Теперь поцелуй меня, не плачь, а то твои глазки опухли… и аккуратно потуши свечу.

— Я была неправа… это моя вина, — сказала Молли, целуя ее.

— Чепуха! Не возражай мне! Я говорю, что это моя вина, и больше я не хочу слышать об этом ни слова.

На следующий день Молли отправилась вместе с мисс Браунинг посмотреть на те изменения, которые производились в доме отца. На нее эти улучшения оказали тягостное впечатление. Бледно-серый цвет стен в столовой, который так хорошо сочетался с темно-красным цветом полушерстяных портьер, казавшихся тонкими, когда они были хорошо вычищены от пыли, теперь изменился на розово-оранжевый цвет очень яркого оттенка. Новые портьеры были того бледного цвета морской волны, который только входил в моду. Мисс Браунинг назвала комнату «очень яркой и прелестной», а Молли из-за возобновившейся между ними симпатии с трудом удержалась, чтобы не возразить ей. Она могла только надеяться, что коричнево-зеленый коврик смягчит яркость и прелесть. То здесь, то там стояли подмости, и отовсюду доносилось ворчание Бетти.

— Давай поднимемся и посмотрим спальню твоего отца. Он спит наверху в твоей спальне, чтобы в его комнате можно было все переделать заново.

Молли не слишком отчетливо помнила, как ее привели в эту самую комнату попрощаться с умирающей матерью. Она увидела белые простыни и среди белого муслина бледное, изнуренное и тоскливое лицо с огромными горящими глазами, в которых читалось желание еще раз коснуться маленького, нежного и теплого ребенка, но ее мать была слишком слаба, чтобы заключить дочь в объятия, уже коченея от смертного холода. Всякий раз, бывая в этой комнате после того печального дня, Молли живо представляла себе изнуренное страданиями лицо среди подушек, очертания фигуры под одеялом; и девочка не вздрагивала от подобных видений, а скорее лелеяла их, сохраняя воспоминания о материальном облике своей матери. В ее глазах стояли слезы, когда она шла за мисс Браунинг в эту комнату, чтобы увидеть ее в новом виде. Почти все в ней изменилось — местоположение кровати и цвет мебели; теперь там стоял роскошный туалетный столик с зеркалом, заменив старомодный комод и зеркало на стене, скошенной книзу. Все эти вещи прежде служили матери в ее коротком замужестве.

— Видишь ли, мы должны все содержать в порядке для леди, которая провела большую часть жизни в особняке графини, — пояснила мисс Браунинг, которая уже вполне примирилась с браком, благодаря приятной обязанности меблировать комнаты, которой ее наделили впоследствии. — Кромер, драпировщик, хотел убедить меня купить диван и письменный стол. Эти мужчины скажут, что модно все, лишь бы продать мебель. Я сказала: «Нет, нет, Кромер, в спальнях спят, а в гостиных сидят. Приберегите мебель для ее истинного назначения, а не пытайтесь ввести меня в заблуждение». Моя мать устроила бы нам хороший нагоняй, если бы застала нас в наших спальнях днем. Мы держали наши вещи для прогулки в шкафах внизу; там же было сделано очень аккуратное место для мытья рук, которые за день приходится мыть много раз. Захламлять комнату диванами и столами! Никогда не слышала ничего подобного! Кроме того, сотни фунтов надолго не хватит. Я не смогу ничего сделать в твоей комнате, Молли!

— Я вполне довольна ею, — ответила Молли. — Почти все вещи в ней принадлежали маме, когда она жила с моим двоюродным дедушкой. Мне бы не хотелось ничего там менять. Я так люблю ее.

— Ну, нам это не грозит — деньги заканчиваются. Кстати, Молли, кто должен купить тебе платье на свадьбу?

— Я не знаю, — ответила Молли. — Думаю, я буду подружкой невесты, но никто не говорил мне о платье.

— Тогда я спрошу твоего отца.

— Пожалуйста, не надо. Сейчас ему приходится тратить много денег. Кроме того, я охотнее бы не поехала на свадьбу, если бы меня попросили остаться.

— Чепуха, дорогая. Все в городе будут об этом говорить. Ты должна пойти, ради своего отца ты должна быть хорошо одета.

Но мистер Гибсон подумал о платье Молли, хотя ничего не сказал ей об этом. Он поручил будущей жене купить Молли все, что необходимо; и через некоторое время очень искусная портниха приехала из столицы графства примерить платье, которое одновременно было таким простым и элегантным, что сразу же очаровало Молли. Когда его доставили домой уже готовым, Молли сама переоделась, чтобы показать его барышням Браунинг. Взглянув на свое отражение в зеркале, она вздрогнула, заметив, как преобразилась. «Интересно, красива ли я», — думала она. — «Я почти уверена, что да… в этом платье, разумеется. Как сказала бы Бетти: „Одежда красит человека“».

Когда Молли спустилась вниз в своем наряде для свадьбы, краснея от робости, и представила себя на обозрение, ее встретили возгласами восхищения.

— Право слово! Я бы тебя не узнала!

(«Во всем блеске», — подумала Молли, обуздывая свое разыгравшееся тщеславие.)

— Ты настоящая красавица… правда, сестрица? — сказала мисс Фиби. — Милая, если бы ты всегда так одевалась, ты бы выглядела намного прелестнее твоей дорогой матери, которую мы всегда считали такой привлекательной.

— Ты ни капли на нее не похожа. Ты похожа на своего отца, а белый цвет всегда оттеняет смуглую кожу.

— Разве она не красавица? — настойчиво повторяла мисс Фиби.

— Что ж, если и так, то это Бог сделал ее такой, а не она сама. Кроме того, и портниха приложила к этому руку. Какой прекрасный индийский муслин! Платье будет стоить уйму денег!

За ночь до свадьбы мистер Гибсон и Молли отправились в Эшком в желтом дилижансе, которым владел Холлингфорд. Мистер Престон, или скорее, милорд предложил им погостить в Особняке. Дом соответствовал статусу главного особняка поместья и понравился Молли с первого взгляда. Это был каменный дом со множеством фронтонов и окон со средниками, увитый виргинским плющом и поздно цветущей розой. Молли не была знакома с мистером Престоном, который стоял в дверном проеме, приветствуя ее отца. Как молодая девушка она тут же завоевала его расположение, и впервые в жизни столкнулась с поведением подобного рода — отчасти лестью, отчасти флиртом — так некоторые мужчины считают необходимым вести себя с каждой женщиной до двадцати пяти лет. Мистер Престон был очень красив и знал это. У него были светло-русые волосы и бакенбарды; бегающие, серые и красиво очерченные глаза обрамляли темные ресницы; легкость и гибкость фигуры поддерживали атлетические упражнения, в которых ему не было равных, и которые обеспечили ему допуск в более высшее общество, чем то, в которое он имел право входить. Он превосходно играл в крикет и так метко стрелял, что любая семья, желавшая, чтобы их охотничьи сумки были полны 12-го или 1-го,[40] была рада заполучить его в гости. Он учил юных леди играть в бильярд в сырую погоду или всерьез увлекался игрой, когда требовалось. Он знал наизусть половину пьес для частного театра и был незаменим в организации импровизированных шарад и живых картинок. У него были личные причины флиртовать с Молли. Он так приятно проводил время с вдовой, когда она впервые приехала в Эшком, что вообразил, будто на его фоне ее менее элегантный, менее красивый и немолодой муж будет выглядеть не слишком привлекательно. Кроме того, он испытывал сильное чувство к некой даме, которая отсутствовала, и это чувство ему необходимо было скрывать. В общем, он решил, что даже будь «крошка Гибсон», как он ее назвал, менее привлекательна, он был бы обречен провести с ней последующие шестнадцать часов.

Хозяин провел гостей в обшитую деревянными панелями гостиную, где в камине пылали и потрескивали дрова, а темно-красные занавеси не впускали прохладу убывающего дня. Стол был накрыт к ужину — белоснежная скатерть, блестящее серебро, чистые, сверкающие бокалы, вино и осенние фрукты на буфете. И, тем не менее, мистер Престон продолжил извиняться перед Молли за простоту своего холостяцкого жилища, за небольшую комнату — огромную столовую экономка уже готовила для завтрашнего завтрака. Затем он позвал служанку, чтобы та показала Молли ее комнату. Ее проводили в самую уютную спальню: в камине горел огонь, на туалетном столике были зажжены свечи, темные шерстяные занавеси окружали белоснежную постель, повсюду стояли огромные китайские вазы.

— Это комната миледи Харриет, когда ее светлость приезжает в особняк с милордом графом, — пояснила служанка, высекая тысячи искр из тлеющего полена хорошо направленным ударом. — Я помогу вам раздеться, мисс? Я всегда помогаю ее светлости.

Молли, прекрасно понимая, что кроме белого муслинового платья на свадьбу и того, что было на ней надето, у нее больше ничего нет, отпустила добрую женщину и была рада остаться одна.

Уже звонили к ужину? Было почти восемь часов, и готовиться ко сну казалось более естественным занятием, чем переодеваться в этот поздний час. Единственное, что сделала Молли, это воткнула красную, дамасскую розу в пояс своего серого шерстяного платья — на туалетном столике стоял огромный букет осенних цветов. Она попробовала воткнуть еще одну темно-красную розу в свои черные волосы прямо над ухом, получилось очень мило, но слишком кокетливо, и она поставила розу обратно. Темные дубовые панели, которыми были обиты стены дома, казалось, излучали теплый свет; в комнатах было много каминов, они были в холле, и даже на лестничной площадке. Мистер Престон, должно быть, услышал шаги и, встретив ее в холле, провел в маленькую гостиную, которую с одной стороны закрывали раздвижные двери, как он объяснил, они вели в огромную гостиную. Комната, в которую вошла Молли, немного напомнила ей Хэмли — желтая сатиновая обивка семидесятилетней или столетней давности, все аккуратно сохранено и тщательно вычищено; огромные индийские шкафы, китайские кувшины, испускающие пряные ароматы; огромный, ярко горящий камин, перед которым стоял ее отец в своем утреннем костюме, серьезный и задумчивый, каким и был весь день.

— Это та самая комната, которой пользуется леди Харриет, когда приезжает сюда с отцом на день или два, — заметил мистер Престон.

Молли попыталась спасти отца, заговорив сама.

— Она часто сюда приезжает?

— Нечасто. Но думаю, ей нравится здесь бывать. Возможно, она считает, что приятно сменить обстановку после официальной жизни, которую она ведет в Тауэрсе.

— Я думаю, в этом доме очень приятно останавливаться, — сказал Молли, вспомнив какой сердечный уют пронизывал весь дом.

Но к ее смятению мистер Престон, казалось, воспринял комплимент на свой счет.

— Боюсь, подобная вам молодая девушка может ощутить все недостатки холостяцкого жилища. Я очень обязан вам, мисс Гибсон. Вообще, я провожу довольно много времени в комнате, в которой мы будем ужинать, и у меня есть что-то вроде конторы поверенного, где я храню книги, бумаги и принимаю посетителей.

Затем они приступили к ужину. Молли считала, что все блюда, поданные на стол, были бесподобны и безукоризненно приготовлены, но мистер Престон, казалось, был недоволен едой, он несколько раз извинялся перед гостями за то, что это блюдо приготовлено плохо, что тому блюду не достает особого соуса, и относил это на счет недостатков холостяцкого хозяйства, холостяцкого здесь, холостяцкого там, пока Молли не стало раздражать само это слово. Уныние, в котором ее отец пребывал до сих пор и из-за которого он оставался молчаливым, доставляло ей беспокойство. Ей хотелось скрыть состояние отца от мистера Престона, поэтому она говорила, всячески избегая выражать личное отношение, которое их хозяин приписывал всем ее словам. Она не знала, когда ей оставить мужчин, но отец подал знак, и мистер Престон проводил ее назад в желтую гостиную, многократно извинившись за то, что оставляет ее там одну. Она наслаждалась одиночеством, чувствуя, что вольна бродить и изучать все диковинки, находившиеся в комнате. Среди вещей был шкаф в стиле Людовика XV с прекрасными миниатюрами, покрытыми эмалью и встроенными в изящное деревянное изделие. Она поднесла свечу к шкафу и внимательно вглядывалась в эти лица, когда вошли ее отец и мистер Престон. Мистер Гибсон по-прежнему выглядел измученным и обеспокоенным, он подошел и похлопал дочь по спине, взглянул, что она рассматривает, а затем вернулся к молчанию и огню. Мистер Престон взял свечу из ее рук и с готовностью принялся удовлетворять ее любопытство.

— Говорят, это мадемуазель де Сент-Квентин, первая красавица при французском дворе. А это мадам Дюбарри.[41] Вы видите некое сходство мадемуазель де Сент Квентин с кем-то, кого вы знаете? — задавая ей этот вопрос, он немного понизил голос.

— Нет, — ответила Молли, снова взглянув на портрет. — Я не видела никого, кто был бы вполовину так же прекрасен.

— Но разве вы не видите сходства… особенно в глазах? — снова спросил он нетерпеливо.

Молли усердно старалась найти сходство, но снова безуспешно.

— Этот портрет мне постоянно напоминает… мисс Киркпатрик.

— Разве? — пылко спросила Молли. — О! Я так рада… я никогда ее не видела, поэтому, конечно, не могу судить о сходстве. Вы знакомы с ней, правда? Пожалуйста, расскажите мне о ней.

Мгновение он колебался, прежде чем заговорить. И слегка улыбнулся, прежде чем ответить.

— Она очень красивая, это конечно, понятно, когда я говорю, что эта миниатюра не отражает всей ее красоты.

— А кроме того? Пожалуйста, продолжайте.

— Что вы имеете ввиду, говоря «кроме того»?

— О! Я полагаю, она очень умная и воспитанная?

Молли хотела спросить совсем не это, но ей было трудно выразить неопределенную широту невысказанного интереса.

— Она умна от природы. Она богато одарена. От нее исходит такое обаяние, что кажется, будто она окружена сиянием. Вы спрашиваете меня об этом, мисс Гибсон, и я искренне отвечаю. Я бы не высказал мои восторженные похвалы другой юной леди.

— Я не понимаю, почему, — сказала Молли. — Кроме того, если вы не станете делать это вообще, я думаю, вы должны сделать это в моем случае. Вы, возможно, не знаете, но она приедет жить к нам, когда закончит школу, и мы с ней почти ровесницы, значит, мы будем как сестры.

— Она будет жить с вами? — спросил мистер Престон, для которого эти слова стали новостью. — И когда она заканчивает школу? Я думал, она будет на свадьбе, но мне сказали, она не приедет. Когда она заканчивает школу?

— Думаю, это будет на Пасху. Вы знаете, она сейчас в Булони, а это длительное путешествие, чтобы совершать его одной, к тому же папа очень хотел, чтобы она была на свадьбе.

— А ее мать помешала этому? Я понимаю.

— Нет, ее мать не причем. Это школьная директриса, она посчитала эту поездку нежелательной.

— Это почти одно и то же. Она вернется и будет жить с вами после Пасхи?

— Думаю, да. Она серьезная или веселая девушка?

— Она никогда не была серьезной, когда я видел ее. Искрящаяся, думаю, это слово подошло бы ей. Вы пишете ей? Если да, напомните ей обо мне и расскажите, как мы с вами говорили о ней… вы и я.

— Я никогда не писала ей, — ответила Молли довольно кратко.

Пришло время чаепития, а после этого они все отправились спать; Молли слышала восклицание отца у камина в его спальне, а затем ответ мистера Престона:

— Я горжусь своим проницательным стремлением обеспечить всем удобства, а также своей способностью обойтись без них, если будет нужно. У милорда дров в изобилии, и я балую себя тем, что зажигаю камин в своей спальне девять месяцев в году. И, тем не менее, я путешествовал в Исландию, не содрогаясь от холода.

Глава XIV. Молли оказывается под опекой

Свадьба прошла так, как проходят подобные события. Лорд Камнор и леди Харриет прибыли из Тауэрса, поэтому начало церемонии перенесли на более поздний час. Лорд Камнор исполнял обязанности отца невесты и радовался намного искреннее, чем невеста, жених или кто-либо из присутствующих. Леди Харриет приехала в качестве добровольной подружки невесты, чтобы, как она выразилась, «разделить с Молли ее обязанности». Они выехали из Особняка и направились к церкви в парке на двух экипажах, мистер Престон и мистер Гибсон — в одном, а Молли, к ее ужасу, пристроили к лорду Камнору и леди Харриет в другой. Белое муслиновое платье леди Харриет, повидавшее пару пикников в саду, пребывало не в самом лучшем состоянии, скорее всего, она решила надеть его в последнюю минуту. Харриет была очень весела и очень хотела поговорить с Молли, чтобы выяснить, каким человеком должна стать Клэр для своей будущей дочери. Она начала:

— Мы не должны помять твое прелестное муслиновое платье. Положи край юбки на колени отцу, он ничуть не возражает.

— Что, моя дорогая, белое платье?.. Нет, конечно, нет. Скорее, мне это понравится. Кроме того, когда едут на свадьбу, разве кто-то возражает? Все было бы иначе, если бы мы ехали на похороны.

Молли добросовестно пыталась понять смысл этих слов, но не успела она это сделать, как леди Харриет снова заговорила, перейдя к сути дела, чем всегда гордилась.

— Мне кажется, второй брак твоего отца — испытание для тебя. Но ты увидишь, Клэр — самая милая из женщин. Она всегда позволяла мне поступать по-своему, и я не сомневаюсь, она позволит тебе поступать так же.

— Я попытаюсь полюбить ее, — тихим голосом ответила Молли, изо всех сил стараясь сдержать слезы, которые этим утром беспрестанно наворачивались ей на глаза. — Я еще мало ее знаю.

— Это самое лучшее, что с вами могло случиться, моя дорогая, — заметил лорд Камнор. — Вы становитесь молодой леди, и к тому же очень привлекательной молодой леди, если позволите старику так говорить, а кто, как не жена вашего отца, подходит для того, чтобы воспитать вас, вывести вас в свет, вывозить вас на балы и тому подобное? Я всегда говорил, что этот брак, который состоится сегодня, самый подходящий на моей памяти. И он принесет больше пользы вам, чем самим брачующимся.

— Бедняжка! — произнесла леди Харриет, заметив тревогу на лице Молли, — сейчас ей не до мыслей о балах. Но тебе понравится, что Синтия Киркпатрик будет твоей подругой, правда, дорогая?

— Очень, — ответила Молли, немного приободрившись. — Вы знакомы с ней?

— О, я видела ее много раз, когда она была маленькой девочкой, а потом всего пару раз. Она самое прелестное создание, которое я видела, в ее глазах таится озорство, насколько я помню. Но Клэр довольно хорошо сдерживала ее живость, когда гостила у нас, полагаю потому, что боялась причинить беспокойство.

Не успела Молли задать следующий вопрос, как они уже подъехали к церкви. Она и леди Харриет прошли к отведенному для семьи месту у дверей, дожидаться невесту, в свите которой должны были пройти к алтарю. Граф в одиночестве поехал забрать невесту из ее собственного дома, не более чем в четверти мили от церкви. Клэр было приятно, что к брачному алтарю ее поведет произведенный в рыцари граф, а его дочь станет подружкой невесты. Эти маленькие радости тешили миссис Киркпатрик, когда она стояла у брачного алтаря рядом с мужчиной, который ей нравился и который будет обязан содержать ее без всяких усилий с ее стороны, и излучала счастье и красоту. Небольшое облако набежало на ее лицо при виде мистера Престона — сладостную бесконечность ее улыбки нарушило его появление вслед за мистером Гибсоном. Но выражение его лица не изменилось; он серьезно поклонился ей и затем, казалось, сосредоточился на службе. Десять минут, и все закончилось. Невеста и жених вдвоем отправились в Особняк, мистер Престон поехал туда же кратчайшим путем, а Молли снова оказалась в экипаже с милордом, который потирал руки и посмеивался, а леди Харриет старалась быть доброй и утешать, когда ее молчание стало бы лучшим утешением.

Молли, к своему ужасу, поняла, что должна вернуться с лордом и леди Харриет, когда те отправятся вечером в Тауэрс. У лорда Камнора тем временем нашлись дела с мистером Престоном, и после того, как счастливые молодожены отправились в свое недельное свадебное путешествие, ей пришлось остаться наедине с пугающей леди Харриет. Когда они остались наедине, леди Харриет села у камина в гостиной, прикрыв лицо от огня экраном, и минуту или две пристально смотрела на Молли. Молли чувствовала на себе этот продолжительный взгляд и старалась набраться мужества и посмотреть на нее в ответ, как вдруг леди Харриет сказала:

— Ты мне нравишься… ты маленькое дикое существо, и я хочу приручить тебя. Подойди сюда и сядь на эту скамеечку рядом со мной. Как тебя зовут? Или как тебя называют? — как бы выразились северяне.

— Молли Гибсон. Мое настоящее имя Мэри.

— Молли — красивое, ласковое имя. В прошлом столетии люди не боялись простых имен. Теперь мы все такие разумные и утонченные: больше нет «Леди Бетти». Меня удивляет, что не переименовали всю шерстяную и хлопчатобумажную пряжу, которая носит ее имя. Представь себе, «Хлопок леди Констанции» или «Шерсть леди Анны-Марии».

— Я не знала, что был хлопок леди Бетти, — промолвила Молли.

— Это говорит о том, что ты не занимаешься вышивкой. Увидишь, Клэр возьмется за тебя. Она усаживала меня вышивать один рисунок за другим: то рыцарей, стоявших на коленях перед дамами, то невероятные цветы. Но отдам ей должное, когда я уставала от вышивок, она заканчивала их сама. Мне интересно, как вы с ней поладите?

— И мне тоже, — тихо вздохнула Молли.

— Я, бывало, думала, что помыкаю ею, пока однажды ко мне не закралось неприятное подозрение, что все это время она помыкала мною. Все же легко позволить, чтобы тобой помыкали, во всяком случае, пока не проснешься с осознанием процесса, тогда он может стать забавным, если воспринять его в таком свете.

— Мне бы не хотелось, чтобы мною помыкали, — возмутилась Молли. — Я постараюсь делать то, что она пожелает, ради папы, если только она будет говорить открыто. Мне бы не понравилось, если бы меня вовлекли во что-нибудь обманом.

— Сейчас я, — продолжила леди Харриет, — слишком ленива, чтобы избегать ловушек, мне скорее нравится отмечать мастерство, с которым их расставляют. Но зато, конечно, я знаю, что если я предпочту побороться, то смогу разорвать путы из зеленого льна, которыми они попытаются связать меня. Но ты, возможно, не сможешь.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, — сказала Молли.

— О, что ж… неважно. Думаю, для тебя будет лучше, если ты не сможешь. Мораль всего того, что я сказала, такова — «Будь хорошей девочкой и страдай от того, что тобою управляют, тогда ты поймешь, что твоя мачеха самое прелестное создание». Я не сомневаюсь, ты отлично с ней поладишь. Как ты поладишь с ее дочерью — другое дело, но думаю, очень хорошо. Теперь мы попросим принести чай, я полагаю, плотный завтрак заменит нам ланч.

