Жены и дочери - Зарубежная классика, страница-

Часть VI

Глава LI. Беда никогда не приходит одна

Молли гуляла на свежем воздухе, еле передвигая ноги, словно ее заставляли это делать. С тяжестью на сердце она с трудом дошла до поля, не столь далекого, где, будучи еще ребенком, искала утешения в одиночестве. И там, под живой изгородью, она села, спрятав лицо в ладонях, содрогаясь при одной мысли о страданиях Синтии, которых она не могла коснуться и облегчить. Она не знала, сколько провела там времени, но ланч давно уже прошел, когда она проскользнула к себе в комнату. Дверь напротив была широко распахнута — Синтии не было в комнате. Молли привела в порядок платье и спустилась в гостиную. Синтия с матерью сидели там в суровом спокойствии вооруженного нейтралитета. Лицо Синтии, казалось, сделано из камня, судя по его суровому выражению. Но она вязала кружева, словно ничего необычного не случилось. Иначе обстояло дело с миссис Гибсон. На ее лице виднелись явные следы слез, она посмотрела и поприветствовала появившуюся Молли слабой улыбкой. Синтия продолжала вязать, как будто не слышала, как открылась дверь, и не услышала приближающееся шуршание платья Молли. Молли взяла книгу — не для чтения, я для того, чтобы иметь подобие некого занятия, которое позволило бы ей не вести необходимого разговора.

Нельзя было измерить, сколько длилась эта повисшая тишина. Молли стала представлять себе, что некое древнее волшебство тяготеет над их языками и вынуждает их безмолвствовать. Наконец, Синтия заговорила, но ей пришлось начать еще раз, прежде чем ее слова стали понятными:

— Я хочу, чтобы вы обе знали: с этих пор между мной и Роджером Хэмли все кончено.

Молли уронила книгу на колени; распахнув глаза и открыв рот, она пыталась вникнуть в смысл слов Синтии. Миссис Гибсон заговорила недовольно, словно обиженно:

— Я бы поняла, если бы это произошло три месяца назад… когда ты была в Лондоне, но теперь это просто чепуха, Синтия, и ты знаешь, что так не думаешь.

Синтия не ответила, и решительное выражение ее лица не изменилось, когда Молли наконец произнесла:

— Синтия, подумай о нем! Это разобьет его сердце!

— Нет! — ответила Синтия, — не разобьет. Но даже если и так, я ничего не могу поделать.

— Все эти разговоры скоро утихнут! — сказала Молли, — и когда он узнает правду из твоих собственных…

— Из моих собственных уст он никогда ее не узнает. Я не люблю его настолько сильно, чтобы пройти через стыд оправдания… через мольбы, поверить мне, простить и отнестись по-доброму… Признание может быть… я никогда не поверю, что оно приятно, но оно может облегчить душу, если сделать его перед некоторыми людьми… перед неким человеком… и может быть просить прощения не столь унизительно. Я не могу сказать. Все, что я знаю…, и я знаю это ясно и буду действовать решительно… что… — и здесь она резко остановилась.

— Я думаю, ты могла бы закончить свое предложение, — сказала ее мать, помолчав пять секунд.

— Мне невыносимо оправдываться перед Роджером Хэмли. Мне невыносимо, если он будет думать обо мне хуже, чем прежде, какими бы глупыми не были его суждения. Я скорее соглашусь больше никогда не видеть его по этим двум причинам. А правда в том, что я не люблю его. Он мне нравится, я уважаю его, но я не выйду за него. Я так и написала ему. Это было просто облегчение для меня… и я написала старому мистеру Хэмли. Облегчение это единственная приятная вещь, которая из всего этого получается. Так отрадно чувствовать себя снова свободной. Мне было утомительно думать, что нужно стремиться достичь его уровня добродетели. «Оправдать мое поведение!» — заключила она, процитировав слова мистера Гибсона.

Все же, когда мистер Гибсон пришел домой, после ужина, прошедшего в молчании, она попросила поговорить с ним наедине, в его кабинете, и там выложила все начистоту. Напоследок она сказала:

— А теперь, мистер Гибсон… я по-прежнему отношусь к вам, как к другу…, помогите мне найти дом где-нибудь далеко, где все злые слухи и разговоры, о которых мне рассказывает мама, не смогут найти меня и преследовать. Может быть, неправильно заботиться о том, чтобы люди хорошо думали о тебе, но это я, и я не могу измениться. Вы, Молли, все люди в городе… у меня нет терпения пережить кратковременную сенсацию… Я хочу уехать и стать гувернанткой.

— Но моя дорогая Синтия… Роджер скоро вернется. Он — надежная опора!

— Разве мама не сказала вам, что я разорвала все отношения с Роджером? Я написала письмо этим утром. Я написала письмо его отцу. Это письмо дойдет завтра. Я написала Роджеру. Если он когда-либо получит это письмо… Я надеюсь, что буду далеко к этому времени, может быть, в России.

— Чепуха. Такую помолвку, как ваша, невозможно разорвать иначе, как по обоюдному согласию. Ты только причинишь другим много боли, не освободив себя. А также пожалеешь об этом через месяц. Когда ты сможешь рассуждать спокойно, ты будешь только рада подумать о помощи и поддержке такого мужа, как Роджер. Ты была виновата и поначалу вела себя глупо, возможно, неправильно; но ты же не хочешь, чтобы твой муж считал тебя безупречной?

— Нет, хочу, — ответила Синтия. — Во всяком случае, мой любимый должен так обо мне думать. И оттого, что я даже не люблю его в той степени, как могла бы любить, я чувствую, что мне было бы невыносимо сказать ему «мне жаль» и стоять перед ним, как ребенок, которого ругают, чтобы получить увещевание и прощение.

— Но сейчас ты точно в таком же положении передо мной, Синтия!

— Да, но я люблю вас сильнее, чем Роджера. Я часто говорила об этом Молли. И я бы сказала вам, если бы не предполагала надолго вас покинуть. Я смотрела, появляются ли у вас воспоминания обо всем прошедшем, я видела их в ваших глазах. Должно быть, я знаю это интуитивно. У меня прекрасное чутье — я могу читать мысли других, когда они касаются меня. Мне почти ненавистна мысль, что Роджер будет судить меня по своим собственным стандартам, которые не были установлены для меня, и в конце концов милостиво простит.

— Тогда полагаю, что ты вправе разорвать помолвку, — сказал мистер Гибсон, словно размышляя про себя. — Бедный, бедный парень! Но для него так будет лучше. И он переживет это. У него здоровое, сильное сердце. Бедный старина Роджер!

На одну минуту упрямая иллюзия Синтии потянулась за предметом, ускользающим из ее рук — любовь Роджера на мгновение стала сокровищем. Но с другой стороны, она знала, что отныне лишилась возвышенного, абсолютного пиетета любви, а также пылкого отношения; из-за ошибки, которую сама Синтия и допустила. Она потеряла эту любовь, и ничего уже нельзя было поделать. И все же часто, спустя годы, она размышляла и пыталась проникнуть в необъяснимую тайну того, «что могло бы быть».

— Успокойся, отложи до завтра, прежде чем ты будешь действовать согласно своему решению, — медленно произнес мистер Гибсон. — Какие бы ошибки ты не допустила, прежде всего, они были просто девичьими ошибками и привели тебя к обману, я полагаю.

— Не затрудняйтесь определять оттенки черноты, — горько промолвила Синтия. — Я не настолько бестолкова, я знаю их лучше, чем все остальные. А что касается моего решения, я сразу же последовала ему. Может пройти немало времени, прежде чем Роджер получит письмо, но я надеюсь, он непременно получит его рано или поздно… и, как я сказала, я сообщила его отцу. Это не ранит его! О, сэр, я думаю, если бы меня иначе воспитывали, у меня бы не было страдающего злого сердца. Вот! Нет, мне не нужно благоразумного утешения. Я не выношу этого. Мне всегда будет недоставать восхищения, поклонения и доброго суждения от мужчин. Эти жестокие слухи! Поразить Молли своими жестокими словами! О, боже! Я думаю, жизнь очень безотрадна.

Синтия положила голову на руки — она устала душевно и физически. Так думал мистер Гибсон. Он понимал, что чем больше он говорит, тем больше она станет волноваться и тем хуже будет для нее. Он вышел из комнаты и позвал уныло сидевшую Молли: — Ступай к Синтии! — прошептал он, и Молли пошла. Она обняла Синтию с нежной властностью, положила ее голову себе на грудь, словно она была матерью, а ее сестра — ребенком.

— О, моя дорогая! — пробормотала она. — Я так люблю тебя, дорогая, милая Синтия! — она гладила ее волосы, целовала веки. Синтия, оставаясь все это время безучастной, внезапно вздрогнула, пораженная новой мыслью, и, взглянув прямо в лицо Молли, произнесла:

— Молли, Роджер женится на тебе! Представь! Вы оба хорошие…

Но Молли оттолкнула ее с внезапной жесткостью:

— Нет! — ответила она. Она покраснела от стыда и возмущения. — Утром твой муж, а вечером — мой! За кого ты его принимаешь?

— За мужчину! — улыбнулась Синтия. — Поэтому, если ты не хочешь, чтобы я называла его непостоянным, я придумаю новое слово и назову его утешившимся! — но Молли не ответила ей улыбкой. В эту минуту служанка Мария вошла в кабинет доктора, где находились обе девушки. У нее был испуганный вид.

— Разве хозяин не здесь? — спросила она, словно не доверяя собственным глазам.

— Нет! — ответила Синтия. — Я слышала, как он вышел. Входная дверь хлопнула не более пяти минут назад.

— О, боже! — воскликнула Мария. — Из Хэмли Холла верхом прискакал человек, он говорит, что мистер Осборн мертв, и что хозяин должен немедленно ехать к сквайру.

— Осборн Хэмли мертв?! — повторила Синтия с трепетом. Молли вышла через входную дверь, ища посыльного в сумерках, она прошла в конюшню, где слуга неподвижно сидел на своей темной лошади, покрытой пеной. Пена виднелась в отсветах фонаря, который поставили на ближайшую стремянку слуги. Их тоже потрясли новости о красивом молодом человеке, исполненном изящества и обаяния, который часто приезжал в дом их хозяина. Молли подошла к мужчине, чьи мысли были заполнены воспоминаниями о том зрелище, которое он оставил в особняке.

Она положила ладонь на горячий, влажный загривок лошади, мужчина вздрогнул.

— Доктор идет, мисс? — при тусклом свете фонаря он заметил, кто пришел.

— Он умер, верно? — тихим голосом спросила Молли.

— Боюсь, что так… по крайней мере, нет сомнения в том, что говорят. Но я скакал во весь опор! Может быть, есть еще шанс. Доктор идет, мисс?

— Он ушел. Полагаю, его ищут. Я поеду сама. О! Бедный старый сквайр! — Молли пошла на кухню — прошла через дом, со всей стремительностью собирая сведения о том, где может быть отец. Слуги знали не больше, чем она. Поскольку все были озабочены, они пропустили мимо ушей хлопок закрывающейся входной двери. Молли поспешно поднялась наверх в гостиную, где в дверях стояла миссис Гибсон, прислушиваясь к необычной суматохе в доме.

— Что это, Молли? Почему ты такая бледная, дитя?

— Где, папа?

— Вышел. Что случилось?

— Куда?

— Откуда мне знать? Я спала. Дженни поднялась наверх, направляясь в спальни. Эта девушка никогда не выполняет свою работу, и Мария пользуется ею в своих интересах.

— Дженни, Дженни! — неистово закричала Молли из-за произошедшей заминки.

— Не кричи, дорогая… позвони в колокольчик. Что могло случиться?

— О, Дженни! — воскликнула Молли, поднявшись до середины лестницы ей навстречу, — кому понадобился папа?

Синтия присоединилась к ним, она тоже пыталась разузнать новости о мистере Гибсоне.

— Что случилось? — спросила миссис Гибсон. — Неужели никто не может ответить на вопрос?

— Осборн Хэмли умер! — серьезно ответила Синтия.

— Умер?! Осборн! Бедняжка! Я знала, что такое может быть, хотя… я была уверена в этом. Но мистер Гибсон ничего не сможет сделать, если он мертв. Бедный молодой человек! Интересно, где сейчас Роджер? Он должен приехать домой.

Дженни получила порицание за то, что пошла в гостиную вместо Марии, в чьи обязанности входила уборка этой комнаты, и по этой причине утратила последние остатки разума. Ее ответы совершенно не удовлетворили поспешные вопросы Молли. Мужчина подъехал к задней двери — она не видела, кто это был — она не спросила его имени. Он хотел поговорить с хозяином, хозяин, кажется, торопился, и только остановился, чтобы взять свою шляпу.

— Он не будет долго отсутствовать, — подумала Молли, — иначе бы он обмолвился о том, куда поедет. Ох! Бедный отец остался совсем один! — и тогда ей в голову пришла мысль, которой она немедленно последовала. — Иди к Джеймсу и скажи ему установить дамское седло, на котором в ноябре я ездила на Норе Крейн. Не плачь, Дженни. Для этого нет времени. Никто на тебя не сердится. Беги!

Спустившись вниз Молли уже была одета в жакет и юбку, в ее глазах была решимость, а уголки губ дрожали.

— Ради всего святого, — сказала миссис Гибсон, — Молли, что ты задумала? — но Синтия сразу же поняла ее замысел и приводила в порядок поспешно выбранное платье Молли, пока та проходила мимо.

— Я ухожу. Я должна идти. Мне невыносимо думать, что он там один. Когда папа вернется, он непременно поедет в Хэмли, и если я буду не нужна, я смогу вернуться домой с ним, — она слышала протестующий возглас миссис Гибсон, но не остановилась. Ей пришлось ждать в конюшне, пока гонец ел и пил пиво, принесенное ему слугами. Ее появление прервало разговор, но она уловила лишь слова: «среди запутанной травы», и «сквайр не позволил бы никому к нему прикоснуться: он взял его на руки как ребенка; ему пришлось много раз отдыхать, и однажды он опустился с ним на траву, но не выпустил из рук; мы думали, что не сможем снова поднять его — его самого и тело».

«Тело!»

Молли не осознавала, что Осборн действительно мертв, пока не услышала этих слов. Они быстро ехали под сенью деревьев живой изгороди, но когда сбавляли скорость, чтобы проехать по мосткам или дать лошадям передохнуть, Молли снова слышала у себя в ушах это короткое слово и снова проговаривала его про себя, в надежде убедить свой смятенный рассудок принять суровую правду. Вот они оказались в поле зрения массивной неподвижности дома, освещенного лунным светом — луна вышла к этому времени — Молли затаила дыхание, на мгновение ей показалось, что она никогда не сможет войти и столкнуться с настоящим в этом жилище. Одно окно горело желтым светом, споря с серебряным сиянием, льющимся с неба. Мужчина указал на него, это было почти первое слово, произнесенное им с того времени, как они покинули Холлингфорд.

— Это старая детская. Они отнесли его туда. Сквайр не выдержал на нижней площадке лестницы, и слуги отнесли тело в подготовленную комнату. Я уверен, сквайр там, и старый Робин тоже. Они позвали его, как понимающего в хворях бессловесных животных, пока не придет настоящий доктор.