В этот момент в комнату вошел мистер Престон, и Молли немного удивило равнодушие, с которым леди Харриет отпустила его, она помнила, как мистер Престон намекал на близкие отношения с ее светлостью прошлым вечером за ужином.

— Я не выношу подобный тип людей, — сказала леди Харриет, когда он уже не мог ее слышать, — они держатся высокомерно по отношению к тем, которых обязаны просто уважать. Я с удовольствием могу поговорить с кем-нибудь из рабочих моего отца, тогда как подобный человек — дурно воспитанный щеголь — меня ужасно раздражает. Как ирландцы называют этот тип людей? Я помню, у них есть какое-то превосходное слово. Какое же?

— Я не знаю… я никогда не слышала об этом, — пробормотала Молли, стыдясь своего невежества.

— О! Это говорит о том, что ты не читала историй мисс Эджворт,[42] верно? Если бы ты читала, ты бы вспомнила, что там было такое слово, даже если бы не помнила, какое. Если ты никогда не читала этих историй, то как раз такое чтение развлечет тебя в одиночестве — необычайно совершенное и нравственное, и, тем не менее, достаточно интересное. Я одолжу их, когда тебе будет одиноко.

— Мне не одиноко. Я живу не дома, а в гостях у мисс Браунинг.

— Тогда я привезу их тебе. Я знакома с мисс Браунинг. Они регулярно приезжали на школьный праздник в Тауэрс. Обычно я звала их Пекси и Флэпси.[43] Мне нравятся мисс Браунинг, во всяком случае, от них получаешь достаточно уважения, мне всегда хотелось посмотреть, как такие люди ведут домашнее хозяйство. Я привезу тебе целую связку историй мисс Эджворт, дорогая.

Молли молча сидела минуту или две, затем набралась смелости высказать то, что было у нее на душе.

— Ваша светлость, — титул стал первыми плодами урока, который выучила Молли, выказывая должное уважение, — ваша светлость продолжает говорить о типе… классе людей, к которому принадлежу и я, словно о каком-то странном животном. Вы так открыто говорите мне, что…

— Продолжай… мне нравится тебя слушать.

Повисло молчание.

— В глубине души ты считаешь меня немного дерзкой, верно? — почти любезно спросила леди Харриет.

Молли хранила молчание две-три минуты, затем подняла свои прекрасные, честные глаза на леди Харриет и сказала:

— Да!.. немного. Но я думаю о вас много другого.

— Оставим сейчас «другое». Разве ты не видишь, малышка, я говорила так, как мне подсказала моя сущность, так же как и ты говоришь, следуя своей сущности. Она у нас обеих на поверхности. Думаю, что некоторые из ваших добропорядочных Холлингфордских дам говорят о бедных таким тоном, который, услышав, посчитают дерзким. Но мне следует быть более тактичной, когда я вспоминаю, как часто моя кровь закипала, когда я видела или слышала, что говорит и как себя ведет одна из моих теток, мамина сестра, леди… Нет! Я не хочу называть имен. Всех, кто зарабатывает себе на жизнь, своим умом или руками, — от людей с профессией и богатых торговцев до рабочих — она называла «особами». Никогда, даже в своем самом глупом разговоре она не даровала им привычного титула «джентльмен», а слуг называла — «моя женщина», «мои люди». Но ведь это всего лишь манера говорить. Мне не следовало бы применять это к тебе, но так или иначе я выделяю тебя из всех остальных жителей Холлингфорда.

— Но почему? — настойчиво спросила Молли. — Я одна из них.

— Да, ты одна из них. Но… теперь не упрекай меня за дерзость… большинство из них так неестественны в своем непомерном уважении и восхищении, когда приезжают в Тауэрс, и так сильно притворяются, что обладают приятными манерами, что только становятся объектом для насмешек. Ты, по крайней мере, простодушна и искренна, вот почему я выделяю тебя из них и неосознанно говорю с тобой, как будто… что ж! вот еще один пример дерзости… как будто с равной, по положению, я имею в виду. Я не считаю, что лучше своих соседей разбираюсь в серьезных вещах. Вот и чай, прибыл вовремя, чтобы удержать меня от излишней скромности.

Приятно было выпить немного чая в затухающих сентябрьских сумерках. И как раз в конце чаепития снова вошел мистер Престон.

— Леди Харриет, вы не доставите мне удовольствие показать вам несколько переделок, которые я произвел в цветнике, стараясь придерживаться вашего вкуса… пока не стемнело?

— Благодарю вас, мистер Престон. На днях я приеду с отцом, и мы посмотрим, одобрим ли мы их.

Брови мистера Престона взлетели. Но он притворился, что не заметил высокомерия леди Харриет и, повернувшись к Молли, произнес:

— Мисс Гибсон, вы не выйдете посмотреть парк? Я думаю, вы нигде не были, кроме церкви.

Молли не понравилась идея выйти на прогулку наедине с мистером Престоном, но она жаждала вдохнуть глоток свежего воздуха, ей хотелось посмотреть на парк, взглянуть на Особняк с разных сторон, а помимо этого, какое бы отвращение она ни испытывала к мистеру Престону, она сожалела, что он только что получил отказ. Пока она колебалась и медленно склонялась к согласию, леди Харриет, сказала:

— Я не могу обойтись без мисс Гибсон. Если ей захочется осмотреть поместье, я сама ее привезу на днях.

Когда он вышел из комнаты, леди Харриет произнесла:

— Признаюсь, это мое ленивое себялюбие продержало тебя в доме весь день против твоей воли. Но, во всяком случае, ты не пойдешь гулять с этим человеком. У меня подсознательная антипатия к нему, нет, совершенно не подсознательная, для нее есть основание, и я желаю, чтобы ты не позволяла ему вступать с тобой в близкое знакомство. Он очень умный управляющий и исполняет свои обязанности по указанию папá. Я не хочу, чтобы меня упрекали за клевету, но помни, что я сказала!

Затем прибыл экипаж и после бесчисленных прощаний герцога — тот, казалось, отложил все возможные указания до той минуты, когда стоя на ступеньке экипажа, балансировал как неуклюжий Меркурий — они отправились в Тауэрс.

— Ты заедешь и пообедаешь с нами… или сразу поедешь домой? — спросила леди Харриет у Молли. Она и ее отец спали пока не подъехали к лестничному пролету. — Говори правду сейчас и всегда. Правда, как правило, забавна, как ничто другое.

— Я бы охотнее сразу же вернулась к мисс Браунинг, если можно, — ответила Молли, вспоминая, словно кошмарный сон, свой единственный вечер, который она провела в Тауэрсе.

Лорд Камнор стоял на ступеньках и ждал, чтобы помочь дочери выйти из экипажа. Леди Харриет задержалась поцеловать Молли в лоб и сказала:

— Я вскоре приеду и привезу тебе множество историй мисс Эджворт и ближе познакомлюсь с Пекси и Флэпси.

— Нет, пожалуйста, не нужно, — возразила Молли, схватив ее за руку и удерживая. — Вы не должны приезжать… в самом деле, не должны.

— Почему нет?

— Потому что мне бы не… потому что я думаю, что не должна позволить приехать и навестить меня той, которая смеется над друзьями, у которых я гощу, и обзывает их, — сердце Молли билось очень быстро, но она сказала то, что думала.

— Моя дорогая маленькая женщина! — сказала леди Харриет, наклонясь к ней, она говорила вполне серьезно. — Мне очень жаль, что я придумала им имена… очень, очень жаль, что обидела тебя. Если я пообещаю тебе относиться к ним уважительно на словах и на деле… даже в мыслях, если я смогу… ты позволишь мне тогда навестить тебя?

Молли колебалась.

— Мне лучше сразу поехать домой. Я буду говорить нехорошие вещи… вот и лорд Камнор ждет все это время.

— Оставь его. Он прекрасно развлекается, слушая, как Браун рассказывает ему дневные новости. Тогда я приеду… дав обещание?

Молли поехала в роскоши одиночества; и дверной молоток мисс Браунинг расшатался на своих древних петлях от бесконечного стука лакея лорда Камнора.

Обе барышни были полны радушия, полны любопытства. Весь долгий день они скучали по своей красивой юной гостье, и три-четыре раза каждый час размышляли и решали, что все делают в эту самую минуту. То, что произошло с Молли за этот день, оставило их в большом недоумении; они были всерьез подавлены чувством огромной чести, которую ей оказали, позволив провести столько времени наедине с леди Харриет. На самом деле, их больше взволновал этот единственный факт, чем все подробности свадьбы, большинство которых было им известно заранее и обговорено за день с завидным упорством. Молли начала понимать, что леди Харриет небезосновательно склонна высмеивать поклонение, проявляемое добрыми жителями Холлингфорда своему сеньору, и стала размышлять, какие знаки уважения они окажут леди Харриет, если она приедет навестить их, как обещала. Молли полагала, что лучше будет не говорить пока об этом обещании, поскольку не была уверена, что оно будет выполнено.

До того, как их навестила леди Харриет, Молли нанесли другой визит. Роджер Хэмли приехал верхом на следующий день с запиской от своей матери и с осиным гнездом в качестве подарка от себя. Молли услышала, как его сильный голос доносится с маленькой лестницы, он спрашивал у служанки, дома ли мисс Гибсон; ее отчасти развеселила, отчасти взволновала мысль о том, в каком свете предстанет этот визит в фантазиях мисс Браунинг. «Я скорее никогда не выйду замуж, — думала она, — чем выйду замуж за некрасивого, а славный добрый Роджер и правда некрасив. Не думаю, что его когда-либо называли некрасивым». Тем не менее, барышни Браунинг, которые не смотрели на молодых людей, если на них не были надеты шлем и доспехи, посчитали, что мистер Роджер Хэмли очень привлекательный молодой человек, как только он вошел в комнату — его лицо раскраснелось от ходьбы, а белые зубы сверкнули в улыбке, когда он грациозно всем поклонился. Он был немного знаком с обеими мисс Браунинг и вел с ними приятную беседу, пока Молли читала небольшую записку от миссис Хэмли, полную сочувствия и добрых пожеланий по поводу свадьбы; затем он повернулся к ней и, хотя мисс Браунинг слушали в четыре уха, они не услышали ничего примечательного ни в его словах, ни в тоне, которым он их произнес.

— Я привез осиное гнездо, как и обещал вам, мисс Гибсон. В этом году в них не было недостатка; только на землях моего отца мы собрали их семьдесят четыре штуки, а с одним из рабочих, бедным парнем, который зарабатывает себе на жизнь пчеловодством, случилось несчастье — осы вытеснили пчел из семи ульев, завладели ими и съели мед.

— Какие жадные маленькие паразиты! — заметила мисс Браунинг.

Молли увидела, как дрогнули веки Роджера, когда он услышал столь неверное употребление слова, но хотя у него было развито чувство юмора, казалось, оно никогда не уменьшало уважения к людям, которые забавляли его.

— Я уверена, они заслуживают адского пламени больше, чем бедные, невинные пчелки, — сказала мисс Фиби. — Кажется, что человечество, наслаждаясь медом, так неблагодарно, — она вздохнула, словно эта мысль была для нее невыносима.

Пока Молли дочитывала записку, Роджер передал ее содержание барышням Браунинг.

— Мой брат и я собираемся с отцом на сельскохозяйственную встречу в Кэнонбэри в четверг, а моя мать попросила передать, как она будет обязана вам, если в этот день вы отпустите к ней Молли. Ей очень хотелось попросить вас доставить ей удовольствие и присоединиться к ней, но на самом деле она так слаба, что мы убедили ее довольствоваться мисс Гибсон, она без малейших колебаний позволит юной леди развлекаться, что та сделала бы неохотно, будь там вы и ваша сестра.

— Я уверена, она очень добра, очень. Ничто не доставит нам большего удовольствия, — сказала мисс Браунинг, выпрямляясь с удовлетворенным достоинством. — О, да, мы вполне понимаем, мистер Роджер, и мы вполне осознаем доброе намерение миссис Хэмли. Мы удовлетворимся добрыми намерениями, как общепринято говорить. Я верю, что поколение или два назад Браунинги и Хэмли состояли в родстве.

— Смею предположить, так и было, — ответил Роджер. — У моей матери очень слабое здоровье, она должна приспосабливаться к нему, отчего ей приходится держаться в стороне от общества.

— Тогда я могу поехать? — спросила Молли, светясь от радости при мысли, что снова увидит свою дорогую миссис Хэмли, и все же боясь, что слишком явно показывает желание покинуть добрых друзей.

— Конечно, моя дорогая. Напиши милую записку и скажи миссис Хэмли, как мы обязаны ей, что она думает о нас.

— Боюсь, я не могу ждать записку, — ответил Роджер, — я передам ответ, поскольку должен встретиться с отцом в час, а время встречи уже подходит.

Когда он ушел, Молли так радовалась, думая о четверге, что едва понимала, что говорят мисс Браунинг. Одна говорила о прелестном муслиновом платье, которое Молли отослала в стирку только сегодня утром, и придумывала, как бы вернуть его обратно вовремя, чтобы Молли его надела. Другая же, мисс Фиби, как ни странно, совершенно невнимательно отнеслась к словам сестры, и, насвистывая какой-то свой собственный мотив, возносила похвалы Роджеру Хэмли.

— Такой привлекательный молодой человек, такой любезный и приветливый. Как молодые люди в дни нашей молодости, правда, сестра? И все же говорят, что мистер Осборн более красив. Что ты думаешь, милая?

— Я никогда не видела мистера Осборна, — ответила Молли, краснея и ненавидя себя за это. Из-за чего? Она никогда не видела его, как и сказала. Он существовал только в ее фантазиях.

Он уехал; все джентльмены уехали до того, как экипаж, который послали за Молли в четверг, прибыл в Хэмли Холл. Но Молли была почти рада, она так боялась разочароваться. Кроме того, ее дорогая миссис Хэмли принадлежала только ей: тихие посиделки в утренней гостиной, разговор о поэзии и романах, полуденная прогулка в саду, сверкавшем красками осенних цветов и блестевшем каплями росы на паутинках, протянувшихся от алых лепестков к голубым, а от них к пурпурным и желтым. Когда они сидели за ланчем, в холле послышался незнакомый мужской голос и раздались шаги; дверь открылась, и вошел молодой человек, не кто иной, как Осборн. Он был красив и бледен и выглядел почти так же болезненно, как и его мать, на которую был сильно похож. Эта кажущаяся хрупкость делала его немного старше. Он был одет безукоризненно, но в то же время с легкой небрежностью. Он подошел к матери и встал рядом с ней, держа ее за руку, он рассматривал Молли, не дерзко или нахально, а как бы критически ее оценивая.

— Да! Я снова вернулся. Я понял, что волы мне не по душе. Я только разочаровал отца, потому что не смог оценить их качеств, и, боюсь, я не испытываю желания учиться. А запах был невыносим в столь жаркий день.

— Мой дорогой мальчик, не извиняйся передо мной. Оставь извинения для своего отца. Я только рада, что ты вернулся. Мисс Гибсон, этот высокий молодой человек, мой сын Осборн, как я полагаю, вы догадались. Осборн, это мисс Гибсон. Ну, что бы ты съел?

Садясь, он оглядел стол.

— Ничего, — сказал он, — Есть немного холодного мясного пирога? Я попрошу принести.

Молли пыталась соотнести идеал с реальностью. Идеал был живой и сильный, с греческим профилем и орлиным взором, он был способен выдержать долгий пост и был непритязательным в еде. У настоящего Осборна были женственные движения, но не телосложение; у него был греческий профиль, но в голубых глазах застыло холодное, усталое выражение. Он был разборчив в еде и не обладал здоровым аппетитом. Тем не менее, герой Молли не должен был съесть больше Айвенго, когда тот оказался в гостях у монаха Тука. И, несмотря на небольшое несоответствие, она начала думать, что мистер Осборн Хэмли мог бы оказаться поэтичным героем, если не рыцарем. Он был исключительно внимателен к своей матери, что понравилось Молли, и в ответ миссис Хэмли, казалось, была очарована им до такой степени, что пару раз Молли представила, как бы мать и сын были счастливы в ее отсутствие. Однако, с другой стороны, она неожиданно сообразила, что Осборн адресует ей часть своих речей хоть и обращается к матери. Молли не могла не понимать, что обороты и украшения речи, которые так элегантно искажали язык, были не приняты в обыденном общении матери и сына. Но ей скорее льстило, что очень красивый молодой человек, который к тому же был поэтом, считает, что стоит пока говорить таким высоким слогом для ее же пользы. И до того, как закончился день, она восстановила его на троне в своем воображении, хотя Молли и Осборн так ни разу и не поговорили напрямую друг с другом; на самом деле она почти чувствовала себя предательницей по отношению к своей дорогой миссис Хэмли, когда в первый же час после знакомства она засомневалась в его праве на материнское поклонение. Его красота проявлялась все больше и больше, как только он оживлялся в разговоре с ней. И его манеры казались крайне привлекательными.

Прежде чем Молли уехала, сквайр и Роджер вернулись из Кэнонбэри.

— Осборн, вот ты где! — воскликнул сквайр, раскрасневшийся и запыхавшийся. — Почему, черт возьми, ты не сказал нам, что поедешь домой? Я везде тебя искал, когда мы собрались пойти в таверну. Я хотел представить тебя Грантли и Фоксу и людям лорда Форреста с другого края графства, с которыми тебе следует познакомиться. И Роджер пропустил почти половину обеда, разыскивая тебя, а ты в это время ускользнул и спокойно просидел здесь с женщинами. Мне бы хотелось, чтобы в следующий раз ты дал мне знать, что улизнешь. Я не испытал и половины удовольствия, рассматривая прекрасный скот, думая, что с тобой случился один из твоих прежних приступов слабости.

— Думаю, таковой бы и случился, останься я дольше в той атмосфере. Но мне жаль, если я причинил вам беспокойство.

— Ладно! Ладно! — ответил сквайр, немного смягчившись. — И Роджер тоже… я посылал его то сюда, то туда весь день.

— Я ничего не имел против этого, сэр. Мне было только жаль, что вы так обеспокоены. Я подумал, что Осборн уехал домой, потому что знал, это ему не по душе, — сказал Роджер.

Молли перехватила взгляд, которым обменялись братья, — взгляд искреннего доверия и любви, который вдруг и ее сделал причастной к их отношениям — незамеченный ею прежде.

Роджер подошел к ней и сел рядом.

— И как вы поладили с Юбером?[44] Вы не находите его очень интересным?

— Я боюсь, — покаялась Молли, — что прочла не слишком много. Мисс Браунинг нравится, когда я говорю, а, кроме того, дома столько всего нужно сделать до приезда папы. А мисс Браунинг не хочет, чтобы я ходила туда без нее. Я знаю, это пустяки, но они отнимают очень много времени.

— Когда приезжает ваш отец?

— Полагаю, в следующий вторник. Он не может долго отсутствовать.

— Я приеду и засвидетельствую свое почтение мистеру Гибсону, — сказал он. — Я приеду, как только смогу. Ваш отец был очень добрым другом мне с тех самых пор, как я был мальчиком. И когда я приеду, я буду надеяться, что моя ученица будет очень прилежной, — заключил он, улыбаясь своей доброй, приятной улыбкой ленивой Молли.

Затем подъехал экипаж, и она в долгом одиночестве возвращалась к барышням Браунинг. Уже стемнело, когда она приехала, но мисс Фиби стояла на ступеньках с зажженной свечой в руке и всматривалась в темноту, пытаясь увидеть, когда приедет Молли.

— О, Молли! Я подумала, ты никогда не приедешь. Столько новостей! Сестра пошла спать, у нее болит голова… от волнения, я думаю. Но она говорит, это новая еда. Поднимись наверх тихо, моя дорогая, и я расскажу, что произошло. Кто, ты думаешь, здесь был… выпил с нами чаю, снизойдя до нас?

— Леди Харриет? — спросила Молли, вдруг осененная словом «снизойдя».

— Да. Но как ты догадалась? Но все же она приехала, в первую очередь, ради тебя. О боже, Молли! Если ты не торопишься лечь спать, позволь мне тихо посидеть и рассказать тебе обо всем. У меня душа все еще уходит в пятки, когда я думаю о том, как меня поймали. Она, то есть ее светлость, оставила экипаж у «Георга» и пешком пошла делать покупки, так же, как это делали мы много раз за свою жизнь. А сестра прилегла после обеда вздремнуть, а я сидела, закатав платье на колени и положив ноги на каминную решетку, и растягивала бабушкины кружева, которые постирала. Самое худшее предстоит рассказать. Я сняла свой чепец, подумав, что начинает смеркаться, и никто уже не придет, на мне была черная, шелковая наколка, когда Нэнси просунула голову в дверь и прошептала: «Там леди внизу… очень знатная, судя по разговору». И тут входит миледи Харриет, такая милая и красивая, прошло некоторое время, прежде чем я вспомнила, что на мне нет чепца. Сестра так и не проснулась, то есть так и не встала. Она говорит, что подумала, будто это Нэнси принесла чай, когда услышала, что кто-то ходит. А ее светлость, как только увидела состояние дела, подошла, опустилась на колени на коврик рядом со мной и так мило попросила у меня прощения за то, что последовала за Нэнси наверх, не дожидаясь разрешения; ее так заинтересовали мои старые кружева, она хотела узнать, как я их стирала, и где ты, когда вернешься, когда вернутся счастливые супруги, пока сестра просыпалась — она всегда немного выходит из себя, когда просыпается после дневной дремоты — и, не поворачивая головы, чтобы посмотреть, кто пришел, сказала довольно резко: «Бу, бу, бу! Когда вы поймете, что шепот более неприятен, чем громкий разговор? Я не в состоянии уснуть из-за вашей с Нэнси болтовни». Тебе известно, что сестра все придумала, потому что храпела очень естественно. Поэтому я подошла к ней, склонилась и сказала тихо:

— Сестра, это ее светлость разговаривала со мной.

— Ее светлость здесь, ее светлость там! Ты выжила из ума, Фиби, раз говоришь такую чепуху… к тому же ты в своей наколке!

К тому времени она села и, оглядевшись, увидела как леди Харриет в бархате и шелках сидит на коврике и улыбается, она сняла шляпку, и на ее прелестных волосах играли отблески огня. Право слово! Сестра немедленно вскочила на ноги, присела в реверансе и извинилась за то, что спала, со всей быстротой, на которую была способна, пока я отлучилась надеть свой лучший чепец, потому что сестра могла сказать, что я выжила из ума, если продолжаю разговаривать с дочерью герцога в старой черной, шелковой наколке. К тому же из черного шелка! Если бы я только знала, что она придет, я бы надела свою новую, коричневую, что лежит без дела в верхнем ящике. А когда я вернулась, сестра приказывала принести чай для ее светлости… наш чай, я имею в виду. Поэтому настала моя очередь говорить, а сестра выскользнула, чтобы надеть свое воскресное шелковое платье. Но я не думаю, что теперь мы разительнее изменились для ее светлости, чем когда я растягивала кружева, сидя в наколке. Ее поразил наш чай, и она спросила, где мы его достаем, потому что она не пробовала ничего подобного прежде. А я сказала ей, что мы платим за него у «Джонсона» по 3 шиллинга и 4 пенса за фунт (сестра говорит, мне следовало бы назвать ей цену нашей чайной компании — 5 шиллингов за фунт, только это не тот чай, что мы пили, потому что к несчастью, в доме его не оказалось), и она сказала, что пришлет нам немного своего, из России или из Пруссии, или откуда-то издалека, а мы должны сравнить и узнать, какой из них лучше всего. И если ее чай нам понравится больше всего, она продаст нам его по 3 шиллинга за фунт. Она передала тебе наилучшие пожелания и, хотя она уезжает, ты не должна забывать о ней. Сестра подумала, что такое сообщение слишком много на тебя возложит, и сказала мне, что не будет обременять себя его передачей. «Но, — сказала я, — сообщение есть сообщение, и ляжет только на плечи Молли, если она примет его. Позволь нам показать ей пример повиновения, сестра, несмотря на то, что мы сидели бок о бок в такой компании». Поэтому сестра хмыкнула и сказала, что у нее разболелась голова, и она пошла спать. А теперь ты можешь рассказать мне свои новости, моя дорогая.

Молли рассказала о тех незначительных событиях, которые в обычное время были бы интересны охочей до сплетен и сочувствия мисс Фиби, теперь же они поблекли в ярком свете визита дочери герцога.

Глава XV. Новая мама

Во вторник днем Молли вернулась домой, в дом, который уже стал незнакомым и который жители Уорикшира[45] назвали бы «чуждым» ей. Новые краски, новые обои, новые цвета; мрачные слуги, одетые в свою лучшую одежду, возражали против любых перемен — от женитьбы хозяина до новой клеенки на полу в холле, «на которой они спотыкались и падали, от которой их ногам было холодно, и от которой пахло просто отвратительно». Молли пришлось выслушать все эти жалобы, что оказалось не слишком радостной подготовкой к встрече, которая, она уже предчувствовала, пройдет ужасно.

Наконец послышался стук колес экипажа, и Молли подошла к входной двери встретить новобрачных. Отец вышел первым, взял ее руку и держал в своей, пока помогал невесте выйти из экипажа. Затем он нежно поцеловал дочь и подвел ее к своей жене, чья вуаль была так прочно и тщательно закреплена, что прошло какое-то время, прежде чем миссис Гибсон смогла приоткрыть лицо, чтобы поцелуем поприветствовать свою новую дочь. Затем оба путешественника занялись багажом, а Молли стояла рядом, дрожа от волнения, не в силах помочь, и только чувствовала, как Бетти бросает довольно сердитые взгляды на тяжелые коробки, что одна за одной загромождали проход.

— Молли, моя дорогая, проводи… свою маму в ее комнату!

Мистер Гибсон смешался, потому что вопрос об имени, которым Молли должна была называть свою новую родственницу, никогда прежде не возникал перед ним. Краска выступила на лице Молли. Она должна называть ее «мама»? Именем, которое в ее сердце долго принадлежало другой женщине — ее собственной умершей матери. Непокорное сердце снова взбунтовалось, но она промолчала. Она показывала путь наверх, миссис Гибсон время от времени оборачивалась с каким-нибудь свежим указанием относительно того, какой саквояж или дорожный сундук ей нужен больше всего. Она едва ли сказала Молли несколько слов, пока они обе находились в обставленной по-новому спальне, где по распоряжению Молли затопили небольшой камин.

— Теперь, милая, мы можем спокойно обнять друг друга. О боже, как я устала! — воскликнула она, покончив с объятиями. — На мое настроение так легко действует усталость, но твой дорогой отец был сама доброта. Боже! Какая старомодная кровать! А какое… но это ничего не значит. Со временем мы обновим дом, правда, дорогая? А сегодня вечером ты будешь моей маленькой горничной и поможешь мне разложить вещи, это путешествие меня просто утомило.

— Я распорядилась приготовить для вас ужин и чай, — сказала Молли. — Я пойду и скажу, чтобы его подали?

— Не думаю, что сегодня вечером я смогу спуститься вниз. Было бы очень удобно, если бы сюда принесли маленький столик, а я бы посидела в пеньюаре возле этого веселого огонька. Но, разумеется, не стоит забывать о твоем дорогом отце. Я, право слово, не думаю, что он сможет что-нибудь съесть, если меня не будет рядом. Знаешь ли, кто-то должен не думать о себе. Да, я спущусь через четверть часа.

Но мистера Гибсона ждала записка с просьбой немедленно приехать к старому пациенту, который серьезно заболел. И, наскоро перекусив, пока седлали его лошадь, он тотчас же вернулся к своей старой привычке — ставить профессию превыше всего.

Как только миссис Гибсон поняла, что муж, похоже, не скучал в ее отсутствие — он в одиночестве съел очень приличный ланч из хлеба и холодного мяса, и поскольку страхи относительно его аппетита в ее отсутствие не оправдались, она пожелала перекусить в своей комнате наверху. И бедной Молли, которая не осмелилась сказать слугам об этой причуде, пришлось сначала принести столик, который был хоть и маленьким, но слишком тяжелым для нее, а потом — по порции от каждого блюда, которые с таким трудом ей удалось сервировать на столе так, как это делалось в Хэмли: украсив его фруктами и цветами, что доставили сегодня утром из богатых домов, где ценили и уважали мистера Гибсона. Какой милой казалась Молли ее работа только пару часов назад! И какой ужасной она казалась ей сейчас, когда, наконец, освободившись от разговора с миссис Гибсон, она села в одиночестве съесть ножку цыпленка и выпить холодного чая! Никто не заметил ее приготовлений, никто не восхитился ее умением и вкусом! Она подумала, что отец был бы признателен ей за старания, а теперь он этого не увидит. Ее забота подразумевала доброжелательное отношение к мачехе, которая сейчас звонила в колокольчик, чтобы поднос унесли, вызывая мисс Гибсон в свою спальню.

Молли поспешно доела и снова поднялась наверх.

— Мне так одиноко, дорогая, в этом чужом доме. Подойди и побудь со мной, помоги мне распаковать вещи. Я думаю, твой дорогой отец мог бы отложить свой визит к мистеру Крейвену Смиту хотя бы на этот вечер.

— Мистер Крейвен Смит не может отложить свою смерть, — прямо ответила Молли.

— Чудачка! — сказала миссис Гибсон, слабо засмеявшись. — Но если мистер Смит умирает, как ты говоришь, какого проку в том, что твой отец помчался к нему в такой спешке? Он ожидает какого-нибудь наследства, или что-то в этом роде?

Молли прикусила губу, чтобы не сказать что-нибудь обидное. Она только ответила:

— Я не совсем уверена, что он умирает. Так сказал посыльный. И папа иногда может облегчить последние страдания. Во всяком случае, семье всегда спокойнее, когда доктор рядом.

— Для девушки твоего возраста у тебя слишком ужасные познания о смерти! Право слово, если бы я услышала все эти подробности о профессии твоего отца, я сомневаюсь, что заставила бы себя выйти за него.

— Он не вызывает болезни или смерть, он изо всех сил борется с ними. Я считаю самым прекрасным то, что он делает или пытается сделать. И вы будете думать также, когда поймете, какой он наблюдательный, и как люди рады ему!

— Что ж, давай больше не будем говорить о таких мрачных вещах на ночь. Думаю, я тотчас же усну, если ты посидишь со мной, дорогая. Если ты поговоришь со мной, звук твоего голоса скорее усыпит меня.

Молли взяла книгу и стала читать, чтобы ее мачеха заснула, предпочтя чтение более тяжелой задаче — что-то непрерывно говорить.

Затем она выскользнула из комнаты и спустилась в гостиную, где погас камин, в котором слуги намеренно забыли поддерживать огонь, чтобы показать свое недовольство тем, что новая хозяйка пила чай в своей комнате. Тем не менее, Молли удалось разжечь камин до того, как отец вернулся домой, собрать и подготовить для него немного еды. Затем она вновь опустилась на колени на каминный коврик и уставилась на огонь в мечтательной задумчивости, в которой было столько грусти, что слезы незаметно покатились из глаз. Но, услышав шаги отца, она вскочила и стряхнула с себя печаль.

— Как мистер Крейвен Смит? — спросила она.

— Умер. Он едва узнал меня. Когда я приехал в Холлингфорд, он был одним из моих первых пациентов.

Мистер Гибсон сел в приготовленное для него кресло и протянул руки к огню, согревая их, забыв, казалось, о еде и разговоре, как только череда воспоминаний увлекла его. Затем, стряхнув печальные воспоминания, он оглядел комнату и довольно коротко спросил:

— А где твоя новая мама?

— Она устала и рано легла. О, папа, разве я должна называть ее «мамой»?

— Мне бы так хотелось, — ответил он, слегка нахмурив брови.

Молли молчала. Она поставила перед ним чашку с чаем, он помешал чай и выпил его, затем вернулся к разговору.

— Почему бы тебе не называть ее мамой? Я уверен, она намерена выполнить свой долг матери перед тобой. Мы все совершаем ошибки, ее привычки, возможно, не совсем такие, как наши, но, во всяком случае, давай установим между нами семейные связи.

«Что, по мнению Роджера, было бы правильным?» — это вопрос не давал Молли покоя. Она всегда называла новую жену отца «миссис Гибсон» и однажды рассердилась на барышень Браунинг, заявив, что никогда не назовет ее «мамой». После их вечернего разговора она чувствовала, что ее не привлекают новые отношения. Она хранила молчание, хотя знала, что отец ждет от нее ответа. Наконец, перестав ждать, он сменил тему разговора. Он рассказал о своем путешествии, расспросил о Хэмли, Браунингах, леди Харриет и том дне, который они провели вместе в Особняке. Но в его голосе была некоторая жесткость и напряженность, а у нее на душе — тяжесть и рассеянность. Неожиданно Молли сказала:

— Папа, я буду звать ее «мама»!

Он взял ее руку и крепко пожал, но несколько минут они не разговаривали. Потом он сказал:

— Ты не пожалеешь об этом, Молли, когда будешь лежать на смертном одре, как бедный Крейвен Смит сегодня вечером.

Уже некоторое время гул голосов и ворчание двух старших служанок привлекали внимание Молли, потом достигли слуха ее отца, который, к ужасу девушки, заявил им без обиняков:

— Вам не нравится, когда колокольчик миссис Гибсон звонит слишком часто, верно? Боюсь, вас избаловали, но если вы не подчиняетесь желаниям моей жены, то средство избавления находится в ваших руках, вам это известно.

Какой слуга отказался бы от искушения заявить о своем уходе после подобных слов? Бетти сообщила Молли, что уйдет, со всем тем безразличием, которое смогла разыграть перед девочкой, бывшей предметом ее неусыпных забот последние шестнадцать лет. Молли до сих пор считала свою старую няню неизменным атрибутом этого дома; ее уход казался ей не менее абсурдным, чем если бы мистер Гибсон заявил, что навсегда покидает дом и разрывает отношения с семьей, и вот Бетти хладнокровно рассуждает о том, будет ли для нее лучше подыскать новое место в городе или в деревне. Но суровость Бетти была лишь притворством. Через пару недель она разразилась потоком слез: она поняла, сколь тяжела будет для нее разлука со своей любимицей, и теперь с радостью осталась бы и отвечала на все звонки в доме каждую четверть часа. Даже сердце мистера Гибсона было тронуто страданиями старой служанки, которая всякий раз, когда он сталкивался с ней, разговаривала срывающимся голосом и не скрывала опухших от слез глаз.

Однажды он сказал Молли:

— Мне бы хотелось, чтобы ты спросила свою маму, не может ли Бетти остаться, если она должным образом извинится и тому подобное?

— Я не думаю, что это стоит делать, — уныло ответила Молли. — Я знаю, она пишет или написала насчет какой-то младшей служанки в Тауэрсе.

— Что ж! Все, что мне нужно, это спокойствие и немного веселости, когда я возвращаюсь домой. Мне хватает слез, которые я вижу в домах других людей. В конце концов, Бетти была с нами шестнадцать лет — с такой преданностью служили в прежние времена. Но женщина может быть счастлива везде. Но ты все же можешь спросить свою маму: и если она согласится, я не стану возражать.

Ради этой цели Молли попробовала обратиться с просьбой к миссис Гибсон. Интуиция подсказывала ей, что попытка окажется безуспешной, но, никогда прежде ей не отказывали таким нежным тоном.

— Моя дорогая, я никогда не думала отсылать старую служанку, ту, которая заботилась о тебе с рождения или почти с рождения. Я бы никогда не осмелилась это сделать. По мне она могла бы остаться навсегда, если бы только выполняла мои желания. Разве я неблагоразумна? Но ты видишь, она жалуется, а когда твой папа говорил с ней, она предупредила его об уходе, в мои принципы не входит извиняться перед служанкой, которая делает предупреждения.

— Она так сожалеет, — умоляла Молли, — она говорит, что будет делать все, что вы пожелаете, и выполнять все ваши приказания, если только сможет остаться.

— Но, милая, ты, кажется, забываешь, что я не могу пойти против своих принципов, как бы сильно я не жалела Бетти. Ей не следует давать волю своему недовольству. Как я уже сказала, хотя она никогда мне не нравилась и я считаю ее самой неумелой служанкой, совершенно избалованной тем, что у нее так долго не было хозяйки, я бы примирилась с ней… по крайней мере, я думаю, что смогла бы… на некоторое время. Я почти уговорила Марию, которая была младшей служанкой в Тауэрсе, поэтому я не хочу больше слышать о страданиях Бетти или кого бы то ни было, а тут еще печальные истории твоего отца, они так удручают меня.

Молли молчала несколько секунд.

— Вы, в самом деле, уговорили Марию? — спросила она.

— Нет, я сказала «почти уговорила». Порой кажется, что ты не слышишь, дорогая Молли! — недовольно повторила миссис Гибсон. — Мария живет там, где ей не платят такого жалованья, которое она заслуживает. Возможно, они не могут себе этого позволить, бедняги! Я всегда сочувствую бедным и никогда не скажу грубого слова о тех, кто небогат. Но я предложила ей на два фунта больше, чем она получает сейчас, поэтому, я думаю, она уедет. Во всяком случае, если они повысят жалованье, свое я повышу соответственно. Думаю, что я все-таки заполучу ее. Такая воспитанная девушка! Всегда принесет письмо на подносе!

— Бедная Бетти! — мягко сказала Молли.

— Бедняжка! Надеюсь, она извлечет пользу из урока, — вздохнула миссис Гибсон. — Жаль, что Мария не работала у нас до того, как семьи графства начали приезжать к нам с визитами.

Миссис Гибсон весьма радовалась многочисленным визитам «семей графства». Ее мужа очень уважали, и многие дамы из разных усадьб, поместий и особняков, которые пользовались его услугами для себя и своих семей, полагали, что будет правильным оказать внимание его новой жене, когда приезжали в Холлингфорд за покупками. Состояние ожидания, в которое эти визиты повергли миссис Гибсон, лишили мистера Гибсона домашнего покоя. Неудобство доставляли горячие, ароматно пахнущие блюда, которые носили из кухни в гостиную всякий раз, когда знатные дамы, чьи носы привыкли к аристократичным, утонченным запахам, приезжали с визитами. Еще большее неудобство доставил случай, произошедший из-за неуклюжести Бетти, которая, торопясь открыть входную дверь высокомерному лакею с хлыстом, поставила корзину с грязными тарелками прямо на пути своей хозяйки, когда та осторожно ступала по довольно темному коридору; к тому же молодые люди, довольно тихо покинув столовую, разразились долго сдерживаемым смехом и больше не сдерживали своей склонности к розыгрышам, неважно, кто мог оказаться в коридоре, когда они выходили. Поздний обед стал тем решением, которое предложила миссис Гибсон. Ланч для молодых людей, как она заметила своему мужу, можно будет отнести в кабинет. Несколько превосходных холодных бисквитов для нее и Молли не пропитают дом своим запахом, а она позаботится о том, чтобы немного лакомства было приготовлено для него. Он согласился, но неохотно, поскольку это добавляло новшества в привычный уклад его жизни, и он чувствовал, что не сможет устроить свои объезды должным образом с этим новомодным изобретением обедать в шесть часов.

— Не готовьте никаких лакомств для меня, моя дорогая; хлеб и сыр — основа моего питания, как это было при прежней жене.

— Мне ничего неизвестно о вашей прежней жене, — ответила миссис Гибсон, — но я не могу позволить, чтобы сыр выносили за пределы кухни.

— Тогда я съем его там, — сказал он. — Она недалеко от конюшни, и если я приеду в спешке, я смогу быстро перекусить.

— В самом деле, мистер Гибсон, поразительно, как ваша внешность и манеры отличаются от вашего вкуса. На вид вы такой джентльмен, как обычно говорил добрый лорд Камнор.

Потом ушла кухарка, такая же старая служанка, хотя и не такая пожилая, как Бетти. Кухарке не нравилось возиться с поздними обедами, и, принадлежа к методистской церкви, она по религиозным причинам возражала пробовать новые рецепты французских блюд миссис Гибсон. Это не по-библейски, говорила она. В Библии много упоминаний о еде: это свежевыпотрошенный баран, что означает баранину, вино и хлеб, молоко и фиги с изюмом, жирные телята, хорошо прожаренное филе телятины и тому подобное. Но она всегда идет против своей совести, когда готовит мясо свиньи и печет дрожжевые пироги со свининой, и теперь, если ей придется готовить языческие блюда по моде папистов, она скорее все бросит. Поэтому кухарка последовала за Бетти, и мистеру Гибсону пришлось удовлетворять свой здоровый английский аппетит плохо приготовленными омлетами, тефтелями, слоеными пирогами, миндальными бисквитами и кушаньями, запеченными в тесте. Он никогда точно не знал, что он ест.

Еще до женитьбы он принял решение уступать в пустяках и быть твердым в важных вещах. Но разногласия во мнениях по поводу пустяков возникали каждый день и, возможно, беспокоили его больше, чем, если бы они относились к вещам более важным. Молли хорошо, как азбуку, знала отцовские взгляды, а его жена — нет; она не обладала проницательностью, кроме тех случаев, когда ее собственные интересы зависели от настроения другого человека, и никогда не понимала, как его беспокоят все эти незначительные ежедневные уступки, которые он совершал согласно ее воле или капризам. Он никогда не позволял себе выразить свое сожаление, даже мысленно; он постоянно напоминал себе о добрых качествах своей жены и утешал себя мыслями о том, что со временем они будут думать одинаково. Но он был очень зол на холостого двоюродного дедушку мистера Кокса, который годами не обращал внимания на своего рыжеволосого племянника, а тут вдруг послал за ним после того, как частично оправился от серьезного приступа болезни и назначил его своим наследником при условии, что его двоюродный племянник проведет с ним остаток его жизни. Это случилось вскоре после того, как мистер и миссис Гибсон вернулись из свадебного путешествия, и пару раз с тех пор мистер Гибсон ловил себя на мысли, что удивляется, почему старый дьявол Бенсон не мог решиться на это раньше, чем избавил бы его дом от нежелательного присутствия юного влюбленного. Надо отдать должное мистеру Коксу, в своем самом последнем разговоре с мистером Гибсоном, еще в качестве его ученика, он сказал с нерешительностью и неловкостью, что, возможно, новая обстановка, в которую он попадет, может некоторым образом изменить мнение мистера Гибсона…

— Ни в коей степени, — быстро ответил мистер Гибсон. — Вы оба слишком молоды, чтобы разбираться в собственных душах. И если моя дочь была так глупа, что влюбилась, ей не стоит рассчитывать на счастье со смертью старика. Смею сказать, в конце концов, он лишит вас наследства. Он может так сделать, и тогда вы окажетесь в худшем положении, чем были. Нет! Уезжайте, позабудьте всю эту чепуху, а когда забудете, то приезжайте навестить нас.

Мистер Кокс уехал с клятвой неизменной преданности в своем сердце, и мистер Гибсон неохотно выполнил свое прежнее обещание, данное соседу — дворянину фермеру — год или два назад, и взял второго сына мистера Брауна на место юного Кокса. Тот должен был стать последним в череде учеников, и так как он был на год младше Молли, мистер Гибсон надеялся, что повторного романа не случится.

Глава XVI. Новобрачная в родной стихии

Среди «сливок общества», как величала наносивших ей визиты миссис Гибсон, были оба молодых Хэмли. Сквайр, их отец, выразил свои поздравления, как и намеревался это сделать, самому мистеру Гибсону, когда тот приехал в поместье. Но миссис Хэмли, хоть и не в состоянии была поехать и нанести визит сама, желала оказать внимание новой жене доброго доктора, и, возможно, испытывая живой интерес к тому, как поладили Молли и ее мачеха, заставила сыновей приехать в Холлингфорд с визитными карточками и извинениями. Они прошли в заново обставленную гостиную, раскрасневшиеся и посвежевшие после поездки: первым вошел Осборн — как обычно безукоризненно одетый, и элегантный. Роджер, крепко сложенный, энергичный, и умный деревенский фермер, следовал за своим братом. Миссис Гибсон производила впечатление, которое всегда намеревалась производить, — очень красивой женщины, уже не первой молодости, но с такими приятными манерами и таким обворожительным голосом, что люди переставали задаваться вопросом, сколько же ей на самом деле лет. Молли была одета лучше, чем прежде, — ее мачеха следила за этим. Ей не нравились старые поношенные вещи, и она уже измучила Молли советами по поводу выбора платья и прически, перчаток и туфель. Миссис Гибсон пыталась заставить ее умываться водой с розмарином и сливками, чтобы улучшить смуглый цвет лица. Но об этом Молли либо забывала, либо противилась, а миссис Гибсон не могла подниматься каждый вечер в комнату девушки и следить, чтобы та смазывала лицо и шею кремом, так заботливо предоставленным в ее распоряжение. Тем не менее, цвет лица Молли явно улучшился, даже на критический взгляд Осборна. Роджер старался угадать по ее взглядам и выражению лица, счастлива ли она, его мать особенно наказывала ему подмечать все эти знаки.

Осборн и миссис Гибсон старались угодить друг другу, как было принято в тех случаях, когда молодой человек приезжал с визитом к новобрачной средних лет. Они говорили о «Шекспире и музыкальных стаканах»,[46] о лондонских новостях. Молли слышала обрывки их разговора в паузах своей беседы с Роджером. Ее герой приобретал совершенно новый характер, он больше не был литературным или поэтичным, романтичным или критичным, теперь он был знатоком последних театральных премьер и ценителем оперных голосов. У него было преимущество перед миссис Гибсон, которая, надо сказать, знала о таких вещах понаслышке, слушая разговоры в Тауэрсе, тогда как Осборн два или три раза удирал из Кэмбриджа, чтобы послушать или увидеть то или иное чудо сезона. Но ее преимущество перед ним составляла большая смелость и находчивость, позволявшие ей прибавлять факты, и, кроме того, она более искусно подбирала и расставляла слова, отчего казалось, будто мнения, являвшиеся всего лишь чужими словами, составлены ею самой из собственного опыта и личных наблюдений. Так, рассуждая о манерности известной итальянской певицы, она спросила:

— Вы наблюдали, как она постоянно поднимает плечи и сжимает руки, перед тем как взять высокую ноту? — слова были произнесены таким тоном, что создавалось впечатление, будто миссис Гибсон сама наблюдала за этой привычкой певицы.