Молли спрыгнула с седла, не дожидаясь, пока ей помогут спешиться. Она подобрала юбки и не остановилась подумать, что ждет ее впереди. Она бежала вдоль знакомых поворотов, быстро поднялась наверх, прошла через двери, пока не оказалась перед последней. Там она остановилась и прислушалась. Стояла мертвая тишина. Она открыла дверь — сквайр сидел в одиночестве у кровати, держа умершего за руку, и глядел прямо перед собой в пространство. Когда Молли вошла, он не пошевелился и не двинулся, даже его веки не дрогнули. Правда уже проникла в его душу, и он знал, что ни доктор, будь он даже самым искусным, со всем своим старанием, не вдохнет жизнь в это тело. Мягко ступая, Молли подошла к нему, насколько могла, успокоив дыхание. Она не говорила, поскольку не знала, что сказать. Она понимала, что у него больше не осталось надежды на земное искусство, поэтому какого проку было говорить о ее отце и о том, что он задерживается? Стоя рядом с пожилым человеком, она немного помедлила, а потом соскользнула на пол и села у его ног. Возможно, ее присутствие могло послужить утешением, но произносить слова было бесполезно. Он, должно быть, знал о ее присутствии, но не выказал явного внимания. Так они и сидели, молчаливые и неподвижные, он — на стуле, она — на полу; умерший — под простыней — третий. Ей казалось, что она, должно быть, помешала отцу созерцать спокойное лицо, скрытое от глаз более чем на половину. Время никогда не казалось таким безмерным, тишина никогда не казалась такой бесшумной для сидевшей там Молли. Обостренным слухом она уловила звук шагов, поднимающихся по дальней лестнице, медленно приближавшихся все ближе. Она знала, что это не мог быть ее отец, и это все, что ее сейчас волновало. Ближе и ближе… рядом с дверью… пауза и мягкий стук. Огромная сухопарая фигура, сидевшая рядом с ней, вздрогнула от этого звука. Молли поднялась и подошла к двери, это был Робинсон, старый дворецкий, державший в руке накрытую чашку супа.

— Благослови вас Бог, мисс, — произнес он, — заставьте его хоть немного поесть. Он ничего не ел после завтрака, а уже второй час ночи.

Он бесшумно снял крышку, Молли взяла чашку и вернулась на свое место рядом со сквайром. Она не говорила, она не совсем знала, что сказать, или как напомнить об этой простой потребности тому, кто так поглощен горем. Но она поднесла ложку к его губам и смочила их пряным бульоном, словно он был больным ребенком, а она — его няней. И инстинктивно сквайр проглотил первую ложку супа. Но через минуту, едва не опрокинув чашку жестом исступления, он отвел ее руку и произнес, всхлипывая и указывая на кровать:

— Он больше никогда не будет есть… никогда.

Затем сквайр бросился ничком на тело и зарыдал так неистово, что Молли испугалась, как бы он тоже не умер — не надорвал себе сердце. Он больше не обращал внимания ни на ее слова, ни на ее слезы, ни на ее присутствие, как не обращал внимания на луну, заглядывающую в распахнутое окно бесстрастным взглядом. Ее отец встал рядом с ними до того, как они оба почувствовали его присутствие.

— Спускайся вниз, Молли, — произнес он строго, но, пока она поднималась, нежно погладил ее по голове. — Иди в столовую, — теперь она чувствовала, как самоконтроль подводит ее. Она дрожала от страха, идя по залитым лунным светом коридорам. Ей казалось, будто она встретит Осборна и услышит от него объяснение — как ему пришлось умереть, что он теперь чувствует, думает и хочет, чтобы она сделала. Она спустилась в столовую — последние несколько ступеней преодолела, борясь с приливом ужаса — бессмысленно страшась того, что могло бы стоять за ее спиной; там она обнаружила накрытый к ужину стол, зажженные свечи и суетившегося Робинсона, переливавшего вино из бутылки в графин. Ей хотелось плакать, укрыться в каком-нибудь тихом местечке и выплакать все свое чрезмерное горе, но здесь Молли едва ли смогла бы это сделать. Она только чувствовала сильную усталость и полное безразличие ко всему на свете. Но яркость жизни вернулась, когда она почувствовала, как Робинсон держит бокал вина у ее губ, а она сама сидит в большом кожаном кресле, в которое села, не осознав этого.

— Выпейте, мисс. Это старая добрая мадера. Ваш папа сказал, что вы должны немного поесть. Он говорит: «Моя дочь, может быть, останется здесь, мистер Робинсон, она слишком молода для такого дела. Убедите ее съесть что-нибудь, иначе она не выдержит». Это были его собственные слова.

Молли ничего не сказала. У нее не было сил для сопротивления. Она выпила вина и немного поела, следуя уговорам старого слуги, а затем попросила его, оставить ее одну, вернулась к своему креслу и позволила себе заплакать, чтобы облегчить сердце.

Глава LII. Горе сквайра Хэмли

Казалось, что прошло довольно много времени, прежде чем мистер Гибсон спустился вниз. Он вошел в комнату, встал спиной к погасшему камину и помолчал несколько минут.

- Он лег спать, — произнес наконец мистер Гибсон. — Мы с Робинсоном уложили его. Но только я собрался покинуть его, он подозвал меня и попросил позволить тебе остаться. Право, я не знаю… но в такую минуту не хочется отказывать.

- Я бы хотела остаться, — сказала Молли.

- Правда? Ты — добрая девочка. Но как ты справишься?

- О, не беспокойся об этом. Я могу справиться. Папа…, - Молли замолчала, — … отчего умер Осборн? — спросила она тихим, дрожащим голосом.

- Что-то не в порядке с сердцем. Ты не поймешь, если я скажу тебе. Я ожидал подобного с некоторого времени. Но лучше не говорить о таких вещах дома. Когда я видел его в четверг, неделю назад, он, казалось, выглядел лучше, чем прежде. Я так и сказал доктору Николсу. Но в таких заболеваниях ничего нельзя просчитать.

- Ты видел его в прошлый четверг? Ты не упоминал об этом! — воскликнула Молли.

- Нет. Я не говорю о своих пациентах дома. Кроме того, мне не хотелось, чтобы он считал меня своим доктором, а только другом. Любая тревога относительно его здоровья только бы ускорила трагедию.

- Тогда он не знал, что болен… болен серьезно, я имею ввиду, настолько, что мог умереть, как и случилось?

- Нет, конечно, нет. Тогда он бы только наблюдал за своими симптомами, ускоряя процесс.

- О, папа! — произнесла потрясенная Молли.

- У меня нет времени объяснять тебе, — продолжил мистер Гибсон. — А пока ты не знаешь, что должно говорить обеим сторонам в каждом случае, ты не годишься для того, чтобы судить. Мы должны сосредоточить свое внимание на ближайших обязанностях. Ты проведешь здесь остаток ночи?

- Да.

- Обещай мне, что пойдешь спать как обычно. Ты можешь не думать об этом, но скорее всего ты тотчас же заснешь. В твоем возрасте так и происходит.

- Папа, думаю, я должна рассказать тебе кое-что. Я знаю большую тайну Осборна, которую обещала торжественно хранить. Но в последний раз, когда мы с ним виделись, он, должно быть, боялся чего-то подобного, — к горлу Молли подступили рыдания, ее отец испугался, что они закончатся истерикой. Но внезапно она справилась с ними, взглянула в его озабоченное лицо и улыбнулась, чтобы его приободрить.

- Я ничего не могла поделать, папа!

- Да. Я знаю. Продолжай, о чем ты говорила. Тебе следует быть в постели, но если у тебя есть тайна в сердце, ты не уснешь.

- Осборн был женат, — сказала она, сосредоточив взгляд на лице отца. — Это и есть тайна.

- Женат?! Чепуха! Почему ты так думаешь?

- Он сказал мне. То есть, я была в библиотеке… читала там, давно. Вошел Роджер и заговорил с Осборном о его жене. Роджер не видел меня, а Осборн видел. Они взяли с меня обещание молчать. Не думаю, что я поступила неправильно.

- Не утруждайся сейчас определять, что правильно, а что неправильно. Расскажи мне об этом побольше.

- Я знала не больше тебя шесть месяцев назад… в прошлом ноябре, когда ты поехал к леди Камнор. Тогда он пришел и дал мне адрес своей жены, но это все еще было нашим общим секретом. И кроме этих двух раз и одного, когда Роджер как-то обмолвился, я не слышала, чтобы кто-то упомянул об этом. Я думаю, что в последний раз он бы больше рассказал мне, если бы не пришла мисс Фиби.

- Где живет эта его жена?

- На юге, возле Винчестера. Он сказал, что она француженка и католичка. И он сказал, что она была служанкой, — добавила Молли.

- Уф! — мистер Гибсон издал что-то среднее между долгим вздохом и свистом, пытаясь справиться со смятением.

- И, — продолжила Молли, — он говорил о ребенке. Теперь ты знаешь столько же, сколько я, папа, кроме адреса. Он хранится дома в безопасности.

Явно забыв, что время уже перевалило за полночь, доктор сел, вытянул перед собой ноги и, засунув руки в карманы, начал размышлять. Молли тоже молчала, слишком устав, чтобы делать или говорить еще что-нибудь.

- Что ж! — произнес он наконец, поднявшись, — ночью ничего поделать нельзя. К завтрашнему утру я, быть может, смогу разузнать. Бедное бледное личико! — обхватив лицо Молли ладонями, он поцеловал ее. — Бедное, милое, бледное личико! — затем он позвонил в колокольчик и попросил Робинсона прислать какую-нибудь служанку, чтобы проводить мисс Гибсон в ее комнату.

- Он не встанет рано, — произнес он при расставании. — Потрясение слишком ослабило его. Пришли ему завтрак в его комнату. Я снова приеду сюда около десяти.

Он сдержал свое слово и утром снова был на месте.

- Теперь, Молли, — сказал он, — мы с тобой должны рассказать ему правду. Я не знаю, как он воспримет ее, но у меня есть крошечная надежда; как бы то ни было, ему следует знать об этом.

- Робинсон говорит, он снова пошел в комнату, и он боится, что сквайр запер дверь изнутри.

- Не беспокойся. Я позвоню в колокольчик и пошлю Робинсона сказать, что я здесь и хочу поговорить с ним.

Робинсон принес ответ: «У сквайра сердечная печаль, и он не может повидаться с мистером Гибсоном сейчас». Слуга добавил: «Прошло много времени, прежде чем он ответил это, сэр».

- Снова поднимись наверх и скажи ему, что я могу подождать, когда ему будет удобно. А вот это ложь, — сказал мистер Гибсон, поворачиваясь к Молли, как только Робинсон вышел из комнаты. — Мне следует быть достаточно далеко в двенадцать часов, но если я не ошибаюсь, врожденные привычки джентльмена заставят его беспокоиться, что он вынуждает меня ждать его благоволения, и приведут его из той комнаты в эту скорее, чем любые просьбы.

Тем не менее, прежде чем они услышали шаги сквайра на лестнице, мистер Гибсон стал терять терпение. Сквайр шел явно медленно и неохотно. Он вошел почти как слепой, и, нащупывая опору, хватался за стул или стол, пока не дошел до мистера Гибсона. Сквайр ничего не сказал, когда взял доктора за руку. Он только продолжал вяло пожимать руку в знак приветствия.

- Мне так тяжело, сэр. Я полагаю, это воля Божья. Но мне так больно. Он был моим первенцем, — сквайр произнес эти слова так, словно разговаривал с незнакомцем, сообщая ему факты, о которых тот не знал.

- Вот Молли, — сказал мистер Гибсон, немного задохнувшись от эмоций, и подталкивая дочь вперед.

- Прошу прощения. Я не заметил вас сначала. Моя голова сейчас очень занята, — сквайр тяжело опустился на стул, а затем, казалось, почти забыл об их присутствии. Молли гадала, что за этим последует. Внезапно заговорил ее отец:

— Где Роджер? — спросил он. — Похоже, он не скоро вернется с Мыса?[125] — мистер Гибсон встал, бросив взгляд на нераспечатанные письма, принесенные с утренней почтой; среди них одно было написано почерком Синтии. И Молли, и он заметили это одновременно. Сколь далеко от них было вчерашнее утро! Но сквайр не обратил внимания на их взгляды.

- Полагаю, вы будете рады видеть Роджера дома, как можно скорее, сэр. Сначала должно пройти несколько месяцев; но я уверен, он вернется, как можно быстрее.

Сквайр что-то ответил очень тихим голосом. И отец, и дочь напрягли слух, чтобы услышать, что он сказал. Они оба поняли, что сквайр произнес: «Роджер не Осборн!». И мистер Гибсон согласился с этим убеждением. Молли прежде не слышала, чтобы он говорил так тихо.

- Да! Мы это знаем. Как бы мне хотелось, чтобы все, что мог сделать Роджер, или я, или любой другой человек, утешило бы вас. Но это за пределами человеческой помощи.

- Я пытаюсь сказать «На все воля божья», сэр, — произнес сквайр, впервые взглянув на мистера Гибсона, в его голосе стало больше жизни, — но покорным быть труднее, нежели полагают счастливые люди, — они все немного помолчали. Сам сквайр заговорил первым: — Он был моим первенцем, сэр, моим старшим сыном. А в последние годы мы были… — его голос сорвался, но он совладал с собой: — мы не были столь хорошими друзьями, как хотелось бы. И я не уверен… не уверен, что он знал, как я любил его, — а теперь он зарыдал громко и безмерно горько.

- Так лучше! — прошептал мистер Гибсон Молли. — Когда он немного успокоится, не бойся, расскажи ему все, что ты знаешь, точно так, как все произошло.

Молли начала рассказывать. Ее голос звучал высоко и неестественно для нее самой, как будто говорил кто-то другой, но она заставляла себя отчетливо произносить слова. Сквайр не пытался слушать, во всяком случае, поначалу.

- Однажды, когда я была здесь, во время последней болезни миссис Хэмли, — здесь сквайр сдержал судорожное дыхание, — я читала в библиотеке, вошел Осборн. Он сказал, что зашел только за книгой, и чтобы я не обращала на него внимания, поэтому я продолжила читать. Некоторое время спустя Роджер прошел по замощенной садовой дорожке за окном, которое было распахнуто. Он не заметил меня в углу, где я сидела, и сказал Осборну: «Вот письмо от твоей жены!»

Теперь сквайр был весь внимание, впервые его опухшие от слез глаза встретились с глазами другого человека, он смотрел на Молли с пытливым беспокойством, повторив: — Его жена! Осборн был женат!

Молли продолжила:

- Осборн рассердился на Роджера за то, что тот заговорил в моем присутствии, и они взяли с меня обещание никогда никому не говорить об этом, даже при них не упоминать. До прошлой ночи я даже не рассказывала папе.

- Продолжай, — сказал мистер Гибсон. — Расскажи сквайру о визите Осборна — что рассказывала мне! — сквайр по-прежнему не сводил глаз с ее губ, прислушиваясь к каждому слову.

- Несколько месяцев назад Осборн навестил нас. Он был нездоров и хотел повидать папу. Папы не было дома, и я была одна. Я точно не помню, как это вышло, но он заговорил со мной о своей жене в первый и единственный раз с того случая в библиотеке, — она взглянула на отца, словно спрашивая его, желательно ли рассказывать о дальнейших подробностях. Губы сквайра были сухими и непослушными, но ему удалось сказать: — Расскажите мне все… обо всем, — и Молли поняла едва произнесенные слова.

- Он сказал, что его жена порядочная женщина, что он сильно ее любит; но она француженка и католичка, и…, - снова взглянула на отца, — она когда-то была служанкой. Это все, что он рассказал, кроме того дома у меня есть ее адрес. Он записал и отдал его мне.

- Ну и ну! — простонал сквайр. — Теперь все кончено. Все кончено. Все в прошлом. Мы не станем осуждать его… нет; жаль, что он не рассказал мне. Мы с ним жили вместе, а один из нас хранил такую тайну. Сейчас мне неудивительно… ничему не стоит удивляться, никто не скажет, что на сердце у человека. Давно женат! А мы сидели вместе за столом… и жили вместе. Я все ему рассказывал! Слишком часто, быть может, я показывал ему все свои чувства и тяжелый характер! Так давно женат! Ох, Осборн, Осборн, тебе следовало рассказать мне!

- Да, ему следовало рассказать, — согласился мистер Гибсон. — Полагаю, он знал, как вам не понравится сделанный им выбор. Но ему следовало рассказать вам!

- Вы ничего не знаете об этом, сэр, — резко произнес сквайр. — Вы не знаете, в каких мы были отношениях. Ни в сердечных, ни в доверительных. Я сердился на него много раз, злился на него за то, что он вялый, бедняга… а он держал всю эту тяжесть на душе. Мне не нужно, чтобы люди вмешивались и судили об отношениях между мной и моими сыновьями. И Роджер тоже! Он знал обо всем и скрыл это от меня!

- Осборн, очевидно, связал его клятвой, точно так же, как и меня, — заметила Молли. — Роджер ничего не мог поделать.

- Осборн был из тех, кто убеждает людей и склоняет на свою сторону, — мечтательно произнес сквайр. — Я помню… но какого проку вспоминать? Все кончено, и Осборн умер, не открыв мне свое сердце. Я мог бы относиться к нему нежнее, я мог бы. Но теперь он не узнает об этом.

- Но мы можем предположить, какое самое сильное желание было у него в душе, из этого мы знаем о его жизни, — сказал мистер Гибсон.

- Какое, сэр? — спросил сквайр, явно подозревая, что за этим последует.

- В последние минуты он думал о своей жене, разве нет?

- Откуда мне знать, что она была его женой? Вы думаете, он бы поехал и женился на французской девке из служанок? Вся эта история может быть выдумана.

- Остановитесь, сквайр. Я не прочь защитить правдивость своей дочери. Но там наверху лежит мертвое тело — его душа с Богом — подумайте дважды, прежде, чем вы произнесете еще больше необдуманных слов, ставя под сомнение его репутацию, если она не его жена, тогда кто она?

- Прошу прощения. Я едва ли сознаю, что говорю. Я упрекнул Осборна? О, мой сын, мой сын… ты мог бы доверять своему старому отцу! Он обычно звал меня своим «старым отцом», когда был маленьким ребенком, не больше этого, — показав рукой определенный рост. — Я не хотел сказать, что он был не тем… не тем, о котором хотелось бы думать теперь… его душа с Богом, как вы очень справедливо заметили… я уверен, она там…

- Что ж! Сквайр, — сказал мистер Гибсон, пытаясь сдержать блуждающие мысли сквайра, — вернемся к его жене…

- И ребенку, — прошептала Молли отцу. Тихий шепот поразил слух сквайра.

- Что!? — спросил он, неожиданно оборачиваясь к ней, — … ребенку? Вы не упоминали об этом? Есть ребенок? Муж и отец, а я не знал! Бог благослови дитя Осборна! Бог благослови! — он почтительно выпрямился, двое других инстинктивно поднялись. Он сложил руки в молитве. Затем снова сел, изнуренный, и протянул свою руку Молли.

- Вы — хорошая девушка. Благодарю вас… Расскажите мне, что я должен сделать, и я это сделаю, — это относилось к мистеру Гибсону.

- Я почти так же озадачен, как и вы, сквайр, — ответил он. — Я вполне верю во всю эту историю, но я думаю, тому должно быть какое-то письменное подтверждение, которое следует найти немедленно, прежде чем мы будем действовать. Более вероятно обнаружить его среди бумаг Осборна. Вы посмотрите среди них сейчас же? Молли вернется со мной и найдет адрес, который оставил ей Осборн, пока вы заняты…

- Она вернется снова? — пылко спросил сквайр. — Вы… она не оставит меня наедине?

- Нет! Она вернется этим вечером. Как-нибудь я сумею отправить ее. Но у нее нет одежды кроме той, в которой она приехала, и мне нужна моя лошадь, на которой она уехала.

- Возьмите экипаж, — сказал сквайр. — Возьмите все. Я отдам распоряжения. Вы тоже вернетесь?

- Нет! Боюсь, что нет, не сегодня. Я приеду завтра, рано утром. Молли вернется этим вечером, когда вы пошлете за ней.

- После полудня. Экипаж будет у вашего дома в три. Я не смею смотреть на бумаги… бумаги Осборна один, без кого-то из вас. И тем не менее, я не смогу отдохнуть, пока не узнаю больше.

- Я пошлю Робинсона за конторкой, прежде чем уеду. И… могу я немного перекусить до отъезда?

Мало по малу он убедил сквайра немного поесть. Укрепив его физически и ободрив духовно, мистер Гибсон мог надеяться, что сквайр начнет свои поиски во время отсутствия Молли.

Было что-то трогательное в тоскливом взгляде, которым сквайр провожал уезжавшую девушку. Чужой человек мог бы вообразить, что она является его дочерью, а не мистера Гибсона. Кроткий и рассеянный отец, лишившийся ребенка, никогда не казался более трогательными, чем в ту минуту, когда он подозвал доктора и Молли к своему креслу — казалось, что он слишком слаб, чтобы подняться — и произнес, словно запоздалая мысль пришла ему на ум: «Передайте мой привет мисс Киркпатрик. Скажите ей, что я считаю ее одной из семьи. Я буду рад видеть ее после… после похорон. Не думаю, что смогу раньше».

- Он ничего не знает о решении Синтии расстаться с Роджером, — заметил мистер Гибсон по пути домой. — Я долго разговаривал с ней прошлым вечером, но она такая же решительная, как и всегда. Из того, что твоя мама рассказывает мне, в Лондоне есть третий поклонник, которому она уже отказала. Я рад, что у тебя совсем нет поклонников, Молли, если мистера Кокса, давно и безуспешно попытавшегося сделать предложение, можно назвать поклонником.

- Я ничего не знала об этом, папа! — воскликнула Молли.

- О, да! Я забыл. Какой я глупец! Разве ты не помнишь, с какой поспешностью я отправил тебя в Хэмли Холл в самый первый раз? А все потому, что я перехватил отчаянное любовное письмо Кокса, адресованное тебе.

Но Молли слишком устала, чтобы позабавиться или даже заинтересоваться. Она не могла избавиться от образа вытянутого тела, укрытого простыней, сквозь которую все же угадывались очертания — все, что осталось от Осборна. Ее отец слишком понадеялся на прогулку верхом и смену обстановки после мрачного дома. Он заметил свою ошибку.

- Кто-то должен написать миссис Осборн Хэмли, — сказал он. — Полагаю, у нее есть законное право носить это имя. Так или иначе, ей следует сообщить, что отец ее ребенка умер. Ты это сделаешь или я?

- Ты, папа, пожалуйста!

- Я напишу, если хочешь. Но она могла слышать о тебе как о друге ее мертвого мужа. Тогда как обо мне — простом деревенском докторе — очень возможно, никогда не слышала.

- Если я должна, я напишу.

Мистеру Гибсону не понравилась эта быстрая уступка, выраженная всего в нескольких словах.

- Вот и шпиль Холлингфордской церкви, — заметила Молли некоторое время спустя, когда они приблизились к городу и заметили церковь сквозь деревья. — Думаю, мне бы не хотелось уезжать далеко от нее.

- Чепуха! — сказал он. — Все твои путешествия еще впереди, а если протянут эти новомодные рельсы, как говорят, мы все будем кружиться по свету, «сидя в чайниках», как выражается Фиби Браунинг. Мисс Браунинг написала такое превосходное письмо — совет мисс Хорнблауэр. Я услышал об этом у Миллеров. Мисс Хорнблауэр собирается впервые путешествовать по железной дороге; и Дороти была очень обеспокоена и послала ей указания, как себя вести, и совет не сидеть на паровом котле.

Молли немного посмеялась, как и было положено в этом месте.

- Вот мы и дома, наконец.

Миссис Гибсон оказала Молли теплый прием. Прежде всего потому, что Синтия была в немилости; во-вторых, Молли приехала из центра новостей; в третьих, миссис Гибсон по-своему любила эту девочку, и ей было жаль видеть, как она бледна и грустна.

- Подумать только, все это произошло так неожиданно! Не то чтобы я не ожидала этого! Так досадно! И как раз тогда, когда Синтия рассталась с Роджером! Если бы только она подождала один день! Что сквайр говорит обо всем этом?

- Он убит горем, — ответила Молли.

- Несомненно! Я не представляла, что ему настолько нравится эта помолвка.

- Какая помолвка?

- Роджера и Синтии, разумеется. Я спросила тебя, как сквайр воспринял ее письмо, извещающее о разрыве помолвки?

- О… простите. Он не открывал свою почту сегодня. Я видела письмо Синтии среди других писем.

- Вот то, что я называю явным неуважением.

- Я не знаю. Он не хотел ничего подобного. Где Синтия?

- Вышла в сад. Ты непременно там ее найдешь. Я хотела, чтобы она выполнила несколько поручений для меня, но она категорически отказалась выйти в город. Боюсь, она плохо справляется с делами. Но она не позволит мне вмешаться. Мне невыносимо смотреть на подобные вещи с точки зрения корысти, но досадно видеть, как она теряет такие две хорошие партии. Сначала мистер Хендерсон, а теперь Роджер Хэмли. Когда сквайр ожидает приезда Роджера? Он думает, что тот вернется раньше из-за смерти бедного Осборна?

- Я не знаю. Едва ли он думает о чем-то еще кроме Осборна. Мне показалось, он почти забыл обо всех. Но возможно, новость о том, что Осборн был женат и имеет ребенка, сможет взбодрить его.

Молли не сомневалась, что Осборн был действительно и законно женат, как не допускала мысли, что ее отец выболтает факты, о которых она рассказала ему прошлой ночью, своей жене или Синтии. Но мистер Гибсон немного сомневался в полной законности брака и не собирался говорить об этом со своей женой, пока так или иначе в этом не убедится. Поэтому когда миссис Гибсон воскликнула: «Что ты имеешь ввиду, дитя? Женат?! Осборн женат?! Кто так говорит?», Молли смутилась.

- О боже! Полагаю, мне не следовало упоминать об этом. Я очень бестолкова сегодня. Да, Осборн давно был женат, но сквайр не знал об этом до сегодняшнего утра. Думаю, эта новость пошла ему на пользу. Но я не знаю.

- Кто его жена? Я называю постыдным жить как холостяк, и быть тем временем женатым! Если что и возмущает меня, то это двуличность. Кто эта дама? Расскажи мне все, что знаешь об этом, дорогая.

- Она француженка, католичка, — сказала Молли.

- Француженка! Они такие притягательные женщины, а он так часто бывал за границей! Ты сказала, что есть ребенок… это мальчик или девочка?

- Я не знаю. Я не спрашивала.

Молли не считала необходимым рассказывать больше, чем просто отвечать на вопросы. На самом деле она была рассержена, что рассказала о том, что ее отец явно желал сохранить в секрете. Как раз в этот момент Синтия вошла в комнату. Выражение ее лица было беспечным, но Молли сразу угадала, что на самом деле ее сестра печальна. Синтия не слышала, как приехала Молли, и не имела представления, что та вернулась, пока не заметила ее в комнате.

- Молли, дорогая! Это ты? Ты так же желанна, как цветы в мае, хотя ты отсутствовала меньше суток. Дом совсем не такой, когда тебя нет!

- И она привезла такие новости! — заметила миссис Гибсон. — Я почти рада, что ты вчера написала сквайру, потому что если бы ты дожидалась сегодняшнего дня… тогда я подумала, что ты слишком поторопилась — он мог бы подумать, что у тебя есть какая-то корыстная причина разорвать помолвку. Осборн Хэмли все это время был женат на какой-то неизвестной даме, и у него есть ребенок.

- Осборн женат! — воскликнула Синтия. — Если какой-то мужчина и выглядел в полной мере холостяком, то это был он. Бедный Осборн! Со своей учтивой тонкой элегантностью он казался совсем мальчишкой!

- Да! Это был великий обман, я не могу так легко простить его за это. Только подумайте! Если бы он обращал особенное внимание на одну из вас, вы бы влюбились в него! Он мог бы разбить твое или сердце Молли. Я не могу простить его, несмотря на то, что он умер, бедняга!

- Ну, раз он не обращал внимания ни на одну из нас, и раз ни одна из нас не влюбилась в него, я думаю, только посочувствую, что у него были неприятности, и он беспокоился о том, как все скрыть, — Синтия довольно хорошо помнила о том, сколько неприятностей и беспокойства доставили ей ее собственный тайны.

- А теперь, конечно, этот сын и станет наследником, а Роджер, как и прежде останется без денег. Я надеюсь, ты, Молли, позаботишься, чтобы сквайр узнал, что Синтия совершенно ничего не ведала об этих новых обстоятельствах, открывшихся, когда она уже написала эти письма? Мне бы не хотелось, чтобы подозрения в мелочности возлагали на того, к кому я имею отношение.

- Он еще не читал письма Синтии. О, позвольте мне вернуть его домой неоткрытым, — предложила Молли. — Пошлите Роджеру другое письмо… сейчас… немедленно. Оно дойдет до него в то же самое время. Он получит оба, когда приедет на Мыс и поймет, что последнее — настоящее. Подумайте! Он узнает о смерти Осборна в то же самое время… две такие печальные новости! Напиши, Синтия!

- Нет, моя дорогая, — сказала миссис Гибсон. — Я не могу этого позволить, даже если бы Синтия была расположена это сделать. Просить заново обручиться с ним! Во всяком случае, она должна ждать, пока он снова не сделает предложения, а мы посмотрим, как обернется дело.

Но Молли сосредоточила умоляющий взгляд на Синтии.

- Нет! — твердо ответила Синтия, немного подумав. — Это невозможно. Я более довольна этим своим поступком, чем всем тем, что сделала за прошедшие недели. Я рада быть свободной. Я страшусь великодушия Роджера и его поучений, и всего такого прочего. Это было не по мне, и я не думаю, что когда-нибудь вышла бы за него замуж, даже если бы он не знал обо всех этих недоброжелательных историях, которые рассказывают обо мне, и о которых он бы узнал и ждал, что я объясню их и буду сожалеть, буду кающейся и покорной. Я знаю, что он бы не смог сделать меня счастливой, и не верю, что он был бы счастлив со мной. Все должно оставаться так, как есть. Я скорее стану гувернанткой, чем выйду за него. Я бы уставала от него каждый божий день.

- Устать от Роджера! — повторила Молли про себя. — Я понимаю, самое лучшее — оставить так, как есть, — ответила она вслух. — Только мне очень жаль его, очень. Он так любил тебя. Никто не будет любить тебя так сильно, как он!

- Очень хорошо. Я должна рискнуть. Слишком много любви подавляет меня. Мне нравится большая, широко простирающаяся любовь, а не ограниченная одним единственным возлюбленным.