Молли, которая довольно хорошо знала, как ее мачеха провела последний год, прислушивалась к разговору с большим недоумением, но, в конце концов решила, что должно быть не понимает, о чем они говорят, потому что не может восстановить недостающие кусочки разговора из-за необходимости отвечать на вопросы и замечания Роджера. Осборн стал не тем Осборном, каким он был в поместье рядом с матерью. Роджер заметил, как она смотрит на его брата.

— Вы думаете, мой брат выглядит больным? — спросил он, понизив голос.

— Нет, вовсе нет.

— Он нездоров. Мы с отцом беспокоимся за него. Та поездка на континент не принесла ему ничего, кроме вреда. И, боюсь, на нем сказались неприятности с экзаменами.

— Я не думаю, что он выглядит больным, только он как-то изменился.

— Он говорит, что скоро должен возвращаться в Кэмбридж. Возможно, это пойдет ему на пользу. И я уеду на следующей неделе. Мы приехали попрощаться с вами, а также поздравить миссис Гибсон.

— Ваша мать будет переживать, когда вы оба уедете, правда? Но, конечно же, молодые люди всегда должны жить вне дома.

— Да, — ответил он. — Она по-прежнему сильно переживает, и меня также беспокоит ее здоровье. Вы ведь будете иногда приезжать и навещать ее? Она очень вас любит.

— Если смогу, — ответила Молли, неосознанно взглянув на мачеху. У нее было неприятное предчувствие, что, несмотря на непрерывный поток слов, миссис Гибсон могла слышать и слышала все, что слетало с уст Молли.

— Вам нужны еще книги? — спросил он. — Если да, составьте список и отошлите моей матери до моего отъезда в следующий вторник. После того, как я уеду, некому будет пойти в библиотеку и принести их оттуда.

После того как братья ушли, миссис Гибсон принялась, как обычно, обсуждать ушедших гостей.

— Мне понравился Осборн Хэмли! Какой прекрасный молодой человек! Мне всегда нравятся старшие сыновья. Он ведь наследует поместье? Я попрошу твоего дорогого отца, чтобы он почаще приглашал его к нам. Он станет очень хорошим, очень приятным знакомым для вас с Синтией. Другой брат, на мой взгляд, просто грубый молодой человек; у него нет аристократических манер. Думаю, он пошел в свою мать, в Тауэрсе поговаривали, что она выскочка.

Молли с превеликим удовольствием ответила ей достаточно язвительно:

— Я слышала, что ее отцом был русский купец, продававший сало и пеньку. Мистер Осборн очень похож на нее.

— Неужели?! Такие вещи не просчитать. Как бы там ни было, он истинный джентльмен по внешности и манерам. Поместье майоратное,[47] так ведь?

— Мне ничего об этом неизвестно, — ответила Молли.

Последовало короткое молчание. Затем миссис Гибсон сказала:

— Ты знаешь, я думаю, что должна уговорить твоего дорогого отца дать небольшой званый обед и пригласить мистера Осборна Хэмли. Мне бы хотелось, чтобы у нас он чувствовал себя как дома. После скуки и одиночества Хэмли Холла наш дом покажется ему радостным. Я полагаю, старики не часто ездят с визитами?

— На следующей неделе он возвращается в Кэмбридж, — заметила Молли.

— Правда? Что ж, тогда мы отложим наш званый обед до возвращения Синтии домой. Мне бы хотелось, чтобы ее, бедняжку, когда она вернется, окружало молодое общество.

— Когда она возвращается? — спросила Молли, которая всегда испытывала любопытство к тому, что касалось возвращения Синтии.

— О, я не знаю; возможно, к новому году… возможно, не раньше Пасхи. Сначала мне нужно заново обставить гостиную, затем я собираюсь одинаково отделать ваши комнаты. Они одного размера, только расположены в противоположных концах коридора.

— Вы собираетесь заново обставить эту комнату? — переспросила Молли, удивляясь нескончаемым переменам.

— Да, и твою тоже, дорогая, поэтому не ревнуй.

— О, пожалуйста, мама, не мою, — взмолилась Молли, впервые осознав намерение мачехи.

— Да, дорогая! Твою комнату тоже обставим. Небольшая французская кровать, новые обои, прелестный ковер и туалетный столик с зеркалом превратят ее в совершенно другую комнату.

— Но я не хочу, чтобы она выглядела по-другому. Мне она нравится такой, какая есть. Прошу, не делайте ничего.

— Какая чепуха, дитя! Я не слышала ничего более нелепого! Большинство девушек были бы рады избавиться от мебели, что годится только для чулана.

— Она принадлежала моей матери до того, как она вышла замуж, — сказала Молли очень тихо, приводя этот последний довод неохотно, но с уверенностью, что ему не будут противиться.

Миссис Гибсон немного помолчала, прежде чем ответить:

— Твои чувства делают тебе честь. Но тебе не кажется, что сентиментальность может завести слишком далеко? Не будь у нас новой мебели, нам бы пришлось мириться со старомодными ужасами. Кроме того, моя милая, Холлингфорд покажется Синтии довольно скучным после милой, веселой Франции, а мне хочется, чтобы ее первое впечатление было приятным. Я намерена поселить ее поблизости и хочу, чтобы она приехала в хорошем настроении; между нами говоря, моя дорогая, она чуточку упряма. Тебе не нужно упоминать об этом при своем папе.

— Но разве вы не можете обустроить комнату Синтии, а не мою? Пожалуйста, не трогайте мою комнату.

— Нет, право слово! Я не могу с этим согласиться. Только представь, что будут говорить обо мне — я балую свое дитя и не забочусь о дочери мужа. Я бы не смогла этого вынести.

— Никому не нужно об этом знать.

— В таком рассаднике сплетен, как Холлингфорд?! В самом деле, Молли, ты либо очень глупа, либо очень упряма, либо тебе безразлично, какие жестокие вещи могут обо мне говорить — и все из-за твоих эгоистичных капризов! Нет! Я обязана показать себя с лучшей стороны в этом деле, и поступить так, как посчитаю нужным. Все узнают, что я не обычная мачеха. Каждый пенни, который я потрачу на Синтию, я потрачу и на тебя, поэтому больше не стоит об этом говорить.

Итак, небольшой, покрытой белым канифасом кровати Молли, старомодному комоду, и другим заветным реликвиям времен девичества ее матери суждено было окончить дни в чулане. И они туда отправились, как только Синтия прибыла домой и привезла с собой огромные французские сундуки.

Все это время Тауэрс пустовал: леди Камнор прописали провести начало зимы в Бате, и ее семья отправилась туда вместе с ней. В тоскливые дождливые дни миссис Гибсон обычно вспоминала об отсутствующих «Камнорах», так она принялась их называть с тех пор, как стала более независимой от них. В кругу семьи в ее словах не было того благоговения, с которым жители городка привыкли говорить «о графе и графине». И леди Камнор, и леди Харриет время от времени писали своей дорогой Клэр. Первая, как правило, раздавала поручения для прислуги в Тауэрсе или жителей городка, и никто не мог их исполнить так хорошо, как Клэр, которая знала вкусы и привычки графини. Эти поручения повлекли за собой разнообразные счета за пролетки и экипажи из гостиницы «Георг». Мистер Гибсон обратил внимание жены на это последствие, но она в ответ уверила его, что леди Камнор не преминет вознаградить их за исполнение своих желаний. Мистеру Гибсону не понравилось это последствие, но на первый раз он промолчал. Письма леди Харриет были короткими и забавными. Она испытывала тот тип уважения к своей бывшей гувернантке, который заставлял ее время от времени писать письма и радоваться, когда отчасти добровольная задача была выполнена. В ее письмах не было откровенности, но было достаточное количество новостей о семье и местных слухов, которые, как она полагала, позволят Клэр чувствовать, что бывшие ученицы не забыли о ней. Такова была ее манера выказывать свое уважение прежней наставнице. Как часто миссис Гибсон цитировала и обращалась к этим письмам в разговорах с дамами Холлингфорда! Она познала их эффект еще в Эшкоме, а он был не меньше Холлингфорда. Но ее поставили в тупик дружелюбные послания для Молли и вопросы о том, понравился ли мисс Браунинг чай, что она им послала. И Молли сначала пришлось объяснить, а затем полностью рассказать все подробности того дня, что они провели в Особняке Эшкома, и о визите леди Харриет к барышням Браунинг.

— Какая чепуха! — произнесла миссис Гибсон с каким-то раздражением. — Леди Харриет приехала повидать тебя, желая развлечься. Она только посмеялась над мисс Браунинг, а они станут цитировать ее и говорить о ней, как будто она их самая близкая подруга.

— Не думаю, что она посмеялась над ними. Она, в самом деле, говорила с добротой.

— И ты думаешь, что знаешь ее привычки лучше меня, хотя я знакома с ней пятнадцать лет? Я скажу тебе, что она высмеивает каждого, кто не принадлежит ее кругу. Она всегда называет мисс Браунинг «Пекси и Флэпси».

— Она обещала, что не будет их так называть, — защищалась Молли, загнанная в угол.

— Обещала тебе?! Леди Харриет? Что ты хочешь сказать?

— Только то, что… она называла их Пекси и Флэпси… и когда она сказала, что приедет к ним домой навестить меня, я попросила ее не приезжать, если она будет… смеяться над ними.

— Право слово! За все мое долгое знакомство с леди Харриет я никогда не осмеливалась на подобную дерзость!

— Я не считала это дерзостью, — решительно ответила Молли. — И я не думаю, что леди Харриет так восприняла мои слова.

— Ты не можешь знать об этом. Она умеет притворяться.

Затем приехал сквайр Хэмли. Это был его первый визит, и миссис Гибсон оказала ему любезный прием, она уже была готова принять его извинения за задержку и заверить, что понимает, какой груз дел давит на каждого землевладельца, управляющего поместьем. Но сквайр не принес подобных извинений. Он сердечно пожал ей руку, поздравляя с удачным выбором — ей досталась такая награда в лице его друга Гибсона, но ни словом не обмолвился о пренебрежении своим долгом. Молли, которая к этому времени уже хорошо изучила выражения его лица, была уверена, что что-то случилось, и что он сильно встревожен. Он едва ли следил за беглой речью миссис Гибсон, она уже решилась произвести благоприятное впечатление на отца красивого молодого человека, который помимо своей личной приятности оказался наследником поместья. Но сквайр повернулся к Молли и, обращаясь к ней, сказал так тихо, словно сообщал ей по секрету то, что не было предназначено для ушей миссис Гибсон:

— Молли, у нас дома все наперекосяк! Осборн лишился своей стипендии в Тринити, куда он вернулся, чтобы добиться ее. Потом он уехал и потерпел неудачу со своей научной степенью, после всего, что он сказал, и что сказала его мать. А я, как дурак, ходил и хвастался своим умным сыном. Я не могу этого понять. Я никогда не ждал ничего выдающегося от Роджера, но Осборн…! А потом из-за этого у мадам случился сильный приступ. Сегодня утром ваш отец приезжал навестить ее. Бедняжка, я боюсь, она очень больна. Она сказала ему, как бы ей хотелось видеть вас рядом, а он сказал, что мог бы привезти вас. Вы ведь поедете, моя дорогая? Она не так нездорова, как думают многие, но ей просто не достает женской заботы, словно она несчастна… больна, смею сказать.

— Я буду готова через десять минут, — сказала Молли, всерьез тронутая словами и тоном сквайра, не подумав спросить согласие у мачехи, раз она уже услышала, что отец согласен. Как только она поднялась, чтобы покинуть комнату, миссис Гибсон, услышав только половину из того, что сказал сквайр, и, оскорбившись тем, что он доверился исключительно Молли, спросила:

— Моя дорогая, куда ты идешь?

— Миссис Хэмли хочет, чтобы я приехала, и папа говорит, я могу ехать, — ответила Молли, и почти одновременно с ней заговорил сквайр:

— Моя жена больна и очень любит вашу дочь, она попросила мистера Гибсона позволить ей ненадолго приехать в поместье, и он любезно ответил, что она может приехать, и я приехал за ней.

— Подожди, дорогая, — сказала миссис Гибсон Молли, она слегка хмурилась, несмотря на ласковый тон. — Я думаю, твой папа забыл, что сегодня вечером мы с тобой собираемся навестить людей, — продолжила она, обращаясь к сквайру, — с которыми я хорошо знакома… сомневаюсь, что мистер Гибсон вернется домой вовремя, чтобы пойти со мной… поэтому, видите ли, я не могу позволить Молли поехать с вами.

— Я не думал, что это будет столь важно. Я полагаю, новобрачные всегда новобрачные; и их дело — быть робкими, но я не подумал об этом… в данном случае. А моя жена мечтает, как это делают все больные. Что ж, Молли, — произнес он тихо, хотя предыдущие слова были сказаны sotto voce[48]) — мы отложим поездку до завтра: это наша неудача, не ваша, — продолжил он, увидев, как она медленно и неохотно возвращается на свое место. — Полагаю, сегодня вечером вы будете веселиться…

— Я не буду, — прервала его Молли. — Мне не хотелось идти, а теперь я буду желать этого еще меньше.

— Успокойся, милая, — произнесла миссис Гибсон, и, обращаясь к сквайру, сказала: — Здешние визиты не то, что можно желать для такой юной девушки… нет молодых людей, нет танцев, никакого веселья. Но Молли, ты неправа, противясь идти к таким добрым друзьям твоего отца, какими являются эти Кокерелы. У доброго сквайра сложится о тебе плохое впечатление.

— Оставьте ее! Оставьте ее! — промолвил он. — Я понял, что она имела в виду. Она бы охотнее приехала и провела время в комнате моей больной жены, чем отправилась с визитами сегодняшним вечером. Разве нет способа избавить ее от этого?

— Абсолютно никакого, — ответила миссис Гибсон. — Обязательство для меня есть обязательство; и полагаю, что у нее есть обязательство не только перед миссис Кокерел, но и передо мною — она обязана сопровождать меня в отсутствие моего мужа.

Сквайр был расстроен, а когда он был расстроен, у него была привычка класть руки на колени и тихо про себя насвистывать. Молли знала, как он выражает свое неудовольствие, и только надеялась, что он ограничится этим бессловесным выражением. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы; она пыталась думать о другом. Она слышала, как миссис Гибсон говорит пресным, монотонным голосом, и хотела прислушаться к тому, что она говорит, но явная досада сквайра поразила ее душу намного сильнее. Наконец, помолчав, он вскочил и сказал:

— Что ж! Бесполезно. Бедная мадам, ей не понравится. Она будет разочарована! Но это всего лишь на один вечер!.. на один вечер! Может, Молли сможет приехать завтра? Или визит к Кокерелам будет для нее слишком обременительным?

В его тоне был оттенок злой иронии, который напугал миссис Гибсон, и она стала благодушной.

— Она будет готова в любое время, которое вы назначите. Мне так жаль, тому виной моя глупая робость. Но все же вы должны знать, что обязательство есть обязательство.

— Разве, мадам, я сказал, что обязательство — слон? Как бы то ни было, бесполезно говорить об этом, иначе я позабуду о манерах. Я старый тиран, а она… лежит там в кровати, бедняжка… всегда позволяла мне поступать по-своему. Поэтому, вы извините меня, миссис Гибсон, и позволите Молли поехать со мной в десять завтра утром?

— Непременно, — улыбаясь, ответила миссис Гибсон.

Но когда он ушел, она сказала Молли:

— Отныне, моя дорогая, ты не должна показывать мне плохие манеры, свойственные таким людям! Я не называю его сквайром. Я зову его грубияном, фермером, в лучшем случае. Тебе не следует принимать приглашения или отказываться от них, словно ты независимая молодая женщина, Молли. Будь добра, окажи мне уважение и в следующий раз сошлись на мои желания, моя дорогая!

— Папа сказал, что я могу поехать, — ответила Молли, задохнувшись.

— Так как я теперь твоя новая мама, то в будущем ты должна ссылаться на меня. Но раз ты должна поехать, ты можешь хорошо одеться. Я одолжу тебе свою новую шаль для этого визита, если хочешь, и мой набор зеленых лент. Я всегда снисходительна, когда мне платят должным уважением. А в такой дом, как Хэмли Холл, неизвестно кто может прийти и приехать, даже если в семье больная.

— Благодарю вас. Но мне не хочется ни шали, ни лент. Никого, кроме семьи не ждут. Я думаю, никто не придет теперь, когда она так больна, — Молли была готова расплакаться при мысли, что ее подруга лежит больная, одинокая и ждет ее приезда. Более того, она всерьез опасалась, как бы сквайр не уехал с мыслью, что она не хочет приехать, что она предпочла этот глупый, глупый прием у Кокерелов. Миссис Гибсон тоже сожалела, ей неприятно было осознавать, что она вышла из себя перед незнакомцем, и к тому же незнакомцем, чье доброе мнение она намеревалась завоевать. И ее также беспокоили слезы на глазах у Молли.

— Что мне сделать для тебя, чтобы вернуть тебе хорошее настроение? — спросила она. — Во-первых, ты настаивала на том, что знаешь леди Харриет лучше меня… меня, которая знает ее, по крайней мере, восемнадцать-девятнадцать лет. Потом ты охотно принимаешь приглашения, не советуясь со мной, и не думаешь, как мне будет неловко входить в гостиную одной; откликаться на мое новое имя, из-за которого я чувствую себя неуютно, оно так принижает после Киркпатрик! А потом, когда я предлагаю тебе самые красивые вещи, что есть у меня, ты утверждаешь, что не имеет значения, как ты одета. Что мне сделать, чтобы порадовать тебя, Молли? Я, так жажду мира в семье, и теперь я должна смотреть, как ты сидишь здесь с отчаянием на лице?

Молли больше не могла это вынести; она поднялась в свою комнату — ее собственную, аккуратную, новую комнату, которая едва ли казалась ей знакомой, и начала плакать так исступленно и так долго, что перестала, лишь когда сильно ослабела. Она думала о том, как миссис Хэмли тоскует по ней, о старом поместье, чья тишина могла угнетать больного человека; о том, как сквайр был уверен, что она поедет прямо с ним. И все эти мысли тяготили ее больше, чем ворчливое недовольство мачехи.

Глава XVII. Неприятности в Хэмли Холле

Если Молли думала, что в Хэмли Холле постоянно царит мир, она жестоко ошибалась. Что-то не заладилось во всем доме; и по какому-то очень странному обстоятельству общее недовольство, казалось, овладело домочадцами. Все слуги давно служили в поместье и, слушая обрывки разговоров, которые вели в их присутствии, они узнавали от кого-то из членов семьи обо всем, что волновало хозяина, хозяйку, либо молодых джентльменов. Любой из них мог бы рассказать Молли, что общее смятение в доме было вызвано многочисленными долгами, сделанными Осборном в Кэмбридже. Долгов, которые теперь, после того, как все надежды на стипендию улетучились, в одночасье свалились на сквайра. Но Молли, которой миссис Хэмли сама рассказывала все, что ей хотелось рассказать гостье, не поощряла доверительности слуг.

Ее поразила перемена во внешности «мадам», как только она увидела ее в затемненной комнате, лежащей на софе в белом платье, столь же бледном и тусклом, как лицо его хозяйки. Сквайр ввел Молли в комнату со словами:

— Вот и она, наконец!

Молли едва могла себе представить, что интонации его голоса могут быть такими разнообразными — начало предложения он произнес громко и радостно, тогда как последние слова были едва слышны. Он увидел смертельную бледность на лице жены — отнюдь не новое зрелище для него, но всякий раз вызывавшее у него потрясение. Стоял прекрасный, безмятежный зимний день, на каждой ветке деревьев и кустарников блестели капли растаявшего под солнцем инея. Малиновка, сидя на кусте остролиста, весело щебетала, но жалюзи были опущены, и из окон миссис Хэмли ничего этого не было видно. Большой экран отгораживал от нее огонь камина, чтобы приглушить жар веселого пламени. Миссис Хэмли крепко сжала руку Молли, прикрыв глаза ладонью.

— Она не слишком хорошо себя чувствует сегодня утром, — пояснил сквайр, покачав головой. — Но не бойтесь, моя дорогая, здесь дочка доктора, все равно, что сам доктор. Вы приняли свое лекарство? Выпили бульон? — продолжил он, тяжело ступая на цыпочках и заглядывая в пустую чашку и стакан.

Затем он вернулся к софе, смотрел на жену минуту или две, а потом нежно поцеловал ее и сказал Молли, что поручает мадам ее заботам.

Миссис Хэмли, словно боясь замечаний или расспросов Молли, сама начала поспешно ее расспрашивать.

— Теперь, моя дорогая, расскажите мне все. Это не нарушит секретности, поскольку я никому не расскажу об этом, и не задержусь на этом свете надолго. Как вы поживаете — как новая мама, полезные решения? Позвольте мне помочь, если это в моих силах. Думаю, девочке я могла бы быть полезной — мать не знает мальчиков. Но расскажите мне все, что захотите и что пожелаете. Не бойтесь рассказывать в подробностях.

Даже Молли, которая мало общалась с больными, заметила, сколько беспокойного возбуждения было в этих словах. Интуиция или природное чутье помогли ей рассказать длинную историю со множеством подробностей — о дне свадьбы, визите к барышням Браунинг, новой мебели, леди Харриет и так далее — легкое течение разговора успокаивало миссис Хэмли и отвлекало ее от мыслей о собственных страданиях. Но Молли умолчала и о своих невзгодах, и о новых отношениях в доме. Миссис Хэмли это заметила.

— Вы с миссис Гибсон хорошо ладите?

— Не всегда, — ответила Молли. — Вы же знаете, мы не слишком хорошо знали друг друга до того, как стали жить вместе.

— Мне не понравилось то, что вчера вечером рассказал сквайр. Он был очень рассержен.

Эта рана еще не затянулась, но Молли решительно хранила молчание, заставляя себя думать о другой теме для разговора.

— Ах! Я поняла, Молли, — произнесла миссис Хэмли, — вам не хочется рассказывать мне о своих обидах, и, все же, возможно, я могла бы помочь вам.

— Мне не хочется, — тихо ответила Молли. — Я думаю, папе это не понравилось бы. И, кроме того, вы и так мне много помогли — вы и мистер Роджер Хэмли. Я часто, очень часто думаю о том, что он говорил. Его слова пришлись так кстати и придали мне столько сил.

— Да, Роджер! На него можно положиться. О, Молли! Мне столько нужно вам рассказать, только не сейчас. Я должна принять лекарство и постараться поспать. Добрая девочка! Вы сильнее, чем я, и можете обойтись без утешения.