- Я не верю тебе, — сказала Молли. — Но давай больше не говорить об этом. Лучше оставить как есть. Я подумала… я почти уверена, тебе будет жаль. Но мы оставим его в покое, — она села, безмолвно глядя в окно, ее сердце болезненно сжималось, она едва ли знала почему. Но она не могла говорить. Скорее всего, она бы начала плакать, если бы заговорила. Некоторое время спустя Синтия бесшумно прокралась к ней.

- Ты сердишься на меня, Молли, — начала она тихим голосом. Но Молли резко обернулась:

- Я?! Мне нет до этого никакого дела. Тебе судить. Делай то, что считаешь правильным. Полагаю, ты поступишь правильно. Только я не хочу это обсуждать и касаться этого в разговоре. Я очень сильно устала, дорогая, — теперь она говорила с нежностью, — я едва ли знаю, что сказать. Если я кажусь сердитой, не обращай внимания.

Синтия не ответила сразу. Потом она произнесла:

- Думаешь, я могла бы поехать с тобой и помочь тебе? Я могла бы вчера поехать; ты сказала, он еще не открыл мое письмо, значит, он еще не знает. Я всегда любила бедного Осборна, по-своему, ты знаешь.

- Я не могу сказать. Я не имею права говорить, — ответила Молли, едва понимая мотивы Синтии, которые, в конце концов, были всего лишь порывами. — Папа мог бы осудить. Думаю, тебе лучше не ехать. Но не поступай согласно моему мнению. Я могу только сказать, что бы мне хотелось сделать на твоем месте.

- Я бы так поступила ради тебя, как и ради любого другого, Молли, — сказала Синтия.

- О, тогда не езжай! Сегодня я устала, но завтра я буду в порядке. И мне бы не понравилось, если бы ради меня ты вошла в дом, в такой момент.

- Очень хорошо! — согласилась Синтия, отчасти радуясь, что ее порывистое предложение отклонили. А про себя она подумала: «В конце концов, это было бы неудобно». Поэтому Молли вернулась в экипаже одна, размышляя, каким она найдет сквайра; какие документы он обнаружил среди бумаг Осборна, и к каким убеждениям он придет.

Глава LIII. Неожиданный приезд

Робинсон открыл для Молли дверь еще до того, как экипаж подкатил к Хэмли Холлу, и рассказал ей, что сквайр не раз посылал его к верхнему окну, из которого можно мельком увидеть холмистую дорогу между Холлингфордом и Хэмли, чтобы узнать, не появился ли в поле зрения экипаж. Когда девушка вошла в гостиную, сквайр стоял посреди комнаты, ожидая ее — на самом деле, ему не терпелось выйти и встретить Молли, но его сдерживал официальный этикет, мешающий ему свободно передвигаться в этом доме скорби. В руках, дрожащих от нетерпения и эмоций, он держал бумаги; на столе перед ним были разбросаны четыре или пять открытых писем.

- Это все правда, — начал он, — она его жена, а он — ее муж… был ее мужем… так правильно… был! Бедняга! Бедняга! Он много за это заплатил. Видит Бог, это не моя вина. Прочтите это, моя дорогая. Это свидетельство. Оно настоящее — Осборн Хэмли на Мари-Эми Шерер — приходская церковь и все такое, и засвидетельствовано. О боже! — он сел на ближайший стул и застонал. Молли села рядом с ним и прочитала юридический документ, который убеждал ее в том, в чем она и без того была уверена: брак был законным и действительным. Она держала бумагу в руках, закончив чтение, и ожидала следующих связных слов сквайра, поскольку он продолжал говорить сам с собой обрывочными предложениями. — Да, да! Это происходит из характера и несдержанности. Она была единственной, кто мог, — а я стал хуже после того, как она ушла. Хуже! Хуже! И посмотрите, к чему это привело! Он боялся меня… да… боялся. Правда в том, что… боялся. И ему приходилось держать все в себе, и забота убила его. Они могут называть это сердечным недугом… О, мой сын, мой сын, теперь я знаю его лучше; но слишком поздно… это острая боль… слишком поздно, слишком поздно! — он закрыл лицо и закачался взад и вперед, Молли не смогла дольше это выносить.

- Здесь несколько писем, — сказала она, — можно я прочту некоторые из них? — в другой раз она бы не осмелилась спросить, но сейчас ей было невыносимо видеть бессловесное горе старого человека.

- Да, прочтите их, прочтите их, — разрешил он. — Может быть, вы сможете. Я только могу выхватить слово то там, то тут. Я положил их здесь, чтобы вы посмотрели и рассказали, что в них.

Знания Молли в французском в те дни заключались в основном в чтении Memoires de Sully,[126] она не преуспела ни в орфографии, ни в написании писем. Но ей удалось перевести на достаточно хороший разговорный английский несколько невинных предложений о любви и послушании воле Осборна — словно его суждения были безошибочны — и о вере в его цели — небольшие предложения на «маленьком английском», что нашли прибежище в сердце сквайра. Возможно, если бы Молли читала по-французски более легко, она бы не смогла перевести их так трогательно, обыденно, прерывисто. То здесь, то там встречались выражения на английском; их жаждущий сквайр прочитал, пока ждал возвращения Молли. Каждый раз, когда она останавливалась, он говорил: — Продолжайте. — Он продолжал прятать лицо и только повторял это слово при каждой заминке. Она поднялась, чтобы найти еще несколько писем Эми. Но изучая документы, она наткнулась на одно особенное письмо.

- Вы видели это, сэр? Это свидетельство о крещении (читает вслух) «Роджера Стивена Осборна Хэмли, рожденного июня 21-го числа, 183- года, Осборном Хэмли и Мари-Эми, его женой…»

- Дайте его мне, — попросил сквайр срывающимся голосом, протягивая жаждущую руку. — Роджер, это мое имя, Стивен — это мой бедный старый отец. Он умер, когда был не так стар, как я, но я всегда считал его очень старым. Он был главным в нашей семье и любил Осборна, когда тот был еще мал. Хорошо, что парень подумал о моем отце Стивене. Да, так его звали. И Осборн… Осборн Хэмли! Один Осборн Хэмли лежит мертвый в своей постели… а другой — другого я никогда не видел, и никогда не слышал о нем до сегодняшнего дня. Его должно звать Осборном, Молли. Вот Роджер, их два, если на то пошло, но один никчемный старик, и Осборна никогда бы больше не было, если бы не этот малыш, названный Осборном. Мы привезем его сюда, найдем для него няню и обеспечим его матери достойную жизнь в ее собственной стране. Я сделаю это, Молли. Вы хорошая девушка, что нашли это. Осборн Хэмли! И если Господь окажет мне милость, он никогда не услышит от меня сердитого слова… никогда! Он не будет бояться меня. О, мой Осборн, мой Осборн! — разрыдался он, — знаешь ли ты, как горько и больно у меня на сердце из-за каждого жестокого слова, которое я сказал тебе? Знаешь ли ты, как я любил тебя… моего мальчика… моего мальчика?

Судя по содержанию писем, Молли сомневалась, согласится ли мать так легко, как, ожидает сквайр, расстаться со своим ребенком. Возможно, письма не отличались благоразумием, (хотя об этом Молли не задумывалась), но сердце, полное любви произносило нежные слова в каждой строчке. Все же, Молли решила не говорить о своих сомнениях, а постаралась подробно остановиться на достоинствах и обаянии маленького Роджера Стивена Осборна Хэмли. Она позволила сквайру изнурять себя, размышляя о подробностях каждого события, помогая ему строить догадки; и оба они из своих неполных знаний, строили самые любопытные, фантастичные и невозможные предположения. Так прошел этот день, и наступила ночь.

Не столь много людей имели право присутствовать на похоронах. Мистер Гибсон и потомственный поверенный в делах сквайра взяли на себя заботу о приглашенных. Но когда мистер Гибсон рано приехал на следующее утро, Молли обратилась к нему с вопросом, который пришел ей на ум, хотя очевидно не на ум сквайру: какое сообщение о смерти нужно послать вдове, живущей в одиночестве возле Винчестера, ожидающей и высматривающей если не приезда того, кто лежал мертвым в далеком доме, то, по крайней мере, его писем. Одно письмо от нее, написанное иностранным почерком, уже пришло на почту, куда направлялась вся ее корреспонденция, но, конечно, об этом в Хэмли Холле никто ничего не знал.

- Ей нужно сообщить, — задумчиво произнес мистер Гибсон.

- Да, она должна узнать, — ответила его дочь. — Но как?

- Пару дней ожидания не причинят вреда, — сказал он, словно желал отсрочить решение проблемы. — Она, бедняжка, станет беспокоиться и начнет строить всевозможные мрачные предположения — среди них будет верное; это будет своего рода подготовка.

- Для чего? Что-то нужно сделать, в конце концов, — заметила Молли.

- Да, верно. Полагаю, ты напишешь и скажешь, что он очень болен; напиши завтра. Мне кажется, они не отказывали себе в ежедневных посланиях, а тут три дня она не будет получать писем. Ты расскажешь, как тебе довелось узнать обо всем. Думаю, она должна знать, что он очень болен… в большой опасности, если хочешь. А на следующий день ты можешь рассказать всю правду. Я бы не стал беспокоить этим сквайра. После похорон мы поговорим о ребенке.

- Она никогда не расстанется с ним, — заметила Молли.

- Уф! Пока не увижу женщину, я не могу сказать, — ответил ей отец, — некоторые женщины расстаются. Она будет хорошо обеспечена, судя по тому, что ты говоришь. И она — иностранка, и очень возможно, что она захочет вернуться к своему народу и родственникам. Здесь есть, о чем подумать.

- Ты всегда так говоришь, папа. Но в этом случае, я верю, ты поймешь, что я права. Я сужу только по ее письмам. Но, мне кажется, я права.

- Ты всегда так говоришь, дочка. Время покажет. Значит, ребенок — мальчик? Миссис Гибсон попросила меня особенно это разузнать. Это существенно примирит ее с отказом Синтии Роджеру. Но на самом деле, для них обоих очень хорошо, что они расстались, хотя, конечно, пройдет немало времени, прежде чем он станет так думать. Они не подходили друг другу. Бедный Роджер! Вчера мне было трудно написать ему, и кто знает, что может с ним статься! Ну, что ж! Так или иначе, ты должен справиться. Тем не менее, я рад, что этот маленький паренек оказался наследником. Мне бы не хотелось, чтобы собственность отошла к ирландским Хэмли, которые будут следующими наследниками, как однажды рассказал мне Осборн. Теперь, Молли, напиши это письмо бедной француженке. Оно подготовит ее. И мы должны немного подумать, как, ради Осборна, избавить ее от потрясения.

Написать это письмо оказалось для Молли очень трудным делом, она разорвала две или три копии, прежде чем смогла удовлетвориться написанным. И, наконец, отчаявшись сочинить письмо еще лучше, она отправила его, даже не перечитав. На следующий день письмо далось легче. Она смогла рассказать смерти Осборна кратко и с сочувствием. Но когда второе письмо было отправлено, сердце Молли начало болеть при мысли о бедной женщине, которая лишилось мужа в чужой стране, он сейчас вдали от нее, мертвый и похороненный, а ей не дано было даже возможности запечатлеть в памяти дорогие сердцу черты последним жадным взглядом. Заполнив мысли неизвестной Эми, Молли много говорила о ней в тот день со сквайром. Он бы выслушал любые догадки, какими бы дикими они не были, о своем внуке, но постоянно содрогался от любых разговоров о «француженке», как он ее называл; недоброжелательно, но в его душе она была просто француженкой — болтливой, темноглазой, вызывающей и, возможно, даже румяной. Он бы относился к ней с уважением, как к вдове его сына и даже постарался бы не думать о женском обольщении, в которое верил. Он бы обеспечил ее денежным пособием в размере своего обязательства: но он надеялся и верил, что никогда не увидится с ней. Его стряпчий, Гибсон, всякий и каждый, должны быть вызваны, чтобы сформировать фалангу защиты, которая закрыла бы его от этой опасности.

А в это самое время молодая сероглазая женщина совершала свой путь — не к нему, но к его мертвому сыну, которого до сих пор считала своим живым мужем. Она знала, что действует вопреки его высказанному желанию; но он никогда не пугал ее опасением за свое здоровье. И она, радуясь жизни, никогда не предполагала, что смерть унесет того, кого она так любит. Он был болен — очень болен, в письме от незнакомой девушки говорилось об этом; но Эми ухаживала за своими родителями и знала, какой бывает болезнь. Французский доктор хвалил ее умение и ловкость сиделки, и даже если бы она была самой неловкой из женщин, не он ли был ее мужем… всецело принадлежавшим ей? И не она ли была его женой, чье место быть рядом, у изголовья его постели? Поэтому, даже без стольких рассуждений, которые были приведены здесь, Эми приготовилась и проглотила слезы, что застилали ее глаза и капали в маленький дорожный сундук, который она упаковывала так тщательно. Рядом с ней, на полу, сидел ребенок почти двух лет от роду. Для него у Эми всегда находилась улыбка и ободряющее слово. Служанка любила ее и верила ей; а это была женщина в том возрасте, когда уже имеется опыт общения с людьми. Эми рассказала ей, что ее муж болен, и служанка знала достаточно много семейных историй, чтобы понимать, что Эми была непризнанной женой. Но она одобрила быстрое решение своей хозяйки немедленно поехать к мужу, где бы он ни был. Осторожность происходит от подготовки того или иного рода, а Эми не была напугана предупреждениями; только служанка настойчиво просила оставить ребенка. «Он бы составил мне компанию, — говорила она, — он так утомит свою мать в путешествии. И может быть, его отец окажется слишком болен, чтобы видеть его». На что Эми отвечала: «Хорошая компания для вас, но лучшая для меня. Женщина никогда не устает нести свое собственное дитя» (что было неправдой; но в этих словах было достаточно правды, чтобы заставить поверить и хозяйку, и служанку), «и если месье сможет к чему-то проявить интерес, он обрадуется, услышав лепет своего маленького сына». Поэтому Эми села на вечерний экипаж до Лондона на ближайшем перекрестке, Марта стояла рядом как компаньонка и подруга, чтобы проводить ее и подать ей крупного и толстого ребенка, кричащего от восторга при виде лошадей. Мать и сын направились в магазин дамского белья, который держала француженка, знакомство с ней Эми завела еще в те дни, когда работала в Лондоне няней, туда она и обратилась, предпочтя его гостинице, чтобы провести несколько ночных часов, остававшихся до отправления кареты на Бирмингем ранним утром. Она спала или бодрствовала на софе в салоне, поскольку лишних кроватей не было. Но мадам Полин появилась вовремя с доброй чашкой кофе для матери и с бульоном для мальчика. Они снова вышли в широкий мир, пытаясь найти «его», в нем сосредоточилось все человеческое для них обоих. Эми помнила, как произносится название деревни, где, как часто ей рассказывал Осборн, он выходил из кареты, чтобы отправиться домой. И хотя она никогда прежде не произносила странное, непривычное слово, все же она произнесла его достаточно медленно и отчетливо охраннику, спросив его на ломаном английском, когда они должны приехать? Не ранее четырех часов. Увы! А что может случиться до этого! Будь она с ним, она бы не боялась. Она была уверена, что могла быть ему полезной. Но что может случиться до того, как он окажется под ее нежной заботой? Во многих отношениях она была очень способной, хотя по-детски невинной в других. Она была готова к тому, что ей предстояло выполнить, когда карета высадила ее в Фивершеме. Она попросила слугу вынести ее сундучок и показать ей дорогу к Хэмли Холлу.