Молли проводили в другую комнату; служанка рассказала, что миссис Хэмли не желала, чтобы гостью беспокоили ночью, что вполне вероятно случится, если она будет ночевать в своей бывшей спальне. После полудня миссис Хэмли послала за ней и, не сдерживаясь, как свойственно тяжело больным, рассказала Молли о семейном несчастье и разочаровании.

Миссис Хэмли заставила Молли сесть рядом на маленькую скамеечку и, держа ее за руку, вглядывалась ей в глаза, ловя в них сочувствие быстрее, чем слушательница смогла выразить его словами, начала:

— Осборн так разочаровал нас! Я все еще не могу этого понять. И сквайр так ужасно разозлился! Я не могу представить, на что были потрачены все деньги — помимо счетов и ссуд от ростовщиков. Сквайр не показывает мне, насколько он сейчас зол, потому что боится другого приступа, но я знаю, как он разъярен. Понимаете, он потратил очень много денег, осушая ту землю у выгона Аптон, и теперь очень стеснен в средствах. Но это удвоило бы стоимость поместья, поэтому мы не думали ни о чем, кроме экономии, которая, в конце концов, принесла бы Осборну выгоду. А теперь сквайр говорит, что он должен заложить часть земли. И вы не можете представить, как глубоко это ранило его. Он продал много строевого леса, чтобы отправить мальчиков в колледж. Осборн… о! каким любимым, каким любящим сыном он всегда был: он же наследник, вы знаете. И еще он такой умный, все говорили, что он получит награды и стипендию, и я не знаю, что еще. И он все-таки получил стипендию, а потом все пошло не так. Я не знаю, почему. Это самое худшее. Возможно, сквайр написал ему слишком гневное письмо, и между ними больше не стало доверия. Но он мог бы рассказать мне. Он бы сделал это, я знаю, Молли, если бы он был здесь, наедине со мной. Но сквайр разозлился и приказал ему не показываться дома, пока он не расплатится с долгами из своего денежного содержания. Получая двести пятьдесят фунтов в год, он, во что бы то ни стало, должен выплатить больше девятисот фунтов. А до тех пор он не должен возвращаться домой! Возможно, Роджер тоже будет делать долги. У него всего лишь двести фунтов, но он не старший сын. Сквайр отдал распоряжение, чтобы людей уволили с осушения земель. А я лежу без сна и думаю, как их бедные семьи переживут эту холодную зиму. Но что нам делать? Я никогда не была сильной и, возможно, расточительна в своих привычках; а еще были расходы на семейные праздники и улучшение этой земли. О, Молли! Осборн был таким милым ребенком, таким любящим мальчиком, и таким умным! Вы знаете, я читала вам некоторые его стихи, а разве мог человек, который так пишет, поступить плохо? И все же, я боюсь, что он так сделал.

— Разве вы не знаете, как он потратил деньги? — спросила Молли.

— Нет, не знаю. И мне так больно об этом думать! Есть счета от портных, счета за переплет книг, за вино и картины — доходит до четырехсот — пятисот фунтов. И хотя его расходы чрезмерны… непостижимы для таких простых людей, как мы…, может быть, это всего лишь роскошь наших дней. Но деньги, за которые он не станет отчитываться… о них мы узнали от лондонских поверенных сквайра, которые выяснили, что некоторые люди с сомнительной репутацией интересовались порядком наследования поместья. О, Молли, хуже всего… я не знаю, как заставить себя рассказать вам… что касается возраста и здоровья сквайра, сквайр…. дорогой отец дорогого Осборна… (она начала рыдать почти истерически, и, тем не менее, продолжала говорить, несмотря на попытки Молли остановить ее)…который держал его на руках и благословил его раньше, чем я поцеловала его, и всегда считал его своим наследником и любимым первенцем. Как он любил его! Как я любила его! Иногда в последнее время я думаю, что мы поступили несправедливо с дорогим Роджером.

— Нет, я уверена, что нет. Только посмотрите, как он любит вас. Он всегда прежде всего думает о вас: он может не говорить об этом, но каждый это заметит. И, дорогая, дорогая миссис Хэмли, — сказала Молли, решив сказать все, что накопилось у нее на душе, раз уж ей предоставили слово, — вам не кажется, что было бы лучше не осуждать мистера Осборна Хэмли? Мы не знаем, что он делал с деньгами: он так добр, ведь так? Может, ему захотелось помочь каким-нибудь бедным людям — какому-нибудь торговцу, например, на которого давили кредиторы… какому-нибудь…

— Вы забываете, дорогая, — прервала ее миссис Хэмли, слабо улыбнувшись, услышав пылкое предположение девушки, и вздохнув в следующую минуту, — что все счета прислали торговцы, которые жаловались, что их деньги задерживают.

Молли на мгновение замешкалась, потом сказала:

— Думаю, их ему навязали. Я уверена, я слышала истории о молодых людях, которые становятся жертвами торговцев в больших городах.

— Вы просто прелесть, дитя мое, — сказала миссис Хэмли, успокоенная стойкой преданностью Молли, хоть та была неразумна и несведуща.

— А кроме того, — продолжила Молли, — кто-то, должно быть, плохо влияет на Осборна… я имею в виду мистера Осборна Хэмли… иногда я называю его Осборном, но я всегда думаю о нем, как о мистере Осборне…

— Неважно Молли, как вы его называете. Только продолжайте говорить. Кажется, мне идет на пользу ваше оптимистичное отношение. Сквайр был так обижен и недоволен: незнакомые мужчины приезжали к соседям, расспрашивали арендаторов и жаловались, что цены на строевой лес упали, словно они рассчитывали на смерть сквайра.

— Это то, о чем я говорила. Разве это не указывает, что они плохие люди? Станут ли плохие люди колебаться, чтобы навязаться ему, оболгать его имя и разорить его?

— Разве вы не видите, что только вы заметили что он скорее слаб, чем грешен?

— Да, возможно, и так. Но я не думаю, что он слабый. Вы сами знаете, дорогая миссис Хэмли, как он на самом деле умен. Кроме того, я бы охотнее предпочла, чтобы он был слабым, чем грешным. Слабые люди могут сразу оказаться сильными на небесах, когда вполне отчетливо видят вещи. Но я не думаю, что грешные тотчас обернутся добродетельными.

— Думаю, я была очень слабой, Молли, — сказала миссис Хэмли, нежно поглаживая кудряшки Молли. — Я сотворила такого кумира из моего прекрасного Осборна, а он оказался колоссом на глиняных ногах, недостаточно сильным, чтобы прочно стоять на земле.

Бедный сквайр тоже пребывал в унылом настроении — он был озлоблен против сына, беспокоился за жену, не знал, где немедленно собрать требуемую сумму денег, и был недоволен, что незнакомцы, не таясь, расспрашивают о стоимости его собственности. Он был зол и раздражался на каждого, кто подходил к нему, а затем огорчался на свой вспыльчивый характер и несправедливые слова. Старые слуги, которые, возможно, ловчили с ним в мелочах, терпеливо сносили его ругательства. Они с пониманием относились к его вспышкам гнева и знали о причинах его переменчивого настроения так же хорошо, как и он сам. Дворецкий, привыкший спорить со своим хозяином по поводу любого распоряжения, теперь за обедом заставлял Молли съесть какое-нибудь блюдо, от которого она отказывалась, и объяснял свое поведение так:

— Видите ли, мисс, мы с кухаркой затевали обед для того, чтобы соблазнить хозяина поесть, но когда вы говорите: «Нет, спасибо», когда я разношу блюда, хозяин так и не взглянет на него. Но если вы выбираете блюдо и едите его с удовольствием, он сначала ждет, затем смотрит, а со временем принюхивается и после этого выясняется, что он голоден, и он принимается есть, совсем об этом не задумываясь, так легко, как котенок мяукает. Вот в чем причина, мисс, когда я подталкиваю вас и подмигиваю, никто лучше меня не знает, что это плохие манеры.

Имя Осборна никогда не произносилось во время этих уединенных трапез. Сквайр задавал Молли вопросы о жителях Холлингфорда, но, казалось, не слишком слушал ее ответы. Обычно он каждый день спрашивал ее, что она думает о состоянии его жены, но если бы Молли сказала правду, что с каждым днем та становится все слабее и слабее, он бы почти разгневался на девушку. Он не мог этого вынести, и не вынес бы. Более того, однажды он чуть не прогнал мистера Гибсона, потому что тот настаивал на консультации с доктором Николсом, известным врачом в графстве.

— Бессмысленно думать, что она так больна… вы знаете, это только болезненность, которая была у нее долгие годы, и если вы не можете принести ей облегчение в таком простом случае… болей нет… только слабость и нервозность… это ведь простой случай? Не смотрите так, озадаченно, черт подери! Вам лучше совсем бросить ее лечить, я отвезу ее в Бат или Брайтон, или куда-нибудь еще сменить климат, на мой взгляд, это только хандра и нервозность.

Но на грубоватом, румяном лице сквайра было написано беспокойство и изнурение от попыток не слышать шагов судьбы.

Мистер Гибсон ответил очень тихо:

— Я буду заезжать и навещать ее, и я знаю, вы не запретите мои визиты. Но следующий раз, когда я приеду, я привезу с собой доктора Николса. Я могу ошибаться в своем лечении, и я молю Бога, чтобы он сказал мне, что я ошибаюсь в своих опасениях.

— Не говорите мне о них! Я не могу их слышать! — вскричал сквайр. — Конечно, мы все должны умереть, и она тоже должна. Но ни один самый умный доктор в Англии не сможет определить, сколько ей осталось. Думаю, я умру первым. Надеюсь, что умру. Но я ударю любого, кто скажет мне, что во мне сидит смерть. И, кроме того, я считаю, что все доктора несведущие шарлатаны, которые притворяются, что все знают. Да, вы можете смеяться надо мной. Мне все равно. Но пока вы не скажете мне, что я умру первым, ни вы, ни доктор Николс не будете пророчествовать и накликать беду в этом доме.

Мистер Гибсон уехал с тяжелым сердцем и думал о приближающейся смерти миссис Хэмли, едва ли вспоминая слова сквайра. Он почти забыл о них, но около девяти часов вечера из Хэмли Холла во всю прыть примчался слуга с запиской от сквайра.

Дорогой Гибсон! Ради Бога, простите меня, если я был сегодня груб. Ей намного хуже. Приезжайте и проведите ночь здесь. Напишите Николсу и всем докторам, кому захотите. Напишите до того, как приедете сюда. Они могут принести ей облегчение. В дни моей юности в Уитворе были люди, которые много говорили о том, чтобы людей лечили постоянные доктора. Я отдаюсь в ваши руки. Иногда я думаю, что это кризис, и она оправится после этого приступа. Я полагаюсь на вас.

Искренне ваш, Р. Хэмли.

S. Молли — сокровище. Да поможет мне Бог.

Конечно, мистер Гибсон поехал. Впервые со дня свадьбы он резко прервал капризные стенания миссис Гибсон, недовольной тем, что доктора вызывают в любое время дня и ночи.

Он помог миссис Хэмли пережить этот приступ. И на день или два тревога и благодарность сквайра сделали его способным прислушаться к доводам мистера Гибсона. Но затем сквайр вернулся к мысли, что этот кризис его жена пережила, и что теперь она на пути к выздоровлению. Назавтра, после консультации с доктором Николсом, мистер Гибсон сказал Молли:

— Молли! Я написал Осборну и Роджеру. Ты знаешь адрес Осборна?

— Нет, папа. Он в немилости. Я даже не знаю, знает ли его сквайр, а она была слишком больна, чтобы писать.

— Не тревожься. Я вложу письмо в конверт Роджера. Какими бы эти юноши ни были в глазах других, я видел, как сильна между ними братская любовь. Роджер будет знать. И, Молли, они без сомнения приедут домой, как только узнают от меня о состоянии своей матери. Мне бы хотелось, чтобы ты сказала сквайру, что я сделал. Это не слишком приятная обязанность, а я сам, по-своему, скажу мадам. Я бы сам ему сказал, если бы он был дома, но ты говоришь, что ему пришлось уехать в Эшком по делам.

— Да, пришлось. Он очень сожалел, что не застанет тебя. Но, папа, он так разозлится! Ты не представляешь, как он рассержен на Осборна.

Молли опасалась гнева сквайра, когда передавала ему сообщение отца. Она достаточно насмотрелась на домашние отношения в семействе Хэмли, чтобы понимать, что под старомодной учтивостью и приятным гостеприимством, которое он оказывал ей, как гостье, скрывалась сильная воля и неистовая, страстная натура вместе с той степенью упрямства в предубеждениях (или «мнениях», как бы он их назвал), столь привычных для тех, кто не имел их ни в юности, ни во взрослой жизни. День за днем она прислушивалась к горестному шепоту миссис Хэмли о том, в какой глубокой немилости держит Осборна его отец — запрещает приезжать домой, и она едва ли знала, как начать и рассказать ему, что письмо, вызывающее Осборна, уже отправлено.

Их обеды проходили наедине. Сквайр пытался сделать их приятными для Молли, испытывая к ней глубокую благодарность за то, что она стала облегчением и утешением его жене. Он произносил веселые речи, которые тонули в молчании, и над которыми каждый из них забывал улыбаться. Он заказывал редкие вина, которые ей не нравились, но которые она пробовала из почтительности. Он заметил, что как-то на днях она съела несколько коричневых груш берe, и решил, что они ей понравились. И так как в этом году с этих деревьев собрали не слишком большой урожай, он дал указание искать везде по соседству груши этого сорта. Молли понимала, как доброжелательно он к ней относится, но все равно боялась затронуть болезненный для всей семьи вопрос. Как бы то ни было, поручение должно быть выполнено и безотлагательно.

Большое полено положили в камин после обеда, топку прочистили, с тяжелых свечей сняли нагар, затем закрыли дверь, и для Молли со сквайром принесли десерт. Она сидела за столом на своем привычном месте. Место во главе стола пустовало, но тарелка, бокал и салфетка всегда стояли там, словно миссис Хэмли должна прийти, как обычно. И в самом деле, иногда, когда дверь, в которую она прежде входила, случайно открывалась, Молли ловила себя на том, что оглядывается, будто ожидает увидеть высокую фигуру в элегантном платье из дорогого шелка и мягких кружев.

Этим вечером новая болезненная мысль поразила ее: что если миссис Хэмли больше никогда не войдет в эту комнату! Она намеревалась передать сообщение отца в этот самый час, но комок в горле душил ее, она едва ли знала, как справиться с голосом. Сквайр встал и подошел к широкому камину, ударил в середину огромного полена, расколов его на горящие, сверкающие головешки. Он стоял к ней спиной. Молли начала:

— Когда папа приезжал сюда сегодня, он попросил меня передать вам, что он написал мистеру Роджеру Хэмли… написал, думая, что будет лучше, если он приедет домой. Он вложил письмо для мистера Осборна Хэмли и написал ему о том же.

Сквайр отложил кочергу, но по-прежнему стоял спиной к Молли.

— Он послал за Осборном и Роджером? — спросил он, наконец.

Молли ответила: — Да.

Повисла мертвая тишина, которая, думала Молли, никогда не закончится. Сквайр оперся обеими руками о высокую каминную полку и стоял, склонившись над огнем.

— Роджер приехал бы из Кэмбриджа 18-го, — сказал он. — И он послал за Осборном тоже. Он знал, — продолжил сквайр, поворачиваясь к Молли, с какой-то свирепостью, которую она ожидала увидеть в его взгляде и услышать в голосе. В следующее мгновение он понизил голос. — Это правильно, вполне правильно. Я понимаю. Наконец, это случилось. Полноте, полноте! Даже Осборна вызвали, — добавил он с новым приступом гнева в голосе. — Она могла бы (какое-то слово Молли не услышала… ей показалось, что он сказал «протянуть»), но за это я не могу простить его. Не могу.

Затем он неожиданно вышел из комнаты. А Молли осталась сидеть неподвижно и печально, испытывая сочувствие ко всем, потом он снова просунул голову в комнату.

— Пойдите к ней, моя дорогая. Я не могу… еще не сейчас. Но я скоро приду. Просто немного посидите, а после этого я не упущу ни минуты. Вы добрая девушка. Да благословит вас Бог.

Никто и не предполагал, что Молли останется на все это время в поместье без перерыва. Пару раз ее отец привозил ей требования вернуться домой. Молли считала, что он привозил их неохотно. На самом деле, именно миссис Гибсон посылала за ней, защищая свое право руководить ее поступками.

— Ты вернешься домой завтра или послезавтра, — сказал ей отец. — Но мама, кажется, полагает, что люди плохо истолкуют твое поведение, когда ты живешь так далеко от дома вскоре после нашей свадьбы.

— О, папа, я боюсь, миссис Хэмли будет скучать по мне. Мне так нравится быть с ней.

— Не думаю, что она будет скучать по тебе так же сильно, как скучала месяц или два назад. Сейчас она много спит, и едва ли осознает течение времени. Я постараюсь, чтобы ты смогла вернуться сюда снова через пару дней.

Из тишины и мягкой меланхолии Хэмли Холла Молли вернулась в заполненный болтовней и слухами Холлингфорд. Миссис Гибсон приняла ее достаточно любезно. Она уже приготовила новую, модную зимнюю шляпку ей в подарок, но ей не хотелось слышать никаких подробностей о друзьях, которых Молли только что покинула. И несколько ее замечаний относительно состояния дел в поместье Хэмли ужасно потрясли чувствительную Молли.

— Сколько времени она тянет! Твой папа не ожидал, что она проживет так долго после этого приступа. Должно быть, для них всех это очень утомительно. Помилуй, ты стала совсем другой с тех пор, как уехала туда. Можно только пожелать, чтобы это не длилось долго, ради них всех.

— Вы не знаете, как сквайр ценит каждую минуту, — сказала Молли.

— Вот ты говоришь, что она очень много спит и мало говорит, когда просыпается, что для нее нет и слабой надежды. И все же, в такие времена дежурство и ожидание держат людей в состоянии беспокойства. Я знаю это по своему дорогому Киркпатрику. Проходили дни, когда я думала, что это никогда не кончится. Но мы больше не будем говорить о таких мрачных вещах, ты их и так достаточно повидала, а я всегда впадаю в уныние, когда слышу о болезни и смерти. И все же иногда кажется, что твой папа больше ни о чем не может говорить. Я собираюсь вывести тебя сегодня вечером, ты немного сменишь обстановку. Я попросила мисс Роуз ушить для тебя одно из моих старых платьев. Оно тесновато мне. Поговаривают о танцах… у миссис Эдвардс.

— О, мама, я не могу идти! — вскричала Молли. — Я так долго была с ней, она, быть может, так страдает или даже умирает… и я должна танцевать!

— Чепуха! Вы не родственники, тебе не стоит так переживать. Я бы не заставляла тебя, если бы она знала об этом и это ее ранило. Но все улажено, ты должна пойти. Давай не будем говорить об этой чепухе. Нам бы пришлось сидеть, сложа руки, и повторять гимны всю свою жизнь, если бы мы должны были ничего не делать, когда люди умирают.

— Я не могу идти, — повторила Молли. И, действуя импульсивно, к собственному удивлению, она обратилась к отцу, который вошел в комнату в эту самую минуту. Он нахмурил брови и беспокойно посмотрел на жену и дочь. Потеряв терпение, он сел. Когда пришла его очередь вынести решение, он сказал:

— Полагаю, я могу съесть ланч? Я уехал сегодня утром в шесть, в столовой ничего не было. Мне снова придется немедленно уехать.

Молли направилась к двери, миссис Гибсон поспешила к колокольчику.

— Куда ты идешь, Молли? — резко спросила она.

— Всего лишь приготовить папе ланч.

— Слуги это сделают. Мне не нравится, что ты ходишь на кухню.

— Подойди, Молли, сядь и помолчи, — сказал ей отец. — Приходя домой, хочется мира, спокойствия… и еды. Если взывают к моей помощи, которую я не смогу оказать в другое время, то я решил, что Молли останется дома сегодня вечером. Я вернусь поздно и усталый. Позаботься, чтобы я смог что-нибудь перекусить, гусенок, затем я переоденусь, приеду и заберу тебя домой, моя дорогая. Мне бы хотелось, чтобы все эти свадебные увеселения закончились. Уже готово? Тогда я пойду в столовую и наемся. Доктор должен быть способен есть, как верблюд, или как майор Дугалд Дальгетти.[49]

К счастью Молли, гости прибыли как раз в это время, и миссис Гибсон всерьез обеспокоилась. Они рассказали ей некоторые местные новости, которые, заняли ее мысли, и Молли убедилась, что стоит ей только выразить достаточно удивления, услышав о помолвке от уезжавших гостей, и о предыдущем обсуждении, сопровождать ей мачеху или нет, можно совершенно забыть. Хотя и не совсем, на следующее утро ей пришлось выслушать очень яркий и подробный отчет о танцах и веселье, которые она пропустила, и также узнать о том, что миссис Гибсон передумала отдавать ей свое платье и подумала о том, чтобы сохранить его для Синтии, если только оно достаточно длинное. Но Синтия такая высокая — она сильно вытянулась за последнее время. И все же шансы, что Молли получит это платье, невелики.

Глава XVIII. Секрет мистера Осборна

Осборн и Роджер приехали в Хэмли Холл. Когда Молли вернулась туда после поездки домой, она застала Роджера уже в поместье. Она сделала вывод, что Осборн едет домой, но так или иначе, о нем мало говорили. Сквайр почти не покидал комнату жены; он сидел у ее кровати, смотрел на нее и время от времени тихо стонал. Миссис Хэмли находилась под действием снотворного, поэтому просыпалась нечасто. Но, пробуждаясь, она почти неизменно просила позвать Молли. В редкие минуты наедине с ней она спрашивала об Осборне — где он, говорили ли о нем, приехал ли он? В ослабленном и сбивчивом состоянии рассудка ее память, казалось, сохранила два сильных воспоминания: первое — о сочувствии к Осборну, которым Молли завоевала ее доверие, второе — о злости, которую ее муж питал к нему. При сквайре миссис Хэмли никогда не упоминала имени Осборна, как и не говорила о нем с Роджером, только оставаясь наедине с Молли, она больше ни о ком, кроме как о нем, не говорила. Должно быть, у нее была какая-то навязчивая идея, что Роджер осуждал своего брата, когда она вспоминала, как пылко Молли защищала его, и ее защита казалась ей временами безрассудной и невероятной. Во всяком случае, она сделала Молли своей наперсницей, и все время посылала ее спросить у Роджера, как скоро приедет Осборн.

— Расскажите мне все, что говорит Роджер. Вам он расскажет.

Но прошло несколько дней, прежде чем Молли смогла расспросить Роджера. А тем временем состояние миссис Хэмли значительно ухудшилось. Наконец, Молли подошла к Роджеру, который сидел в библиотеке, положив голову на руки. Он не слышал ее шагов, пока она не подошла к нему близко. Он поднял голову, его лицо было красным и заплаканным, а волосы — взъерошены и в беспорядке.

— Я ждала, когда вы останетесь один, — начала она. — Ваша мама так ждет новостей от вашего брата Осборна. Последнюю неделю она просила меня расспросить вас о нем, но мне не хотелось говорить в присутствии вашего отца.

— Со мной она почти не говорила о нем.

— Я не знаю, почему; со мной она говорит о нем постоянно. Я так мало видела ее на этой неделе, думаю, она многое сейчас забывает. Все же, если вы не возражаете, мне бы хотелось рассказать ей что-нибудь, если она снова спросит меня.

Он опять обхватил голову руками и какое-то время не отвечал.

— Что она хочет знать? — спросил он, наконец. — Она знает, что Осборн скоро приезжает… со дня на день?

— Да. Но она хочет знать, где он.

— Я не могу вам сказать. Я точно не знаю. Полагаю, он за границей, но я не уверен.

— Но вы послали ему папино письмо?

— Я отослал письмо его другу, которому лучше, чем мне, известно, где он находится. Вы, должно быть, знаете, что он не свободен от кредиторов, Молли. Вы не можете жить в этой семье, быть почти членом этой семьи, и ничего не знать об этом. По этой и некоторым другим причинам, я не знаю точно, где он.

— Я так и скажу ей. Вы уверены, что он приедет?

— Вполне. Но, Молли, я думаю, что моя мать еще может прожить какое-то время, разве нет? Доктор Николс сказал так вчера, когда приезжал сюда с вашим отцом. Он сказал, что она пришла в себя быстрее, чем он ожидал. Вы же не боитесь ухудшения, которое заставляет вас так беспокоиться о приезде Осборна?

— Нет, я только спрашивала по ее просьбе. Кажется, она так ждет новостей о нем. Я думаю, он ей снится, а когда она просыпается, ей доставляет большое облегчение говорить о нем со мной. Казалось, она всегда связывает меня с ним. Раньше мы много говорили о нем, когда оставались вдвоем.

— Я не знаю, что бы мы все делали без вас. Вы стали дочерью моей матери.

— Я так ее люблю, — с нежностью ответила Молли.

— Да, я вижу. Вы замечали, что иногда она называет вас «Фанни»? Так звали нашу маленькую сестру, которая умерла. Я думаю, она часто принимает вас за нее. Отчасти по этой причине, отчасти потому, что в такое время никто не придерживается формальностей, я называю вас Молли. Я надеюсь, вы не возражаете?

— Нет, мне нравится. Но вы расскажете мне что-нибудь еще о своем брате? Ей так не хватает новостей о нем.

— Ей лучше самой спросить меня. И все же нет! Я обещал молчать, Молли, поэтому я не смогу удовлетворить ее любопытство, если она начнет меня расспрашивать. Полагаю, он сейчас в Бельгии, он поехал туда две недели назад, отчасти чтобы скрыться от кредиторов. Вы знаете, мой отец отказался оплатить его долги.

— Да, мне это известно.

— Я не думаю, что мой отец смог бы собрать все деньги сразу, не попросив помощи, к чему в этой ситуации он испытывает сильное отвращение. Однако временами это ставит Осборна в очень неловкое положение.

— Я думаю, сильнее всего вашего отца беспокоит, куда были потрачены деньги.

— Если моя мать вдруг заговорит об этой стороне дела, — поспешно сказал Роджер, — заверьте ее от моего имени, что в этом нет ничего безнравственного или противоправного. Я не могу сказать больше: я связан клятвой. Но успокойте ее на этот счет.

— Я не уверена, помнит ли она все, что так мучительно ее беспокоило, — сказала Молли. — Обычно она много говорила со мной о нем до вашего приезда, когда ваш отец был так рассержен. А теперь, когда бы она не увидела меня, ей хочется говорить на прежние темы, но она неотчетливо помнит об этом. Если бы она увидела его, я не думаю, что она вспомнила бы, почему так беспокоилась о нем в его отсутствие.

— Он должен скоро приехать. Я ожидаю его каждый день, — беспокойно промолвил Роджер.

— Вы думаете, ваш отец будет сердиться на него? — спросила Молли так застенчиво, словно недовольство сквайра было направлено против нее.

— Я не знаю, — ответил Роджер. — Болезнь матери может изменить его. Но прежде он не так легко прощал нас. Помню однажды… но это не относится к делу. Я не могу не думать, что он сдерживался ради моей матери, и не станет слишком показывать свои чувства. Но из этого не следует, что он забудет. Мой отец — человек эмоций, а они у него очень сильные. Все, что касается его, он чувствует глубоко и надолго. Эта несчастная оценка собственности! Она навела моего отца на мысль о наследственных выплатах…

— Что это такое? — спросила Молли.

— Займ, что должен был выплачен после смерти отца, и который, конечно, включает в себя расчеты в течение его жизни.

— Как ужасно! — воскликнула она.

— Даю голову на отсечение, что Осборн не сделал ничего подобного. Но мой отец высказал свои подозрения такими словами, которые рассердили Осборна. А он не говорит и не станет оправдываться, даже если бы мог. И так как он сильно любит меня, я немного могу влиять на него, иначе он все рассказал бы отцу. Что ж, мы должны на время оставить эту тему, — добавил он, вздохнув. — Моя мать убедила бы нас поступить правильно, если бы была такой, как раньше.

Он ушел, оставив Молли опечаленной. Она знала, что каждый член семьи, которую она так сильно любила, находится в беде, и из нее она не видела выхода. И ее скромные возможности помочь им таяли с каждым днем, поскольку миссис Хэмли все больше и больше попадала под влияние снотворного и болезни. Только сегодня отец сказал о том, что ей желательно вернуться домой насовсем. Миссис Гибсон хотелось, чтобы она вернулась… без особой причины, но по разным незначительным поводам. Миссис Хэмли перестала вызывать ее к себе и только случайно вспоминала о ее существовании. Положение Молли (как считал ее отец — такая мысль не приходила ей в голову) в семье, где единственная женщина была больной, прикованной к кровати, становилось неловким. Но Молли усердно упрашивала остаться еще на два-три дня… только… только до пятницы. Если миссис Хэмли позовет ее (она спорила со слезами на глазах) и услышит, что Молли уехала из поместья, она посчитает ее злой и неблагодарной!

— Мое дорогое дитя, она уже никого не позовет! Острота земных чувств притупилась.

— Папа, это хуже всего. Я не могу этого вынести. Я не буду в это верить. Она может больше не позвать меня, и может совсем обо мне забыть, но я уверена, что до самого конца, если лекарства не притупят ее разум, она будет думать о сквайре и своих детях. А о бедном Осборне больше всего, потому что он страдает.

Мистер Гибсон покачал головой, но ничего не сказал в ответ. Через несколько минут он спросил:

— Мне бы не хотелось увозить тебя, пока ты полагаешь, что можешь быть полезна и утешишь ту, которая была так добра к тебе. Но, если она не вызовет тебя к себе до пятницы, ты согласишься поехать домой?

— Если я поеду, я смогу снова ее увидеть, даже если она не позовет меня? — спросила Молли.

— Да, конечно. Ты не должна ни шуметь, ни топать, но ты можешь войти и взглянуть на нее. Я должен сказать тебе, я почти уверен, что она не позовет тебя.

— Но она может, папа. Я поеду домой в пятницу, если она не позовет меня. Я думаю, что она позовет.

Молли слонялась по дому, стараясь делать все, что могла, за пределами комнаты больной, чтобы поддержать тех, кто находился в ней. Они выходили оттуда только поесть или по неотложным делам, у них было мало времени для разговоров с ней, поэтому все дни она проводила в одиночестве, ожидая вызова, который так и не последовал. Вечером того дня, когда у нее состоялся разговор с Роджером, приехал Осборн. Он прошел прямо в гостиную, где Молли сидела на коврике, читая при свете камина, поскольку ей не хотелось просить слуг принести для себя свечей. Осборн вошел торопливо, отчего показалось, будто он споткнулся и упал. Молли поднялась. Он не заметил ее сначала, теперь же он шагнул вперед и, взяв ее за руки, подвел к яркому мерцающему свету и, прищурив глаза, стал вглядываться в ее лицо.

— Как она? Расскажите мне… вы должны знать правду! Я ехал весь день и всю ночь, как только получил письмо вашего отца.

Пока она собиралась с ответом, он сел в ближайшее кресло и закрыл глаза руками.

— Она очень больна, — ответила Молли. — Это вы знаете. Но я не думаю, что она сильно страдает от боли. Она очень вас ждала.

Он громко застонал:

— Мой отец запрещал мне приезжать.

— Я знаю! — сказала Молли, желая предупредить его самобичевание. — Ваш брат тоже уезжал. Я думаю, никто не знал, насколько она больна… она так долго болела.

— Вы знаете… Да! Она многое вам рассказывала… она очень любила вас. И Бог знает, как я любил ее. Если бы мне не запрещали приехать, я бы все ей рассказал. Мой отец знает о моем приезде?

— Да, — ответила Молли. — Я сказала ему, что отец послал за вами.

Как раз в эту минуту вошел сквайр. Он не знал о приезде Осборна и искал Молли, чтобы попросить ее написать для него письмо.

Осборн не встал, когда вошел отец. Он был слишком утомлен, слишком подавлен, а также чрезмерно раздражен злыми, подозрительными письмами отца. Если бы он вышел вперед, проявив свои чувства в эту самую минуту, все могло бы сложиться иначе. Но он ждал, пока отец заметит его, прежде чем промолвить слово. Сквайр, когда его взгляд упал на сына, промолвил лишь:

— Вы здесь, сэр!

И, прервав указания, которые давал Молли, он внезапно вышел из комнаты. Все это время его сердце тосковало по первенцу, но обоюдная гордость держала их на расстоянии. И, тем не менее, он прошел к дворецкому и спросил его, когда приехал мистер Осборн, как он приехал и съел ли он что-нибудь… обедал или ужинал… по приезде?

— Поскольку сейчас я все забываю! — сказал бедный сквайр, положив руку на голову. — Хоть убей, я не помню, обедали мы или нет — эти долгие ночи, все эти страдания и дежурства совершенно сбили меня с толку.

— Возможно, сэр, вы немного перекусите с мистером Осборном. Миссис Морган тотчас же принесет ему поесть. Вы едва ли присели за обедом, сэр, вы думали, что хозяйке что-нибудь понадобится.

— Да! Теперь я вспомнил. Нет! Я больше не хочу. Подайте мистеру Осборну вино, которое он выберет. Возможно, он в состоянии есть и пить, — сквайр поднялся наверх с горечью и сожалением в сердце.

Когда принесли свечи, Молли поразили перемены, произошедшие с Осборном. Он выглядел изможденным и истощенным, возможно, из-за путешествия и беспокойства. Он уже не казался таким утонченным джентльменом, каким посчитала его Молли во время визита к мачехе два месяца назад. Но сейчас он нравился ей даже больше. Он был проще и меньше стыдился проявления своих чувств. Он спросил о Роджере тепло и искренне. Роджера не было дома — он уехал в Эшком заключить несколько сделок для сквайра. Осборн явно ожидал его возвращения и беспокойно бродил по комнате после обеда.

— Вы думаете, я могу не увидеть ее сегодня вечером? — спросил он у Молли в третий или четвертый раз.

— Нет, не увидите. Я поднимусь наверх, если вы хотите. Но миссис Джоунз, сиделка, которую прислал доктор Николс, очень решительная женщина. Я поднималась, пока вы обедали, миссис Хэмли только что приняла лекарство, и никто ни в коем случае не должен ее беспокоить своим посещением, а тем более волновать.

Осборн продолжал ходить взад-вперед по длинной гостиной, разговаривая то сам с собой, то с Молли.

— Мне бы хотелось, чтобы Роджер приехал. Кажется, он единственный, кто рад мне. Мисс Гибсон, мой отец все время проводит наверху в комнате моей матери?

— Он переехал туда после ее последнего приступа. Я полагаю, он корит себя за то, что не встревожился раньше.

— Вы слышали все, что он сказал мне — в его словах совсем не было радушия, так ведь? А моя дорогая матушка, которая всегда… обвиняли меня или нет… Полагаю, Роджер непременно приедет домой сегодня вечером?

— Непременно.

— Вы ведь живете здесь? Вы часто видите мою матушку, или эта всемогущая сиделка тоже не пускает вас к ней?

— Миссис Хэмли не звала меня к себе уже три дня, а я не хожу в ее комнату, пока меня не позовут. Думаю, я уеду в пятницу.

— Моя мать очень любит вас, вы знаете.

Чуть погодя он добавил, в его голосе слышалась неподдельная боль:

— Полагаю… вам известно, в сознании ли она… в себе ли?

— Не всегда в сознании, — с нежностью ответила Молли. — Она принимает так много снотворного. Но она не бредит, только забывается и спит.

— О, матушка, матушка! — произнес он, внезапно остановившись, и склонился над огнем, опираясь руками о каминную полку.

Когда Роджер приехал домой, Молли посчитала, что ей пора удалиться. Бедняжка. Приближалось время, когда ей придется покинуть это место страданий, где она больше не могла быть полезной. Этой ночью, во вторник, она рыдала, перед тем как уснуть. Еще два дня, и наступит пятница. Ей придется вырвать корни, которые она пустила в этой земле. Следующее утро выдалось ясным, а утро и солнечная погода бодрят молодые сердца. Молли сидела в столовой и готовила чай для джентльменов, ожидая, когда они спустятся. Ей оставалось только надеяться, что сквайр и Осборн найдут общий язык, прежде чем она уедет. В конце концов, в разговоре между отцом и сыном сквозила более мучительная боль, чем в болезни, посланной Богом. Но, встречаясь за завтраком, они намеренно избегали обращаться друг к другу. Возможно, естественной темой для разговора между ними в такое время стало бы долгое путешествие Осборна прошлой ночью, но он не говорил, откуда он приехал, с севера ли с юга, с востока или с запада, а сквайр не решился спросить, где скрывался его сын. И оба не могли не думать о том, что болезнь миссис Хэмли сильно отягчило, если даже не послужило причиной, известие о долгах Осборна. Поэтому разговоры на эту тему были запрещены. В действительности, все их попытки завести непринужденную беседу ограничивались местными темами, и, главным образом, относились к Молли и Роджеру. Такое общение не доставляло ни удовольствия, ни утешения, хотя внешне все выглядело вежливо и мирно. Задолго до того, как закончился день, Молли пожалела, что не приняла предложение отца и не поехала домой вместе с ним. Казалось, она никому не нужна. Миссис Джонс, сиделка, уверяла ее, что миссис Хэмли не называла ее имени. Осборн и Роджер целиком посвятили себя друг другу, и Молли теперь поняла, сколь помогали ей те короткие беседы, которые она вела с Роджером, они давали ей пищу к размышлению в оставшиеся дни ее одиночества. Осборн был чрезвычайно вежлив и выражал ей свою признательность за внимание к матери. Но он, казалось, не желал показывать перед ней более глубоких чувств своей души и почти стыдился проявления собственных эмоций прошлой ночью. Он разговаривал с ней так, как любезный молодой человек разговаривает со славной молодой девушкой, но Молли это почти обижало. Только сквайр обращал на нее внимание. Он попросил ее написать письма, подвести небольшие счета, и она в благодарность поцеловала ему руку.

Наступил последний вечер ее пребывания в поместье. Роджер уехал по делам сквайра. Молли направилась в сад, вспоминая прошлое лето, когда софу миссис Хэмли ставили на лужайке под старым кедром, и когда теплый воздух благоухал розами и шиповником. Сейчас деревья стояли без листьев, — в резком морозном воздухе не было сладостного аромата, и при взгляде на дом, можно было увидеть, как в комнате больной белые полотна занавесей скрывают от нее бледное зимнее небо. Затем она вспомнила день, когда отец привез ей новости о своей второй женитьбе: молодая поросль перепуталась с мертвыми кустами, покрытыми инеем и изморозью, а ветви, лишенные листьев переплелись на фоне неба. Разве можно быть снова такой несчастной? Доброта ли, оцепенение ли заставили ее почувствовать, что жизнь слишком коротка, чтобы чересчур обо всем беспокоиться. Смерть казалась единственной реальностью. У нее не было ни сил, ни решимости прогуливаться далеко, и она повернула назад к дому. Полуденное солнце ярко светило в окна; взволнованные и непривычно деловитые по какой-то неизвестной причине служанки распахнули ставни на окнах библиотеки, которой обычно не пользовались. Молли повернула вдоль выложенной плитами тропинки, что вела мимо окон библиотеки к воротам в белой изгороди перед домом, и прошла в открытые двери. Она осталась выбрать книги, которые ей хотелось прочитать и забрать их домой. Поднявшись по лестнице, чтобы дотянуться до нужной полки в темном углу комнаты, она нашла томик, который заинтересовал ее, и села на ступеньку, чтобы прочесть отрывок из него. Там она и сидела в шляпке и плаще, когда неожиданно вошел Осборн. Сначала он не заметил ее; возможно, он не заметил бы ее совсем, если бы она не заговорила.

— Я не вовремя? Я только зашла на минутку найти несколько книг, — говоря, она спускалась по ступенькам, держа книгу в руке.

— Вовсе нет. Это я помешал вам. Я просто должен написать письмо, чтобы отправить его с почтой, а потом уйду. Вам не холодно из-за открытой двери?

— Ничуть. Здесь свежо и приятно.

Она снова начала читать, сидя на нижней ступеньке лестницы. Он сел писать за огромный, старомодный письменный стол, стоявший у окна. Минуту или две стояла глубокая тишина, которую нарушал лишь торопливый скрип пера Осборна по бумаге. Затем послышался щелчок закрывшихся ворот, и на пороге комнаты возник Роджер. Он стоял лицом к Осборну, сидящему в свете, повернувшись спиной к Молли, которая склонилась над книгой в своем углу. Роджер протянул брату письмо и, запыхавшись, хрипло произнес:

— Вот письмо от твоей жены, Осборн. Я проходил мимо почты и подумал…

Осборн поднялся, рассерженный и испуганный.

— Роджер! Что ты сделал?! Разве ты не видел ее?

Роджер оглянулся, Молли стояла в своем углу, пылающая, дрожащая, несчастная, словно она была виновата. Роджер вошел в комнату. Все трое казались равным образом напуганы. Молли первая заговорила, она вышла вперед и сказала:

— Мне так жаль! Вы не хотели, чтобы я это слышала, но ничего не поделаешь. Вы ведь доверяете мне? — и, повернувшись к Роджеру, она обратилась к нему со слезами на глазах: — Пожалуйста, скажите, вы же знаете, что я не расскажу.

— Мы ничего не можем поделать, — сказал мрачно Осборн. — Только, Роджер, нужно оглядываться, прежде чем говорить.

— Мне так и следовало сделать, — сказал Роджер. — Я раздосадован больше, чем ты можешь себе представить. Хотя я так же уверен в вас, как в себе, — продолжил он, поворачиваясь к Молли.

— Да, но, — сказал Осборн, — вы понимаете, насколько возможно, что даже человек с самыми лучшими намерениями может проболтаться о том, что для меня было важно сохранить в секрете.

— Я знаю, ты так думаешь, — сказал Роджер.

— Что ж, давай не будем снова начинать старый спор… во всяком случае, не при свидетелях.

Все это время Молли с трудом удавалось сдерживать слезы. Теперь же, когда о ней упомянули как о третьей лишней, перед которой разговор нужно сдерживать, она сказала:

— Я уйду. Возможно, мне не нужно было быть здесь. Мне очень жаль… очень. Но я постараюсь забыть то, что я услышала.

— Вы не можете это сделать, — ответил Осборн, по-прежнему нелюбезно. — Но вы пообещаете мне не говорить об этом никому… ни мне, ни Роджеру? Постараетесь поступать и говорить, словно вы ничего не слышали? Из того, что Роджер рассказывал мне о вас, я уверен, что если вы пообещаете мне, я могу на вас положиться.

— Да, я обещаю, — ответила Молли, протягивая руку в знак клятвы. Осборн взял ее за руку, но так, словно жест был излишним. Она добавила: — Думаю, я так бы и поступила даже без обещания. Но, возможно, лучше связать себя обетом. Я сейчас уйду. Лучше бы я никогда не входила в эту комнату.

Она мягко положила книгу на стол и повернулась, чтобы выйти из библиотеки. Но Роджер стоял у двери перед ней и, распахнув ее, он читал… она чувствовала, что он читает… по ее лицу. Он протянул ей руку, и его твердое пожатие выражало и сочувствие и сожаление о том, что произошло.

Она с трудом сдержала рыдания, пока не добралась до своей спальни. Ее чувства с некоторого времени были на пределе, не находя обычного выхода в действии. Покинуть Хэмли Холл прежде казалось очень грустно, теперь же ее беспокоило, как унести секрет, который ей не должно было знать, и знание которого принесло с собой очень неприятное чувство ответственности. И с этим пришло вполне естественное любопытство: кто была она — таинственная жена Осборна? Молли так долго гостила в семье Хэмли и так с ней сблизилась, чтобы не знать о том, какой представляли будущую леди Хэмли. Сквайр, например, для того, чтобы показать, что Осборн, его наследник, был вне досягаемости Молли Гибсон, дочери доктора, в прежние дни, когда он еще не так хорошо знал Молли, часто упоминал о благородной и богатой невесте, с который Хэмли из Хэмли, в лице его умного, замечательного и красивого сына Осборна, заключит в будущем брак. К тому же миссис Хэмли со своей стороны часто проговаривалась о том, как она планирует готовиться к встрече будущей незнакомой невестки.

«Гостиная должна быть заново обставлена, когда Осборн женится» или «Жене Осборна захочется иметь комнаты в западном крыле для себя; возможно, ей будет трудно жить вместе со стариками; но мы должны организовать все так, чтобы она как можно меньше чувствовала наше присутствие»; «Конечно, когда приедет миссис Осборн, мы должны постараться предоставить ей новый экипаж, старый вполне подойдет для нас» — эти и похожие высказывания создали у Молли представление о будущей миссис Осборн как о некой прекрасной, величественной молодой женщине, присутствие которой превратит старое поместье в роскошный особняк вместо милого, простенького дома, каким оно было сейчас. Осборн, который так вяло критиковал перед миссис Гибсон различных деревенских красавиц, и даже в собственном доме был склонен держаться высокомерно — только дома его важничанье было поэтично привередливым, а с миссис Гибсон оно было социально привередливым — какую невыразимо утонченную красавицу он выбрал себе в жены? Кто удовлетворил его вкус, и, тем не менее, удовлетворив его, вынужден был скрывать свое замужество от его родителей? Наконец, Молли прекратила теряться в догадках. Это было бесполезно; она не могла найти ответы; ей не стоило даже пытаться. Сплошная стена обещаний преграждала ей путь. Возможно, даже задаваться вопросом, было неправильно, и неправильно было пытаться вспомнить незначительные слова, привычные упоминания имени, чтобы сложить кусочки воедино — в нечто связное. Молли боялась снова увидеться с братьями, но они снова встретились за обедом, как будто ничего не случилось. Сквайр был молчалив, из-за меланхолии или недовольства. Он так и не разговаривал с Осборном по его возвращении, кроме как по самым обычным пустякам, когда общения было не избежать, а состояние жены угнетало его, словно огромная туча заслоняла ему свет. Осборн держался с отцом безразлично, Молли была уверена, что его поведение притворно, но он по-прежнему непримирим. Роджер молчаливый, спокойный и естественный, говорил больше всех остальных. Но он тоже был неспокоен и расстроен по многим причинам. Сегодня он принципиально обращался к Молли; подробно рассказывал о последних открытиях в естествознании, это поддерживало течение разговора, не требуя от остальных ответов. Молли ждала, что Осборн будет выглядеть немного необычно — задумчивым, или пристыженным, обиженным или даже «женатым» — но Осборн был точно таким же, как и утром — красивым, элегантным, вялым в манерах и во взгляде; сердечным со своим братом, вежливым с ней, в тайне обеспокоенным из-за того, что произошло между ним и его отцом. Она бы никогда не догадалась о тайном романе, который скрывался за обыденным поведением. Ей всегда хотелось непосредственно столкнуться с любовной историей — и вот она здесь, и находит, что это очень неудобно: все это умалчивание и неопределенность. И ее честный, откровенный отец, ее спокойная жизнь в Холлингфорде, которая даже во всех противоречиях и противостояниях была открытой, где один знал, что делает другой, казалась надежной и приятной в сравнении с этой жизнью. Конечно, ей было очень больно покидать поместье и молча прощаться со своей спящей подругой. Но боль была иной, чем две недели назад. Тогда ее могли позвать в любую минуту, и Молли чувствовала, что должна служить утешением. Теперь казалось, что бедная женщина, чье тело жило дольше ее души, забыла о ее существовании.