- Хэмли Холл! — произнес хозяин трактира. — Да! Сейчас там немало горя.

— Я знаю, я знаю, — сказала она, поспешая за тележкой, в которой везли ее сундучок, и, задыхаясь, старалась держаться бодро, тяжелый ребенок спал у нее на руках. Биение пульса отдавалось во всем теле, она с трудом могла видеть. Для нее, иностранки, опущенные занавеси на окнах не были знаком траура.[127] Торопясь, она споткнулась.

- К задней двери или входной, миссис? — спросил чистильщик обуви из гостиницы.

- К самой ближайшей, — ответила она. И входная дверь оказалась «самой ближайшей». Молли сидела вместе со сквайром в затемненной гостиной, перечитывая переводы писем Эми ее мужу. Сквайру не надоедало слушать их. Сам звук голоса Молли успокаивал и утешал его, он был таким приятным и тихим. И сквайр останавливал ее, как делает ребенок, если при втором прочтении одного и того же письма она заменяла одно слово другим. В доме было очень тихо в это время дня — тихо, как было в течение нескольких дней. Все слуги, хотя это было ненужно, передвигались на цыпочках, говорили приглушенными голосами и закрывали двери насколько возможно мягко. Шум издавали лишь грачи на деревьях, ведя свою весеннюю деловую болтовню. Внезапно в этой тишине раздался звонок от входной двери, он продолжал трезвонить по всему дому, дергаемый рукой несведущего, но решительного человека. Молли перестала читать, они со сквайром переглянулись друг с другом в удивленном испуге. Возможно, мысль о внезапном возвращении Роджера пришла им обоим на ум, но никто не произнес ни слова. Они слышали, как Робинсон спешил ответить на непривычный вызов. Они прислушивались; но услышали не более. Почти ничего нельзя было расслышать. Когда старый слуга открыл дверь, на пороге стояла женщина с ребенком на руках. Она, задыхаясь, произнесла свое заранее заготовленное предложение на английском:

- Могу я видеть мистера Осборна Хэмли? Он болен, я знаю, но я его жена.

Робинсон знал, что есть какая-то тайна, о чем давно подозревали слуги, и наконец, она вышла наружу перед хозяином, — он догадывался, что дело было в молодой женщине. Но когда эта женщина стояла перед ним, спрашивая своего умершего мужа, словно он был жив, присутствие духа покинуло его. Он не мог сказать ей правду — он только смог оставить дверь открытой и сказать ей: — Подождите немного, я вернусь, — и отправился в гостиную, где находилась Молли. Он подошел к ней, дрожа от спешки, и прошептал что-то, от чего она в испуге побледнела.

- Что там? Что там? — спросил сквайр, дрожа от волнения. — Не скрывайте от меня. Я могу вынести. Роджер…

Они оба подумали, что он упадет в обморок; неизвестность была хуже всего.

- Миссис Осборн Хэмли здесь, — сказала Молли, — Я написала ей, что ее муж очень болен, и она приехала.

- По-видимому, она не знает, что произошло, — заметил Робинсон.

- Я не могу видеть ее… я не могу видеть ее, — повторял сквайр, удаляясь в угол. — Вы пойдете, Молли, правда? Вы пойдете.

Молли простояла в нерешительности минуту или две. Она тоже избегала встречи с ней. Робинсон вставил слово:

- Она выглядит слабой, несла большого ребенка, я не успел спросить, сколь далеко…

В этот момент дверь мягко отворилась, и прямо перед ними появилась маленькая фигурка в сером, явно готовая упасть под тяжестью собственного ребенка.

- Вы Молли, — сказала она, не сразу заметив сквайра. — Девушка, которая написала мне. Он иногда говорил о вас. Вы позволите мне пойти к нему.

Молли не ответила, именно в такие моменты глаза говорят возвышенно и исчерпывающе. Эми прочитала их выражение. Все, что она сказала, было:

- Он не… о, мой муж… мой муж! — Ее руки расслабились, она покачнулась, ребенок вскрикнул и протянул руки за помощью. И эта помощь пришла к нему от его дедушки, как раз перед тем, как Эми без чувств упала на пол.

- Maman, maman! — закричал мальчик, пытаясь вырваться, чтобы вернуться к ней, туда, где она лежала. Он вырывался так сильно, что сквайру пришлось поставить его на пол, и он пополз к безжизненному телу женщины, которой Молли поддерживала голову. Тем временем Робинсон бросился за водой, вином и кем-то из служанок.

- Бедняжка, бедняжка! — произнес сквайр, склоняясь над ней и заново плача, видя ее страдания. — Она очень молода, Молли, и должно быть, любила его сильно.

— Без сомнения, — быстро согласилась Молли. Она развязывала шляпку и снимала поношенные, но аккуратно починенные перчатки. У женщины были мягкие, пышные черные волосы, оттенявшие бледное, невинное лицо, маленькие, примечательные смуглые руки,[128] на которых единственным украшением было обручальное кольцо. Ребенок обхватил ручонками ее пальцы и прильнул к ней в горестном плаче, все больше и больше причитая: «Maman, maman!» Ее рука дрогнула, губы задрожали, сознание понемногу возвращалось. Она не открывала глаз, но крупные, тяжелые слезы потекли из-под опущенных ресниц. Молли удерживала ее голову на своей груди; они попытались дать ей немного вина, но она отвернулась, а затем отвергла и воду. Наконец, она попыталась сказать: «Уведите меня, — произнесла она, — в темноту. Оставьте меня одну».

Поэтому Молли и служанка подняли ее и увели, положили на кровать в лучшей спальне в доме, и затемнили комнату, в которой уже царил полумрак. Сама Эми не помогала им и не отвергала все их действия. Но в тот момент, когда Молли выходила из комнаты, чтобы принять вахту за дверями, она скорее почувствовала, чем услышала, что Эми заговорила с ней.

- Еда… хлеб и молоко для малыша.

Но когда ей самой принесли еду, она только уклонилась и отвернула лицо к стене без слов. В спешке ребенка оставили с Робинсоном и сквайром. По какой-то неизвестной, но самой удачной случайности он невзлюбил красное лицо и грубый голос Робинсона, и выказал несомненное предпочтение своему дедушке.

Когда Молли спустилась вниз, сквайр кормил ребенка с более мирным выражением на лице, чем за все эти дни. Мальчик то и дело отказывался брать хлеб и молоко, чтобы показать свою нелюбовь к Робинсону словом и жестом: поступок, который только забавлял старого слугу, в то время как весьма радовал попавшего в более привилегированное положение сквайра.

- Она лежит очень неподвижно, не говорит и не ест. Я не думаю, что она плачет, — сказала Молли, не дожидаясь вопроса, поскольку сквайр в данный момент был слишком занят своим внуком.

Робинсон вставил свое слово:

- Дик Хейворд, он чистильщик обуви в Хэмли Армз, говорит, что карета, на которой она прибыла, выехала из Лондона в пять утра, и пассажиры рассказывали, что она много плакала в дороге, когда думала, что люди не видят. Она не выходила перекусить и отдохнуть, а оставалась, чтобы накормить ребенка.

- Она совершенно измотана, мы должны дать ей отдохнуть, — сказал сквайр. — Полагаю, этот паренек заснет у меня на руках. Благослови его Бог!

Но Молли выскользнула из комнаты и отправила гонца в Холлингфорд с запиской для отца. Ей начинала нравиться бедная незнакомка, и она не знала, чем можно ей помочь.

Молли выходила время от времени посмотреть на девушку, едва ли старше ее самой, которая лежала с открытыми глазами, по-прежнему неподвижная, словно мертвая. Она нежно укрыла ее и время от времени давала ей почувствовать свое присутствие и сочувствие. Это все, что ей было позволено сделать. Сквайр был увлечен ребенком, но величайшая нежность Молли была отдана матери. Не то, чтобы она не восхищалась крепким, смелым и здоровым мальчиком, все части тела которого и каждый квадратный дюйм одежды указывали на нежную и бережную заботу о нем. Через некоторое время сквайр произнес шепотом:

- Она не похожа на француженку, правда, Молли?

- Я не знаю. Я не знаю, какие бывают француженки. Говорят, что Синтия — француженка.

- И она не выглядит как служанка? Мы не будем говорить о Синтии, раз уж она так обошлась с моим Роджером. Я начал думать, как только смог думать после этого , как я бы сделал Роджера счастливым и сразу поженил бы их. И тут пришло это письмо! Я не хотел, чтобы она была моей невесткой, не хотел. Но, кажется, он хотел. А он не из тех, кто хочет для себя многого. Но теперь все кончено, только мы не станем говорить о ней. И, может быть, как вы говорите, она была больше француженкой, чем англичанкой. Думаю, эта бедняжка выглядит как благородная женщина. Надеюсь, у нее есть друзья, которые позаботятся о ней… ей не может быть больше двадцати. Я думал, что она, должно быть, старше, чем мой бедный сын!

- Она благородное, милое создание, — заметила Молли. — Но… но иногда мне кажется, что эта новость убила ее; она лежит, как мертвая, — и Молли не смогла сдержаться и заплакала от этой мысли.

- Нет, нет, — сказал сквайр. — Не так легко разбить сердце. Порой мне хотелось, чтобы так и было. Но приходится продолжать жить… «весь назначенный срок», как говорится в Библии. Мы сделаем для нее все возможное. Мы не позволим ей уехать, пока она не будет готова к путешествию.

Молли в глубине души размышляла об этом отъезде, на который, казалось, всецело был настроен сквайр. Она была уверена, что он намерен оставить ребенка. Возможно, он имел законное право так поступить; но разве мать расстанется с ним? Ее отец разрешил бы эту трудность, ее отец, на которого она всегда смотрела как на человека с ясной головой и опытом. Она ожидала его приезда. Приближался февральский вечер; ребенок спал на руках сквайра, пока дедушка не устал и не положил его на софу — большую, широкую и желтую софу, на которой миссис Хэмли обычно полулежала, поддерживаемая подушками… С того времени софу поставили у стены, и она служила просто предметом мебели, дабы заполнить комнату. Но снова на ней лежал человек — маленькое человеческое создание, словно херувим со старой итальянской картины. Сквайр вспомнил свою жену, когда положил ребенка. Он подумал о ней, когда сказал Молли:

- Как она была бы довольна! — но Молли думала о бедной молодой вдове, лежащей наверху. В первый момент она подумала, что «она» это Эми. Некоторое время спустя — но казалось, прошло довольно много времени — она услышала быстрые шаги, сообщившие о приезде ее отца. Он вошел в комнату, освещенную только неярким, мерцающим светом камина.

Глава LIV. Молли Гибсон оценили по достоинству

Мистер Гибсон вошел, потирая руки после поездки по морозу. Судя по выражению глаз отца, Молли поняла, что он знает о настоящем положении дел в поместье. Но он просто подошел поприветствовать сквайра и ждал, что ему расскажут. Сквайр теребил уголок письменного стола и, прежде чем ответить, зажег свечу, затем, жестом показав своему другу, следовать за ним, он бесшумно подошел к софе и указал ему на спящего ребенка, с превеликой осторожностью стараясь не разбудить того ни светом, ни звуком.

- Что ж! Это прекрасный молодой джентльмен, — произнес мистер Гибсон, вернувшись к камину гораздо раньше, чем ожидал сквайр. — И, как я понимаю, у вас здесь его мать. Миссис Осборн Хэмли, как мы должны называть ее, бедняжку! Для нее это печальный приезд, насколько я знаю, она ничего не знала о его смерти, — он говорил, ни к кому не обращаясь, поэтому и Молли, и сквайр могли ответить так, как пожелают. Сквайр сказал:

- Да! Она испытала ужасное потрясение. Она наверху в самой лучшей спальне. Мне бы хотелось, чтобы вы осмотрели ее, Гибсон, если она позволит вам. Мы должны выполнить свой долг перед ней, ради моего бедного сына. Как бы мне хотелось, чтобы он смог увидеть, как его мальчик лежит здесь. Полагаю, ему было мучительно держать все в себе. Хотя, он мог бы знать меня. Он мог бы знать, что я больше лаю, чем кусаю. Теперь все кончено, и Бог простит меня, если я был слишком резок. Теперь я наказан.

Молли не терпелось вернуться к матери мальчика.

- Папа, мне кажется, она очень больна, возможно, ей хуже, чем мы думаем. Ты не осмотришь ее прямо сейчас?

Мистер Гибсон последовал за ней наверх, сквайр пошел с ними, думая, что сейчас исполнит свой долг, и даже чувствуя какое-то самодовольство за то, что преодолел свое желание остаться с ребенком. Они вошли в комнату, где лежала молодая женщина. Она оставалась совершенно неподвижной в том же положении, как ее уложили. Ее глаза были открыты, и в них не было слез, взгляд был устремлен на стену. Мистер Гибсон заговорил с ней, но она не ответила. Он поднял ее руку, чтобы прослушать пульс, она даже не заметила этого.

- Принеси-ка немного вина и распорядись приготовить мясной бульон, — сказал мистер Гибсон Молли.

Но когда он попытался влить вино в рот больной, то оно пролилось на подушку, так как она не сделала попытки проглотить его. Мистер Гибсон внезапно вышел из комнаты; Молли растирала маленькую неподвижную руку, сквайр стоял рядом в безмолвном смятении, тронутый вопреки собственным убеждениям безысходным страданием такой юной девушки, которая, должно быть, так сильно любила.

Возвращаясь, мистер Гибсон шагал через две ступени; на руках он нес почти проснувшегося ребенка. Без колебаний он окончательно разбудил его и не огорчился, когда тот захныкал. Его взгляд был прикован к женщине на кровати, которая вся задрожала при этих звуках. И когда ребенка положили ей за спину, и он начал нежно протискиваться еще ближе, Эми повернулась и взяла его на руки, баюкала и успокаивала его с привычной мягкостью материнской любви.

И прежде чем она лишилась этого слабого сознания, в котором она действовала скорее по привычке или инстинктивно, нежели обдуманно, мистер Гибсон заговорил с ней по-французски. Одно детское слово «maman» подсказало ему ключ к разгадке. Именно этот язык был самым понятным для ее притупленного разума, и так уж сложилось — только мистер Гибсон не подумал об этом — именно на этом языке ей приказывали, и она научилась подчиняться.

Поначалу речь мистера Гибсона была немного сбивчивой, но постепенно он стал говорить с прежней беглостью. Он добился от нее кратких ответов, затем подлиннее, время от времени потчуя ее каплей вина, пока бульон не окажется под рукой. Молли была поражена тихим отцовским тоном, полным утешения и сочувствия, хотя она не могла уследить за достаточно быстрой речью и понять значение произносимых фраз.

Вскоре, тем не менее, когда ее отец сделал все, что мог, и они снова спустились вниз, он рассказал им о ее путешествии больше, чем они знали. Поспешность, решимость действовать вопреки запрету, непреодолимое беспокойство, беспокойная ночь и усталость от путешествия — все это подготовило ее к потрясению, но мистер Гибсон был всерьез обеспокоен его последствиями. Она была странно непоследовательна в своих ответах, он понял, что она рассеянна и приложил огромные усилия, чтобы воззвать к ее рассудку. Но мистер Гибсон предвидел, что потрясение вызовет некую телесную болезнь, и допоздна задержался этой ночью, подготовив многое вместе с Молли и сквайром. Одно, единственное, утешение следовало из ее состояния — возможность совершенно не осознавать, что завтра днем состоятся похороны. Изнуренный борьбой с эмоциями за весь день, сквайр, казалось, был теперь не в состоянии заглянуть за боль и испытания последующих двенадцати часов. Он сидел, положив голову на руки, и отказывался идти в постель, отказывался сосредоточиться на мыслях о своем внуке — не более трех часов назад столь дорогом для него. Мистер Гибсон дал кое-какие указания одной из служанок, как ухаживать за миссис Осборн Хэмли, и настоял на том, чтобы Молли пошла спать. Когда она умоляюще просила, что ей необходимо остаться рядом с больной, он сказал:

- А теперь, Молли, посмотри, насколько меньше неприятностей получил бы дорогой сквайр, если бы слушался приказов. Он только добавляет беспокойства, потакая себе. Тем не менее, единственное извинение всему — чрезмерное горе. В последующие дни у тебя будет достаточно дел, чтобы применить все свои силы, а теперь ты должна пойти лечь спать. Мне бы только хотелось так же ясно видеть свой путь, как я вижу твои ближайшие обязанности. Хотелось бы мне, чтобы я никогда не позволял Роджеру уезжать, он тоже этого пожелает, бедняга! Я не рассказывал тебе, что Синтия собирается в спешке уехать к своему дяде Киркпатрику? Подозреваю, визит к нему станет заменой поездки в Россию в качестве гувернантки.

- Я уверена, что она вполне серьезно этого желает.

- Да, да! Временами. Я не сомневаюсь, что она была искренна в своем намерении уехать. Но самым большим ее желанием было избавиться от неприятностей настоящего времени и этого места. А дядя Киркпатрик подойдет для этого лучше, чем место гувернантки в ледовом дворце в Нижнем Новгороде.

Он придал мыслям Молли новый поворот, чего и добивался. Она не могла не вспомнить мистера Хендерсона, его предложение и все последующие намеки. И размышляла, и желала — чего она желала? Или она спала? Прежде чем она вполне выяснила этот вопрос, она уже действительно спала.

После этого долгие дни проходили в монотонной круговерти забот. Никто, казалось, не думал о том, чтобы Молли уехала из поместья во время скорбной болезни, что приключилась с миссис Осборн Хэмли. Не то, чтобы отец не позволял ей принимать активное участие в уходе за больной. Сквайр предоставил им carte-blanche и нанял двух умелых сиделок из госпиталя, чтобы присматривать за находившейся без сознания Эми. Но Молли нужна была для того, чтобы получать более точные указания относительно ее лечения и диеты. Не то, чтобы ей не хотелось заботиться о маленьком мальчике; сквайр был слишком ревнив к детской любви, и одну из служанок наняли, чтобы заботиться о нем. Но сквайру требовался кто-то, кто мог выслушать его, когда неистовое горе по умершему сыну прорывалось наружу, и когда он обнаруживал какие-нибудь замечательные черты в ребенке своего сына. И к тому же, когда он был подавлен неопределенностью длительной болезни Эми. Молли была не такой хорошей и не такой очаровательной слушательницей обычных разговоров, как Синтия, но там, где ее сердце было затронуто, ее сочувствие было глубоким и неисчерпаемым. В этом случае она единственно желала, чтобы сквайр мог действительно почувствовать, что Эми вовсе не помеха, какой он ее явно считал. Не то, чтобы он не признал этот факт, если бы его изложили ему простыми словами. Он боролся против смутного сознания, укоренившегося в его душе. Он постоянно говорил о терпении, когда единственный из всех он был нетерпелив. Он часто говорил, что когда ей станет лучше, ей не должно позволять покидать Хэмли Холл, пока она совершенно не окрепнет, когда никто, кроме него, даже не рассматривал отдаленную возможность, чтобы она оставила ребенка. Молли дважды спрашивала своего отца, может ли она поговорить со сквайром и показать, как будет трудно отослать ее — как невероятно то, что она согласится покинуть своего мальчика и тому подобное. Мистер Гибсон только ответил:

- Подождем. Времени будет достаточно, когда природа и обстоятельства, использовав свои возможности, потерпели неудачу.

Хорошо, что Молли была любимицей среди старых слуг; ей часто приходилось сдерживать их и руководить ими. Конечно, ее поддерживал авторитет отца, и они знали, что там, где затронуты ее собственные удобство, покой и удовольствие, она никогда не вмешается, а подчинится их воле. Если бы сквайр знал о недостаточном уходе, которому она подчинялась с самым совершенным смирением, поскольку она сама и была единственной пострадавшей, он бы пришел в неописуемую ярость. Но Молли едва ли думала об этом, беспокоясь о том, как бы сделать все, что в ее силах, для других, и помнить о различных указаниях, которые давал ей отец во время своих дневных визитов. Возможно, он недостаточно берег свою дочь, она была исполнительной и безропотной, но однажды, после того, как миссис Осборн Хэмли «переменилась», как назвали это сиделки: она все еще была слаба, как новорожденный ребенок, но все ее способности восстановились, и лихорадка ушла, — когда распустились весенние бутоны и весенние птицы весело пели — Молли ответила на неожиданный вопрос отца, что она чувствует себя безмерно уставшей; что у нее сильно болит голова, и что она ощущает замедленность мыслей, которую приходится преодолевать болезненным усилием.

- Не продолжай, — прервал ее мистер Гибсон, внезапный приступ беспокойства, почти раскаяния, поразил его. — Ложись сюда — спиной к свету. Я вернусь и осмотрю тебя до того, как уеду, — и он ушел искать сквайра. Он совершил довольно долгую прогулку, прежде чем подошел к мистеру Хэмли в пшеничном поле, где женщины пололи сорняки, а его маленький внук держался за его палец в перерывах между короткими прогулками, дабы изучить самые грязные места, с которыми могли справиться его крепкие маленькие ножки.

- Ну, Гибсон, как дела у пациентки? Ей лучше? Как бы мне хотелось, чтобы мы смогли вывести ее погулять в такой прекрасный день. Это подкрепило бы ее силы намного быстрее. Обычно я просил моего бедного сына больше выходить. Может быть, я беспокоился за него, но свежий воздух — самая прекрасная вещь для подкрепления сил, которую я знаю. Хотя, возможно, она не расцветет на английском воздухе так, как если бы родилась здесь. И она не будет вполне здорова, пока не вернется в родные места, где бы они ни были.

- Я не знаю. Я начинаю думать, что мы поселим ее где-нибудь здесь; не думаю, что она могла бы найти лучшее место. Но разговор не о ней. Могу я заказать экипаж для Молли? — голос мистера Гибсона прозвучал так, словно он немного задохнулся, произнося эти последние слова.

- Разумеется, — ответил сквайр, опуская ребенка на землю. Он держал его на руках последние несколько минут. Но теперь ему хотелось сосредоточить взгляд на лице мистера Гибсона. — Послушайте, — произнес он, хватая мистера Гибсона за руку, — в чем дело, дружище? Не передергивайте так лицом, а говорите!

- Ничего не случилось, — поспешно ответил мистер Гибсон. — Я всего лишь хочу забрать ее домой, под собственный присмотр, — и он повернулся, чтобы идти к дому. Но сквайр покинул поле полольщиц и присоединился к мистеру Гибсону. Он хотел поговорить, но его сердце было переполнено настолько, что он не знал, что сказать. — Послушайте, Гибсон, — произнес он, наконец, — ваша Молли мне скорее как дочь, и я полагаю, мы все слишком много взвалили на нее. Вы же не думаете, что это очень плохо?

— Как сказать? — ответил мистер Гибсон, почти разгневанно. Но любая вспыльчивость характера была инстинктивно понята сквайром, и он не обиделся, хотя больше не заговаривал, пока они не достигли дома. Затем он приказал заложить экипаж и стоял с несчастным видом, пока запрягали лошадей. Ему казалось, что он не знает, что ему делать без Молли. Он думал, что до сих пор не понимал ее ценности. Но он хранил молчание — усилие, достойное похвалы для того, кто обычно позволял очевидцам видеть и слышать, сколь много чувств его обуревает, словно у него было окно в груди.[129] Он стоял рядом, пока мистер Гибсон помогал слабо улыбавшейся и плачущей Молли сесть в экипаж. Затем сквайр поднялся на ступеньку и поцеловал ей руку. Но пытаясь благодарить и благословить ее, он не выдержал, и как только спустился на землю, мистер Гибсон крикнул вознице трогать. Так Молли покинула Хэмли Холл. Время от времени ее отец подъезжал к окну экипажа и делал несколько незначительных, ободряющих и явно беззаботных замечаний. Когда они оказались в двух милях от Холлингфорда, он пришпорил свою лошадь и быстро проскакал мимо окна экипажа, поцеловав руку его пассажирке. Он поехал приготовить дом к приезду Молли: когда она прибыла, миссис Гибсон уже была готова приветствовать ее. Мистер Гибсон отдал пару своих четких и настоятельных распоряжений, и миссис Гибсон почувствовала себя довольно одиноко «дома без двух ее дорогих девочек», как она выразилась про себя, а так же для других.

— Моя милая Молли, это неожиданное удовольствие. Только сегодня утром я говорила твоему отцу: «Как вы думаете, когда мы снова увидим нашу Молли?» Он мало сказал… он никогда не говорит, ты знаешь. Но я уверена, он тотчас же подумал сделать мне сюрприз, доставить такое удовольствие. Ты выглядишь немного… как бы мне назвать это? Я помню такую милую строфу «скорее блестящих, чем светлых глаз!»[130] — так будем звать тебя блестящей.

- Вам лучше никак не называть ее, но позвольте ей пойти в ее комнату и отдохнуть как можно скорее. У вас в доме не найдется пары дрянных романчиков? Такая литература быстро ее сморит.

Он не оставлял Молли до тех пор, пока она не легла на софу в затемненной комнате с каким-то небольшим предлогом для чтения в руке. Затем он вышел, увел свою жену, которая обернулась на пороге, чтобы послать Молли воздушный поцелуй и состроила недовольное лицо от того, что ее уводят.

- Теперь, Гиацинта, — сказал он, вводя жену в гостиную, — ей потребуется много заботы. Она перетрудилась, а я был глупцом. Это все. Мы должны оградить ее от всех беспокойств и тревог, — но я не поручусь за то, что из-за всего этого она не заболеет!

- Бедняжка! Она выглядит изможденной. Она чем-то похожа на меня, ее чувства слишком много значат для нее. Но теперь она приехала домой и найдет нас по возможности жизнерадостными. Я могу ручаться за себя, а вы должны улыбаться, мой дорогой — ничто так не угнетает больного, как унылое выражение на лицах тех, кто его окружает. Я получила такое приятное письмо от Синтии сегодня. Дядя Киркпатрик в самом деле, кажется, так много делает для нее, он относится к ней как к дочери, он подарил ей билет на концерты старинной музыки; и мистер Хендерсон заглянул к ней, несмотря на все, что произошло ранее.

На мгновение мистер Гибсон подумал, что его жене достаточно легко быть жизнерадостной, следуя приятным мыслям и предвкушениям, зародившимися в ее душе, но для него немного трудно избавиться от унылого выражения, когда его собственное дитя страдает и может быть находится на пороге более серьезного заболевания. Но он всегда был человеком немедленных действий, как только решал, какого направления придерживаться; и он знал, что «тот караулит, этот — спит, уж так устроен свет».[131]

Болезнь, которую он предчувствовал, захватила Молли, не настолько жестоко, чтобы нужно было опасаться за ее жизнь, но она долго вытягивала ее силы, которые, казалось, таяли день за днем, до тех пор, пока ее отец не испугался, что она может остаться больной надолго. Не было ничего определенного или тревожного, чтобы рассказать Синтии, и в письмах миссис Гибсон утаивала от нее плохие новости. «Молли чувствительна к весенней погоде», или «Молли слишком сильно перетрудилась, пока оставалась в поместье Хэмли, и восстанавливает силы». Такие короткие предложения ничего не говорили о настоящем состоянии девушки. Но, как сказала себе миссис Гибсон, было бы жаль расстраивать удовольствие Синтии, рассказывая многое о Молли. В самом деле, рассказывать было особо нечего, один день был похож на другой. Но так случилось, что леди Харриет, которая приезжала всякий раз, когда могла недолго посидеть с Молли, поначалу против воли миссис Гибсон, а затем с ее полного согласия, — по собственным причинам леди Харриет написала письмо Синтии, к которому ее побудила миссис Гибсон. Это произошло следующим образом: однажды, когда леди Харриет сидела в гостиной после того, как повидалась с Молли, она сказала:

- Право слово, Клэр, я провела столько времени в вашем доме, что собираюсь установить здесь рабочую корзину. Мэри заразила меня своей значительностью, и я собираюсь вышить маме чехол на скамеечку для ног. Это будет сюрприз, и если я буду вышивать ее здесь, никто ничего не узнает. Только в этом милом городке я не могу подобрать золотой бисер, который требуется мне для анютиных глазок. И Холлингфорд, который мог бы достать мне звезды и планеты, если бы я попросила, смог подобрать бисер не более, чем…

- Моя дорогая леди Харриет! Вы забыли о Синтии! Подумайте, какое удовольствие ей доставит что-нибудь сделать для вас.

- Неужели? Тогда у нее их будет множество. Но смотрите, это вы отвечаете за нее. Она достанет мне немного шерсти. Как я добра, что дарю столько удовольствия ближнему! Но серьезно, вы думаете я могла бы написать и дать ей несколько поручений? Ни Агнес, ни Мэри нет в городе…

- Уверена, она будет рада, — сказала миссис Гибсон, которая также приняла во внимание мысль об аристократической чести, что выпадет на долю Синтии, если она получит письмо от леди Харриет, живя у мистера Киркпатрика. Поэтому она дала адрес, и леди Харриет написала письмо. Вся первая часть письма была отведена извинениям и поручениям, но потом, нисколько не сомневаясь в том, что Синтии известно о состоянии Молли, она написала:

«Этим утром я видела Молли. Дважды мне были запрещены посещения, поскольку она слишком больна, чтобы видеть кого-нибудь кроме собственной семьи. Хотелось бы мне, чтобы мы начали ощущать перемены к лучшему, но она с каждым разом выглядит более увядшей, и я боюсь, что мистер Гибсон считает ее случай очень серьезным».

Не прошло и дня после оправления письма, как Синтия вошла в гостиную дома с таким видимым спокойствием, словно покинула его не более часа назад. Миссис Гибсон дремала, убеждая себя, что читает. Она провела с Молли большую часть утра, и теперь, после ланча, под предлогом того, что больная рано пообедала, она считала, что имеет право немного отдохнуть. Как только Синтия вошла, она вздрогнула:

- Синтия! Дорогое дитя, откуда ты взялась? Ради всего святого, почему ты приехала? Мои бедные нервы! Мое сердце колотится, что не удивительно из-за всего этого беспокойства, которое мне приходится выносить. Почему ты вернулась?

- По причине того беспокойства, о котором ты говоришь, мама. Я не знала… вы не сказали мне, как больна Молли.