Ее отправили домой в экипаже, засыпав искренними благодарностями от каждого из членов семьи. Осборн обыскал теплицы, чтобы собрать букет; Роджер выбрал для нее книги. Сквайр пожал ей руку, а потом не в состоянии выразить свою признательность, просто обнял и поцеловал, как поступил бы со своей собственной дочерью.

Глава XIX. Приезд Синтии

Отца Молли не было дома, когда она вернулась, и некому было радушно ее встретить. Миссис Гибсон отправилась с визитами, как слуги рассказали Молли. Она поднялась наверх в свою комнату, собираясь распаковать и расставить привезенные книги. К своему большому удивлению она увидела, что в смежной комнате, вытирают пыль, туда несут воду и полотенца.

— Кто-то приезжает? — спросила она у экономки.

— Дочь хозяйки из Франции. Мисс Киркпатрик приезжает завтра.

Неужели Синтия наконец приезжает? О, как бы рада она была иметь подругу, сестру, ровесницу! Подавленное состояние Молли разом улетучилось. Она ждала возвращения миссис Гибсон, чтобы обо всем ее расспросить: должно быть, приезд был внезапным, поскольку вчера в поместье мистер Гибсон ничего не сказал об этом. Теперь было не до спокойного чтения — с привычной аккуратностью Молли отложила книги. Она спустилась в гостиную и не смогла взяться ни за какое дело. Наконец, миссис Гибсон вернулась домой, устав от прогулки и тяжелого бархатного плаща. Пока она не сняла его и не отдохнула несколько минут, она была просто не в состоянии отвечать на вопросы Молли.

— О, да! Синтия приезжает завтра домой на «Арбитре», который прибывает в десять часов. Какой душный день для этого времени года! Я едва не падаю в обморок. Синтии подвернулась оказия, и, я полагаю, она была только рада покинуть школу на две недели раньше, чем мы планировали. Она даже не дала мне шанса написать ей, нравится мне или нет, что она приедет раньше времени; а мне придется заплатить за эти две недели, как будто она осталась там. Я собиралась попросить ее привезти мне французскую шляпку; тогда бы ты смогла носить ее после меня. Но я очень рада, что она, бедняжка, приезжает.

— С ней что-то случилось? — спросила Молли.

— О, нет! Что с ней могло случиться?

— Вы назвали ее «бедняжкой», и поэтому я испугалась, как бы она не заболела.

— О, нет! Я стала так называть ее после смерти мистера Киркпатрика. Девочка без отца… ты знаешь, таких всегда называют «бедняжки». О, нет! Синтия никогда не болеет. Она сильна, как бык. Сегодня она бы никогда не чувствовала себя так, как я. Ты не могла бы принести мне бокал вина и бисквит, моя дорогая? Мне, право слово, нехорошо.

Мистер Гибсон был более взволнован приездом Синтии, чем ее собственная мать. Он предвидел, что ее приезд доставит Молли большое удовольствие, несмотря на недавнюю женитьбу и новую жену, он по-прежнему ставил интересы дочери на первое место. Ему даже удалось найти время и забежать наверх, посмотреть комнаты обеих девушек; за мебель для них ему пришлось заплатить довольно кругленькую сумму.

— Что ж, полагаю, юным леди нравятся комнаты, украшенные подобным образом! Это, конечно, очень мило, но…

— Мне больше нравится моя прежняя комната, папа; но, возможно, Синтия привыкла к таким украшениям.

— Возможно; во всяком случае, она поймет, что мы постарались сделать ее комнату красивой. Ваши комнаты отделаны одинаково. Это правильно. Ее могло бы задеть, если бы ее комната была наряднее твоей. Теперь сладко спи в своей красивой, хрупкой кровати.

Молли поднялась заблаговременно — почти до рассвета — чтобы украсить прекрасными цветами из поместья Хэмли комнату Синтии. Сегодняшним утром ей с трудом удалось проглотить завтрак. Она поднялась наверх и оделась, думая, что миссис Гибсон непременно поедет в гостиницу «Георг», возле которой у причала останавливался «Арбитр», чтобы встретить дочь после двухлетнего отсутствия. Но, к ее удивлению, миссис Гибсон устроилась за огромными вышивальными пяльцами, как обычно, и, в свою очередь, удивилась, увидев на Молли плащ и шляпку.

— Куда ты собралась так рано, дитя? Туман еще не рассеялся.

— Я подумала, что вы поедете встречать Синтию, и мне захотелось поехать с вами.

— Она будет здесь через полчаса; твой дорогой отец распорядился, чтобы садовник взял тачку для ее багажа. Я не уверена, поедет ли он сам.

— Значит, вы не поедете? — спросила Молли, испытывая сильное разочарование.

— Нет, конечно, нет. Она очень скоро будет здесь. И, кроме того, мне не нравится выставлять на показ свои чувства перед каждым прохожим на Хай-стрит. Ты забываешь, что мы не виделись два года, а я не выношу сцены на рыночной площади.

Она снова уселась за работу, и Молли, немного поразмышляв, уступила собственной тревоге и занялась тем, что стала смотреть в окно на первом этаже, откуда можно было увидеть прибывавших из города.

— Вот она… вот она! — воскликнула она, наконец. Ее отец шел рядом с высокой молодой девушкой. Садовник Уильям вез тачку, загруженную багажом. Молли подлетела к входной двери и широко ее распахнула, еще до того, как гостья подошла.

— Ну, вот и она. Молли, это Синтия. Синтия, это Молли. Вы теперь сестры, вы знаете.

Молли увидела красивую, высокую фигуру в проеме открытой двери, но не могла рассмотреть другие черты, в тот момент скрытые в тени. На мгновение ее охватил внезапный приступ робости, и Молли сдержала объятие, которое подарила бы минуту назад. Но Синтия обняла ее сама и расцеловала в обе щеки.

— Вот и мама, — сказала она, глядя за спиной Молли на лестницу, на которой стояла миссис Гибсон, завернувшись в шаль, и дрожа от холода. Синтия прошла мимо Молли и мистера Гибсона, которые предпочли отвести взгляд от этого первого приветствия между матерью и дочерью.

Миссис Гибсон сказала:

— Как ты выросла, дорогая! Ты совсем взрослая женщина.

— Так и есть, — ответила Синтия. — Я такой и была до отъезда. С тех пор я едва ли выросла… разве что, надеюсь, стала мудрее.

— Да! Будем надеяться, — многозначительно ответила миссис Гибсон. В их речи, кажущейся вполне обыденной, были явно скрытые намеки. Когда все вошли в залитую светом и покоем гостиную, Молли не смогла оторвать взгляд от Синтии. Возможно, черты ее лица не были правильными, но живость выражений ее лица не давала времени подумать об этом. Ее улыбка была совершенной, ее пухлые губки — очаровательными. Ее глаза были прекрасно очерчены, но казалось, что их выражение едва меняется. Цвет лица Синтии не так уж отличался от материнского, только ее кожа имела больше рыжих оттенков; и ее удлиненной формы, серьезные серые глаза были обрамлены темными ресницами, тогда как у матери они были блеклыми и соломенного цвета. Молли полюбила ее, как говорится, в ту же секунду. Синтия сидела, согревая ноги и руки, так непринужденно, словно провела в этой комнате всю свою жизнь; не обращаясь исключительно к матери, которая все это время рассматривала дочь и ее платье, а, оценивая Молли и мистера Гибсона серьезными внимательными взглядами, словно гадая, насколько она им понравилась.

— В столовой тебя ждет горячий завтрак, когда будешь готова, — произнес мистер Гибсон. — Думаю, тебе захочется перекусить после ночного путешествия, — он оглянулся на жену, мать Синтии, но та, казалось, не собиралась покидать теплую комнату.

— Молли проводит тебя в твою комнату, дорогая, — сказала миссис Гибсон. — Это рядом с ее комнатой, а ей нужно снять одежду. Я спущусь и посижу в столовой, пока ты будешь завтракать, но сейчас я очень боюсь холода.

Синтия поднялась и последовала наверх за Молли.

— Мне жаль, что для тебя там не разожгли камин, — сказала Молли, — но… думаю, об этом не распорядились, и, конечно, я не дала никаких распоряжений. Хотя, вот немного горячей воды.

— Подожди минутку, — сказала Синтия, удерживая Молли обеими руками и пристально вглядываясь ей в лицо, но так, чтобы ту не оттолкнуло такое рассматривание.

— Думаю, ты мне понравишься. Я так рада! Я боялась, что не понравишься. Мы обе чувствуем себя неловко, правда? Хотя, мне нравится твой отец.

Молли не могла не улыбнуться на тон, которым та произнесла эти слова. Синтия улыбнулась в ответ.

— Ты можешь засмеяться. Но я не знала, что со мной так легко поладить; мы с мамой не ладили, когда проводили время вместе. Но, возможно, каждая из нас теперь стала мудрее. А сейчас, пожалуйста, оставь меня на четверть часа. Мне больше ничего не нужно.

Молли прошла в свою комнату и стала ждать, когда можно будет проводить Синтию в столовую. Не только потому, что в небольшом по размеру доме было трудно найти дорогу. Даже незнакомцу не составило бы труда догадаться и найти нужную комнату. Но Синтия так очаровала Молли, что той захотелось услужить новой родственнице. С тех самых пор, как она узнала о том, что у нее будет не только новая мама, но и сестра, Молли позволила своему воображению зацепиться за мысль о приезде Синтии; и вскоре после их встречи она на себе испытала неосознанную силу обаяния девушки. Некоторые люди обладают подобной силой. Конечно, ее действие проявляется только на впечатлительных людях. В каждой школе найдется ученица, которая привлекает и влияет на всех других не только своими достоинствами, не только своей красотой, не только своей любезностью и умом, но и тем, что никто не может ни описать, ни объяснить. Об этом говорится в старинных строчках:

Люби меня, люби не за

Мое лицо, мои глаза,

И не за внешние черты,

И не за то, что в сердце ты!

Ведь это все во власти лет:

Сегодня — есть, а завтра — нет.

Дай волю чувствам и глазам,

Люби — за что, не знаю сам!

Но ты люби, каким я есть,

Люби всегда, теперь и здесь.[50]

Женщины обладают этой властью не только над мужчинами, но и над собственным полом; этот шарм нельзя определить, скорее это такая изысканная смесь многих дарований и качеств, что невозможно решить, в каких пропорциях они смешаны. Возможно, он несовместим с самыми высокими принципами, поскольку его сущность, кажется, заключается в даровании приспосабливаться к различным людям и еще более разнообразным настроениям; «стараться угодить всем и каждому».[51] Во всяком случае, вскоре Молли могла бы понять, что Синтия отличается не столь твердой нравственностью; но очарование, овладевшее ею, помешало бы Молли попытаться разглядеть и оценить натуру ее подруги, даже если подобные действия были в согласии с ее собственным желанием.

Синтия была очень красивой, и настолько хорошо об этом знала, что это ничуть ее не волновало — ни один красивый человек не придавал так мало значения собственной красоте. Молли могла бы бесконечно смотреть, как ее сестра двигается по комнате свободной, величественной походкой какого-то дикого животного из леса, двигается словно под непрерывную музыку. Ее платье, хотя нам оно могло бы показаться некрасивым и безобразным, шло ей к лицу и фигуре, а его фасон был свидетельством ее изящного вкуса. Оно не было чересчур дорогим и пережило несколько переделок. Миссис Гибсон притворилась, что шокирована тем, что у Синтии всего четыре платья, когда она могла бы обеспечить себе запас и привезти много полезных французских выкроек, если бы только терпеливо подождала ответа матери на свое письмо. Молли была обижена за Синтию, слушая все эти речи. Ей казалось, в них скрыт намек, что удовольствие, которое испытывала ее мать, увидев дочь на две недели раньше после двухлетнего отсутствия было меньшим, нежели то, которое она бы получила от связки выкроек из папиросной бумаги. Но Синтия, казалось, не обращала внимания на эти жалобы. На самом деле многое из того, что говорила ее мать, она воспринимала с совершенным безразличием, отчего миссис Гибсон испытывала перед ней благоговейный страх и была более откровенна с Молли, нежели с собственной дочерью. Тем не менее, что касается платьев, Синтия вскоре доказала, что она дочь своей матери, показав, какие у нее ловкие и проворные пальцы. Она была превосходной рукодельницей, не чета Молли, которая отлично шила незамысловатые вещи, но не имела желания шить платья или дамские шляпки. Синтия могла повторить фасоны, которые видела один раз, прогуливаясь по улицам Булони, быстрыми движениями рук, оборачивая и закручивая ленты и газ, которыми ее мать украшала себя. Она обновила гардероб матери, но сделала это с пренебрежением, источник которого Молли так для себя и не выявила.

Изо дня в день эти легкомысленные занятия нарушались новостями, которые привозил мистер Гибсон о приближающейся смерти миссис Хэмли. Очень часто Молли, сидя рядом с Синтией в окружении лент, проволоки и сетки, слушала эти сводки как звон похоронного колокола на свадебном пиру. Ее отец страдал вместе с ней. Для него это тоже была потеря близкого друга, но он был настолько привычен к смерти, что она казалась ему естественным концом всех человеческих существ. Для Молли смерть той, которую она так хорошо знала и так сильно любила, стала источником печали и уныния. Она ненавидела всю эту мелкую суету, которая ее окружала, и охотнее бродила бы в морозном саду или прохаживалась по тропинке, защищенной и скрытой вечнозелеными растениями.

В конце концов — прошло не так много времени, не больше двух недель с тех пор, как Молли уехала из поместья — все было кончено. Миссис Хэмли ушла из жизни так же постепенно, как она утрачивала сознание и свое место в этом мире. Тихие волны сомкнулись над ней, и в этом мире для нее больше не стало места.

— Все они шлют тебе добрые пожелания, Молли, — сказал ей отец. — Роджер Хэмли сказал, ему известно, что ты чувствуешь.

Мистер Гибсон приехал очень поздно и в одиночестве ужинал в столовой. Молли сидела рядом с ним, чтобы составить ему компанию. Синтия с матерью были наверху. Последняя примеряла головной убор, который Синтия сделала для нее.

Молли осталась внизу и после того, как отец снова уехал на вечерний объезд своих городских пациентов. Огонь в камине едва горел, свечи почти потухли. Синтия тихо вошла в комнату и, взяв безжизненно повисшую руку Молли, села у ее ног на коврик, растирая похолодевшие пальцы сестры, не произнося ни слова. Нежные поглаживания растопили слезы, тягостно давившие на сердце Молли, и они покатились по ее щекам.

— Ты, верно, ее очень любила, Молли?

— Да, — всхлипнула Молли, и снова наступила тишина.

— Ты давно знала ее?

— Не очень, не больше года. Но я много виделась с ней. Я стала ей почти как дочь, так она говорила. И все же я так и не попрощалась с ней. Ее сознание было слабым и запутанным.

— Я полагаю, у нее были только сыновья?

— Да, только мистер Осборн и мистер Роджер Хэмли. Когда-то у нее была дочь… Фанни. Иногда во время болезни она называла меня «Фанни».

Обе девушки помолчали какое-то время, смотря на огонь. Синтия заговорила первой:

— Если бы я могла так же любить людей, как ты, Молли!

— А разве нет? — спросила та удивленно.

— Нет. Я думаю, большинство людей любит меня, или, по крайней мере, они думают, что любят. Но кажется, меня никто из них не заботит. Я знаю, что люблю тебя, малышка Молли, больше, чем кого бы то ни было, хотя знаю тебя всего десять дней.

— Больше, чем свою маму? — спросила Молли в полном изумлении.

— Да, больше чем свою маму! — ответила Синтия, слегка улыбнувшись. — Кажется, это звучит ужасно, но это так. Не осуждай меня. Я не думаю, что любовь к матери дается от природы; и вспомни, сколько времени я провела вдали от своей матери. Я любила своего отца, если хочешь знать, — она помолчала — но он умер, когда я была маленькой девочкой, и никто не верит, что я его помню. Я слышала, как мама говорила гостье спустя две недели после его похорон: «О, нет, Синтия слишком мала; она почти забыла его»… а я кусала губы, чтобы не расплакаться. «Папа! Папа! Разве я забыла тебя?» Но это было бесполезно. Потом мама ушла в гувернантки; она ничего не могла поделать, бедняжка! Но она не слишком волновалась, расставаясь со мной. Смею сказать, я доставляла беспокойство. Поэтому в четыре года меня отослали в школу. Сначала одна школа, потом другая, а на каникулах мама уезжала гостить в богатые дома, а я обычно оставалась со школьными учительницами. Однажды я поехала в Тауэрс, и мама меня постоянно отчитывала, я была очень непослушной. Я больше никогда туда не ездила и была очень этому рада, это было ужасное место.

— Так и было, — сказала Молли, вспоминая собственный несчастный день, проведенный там.

— А однажды я поехала в Лондон, погостить у моего дяди Киркпатрика. Он — юрист и теперь процветает, но тогда он был достаточно беден, и у него было шесть или семь детей. Стояла зима, и мы были все заперты в маленьком домике на Доти-стрит. Но, тем не менее, это было не такое плохое время.

— Но потом ты жила со своей матерью, когда она начала преподавать в школе в Эшкоме. Мистер Престон рассказывал мне об этом, когда я гостила в тот день в особняке.

— Что он рассказал тебе? — спросила Синтия почти настойчиво.

— Ничего, только это. Ах, да! Он восхвалял твою красоту и хотел, чтобы я передала тебе, что он сказал.

— Я бы возненавидела тебя, если бы ты это сделала, — сказала Синтия.

— Разумеется, я и не думала делать ничего подобного, — ответила Молли. — Он мне не понравился, а леди Харриет на следующий день говорила с ним, словно он человек, который не должен нравиться.

Синтия молчала. Наконец, она сказала:

— Если бы я была хорошей!

— Как и я, — просто сказала Молли. Она снова подумала о миссис Хэмли…

…Но справедливые дела

Благоухают так,

Что им, бессмертным, видимо,

Не страшен смертный мрак.[52]

… и «доброта» тогда казалась ей единственной постоянной вещью в мире.

— Чепуха, Молли! Ты хорошая. По крайней мере, если ты не хорошая, то какая тогда я? Но бесполезно об этом говорить. Я не хорошая, и никогда не буду такой. Возможно, я могла бы все еще стать героиней, но я никогда не буду хорошей женщиной, я знаю.

— Ты думаешь, легче быть героиней?

— Да, насколько мне известны героини из истории. Я способна на порыв, но неизменная, ежедневная доброта не для меня. Я, должно быть, нравственное кенгуру!

Молли не могла следовать за ходом мыслей Синтии, ей не удавалось отвлечься от раздумий о семье Хэмли.

— Как бы мне хотелось увидеть их всех! И все же никто ничего не может поделать в таком случае! Папа говорит, что похороны состоятся во вторник, и что после этого Роджер Хэмли должен вернуться в Кэмбридж. Как будто ничего не случилось! Интересно, как сквайр и мистер Осборн Хэмли поладят?

— Он ведь старший сын? Почему он и его отец не должны поладить?

— О, я не знаю. То есть, я знаю, но думаю, что не должна говорить.

— Не будь столь педантично правдивой, Молли. Кроме того, по тебе видно, когда ты говоришь правду, а когда врешь. Я точно знаю, что означает твое «я не знаю». Я никогда не считала себя склонной говорить правду, поэтому, прошу, мы можем быть на равных правах.

Синтия могла бы справедливо заметить, что не обязана быть искренней; она говорила буквально то, что приходило ей в голову, не слишком заботясь, правильно это или нет. Но в ее словах не было злости, и вообще, она не пыталась обеспечить себе преимущество за все свои недостатки. Часто в ее словах была такая скрытая ирония, что Молли не могла не забавляться ими на деле, хотя теоретически их осуждала. Обаяние Синтии сглаживало ее недостатки, а временами она была такой нежной и сочувствующей, что Молли не могла сопротивляться ей, даже когда она произносила самые поразительные вещи. Невнимание, с которым она относилась к своей красоте, удовлетворяло мистера Гибсона, и ее милое уважение к нему завоевало его сердце. Переделав платья матери, она не успокоилась и принялась за платья Молли.

— Теперь твой черед, дорогая, — сказала она, — До сих пор я работала как знаток. Теперь я начинаю, как любитель.

Она принесла прелестные искусственные цветы, вынутые из собственной лучшей шляпки, чтобы украсить ими шляпку Молли, сказав, что они будут ей к лицу, и что ей самой вполне достаточно банта из лент. Все время пока работала, она пела, у нее был приятный голос, таким же приятным голосом она говорила, и, бывало, без труда брала верхние и нижние ноты в своих веселых французских песенках. И, тем не менее, казалось, музыка ее не интересует. Она редко садилась за пианино, на котором Молли добросовестно практиковалась каждый день. Синтия всегда охотно отвечала на вопросы о своей прошлой жизни, хотя редко напоминала себе о ней, но она была самой сочувствующей слушательницей всех невинных откровений Молли; ее изумляло, как ее сестра смогла вытерпеть повторную женитьбу мистера Гибсона, и почему она не предприняла никаких активных шагов, восстав против этого брака.

Несмотря на все это приятное и пикантное дружеское общение дома, Молли тосковала по Хэмли. Если бы она принадлежала той семье, она бы, возможно, получила много записок и узнала бы бесчисленные подробности, которых теперь была лишена, собирая по крохам сведения о визитах отца в поместье, которые с тех пор как умерла его дорогая пациентка, совершались по случаю.