- Чепуха! Прошу прощения, моя дорогая, но это настоящая чепуха. Болезнь Молли всего лишь нервы, как говорит мистер Гибсон. Нервная горячка, но ты должна помнить, что нервы это просто каприз, и ей становится лучше. Какая жалость, что ты уехала от своего дяди. Кто рассказал тебе о Молли?

- Леди Харриет. Она написала о шерсти…

- Я знаю… я знаю. Но ты могла бы знать, что она всегда преувеличивает. Не то, чтобы уход за Молли почти измотал меня. Возможно, в конце концов, хорошо, что ты приехала, моя дорогая, а теперь ты спустишься в столовую и немного перекусишь, расскажешь мне все новости Гайд Парка… в моей комнате… не поднимайся пока в свою… Молли так чувствительна к шуму.

Пока Синтия обедала, миссис Гибсон продолжила расспросы.

- А твоя тетя, как ее простуда? А Хелен, вполне окрепла? Маргаретта по-прежнему мила? Мальчики в Хэрроу, я полагаю? А мой давний любимец мистер Хендерсон? — она не могла не ухитриться в этом последнем вопросе вскользь упомянуть его имя; вопреки себе ее тон сменился, подчеркнув рвение.

Синтия не ответила тот час же, весьма неторопливо она налила себе немного воды, а затем произнесла:

- Моя тетя чувствует себя вполне хорошо. Хелен по-прежнему здорова, и Маргаретта очень мила. Мальчики в Хэрроу, и в завершение, мистер Хендерсон отличается обычным здоровьем, поскольку сегодня должен был обедать с дядей.

- Осторожно, Синтия. Посмотри, как ты режешь этот пирог с крыжовником, — заметила миссис Гибсон с острым раздражением, которое вызвали вовсе не настоящие действия Синтии, хотя они дали ей причину для выхода чувств. — Я не могу помыслить, как ты могла уехать так неожиданно. Уверена, твой отъезд обеспокоил твоих дядю и тетю. Смею сказать, они больше не пригласят тебя.

- Напротив, я должна вернуться туда, как только с легкостью смогу оставить Молли.

- «С легкостью оставить Молли». Это чепуха и скорее нелестный отзыв обо мне, должна сказать: я забочусь о ней каждый день и почти каждую ночь. Я просыпалась много раз, когда вставал мистер Гибсон и шел посмотреть, приняла ли она лекарство должным образом.

- Боюсь, она очень больна? — спросила Синтия.

- Да, очень, с одной стороны, но не с другой. Эту болезнь я называю скорее утомительной, нежели интересной. Непосредственной опасности не было, но она долго лежала в одном и том же положении день изо дня.

- Если бы я знала! — вздохнула Синтия. — Ты думаешь, я могла бы пойти и навестить ее сейчас?

- Я пойду и подготовлю ее. Ты увидишь, что она чувствует себя лучше, чем прежде. А, вот и мистер Гибсон!

Он вошел в столовую, услышав голоса. Синтия подумала, что он постарел.

- Ты здесь! — воскликнул он, проходя вперед, чтобы пожать руку. — Как ты приехала?

- На «Арбитре». Я не знала, что Молли так больна, иначе я бы тотчас же приехала, — в ее глазах стояли слезы, мистер Гибсон был тронут. Он снова пожал руку и пробормотал:

- Ты хорошая девушка, Синтия.

- Она узнала одно из преувеличенных мнений дорогой леди Харриет, — заметила миссис Гибсон, — и тотчас приехала. Я говорю ей, что это очень глупо, поскольку Молли сейчас намного лучше.

- Очень глупо, — повторил мистер Гибсон слова жены, но улыбаясь Синтии. — Но иногда глупые люди нравятся своей глупостью больше, чем мудрецы — своей мудростью.

- Боюсь, глупость всегда раздражает меня, — ответила его жена. — Тем не менее, Синтия здесь, и что сделано, то сделано.

- Очень верно, моя дорогая. А теперь я забегу проведать мою маленькую девочку и сообщить ей хорошие новости. Тебе лучше присоединиться ко мне через пару минут, — это относилось к Синтии.

Радость Молли при виде подруги проявилась слезами счастья, а затем нежной лаской и невнятными словами любви. Пару раз она начинала: «Это такое удовольствие»… — а затем резко останавливалась. Но красноречие этих трех слов глубоко тронуло сердце Синтии. Она вернулась как раз вовремя, когда Молли требовался нежное побуждение общества свежего, но все же знакомого человека. Тактичность Синтии заставляла ее то говорить, то молчать, быть веселой или серьезной, как того требовало меняющееся настроение Молли. Она слушала с видимым, если не искренним, неустанным интересом постоянные воспоминания Молли обо всем том времени боли и горя в Хэмли Холле, и о сценах, которые так глубоко тронули ее впечатлительную натуру. Синтия инстинктивно знала, что повторение всех этих болезненных воспоминаний облегчит подавленную память, которая отказывалась сосредоточиться на каких-то других событиях, кроме тех, что произошли за время лихорадочного расстройства здоровья. Она ни разу не прервала Молли, как это часто делала миссис Гибсон — «Ты рассказывала мне все это раньше, моя дорогая. Давай поговорим о чем-нибудь еще». Или «Право, я не могу позволить тебе всегда задерживаться на болезненных мыслях. Постарайся быть немного радостней. Молодость — это веселье. Ты молода, и значит, тебе следует быть веселой. Это вложено в известную форму речи, я забыла, как она точно называется».

Поэтому здоровье и душевное состояние Молли быстро восстанавливались после возвращения Синтии. И хотя этим летом она должна была соблюдать режим больной, она могла совершать поездки и наслаждаться прекрасной погодой; и только ее чувствительной натуре требовалось некое руководство. Все жители Холлингфорда забыли, что когда-то думали о ней иначе, нежели как о любимице городка. И каждый из них по-своему показывал сердечную заинтересованность в дочери доктора. Мисс Браунинг и мисс Фиби считали всецело привилегией, что им позволялось видеть ее в течение двух или трех недель до того, как это смог сделать кто-то еще. Миссис Гудинаф, нацепив очки на нос, помешивала вкусное варево в серебряной соуснице для Молли. Из Тауэрса присылали книги, фрукты и новые карикатуры, незнакомую и изысканную домашнюю птицу; скромные пациенты «доктора», как обычно именовали мистера Гибсона, оставляли самую раннюю цветную капусту, которую они смогли вырастить в своих домашних огородах, со «своим уважением к мисс».

И самым последним из всех, хотя и был самым стойким, самым сострадающим, самым заинтересованным визитером был сам сквайр Хэмли. Когда Молли было хуже всего, он заезжал каждый день узнать мельчайшие подробности, даже встретиться с миссис Гибсон (вызывавшей у него отвращение), если ее мужа не было дома, чтобы спросить и узнать, спросить и узнать, пока слезы неосознанно не потекли по его щекам. Каждый тайник его сердца, его дома или его земли был исследован и использован, чтобы доставить ей мгновенное удовольствие. И что бы ни доставляли от него, в дни ее самого худшего состояния, оно вызывало слабую улыбку на ее лице.

Глава LV. Отсутствовавший влюбленный возвращается

Наступил конец июня, и благодаря твердости Молли и ее отца, мягкой настойчивости и покровительству мистера и миссис Киркпатрик, Синтия уехала в Лондон, чтобы закончить свой прерванный визит, но не раньше, чем слухи о ее внезапном возвращении и желании непременно ухаживать за Молли, прочно укрепили ее репутацию у переменчивых обитателей маленького городка. Ее доброе сердце, о котором все говорили, затмило ее отношения с мистером Престоном. С постепенным выздоровлением Молли все виделось в розовых красках, тем более, что, в самом деле, пришло время, когда полностью распустились розы.

Однажды утром миссис Гибсон принесла Молли огромную корзину цветов, которую доставили из поместья Хэмли. Молли по-прежнему завтракала в постели, но она только что спустилась и чувствовала себя довольно хорошо, чтобы украсить цветами гостиную; расставляя их, она комментировала каждый цветок.

— Ах! Эти белые гвоздики! Они были любимыми цветами миссис Хэмли и так ей нравились! Это маленький, но ароматный шиповник, его запах наполнит комнату. Я уколола свои пальцы, но ничего. О, мама, посмотрите на эту розу! Я забыла ее название, но она очень редкая и растет в укромном уголке у стены, возле шелковицы. Роджер купил это дерево для своей матери за собственные деньги, когда был еще мальчиком. Он показал его мне, заставив обратить на него внимание.

— Полагаю, именно Роджер прислал ее сейчас. Ты слышала, папа говорил, что видел его вчера.

— Нет! Роджер! Роджер вернулся домой! — воскликнула Молли, сначала покраснев, а затем сильно побледнев.

— Да. О, я помню, ты ушла спать прежде, чем пришел твой папа, и рано утром его вызвали к утомительной миссис Бел. Да, Роджер появился в поместье позавчера.

Но Молли откинулась на стуле, слишком ослабев, чтобы заниматься цветами. Она была поражена неожиданными новостями. «Роджер вернулся домой!»

Так случилась, что в этот особенный день мистер Гибсон был чрезмерно занят и пришел домой лишь поздним вечером. Но Молли все это время просидела в гостиной, даже не собираясь, как обычно, прилечь после обеда, настолько она страстно желала узнать все подробности о возвращении Роджера, которое казалось ей почти невероятным. Но в действительности оказалось вполне естественным: из-за длительной болезни она потеряла счет времени. Когда Роджер покинул Англию, он собирался обогнуть Африку, проплыв вдоль ее восточного побережья, пока не достигнет Мыса, а оттуда в дальнейшем предпринять либо сухопутное, либо морское путешествие для достижения научных целей. До последнего времени все письма адресовались ему на Кейптаун; и там двумя месяцами ранее он получил известие о смерти Осборна, а так же поспешное письмо Синтии о расторжении помолвки. Он посчитал правильным, немедленно вернуться в Англию, и обратился к джентльменам, которые отправили его в путешествие, объяснив им обстоятельства, касающиеся женитьбы Осборна и его внезапной смерти. Он предложил, и они приняли его предложение, снова вернуться в Африку на любой срок, чтобы отработать оставшиеся пять месяцев. Многие из них, будучи собственниками, поняли, насколько важно подтвердить женитьбу старшего сына и ввести его ребенка в права наследования поместья. Только эти сведения, но в более сокращенной форме, мистер Гибсон сообщил Молли за несколько минут. Она сидела на софе и выглядела очень мило с румянцем на щеках и блеском в глазах.

— И? — сказала она, когда отец остановился.

— Что и? — весело переспросил он.

— О! Так мало. Я прождала весь день, чтобы расспросить тебя обо всем. Как он выглядит?

— Если молодой человек двадцати четырех лет может стать выше, я бы так и сказал, что он стал выше. А так, полагаю, он всего лишь стал шире в плечах и сильнее.

— О! Он изменился? — спросила Молли, немного обеспокоенная на этот счет.

— Нет, не изменился; и все же он не тот самый Роджер. Только он сильно загорел, и борода у него такая же прекрасная и широкая, как хвост у моей гнедой кобылы.

— Борода! Но продолжай, папа. Он разговаривает так же, как прежде? Я бы узнала его голос из десятков тысяч.

— Я не уловил никакого готтентотского выговора, если ты это имеешь ввиду. Он не говорит «Цезарь и Помпей как ягоды похожи, особенно Помпей», это единственный пример негритянского языка,[132] который я могу вспомнить в данную минуту.

— Этой остроты я никогда не могла понять, — заметила миссис Гибсон, которая вошла в комнату после того, как начался разговор. Молли занервничала, ей хотелось продолжать расспрашивать отца и заставить его давать четкие ответы по существу, но она знала, что когда жена встревает в разговор, мистер Гибсон склонен находить причину уйти по неотложным делам.

— Расскажи мне, как они все поладили? — это был вопрос, который Молли вообще не собиралась задавать до прихода миссис Гибсон, поскольку они с отцом тактично согласились хранить молчание по поводу того, что им было известно о трех людях, что составляли семью в поместье Хэмли в настоящее время.

— О! — сказал мистер Гибсон, — Роджер явно все исправит по-своему решительно и тихо.

— «Исправит». А что не так? — быстро спросила миссис Гибсон. — Сквайр и французская невестка не очень ладят, я полагаю? Я так рада, что Синтия действовала так расторопно, было бы очень неудобно для нее путаться во всех этих сложностях. Бедный Роджер! Приехав домой, обнаружить, что тебя вытеснил ребенок!

— Вас не было в комнате, моя дорогая, когда я рассказывал Молли о причинах возвращения Роджера. Он вернулся для того, чтобы обеспечить ребенку брата законное положение. Поэтому теперь, когда он находит, что работа частично сделана, он счастлив и доволен.

— Тогда он не слишком поражен тем, что Синтия разорвала помолвку? — теперь миссис Гибсон могла позволить себе называть это «помолвкой». — Я никогда не верила, что он способен на глубокие чувства.

— Напротив, он очень остро переживает. Вчера мы с ним долго говорили об этом.

И Молли, и миссис Гибсон хотелось бы услышать немного больше об этом разговоре, но мистер Гибсон предпочел не продолжать эту тему. Единственное, что он сообщил, это то, что Роджер настаивал на своем праве лично переговорить с Синтией. И, узнав, что сейчас она в Лондоне, отложил дальнейшее объяснение и уговоры посредством писем, предпочтя дождаться ее возвращения.

Молли продолжила расспросы:

— А миссис Осборн Хэмли? Как она?

— Поразительно ожила от присутствия Роджера. Не думаю, что прежде видел, как она улыбается, но время от времени она дарит ему милые улыбки. Они явно добрые друзья, у нее пропадает странный, испуганный взгляд, когда она говорит с ним. Подозреваю, что ей хорошо известно желание сквайра, чтобы она вернулась во Францию, и ей пришлось решать, покинуть ребенка или нет. Она была совершенно разбита горем и болезнью, и до приезда Роджера у нее не было никого, с кем бы она могла посоветоваться, а с ним у нее явно сложились теплые отношения. Он кое-что рассказал мне об этом сам.

— Кажется, у тебя с ним был довольно долгий разговор, папа.

— Да, я собирался навестить старого Абрахама и проезжал мимо, когда сквайр окликнул меня через изгородь. Он рассказал мне новости; сложно было сопротивляться его приглашению вернуться и пообедать с ним. Кроме того, из слов Роджера извлекаешь много смысла. Это не заняло много времени.

— Я думаю, он приедет и скоро навестит нас, — сказала миссис Гибсон Молли, — и тогда мы посмотрим, сколь много мы сумеем услышать.

— Ты думаешь, он приедет, папа? — спросила Молли с сомнением в голосе. Она помнила последний раз, когда он был в этой самой комнате, и надежду, с которой покидал их. Ей показалось, что она смогла заметить, как при словах жены у отца промелькнула та же мысль.

— Не могу сказать, дорогая. До тех пор пока он не убедится в намерениях Синтии, ему будет не очень приятно приехать с простым визитом вежливости в дом, в котором он познакомился с ней. Но он из тех, кто всегда делает то, что считает правильным, приятно это или нет.

Миссис Гибсон едва смогла дождаться, пока ее муж закончит свое предложение, прежде чем высказаться против его части.

— «Не убедится в намерениях Синтии!» Я бы сказала, что она обозначила их совершенно ясно! Что еще хочет этот человек?