— Да, сквайр сильно изменился, но ему лучше, чем прежде. Между ним и Осборном невыраженная отчужденность; любой это заметит по молчанию и напряженности их поведения, но внешне они дружелюбны… во всяком случае, любезны. Сквайр всегда будет уважать Осборна как своего наследника и будущего представителя их семьи. Осборн не выглядит хорошо, он говорит, что ему хочется перемен. Я думаю, он устал от домашнего уединения и домашних раздоров. Он остро переживает смерть матери. Удивительно, что его и отца не сблизила их общая потеря. Роджер тоже уезжает в Кэмбридж — сдавать экзамен на получение диплома по математике. В общем, и люди и место изменились, но это естественно!

Возможно, подобные обрывки новостей из Хэмли составляли многие сводки. Они всегда заканчивались каким-нибудь добрым пожеланием Молли.

Миссис Гибсон обычно добавляла свой комментарий к мнению мужа о меланхолии Осборна.

— Мой дорогой! Почему бы вам не пригласить его к нам на обед? Тихий, скромный обед. Кухарка вполне с ним справится. А мы бы все надели черное и лиловое, он бы не посчитал это за веселье.

Мистер Гибсон отвечал на эти предложения лишь кивком головы. К этому времени он привык к жене и считал молчание со своей стороны великой защитой против длительных нелогичных аргументов. Но всякий раз, когда миссис Гибсон поражалась красоте Синтии, она считала все более и более целесообразным тихий, скромный обед, который взбодрит мистера Осборна Хэмли. Никто, кроме дам Холлингфорда и мистера Эштона, викария — этого безнадежного и несговорчивого старого холостяка — не видел Синтию, а какая польза от хорошенькой дочери, если никто, кроме пожилых женщин ею не восхищается?

Сама Синтия казалась совершенно безразличной к этой теме и мало обращала внимания на постоянные разговоры матери о веселье, которое возможно, и веселье, которое невозможно в Холлингфорде. Она проявила себя, очаровав обеих барышень Браунинг, как бы сделала, чтобы доставить удовольствие Осборну Хэмли или другому молодому наследнику. То есть, она обычно не прикладывала усилий, а просто следовала собственной природе, которая должна была привлекать любого из людей ее окружения. Усилие воли, казалось, должно было сдерживать ее от подобных поступков и защищать от собственной глупости и беззаботности, как это часто происходило в тех случаях, когда Синтия небрежными словами и выразительными взглядами шла наперекор прихотям матери. Молли почти жалела миссис Гибсон, которая, казалось, была неспособна оказать влияние на собственную дочь. Однажды Синтия прочитала мысли Молли.

— Я не хорошая, я тебе говорила. Иногда я не могу ей простить, что она пренебрегала мной, когда я была ребенком, и нуждалась в ней. Кроме того, я почти не получала от нее писем, когда была в школе. И я знаю, она запретила мне приехать на свадьбу. Я видела письмо, которое она написала мадам Лефевр. Ребенок должен расти рядом с родителями, если, когда вырастет, он должен думать, что они непогрешимы.

— Но, может, стоит знать, что все могут совершать ошибки, — ответила Молли, — их следует исправить и постараться забыть об их существовании.

— Следует. Но разве ты не видишь, что я выросла за рамками долга и «обязанностей». Люби меня такой, какая я есть, дорогая, я не стану лучше.

Глава XX. Гости миссис Гибсон

Молли очень удивилась, когда однажды мистер Престон посетил их дом. Они с миссис Гибсон сидели в гостиной — Синтии не было дома, она вышла в город за покупками. Дверь открылась, произнесли имя прибывшего, и в комнату вошел молодой человек. Его приход вызвал большее смятение, чем ожидала Молли. Он вошел с тем же выражением спокойной уверенности на лице, с каким встречал их в особняке Эшкома. В своем сюртуке для верховой езды и после прогулки на открытом воздухе он выглядел удивительно красивым. При виде его миссис Гибсон слегка нахмурила брови и оказала ему более холодный прием, нежели привыкла оказывать своим гостям. Молли немного удивило волнение мачехи. Миссис Гибсон сидела за пяльцами своей бесконечной вышивки, когда мистер Престон вошел в комнату, но случилось так, что, вставая, чтобы встретить его, она опрокинула корзину с пряжей и, отклонив предложение Молли помочь ей, она подобрала все мотки сама, прежде чем предложила гостю сесть. Он стоял, держа шляпу в руке, и делал вид, что заинтересован сбором мотков, хотя Молли была уверена, что ему это безразлично, поскольку все это время он оглядывал комнату, подмечая детали обстановки.

Наконец все уселись и завели разговор.

— Я впервые приехал в Холлингфорд со дня вашей свадьбы, миссис Гибсон, иначе я бы непременно засвидетельствовал вам свое почтение.

— Я знаю, что у вас много дел в Эшкоме. Я не ждала, что вы приедете. Лорд Камнор в Тауэрсе? Я уже больше недели не получала писем от ее светлости.

— Нет! Он, по-видимому, до сих пор задержался в Бате. Но я получил от него письмо с поручениями для мистера Шипшэнкса. Боюсь, мистера Гибсона нет дома?

— Да, его часто не бывает дома… почти постоянно, я бы сказала. Я не могла себе представить, что буду так мало его видеть. Жена доктора ведет очень уединенную жизнь, мистер Престон!

— Вы едва ли можете назвать свою жизнь уединенной, когда такая компаньонка, как мисс Гибсон, всегда у вас под рукой, — произнес он, поклонившись Молли.

— О, но жене одиноко, когда ее муж в отъезде. Бедный мистер Киркпатрик был несчастлив, если я не выходила вместе с ним… на все его прогулки, на все его визиты; ему нравилось, когда я была рядом с ним. Но мистеру Гибсону почему-то кажется, что я буду ему мешать.

— Я не думаю, что вы могли бы ехать позади него в седле на Черной Бесси, мама, — возразила Молли. — А пока вы не сможете ездить подобным образом, вы едва ли сможете совершать с ним объезды по неровным дорогам.

— Но он мог бы купить бругэм![53] Я часто об этом говорила. И потом, я могла бы ездить на нем с визитами по вечерам. Это единственная причина, почему я не поехала на Холлингфордский благотворительный бал. Я не смогла заставить себя воспользоваться грязной пролеткой из «Георга». Мы должны расшевелить папу к следующей зиме, Молли. Нельзя, чтобы ты и…

Она внезапно замолчала и украдкой взглянула на мистера Престона, обратил ли он внимание, что она оборвала предложение. Конечно, он заметил, но не собирался этого показывать. Он повернулся к Молли и спросил:

— Вы уже были на общественном балу, мисс Гибсон?

— Нет! — ответила Молли.

— Когда придет время, вы получите большое удовольствие.

— Я не уверена. Мне бы понравился балл, если бы у меня было много партнеров, но, боюсь, я знаю мало людей.

— Вы полагаете, что молодые люди не найдут способы и средства быть представленными красивым девушкам?

Именно за подобные слова он не понравился Молли прежде, и произнес он их в той грубой манере, которая показала, что он намеревался выразить личный комплимент. Молли приписала себе в большую заслугу ту беспечность, с которой она продолжала плести кружево, словно никогда не слышала его слов.

— Я только надеюсь, что смогу быть одним из ваших партнеров на первом балу, куда вы пойдете. Прошу, когда вас забросают просьбами о танце, не забудьте, что я заранее попросил оказать мне честь.

— Я предпочитаю не ангажировать себя заранее, — ответила Молли, заметив из-под полуопущенных век, что он наклонился вперед и смотрит на нее так, словно решился получить ответ.

— Молодые девушки всегда осмотрительны, какими бы скромными делами они не занимались, — ответил он, невозмутимо обращаясь к миссис Гибсон. — Несмотря на опасение мисс Гибсон, что у нее будет мало партнеров для танцев, она отказывается от единственного. Я полагаю, к этому времени мисс Киркпатрик вернется из Франции?

Он произнес эти последние слова тем же тоном, каким говорил прежде, но интуиция подсказала Молли, что он постарался, чтобы его голос показался беспристрастным. Она посмотрела на него. Он играл со своей шляпой, словно ответ на вопрос его не интересовал. И, тем не менее, он внимательно слушал с легкой улыбкой на лице.

Миссис Гибсон слегка покраснела и смешалась:

— Да, конечно. Думаю, моя дочь присоединится к нам следующей зимой; и уверяю вас, она будет выезжать с нами.

«Почему бы ей не сказать, что Синтия уже здесь?» — спрашивала себя Молли и все же радовалась, что мистер Престон выглядит сбитым с толку.

Он по-прежнему улыбался, но на этот раз, посмотрев на миссис Гибсон, он спросил:

— Я надеюсь, вы получаете от нее хорошие вести.

— Да, очень. Между прочим, как поживают наши добрые старые друзья Робинсоны? Я часто вспоминаю, как они были добры ко мне в Эшкоме! Милые, добрые люди, если бы я могла их увидеть.

— Я непременно передам им, что вы спрашивали о них. Полагаю, они прекрасно поживают.

Как раз в эту минуту Молли услышала знакомый звук — щелкнула и открылась входная дверь. Она поняла, что пришла Синтия. И, осознавая некоторые тайные причины, что заставили миссис Гибсон скрыть местонахождение дочери от мистера Престона, она поднялась, собираясь выйти из комнаты и встретить Синтию на лестнице, но один из последних мотков пряжи запутался в платье у ее ног, и прежде, чем она освободилась от помехи, Синтия открыла дверь гостиной и появилась на пороге, глядя на мать, Молли и мистера Престона, но, не делая ни шага. Ее лицо, такое сияющее в первый момент, как только она вошла в комнату, поблекло после того, как она осмотрелась. Но ее глаза — ее прекрасные глаза — обычно такие мягкие и серьезные, казалось, наполнились огнем, а брови нахмурились, когда она решилась пройти вперед и занять место в комнате среди троих присутствующих, которые смотрели на нее с разными чувствами. Она спокойно и медленно прошла вперед; мистер Престон сделал пару шагов ей навстречу, протянув руку, на его лице было написано выражение искреннего удовольствия.

Но она не обратила внимания ни на протянутую руку, ни на стул, который он предложил ей. Она села на маленький диванчик в одном из окон и позвала к себе Молли.

— Взгляни, что я купила, — сказала она. — Эта зеленая лента по четырнадцать пенсов за ярд, эта шелковая — за три шиллинга, — продолжила она, заставляя себя говорить об этих пустяках, словно они были для нее важнее всего на свете, и, не обращая внимания ни на мать, ни на ее гостя.

Мистер Престон последовал ее примеру. Он тоже поговорил о новостях, о местных слухах, но Молли, которая время от времени посматривала на него, была почти встревожена выражением едва сдерживаемого гнева, которое совершенно испортило его красивое лицо. Ей больше не хотелось смотреть на него, и она постаралась возобновить начатый Синтией личный разговор. И все же она не могла не подслушать, как миссис Гибсон пытается быть вежливее, словно для того, чтобы загладить грубость Синтии, и, если возможно, преуменьшить его злость. Она постоянно говорила, словно у нее была цель задержать его; тогда как до возвращения Синтии она допускала частые паузы в разговоре, словно давала ему возможность уйти.

В ходе беседы они заговорили о Хэмли. Миссис Гибсон всегда неохотно говорила о близости Молли с этой семьей графства, и когда последняя уловила звуки собственного имени, ее мачеха говорила:

— Бедная миссис Хэмли едва могла обойтись без Молли; она считала ее дочерью, особенно в последнее время, когда, я боюсь, ей доставили немало беспокойства. Мистер Осборн Хэмли — полагаю, вы слышали — у него не все так хорошо пошло в колледже, а они ожидали от него так много… родители, вы понимаете. Но что это означало? Что он не заработал себе на жизнь! Я называю это очень глупым видом тщеславия, когда молодой человек не занимается профессией.

— Во всяком случае, сейчас сквайр должен быть доволен. Я просматривал утреннюю «Таймз», там опубликован список, сдавших экзамен в Кэмбридже. Разве второго сына не назвали в честь отца Роджером?

— Так и есть, — ответила Молли, вставая и подходя ближе.

— Он — старший ранглер,[54] — произнес мистер Престон, почти досадуя на самого себя из-за того, что сказал то, что смогло доставить ей удовольствие. Молли вернулась на свое место рядом с Синтией.

— Бедная миссис Хэмли, — произнесла она мягко, словно про себя. Синтия взяла ее за руку, скорее сочувствуя печальному и нежному взгляду Молли, нежели понимая все те мысли, что пронеслись в голове у сестры — та и сама не вполне их поняла. Смерть, что пришла не ко времени; вопрос, знают ли мертвые, что произошло на земле после их ухода — неудача блестящего Осборна, успех Роджера; тщеславие человеческих желаний — все эти мысли перемешались в ее голове. Она пришла в себя через несколько минут. Мистер Престон рассказывал неприятные вещи, которые он мог вспомнить о Хэмли, тоном лживого сочувствия.

— Бедный старый сквайр — не самый умнейший из мужчин — прискорбно плохо управлял своим поместьем. И Осборн Хэмли слишком утонченный джентльмен, чтобы понимать, какими средствами можно было бы улучшить ценность земли, даже если бы у него был капитал. Человек, который имеет практические знания по земледелию и несколько тысяч наличных денег, мог бы увеличить рентную плату примерно до восьми тысяч. Конечно, Осборн постарается жениться на ком-нибудь с деньгами; семья старинная и хорошо известная, и он не должен противиться коммерческому падению, хотя я полагаю, сквайр все отпишет ему; но с другой стороны, молодой парень сам не создан для работы. Нет! Семья быстро придет в упадок; жаль, когда такие старинные саксонские роды исчезают; но это судьба Хэмли. Даже старший ранглер — если это Роджер Хэмли — растратит весь свой ум за одну попытку. Вы никогда не услышите, что старший ранглер чего-то стоит впоследствии. Он станет членом научного общества в своем колледже, конечно… во всяком случае, этим он обеспечит себе средства к существованию.

— Я верю в старших ранглеров, — заявила Синтия, ее чистый голос зазвенел в комнате. — И из того, что я узнала о Роджере Хэмли, я уверена, что он сохранит признание, которое заслужил. И я не верю, что род Хэмли так скоро утратит богатство, славу и доброе имя.

— Им повезло, что мисс Киркпатрик замолвила за них доброе слово, — произнес мистер Престон, вставая, чтобы уйти.

— Дорогая Молли, — сказала Синтия шепотом. — Я ничего не знаю о твоих друзьях Хэмли, кроме того, что они твои друзья, и того, что ты рассказывала о них. Но мне не хотелось, чтобы тот человек так о них говорил — в твоих глазах все время стояли слезы. Я бы скорее поклялась, что они самые талантливые и удачливые в этом мире.

Единственный человек, которого Синтия, казалось, здорово боялась, был мистер Гибсон. В его присутствии она была более осторожной в словах и проявляла больше уважения к своей матери. Ее явное уважение к мистеру Гибсону и желание получить его доброе мнение заставляли ее сдерживаться перед ним; и подобным поведением она заслужила его доброе расположение как живая, разумная девушка, с таким большим знанием света, что стала очень желанной подругой Молли. На самом деле, она производила подобное впечатление на всех людей. Поначалу они были поражены ее внешностью, а затем ее приятными манерами, которые притягивали их, словно она говорила: «Вы мудрые, а я глупая… будьте милосердны к моей глупости». Такая у нее была особенность, которая в действительности ничего не значила; она сама едва ли это понимала; тем не менее, ее манеры были очаровательны. Даже старый Уильямс, садовник, это чувствовал, он признался своей наперснице Молли:

— Да, мисс, это исключительная молодая леди! Она так мило держится… Я тут было учил ее прививать розы будущего сезона… и я уверяю вас, она очень сообразительная, хотя и выглядит глупой.

Если бы Молли не обладала самым ангельским характером в мире, она могла бы приревновать ко всей преданности, что лежала у ног Синтии; но она никогда не думала сравнивать то количество восхищения и любви, которые каждая из них получала. И все же однажды она почувствовала, будто бы Синтия незаконно вторгается в ее владения. Осборну Хэмли послали приглашение на скромный обед. Он вежливо отказался, но в скором времени посчитал уместным нанести визит. Впервые после смерти миссис Хэмли и после того, как она уехала из поместья, Молли видела кого-то из членов семьи; ей о многом хотелось расспросить. Она терпеливо ждала, пока у миссис Гибсон иссякнет первый бесконечный поток пустяковых вопросов, а затем скромно поинтересовалась: Как поживает сквайр? Вернулся ли он к своим прежним привычкам? Не ухудшилось ли его здоровье? — Молли задавала каждый вопрос с легким и деликатным прикосновением, словно перевязывала рану. Она немного замешкалась, совсем немного, прежде чем заговорить о Роджере, на одно мгновение у нее в голове промелькнула мысль, что Осборн может слишком болезненно переживать различие между собственной неудачей и успехом брата в колледже, и ему бы не понравилось, если бы об этом упомянули. Но потом она вспомнила о великодушной братской любви, что всегда существовала между этими двумя молодыми людьми, и только заговорила на эту тему, когда Синтия, согласно требованию матери, вошла в комнату и взялась за рукоделие. Она сидела тише воды — едва ли произнесла хоть слово, — но Осборн, казалось, сразу же попал под ее власть. Он больше не уделял своего пристального внимания Молли. Он давал краткие ответы на ее вопросы, и постепенно, Молли не совсем поняла, как это случилось, он повернулся к Синтии и уже обращался к ней. Молли заметила выражение удовольствия на лице миссис Гибсон; возможно, из-за собственного огорчения, что не услышала всего того, что ей хотелось знать о Роджере, она стала более проницательной, чем обычно, но, определенно, она сразу же поняла, что миссис Гибсон понравился бы брак между Осборном и Синтией.

Вспоминая тайну, в которую она была вовлечена против своей воли, Молли наблюдала за его поведением, как будто охраняла интересы отсутствующей жены, и с тревогой думала о том, возможно ли, что Синтия привлекает его. Он выражал огромный интерес и расположение к красивой девушке, с которой говорил. Он носил глубокий траур, оттенявший его худую фигуру и изящное, утонченное лицо. Но ни в его взглядах, ни в словах не было ни капли флирта, насколько Молли понимала значение этого слова. Синтия тоже была очень тихой, она всегда вела себя намного тише с мужчинами, чем с женщинами, это была часть ее мягкого обаяния, к которому она относилась с безразличием. Они разговаривали о Франции. Миссис Гибсон сама провела там два или три года своего девичества; а недавнее возвращение Синтии из Булони сделали эту тему очень непринужденной. Но Молли была исключена из разговора, страдала от невозможности услышать подробности об успехе Роджера. Ей пришлось встать и услышать от Осборна прощальные слова, едва ли более длинные и более сердечные, чем те, которые он произнес для Синтии. Вскоре после того, как он ушел, миссис Гибсон начала восхвалять его:

— Я, право слово, начинаю верить в наследственность. Какой он джентльмен! Какой любезный и вежливый! Так отличается от этого выскочки Престона, — продолжила она, немного обеспокоенно взглянув на Синтию. Синтия, прекрасно зная, что за ней наблюдают, холодно произнесла:

— Мистер Престон не преуспевает в знакомствах. Было время, мама, когда я считала, что нам обеим он казался любезным.

— Я не помню. У тебя более цепкая память, чем у меня. Но мы говорили об этом очаровательном мистере Осборне Хэмли. Молли, ты всегда говорила о его брате — Роджер здесь, Роджер там — я не понимаю, почему ты так редко упоминала об этом молодом человеке.

— Я не знала, что так часто упоминала Роджера Хэмли, — сказала Молли, немного краснея. — Но я больше его видела… он чаще бывал дома.

— Ладно, ладно! Все в порядке, моя дорогая. Право слово, тебе он больше подходит. Но когда я увидела Осборна Хэмли рядом с моей Синтией, я не могла не думать… но, возможно, мне лучше не говорить вам, о чем я подумала. Только у каждого из них не совсем обычная внешность, и, конечно, это кое-что предполагает.

— Я вполне понимаю, о чем ты подумала, мама, — сказала Синтия с огромным самообладанием, — как и Молли, без сомнения.

— В этом нет вреда, я уверена. Вы слышали, как он сказал, что хотя ему не нравится сейчас оставлять отца одного, все же, когда его брат Роджер вернется из Кэмбриджа, он будет чувствовать себя намного свободнее? Он как бы желал сказать: «Если вы пригласите меня на обед, я буду рад прийти». И цыплята будут намного дешевле, а у кухарки есть такой прекрасный рецепт — можно приготовить из них филе и начинить его фаршем. Все, кажется, складывается так удачно. И Молли, моя дорогая, ты знаешь, я не забуду тебя. Со временем, когда настанет очередь Роджера Хэмли оставаться дома с отцом, мы пригласим его на один из наших тихих и скромных обедов.

Молли медленно воспринимала сказанное, но через минуту смысл этих слов дошел до нее, и она вся покраснела, ей стало жарко, особенно после того, как она увидела, что Синтия с огромным изумлением раздумывает над идеей, что пришла ей на ум.

— Я боюсь, Молли не особенно благодарна, мама. Будь я на твоем месте, я бы не утруждала себя давать званый обед в ее честь. Подари лучше мне всю свою доброту.

Молли часто озадачивали слова Синтии, с которыми она обращалась к своей матери, и это был один из таких случаев. Но ее больше волновало, что сказать ей самой, она была обеспокоена подтекстом в последних словах миссис Гибсон.

— Мистер Роджер Хэмли был очень добр ко мне. Он много бывал дома, когда я гостила там, а мистер Осборн Хэмли очень мало времени проводил дома — вот причина, по которой я об одном говорила больше, чем о другом. Если бы у меня было… если бы у него было, — она потеряла логику из-за того, что ей было трудно подобрать слова. — Я не думаю, что должна была бы… О, Синтия, вместо того, чтобы смеяться надо мной, ты могла бы помочь мне объясниться.

Вместо этого Синтия повернула разговор в другое русло.

— Мамин пример навел меня на мысль о слабости. Я не вполне могу определиться, телесная она или умственная. Какая она, Молли?

— Он не силен, я знаю. Но он очень талантливый и умный. Каждый скажет это… даже папа, который обычно не хвалит молодых людей. Когда он так плохо закончил колледж, это все еще больше запутало.

— Тогда у него слабый характер. Я уверена, где-то есть слабость, но он очень любезный. Должно быть, очень приятно гостить в Хэмли Холле.

— Да, но теперь все закончилось.

— О, чепуха! — сказала миссис Гибсон, отвлекаясь от счета стежков в образце. — Вот увидите, мы часто будем приглашать молодых людей на обед. Они нравятся вашему отцу, и я всегда докажу, что рада его друзьям. Они не будут вечно ходить в трауре по матери. Я надеюсь, мы часто будем их видеть, и наши две семьи станут очень близки. В конце концов, эти добрые холлингфордцы ужасно отсталые, я бы сказала, довольно заурядные люди.

Страница 2 из 8«‹123 ›»

Предыдущая Следующая