— Он еще не убежден, что письмо не было написано в порыве чувств. Я сказал ему, что это правда, хотя считаю, что не мое дело объяснять ему причины тех чувств. Он верит, что может убедить ее возобновить прежние отношения. Я — нет. Я так и сказал ему, но, конечно, ему требуется полная уверенность, которую может дать только она одна.

— Бедная Синтия! Мое бедное дитя! — жалобно произнесла миссис Гибсон. — Чему она подверглась, позволив себя принудить этому человеку!

Глаза мистера Гибсона вспыхнули огнем. Но он сжал губы и только произнес шепотом:

— Вот уж действительно, этот человек!

Молли тоже была поражена несколькими выражениями отца. «Простой визит вежливости!» Разве можно это так назвать? Так или иначе, Роджер появился в их доме спустя много дней. То, что он чувствовал неловкость своего положения перед миссис Гибсон, что на самом деле все это время страдал от боли — все это было слишком очевидно для Молли, но, конечно, миссис Гибсон ничего не увидела, испытывая удовольствие от должного уважения, с которым относился к ней тот, чье имя в связи с возвращением упоминалось в газетах, и о ком уже наводили справки лорд Камнор и семейство из Тауэрса. Молли в прелестном белом платье сидела, то читая, то задремывая, у открытого окна, поскольку июньский воздух был знойным, в саду все цвело, а деревья были покрыты густой листвой. Миссис Гибсон постоянно отвлекала ее замечаниями об образце своей вышивки. Ланч — общепринятое время визитов — уже прошел, когда Мария ввела мистера Роджера Хэмли. Молли вскочила и стояла робкая и молчаливая возле своего места, в то время как в комнату вошел загорелый, бородатый и важный мужчина, в лице которого ей поначалу пришлось искать веселые мальчишеские черты, знакомые ей до мелочей всего лишь два года назад. Но месяцы, проведенные там, где путешествовал Роджер, состарили его, как годы, прожитые на родине. Постоянные мысли и беспокойство, ежедневные опасности углубили морщины на лице. Более того, обстоятельства, недавно коснувшиеся его лично, не могли сделать его бодрым и жизнерадостным. Но голос его остался прежним; именно этот первый признак старого друга уловила Молли, когда он обратился к ней тоном более мягким, чем обычно высказывал учтивости ее мачехе.

— Я с сожалением узнал, как вы были больны! Вы выглядите слабой!

Молли вся покраснела, осознав его заботу. Для того, чтобы положить этому конец, она взглянула на него, и он вдруг заметил то, чего не видел прежде: как прекрасны ее серые глаза. Она улыбнулась ему, краснея еще сильнее, и сказала:

— О! Сейчас я вполне окрепла. Было бы стыдно болеть, когда все вокруг наполнено летней красотой.

— Я узнал, как глубоко мы… я обязан вам… мой отец не находит слов, чтобы воздать вам должное…

— Пожалуйста, не продолжайте, — попросила Молли, против воли слезы навернулись ей на глаза. Роджер, казалось, тотчас же ее понял и повернулся к миссис Гибсон:

— Право слово, моя маленькая невестка никогда не устает говорить о Monsieur le Docteur, как она называет вашего мужа!

— Я еще не имела удовольствия познакомиться с миссис Осборн Хэмли, — заметила миссис Гибсон, внезапно осознавая, что еще не успела исполнить эту обязанность, — и я должна попросить у вас прощения за свою небрежность. Но Молли доставила мне столько забот и беспокойства, вы знаете, я приглядывала за ней, как за своей собственной дочерью… что никуда не выезжала: кроме Тауэрса, который, я бы сказала, мне как второй дом. И тогда я поняла, что миссис Осборн Хэмли подумывает вскоре вернуться во Францию? Все же это было очень беспечно.

Маленькая ловушка, установленная для того, чтобы узнать новости о событиях в семье Хэмли, оказалась довольно успешной. Роджер ответил так:

— Я уверен, миссис Осборн Хэмли будет очень рада видеть друзей семьи, как только немного окрепнет. Надеюсь, она вообще не вернется во Францию. Она — сирота, и я полагаю, мы с отцом уговорим ее остаться. Но в настоящее время ничего не улажено, — затем, словно он был рад покончить со своим «визитом вежливости», он поднялся, чтобы уйти. Стоя уже у дверей, он оглянулся, желая что-то сказать, но совершенно забыл, о чем хотел сказать, поскольку удивился пристальному взгляду Молли, обнаружив это, он внезапно смутился и ушел, как можно скорее.

— Бедный Осборн был прав! — сказал он. — Она превратилась в утонченную, изысканную красавицу, как раз так, как он говорил. Или это характер отразился на ее лице? В следующий раз, когда я войду в эти двери, я узнаю свою судьбу!

Мистер Гибсон рассказал своей жене о желании Роджера лично переговорить с Синтией, скорее с целью повторить ей то, что он рассказал своей дочери. Он не видел никакой необходимости для этого, но считал, что было бы разумно, если бы она знала всю правду, которая ее касалась. Но она взяла дело в свои собственные руки, и хотя, по всей видимости, согласилась с мистером Гибсоном, Синтии об этом никогда не упоминала. Вот что она сообщила дочери:

«Твой бывший поклонник Роджер Хэмли вернулся домой в большой спешке, вследствие неожиданной кончины бедного Осборна. Он, должно быть, сильно удивился, обнаружив, что в поместье поселились его вдова и маленький сын. Он приехал сюда с визитом на днях и вел себя довольно мило, хотя его манеры не улучшены обществом, в котором он вращался в путешествии. Все же я предсказываю, что его будут считать светским „львом“, и возможно, очень грубым, что противоречит моему чувству утонченности, могут даже восхищаться ученым путешественником, которые побывал в безлюдных местах и ел более странную пищу, чем любой другой англичанин. Полагаю, он утратил все шансы наследовать поместье, поскольку я слышала, как он говорит о возвращении в Африку и о том, чтобы стать постоянным скитальцем. Твое имя не было упомянуто, но я полагаю, он справлялся о тебе у мистера Гибсона».

— Вот! — сказала она себе, складывая письмо и подписывая адрес, — это не побеспокоит ее и не причинит неудобств. К тому же все это правда, или близко к ней. Конечно, ему захочется ее увидеть, когда он вернется, но к этому времени, я надеюсь, мистер Хендерсон снова сделает ей предложение, и дело будет решено.

Но Синтия вернулась в Холлингфорд утром во вторник, и в ответ на беспокойные расспросы матери по этому поводу, только сказала, что мистер Хендерсон не делал снова предложения. Почему он должен был это делать? Однажды она отказала ему, и он не знал причин ее отказа, по крайней мере, одну из причин. Она не знала, следует ли ей принять его предложение, если бы на свете не было такого человека, как Роджер Хэмли. Нет! Дядя и тетя Кирпатрик ничего не знали о предложении Роджера, как и ее кузины. Она всегда заявляла о своем желании сохранить помолвку в секрете, и никому не упоминала о ней, как бы ни поступали другие.

За этим легким и беззаботным тоном скрывались другие чувства, но миссис Гибсон была не из тех, кто видит, скрытое под поверхностью. Она страстно желала, чтобы мистер Хендерсон женился на Синтии еще со времени зарождения их знакомства. И зная, во-первых, что тоже самое желание пришло ему на ум, и что привязанность Роджера к Синтии с ее последствиями, является помехой; и во-вторых, что самой Синтии, не смотря на все возможности родства, которые у нее недавно появились, не удалось вызвать повторного предложения руки и сердца, — всего этого, как выразилась миссис Гибсон, было «достаточно, чтобы вывести из себя святого». Весь остаток дня она отзывалась о Синтии как о разочаровавшей ее неблагодарной дочери. Молли не могла понять, почему, и обижалась за Синтию, пока последняя не сказала с горечью:

— Не беспокойся, Молли. Мама только рассержена из-за того, что мистер… потому что я не вернулась помолвленной.

— Да! И я уверена, ты могла бы довести дело до помолвки, — вот неблагодарность! Я не настолько несправедлива, чтобы желать от тебя поступков, которые ты не сможешь совершить! — проворчала миссис Гибсон.

— Но где неблагодарность, мама? Я очень устала, и, возможно, поэтому я такая глупая. Но я не вижу неблагодарности, — Синтия говорила очень устало, откинув голову на диванные подушки, словно ее не заботил ответ.

— Разве ты не видишь, что мы делаем все, что можем для тебя: хорошо тебя одеваем, посылаем тебя в Лондон, и когда ты могла бы освободить нас от расходов на все это, ты этого не делаешь.

— Нет! Синтия, я буду говорить, — возразила Молли, вся пунцовая от возмущения, отталкивая удерживавшую ее руку сестры. — Я уверена, что папа не возражает против расходов, которые он взял на себя, чтобы обеспечить своих дочерей. И мне довольно хорошо известно, что ему бы не хотелось, чтобы мы выходили замуж, пока… — она запнулась и замолчала.

— Пока что? — спросила миссис Гибсон полунасмешливо.

— Пока мы не полюбим кого-нибудь очень сильно, — закончила Молли тихим, но твердым голосом.

— Что ж, после этой тирады… довольно бестактной, должна сказать… я закончила. Я не буду ни помогать, ни препятствовать вашим любовным отношениям, юные леди. В мое время мы радовались совету старших, — и Клер покинула комнату, чтобы привести в исполнение мысль, которая только что поразила ее — нужно написать доверительное письмо миссис Киркпатрик и изложить ей версию «несчастного положения» Синтии, и «утонченного чувства чести», и намекнуть на ее полное безразличие ко всей мужской половине человечества, ловко исключив мистера Хендерсона из этой категории.

— О, дорогая! — произнесла Молли, садясь на стул со вздохом облегчения, как только миссис Гибсон вышла из комнаты. — Какой раздражительной я становлюсь с тех пор, как заболела! Но мне невыносимо слышать, как она говорит, будто папа жалеет денег для тебя.

— Уверена, он так не делает, Молли. Тебе не нужно защищать его. Но мне жаль, что мама по-прежнему смотрит на меня как на «обузу», как называют нас, несчастных детей, рекламные объявления в «Таймз». Но я была для нее обузой всю свою жизнь. Я слишком впадаю в отчаяние, Молли. Я попытаю удачи в России. Я узнала о месте английской гувернантки в Москве, в семье, которая владеет целой провинцией и почти сотней крепостных. Я откладывала написание письма до возвращения домой. Там я не буду мешать, словно я вышла замуж. О, дорогая! Путешествовать всю ночь — не очень полезно для душевного настроения. Как мистер Престон?

— О, он принял Камнор Грейндж, в трех милях отсюда, и теперь никогда не приезжает на чаепития в Холлингфорд. Я видела его однажды на улице, но это вопрос, кто из нас упрямо пытался уйти с дороги другого.

— Ты еще ничего не сказала о Роджере.

— Да, я не знала, хочешь ли ты знать о нем. Он очень повзрослел, он теперь — сильный, взрослый мужчина. И папа говорит, он намного серьезнее. Задавай мне вопросы, если тебе хочется знать, но я только однажды виделась с ним.

— Я надеялась, что к этому времени он покинет поместье. Мама говорила, он снова собирается в путешествие.

— Не могу сказать, — ответила Молли. — Я полагаю, ты знаешь, — продолжила она, но немного замешкалась, прежде чем сказала: — что он желает увидеть тебя?

— Нет! Я не знала. Мне бы хотелось, чтобы он довольствовался моим письмом. Насколько можно, все было определено. Если я говорю, что не увижусь с ним, интересно, моя или его воля окажется самой сильной?

— Его, — ответила Молли. — Но ты должна увидеться с ним. Ты обязана ему. Он никогда не успокоиться без этого.

— Полагаю, он опять станет уговаривать меня возобновить помолвку? Я бы снова разорвала ее.

— Думаю, тебя нельзя «уговорить», если ты настроена против. Но, возможно, на самом деле все не так, Синтия? — спросила девушка с тоскливым беспокойством, что отразилось у нее на лице.

— Все вполне решено. Я собираюсь учить маленьких русских девочек, и я ни за кого не выйду замуж.

— Ты говоришь несерьезно, Синтия. И все-таки это очень серьезные вещи.

Но Синтия впала в одно из своих диких настроений, когда на нее не действовали никакие разумные доводы.

Глава LVI. «Прощай, старая любовь, и здравствуй, новая»

Следующее утро миссис Гибсон встретила в довольном расположении духа. Она написала и отправила письмо, и следующим своим шагом намеревалась наставить Синтию в благоразумии (как это называла миссис Гибсон), другими словами — постараться уговорить ее быть послушной. Но то были тщетные усилия. Синтия уже получила письмо от мистера Хендерсона до того, как спустилась к завтраку — признание в любви, предложение руки и сердца, настолько недвусмысленное, насколько можно выразить словами; вместе с сообщением о том, что из-за невозможности дождаться почты он собрался последовать за ней в Холлингфорд и прибудет в то же самое время, что и она сама предыдущим днем. Синтия никому ничего не сказала об этом письме. Она поздно спустилась к завтраку, после того, как мистер и миссис Гибсон покончили с трапезой, но ее непунктуальность объяснялась тем, что она путешествовала всю прошлую ночь. Молли еще недостаточно окрепла, чтобы подняться так рано. Синтия почти не разговаривала и не притронулась к еде. Мистер Гибсон отправился по своим дневным делам, и Синтия осталась наедине с матерью.

— Моя дорогая, — заметила миссис Гибсон, — ты не завтракаешь, как следует. Боюсь, наша еда кажется тебе слишком простой и домашней по сравнению с той, что подается на стол в Гайд Парке?

— Вовсе нет, — ответила Синтия. — Я не голодна, вот и все.

— Если бы мы были так же богаты, как твой дядя, я бы посчитала долгом и удовольствием подавать изысканный обед. Но ограниченные средства — печальная помеха для человеческих желаний. Я не думаю, что работая так, как пожелает, мистер Гибсон сможет заработать больше, чем он зарабатывает в настоящий момент. В то время как возможности закона безграничны. Лорд канцлер! Титулы так же хороши, как состояние!

Синтия была слишком поглощена в собственные воспоминания, чтобы ответить, но она сказала:

— Сотни адвокатов не имеют практики. Прими это в расчет, мама.

— Хорошо, но я заметила, что у многих из них имеется личное состояние.

— Возможно. Мама, я ожидаю, что мистер Хендерсон приедет и нанесет нам визит этим утром.

— О, мое бесценное дитя! Но откуда ты знаешь? Моя дорогая Синтия, я должна поздравить тебя?

— Нет! Полагаю, я должна рассказать тебе. Этим утром я получила письмо от него, сегодня он приедет на «Арбитре».

— Но он сделал предложение? Во всяком случае, он намеревается сделать предложение?

Синтия поиграла чайной ложечкой, прежде чем ответить. Затем она подняла глаза, словно очнулась ото сна, и повторила вопрос матери.

— Сделал предложение? Да, полагаю так и есть.

— И ты приняла его? Скажи «да», Синтия, сделай меня счастливой!

— Я не стану говорить «да» ради того, чтобы сделать кого-то счастливым кроме себя самой, к тому же поездка в Россию имеет для меня большое очарование, — должно признаться, она ответила так, чтобы помучить свою мать и преуменьшить избыточную радость миссис Гибсон, поскольку в душе почти все решила. Но эти слова не тронули ее мать, которая ни на минуту не поверила им. Она знала, что мысль поселиться в новой, незнакомой стране среди новых, незнакомых людей не слишком привлекала Синтию.

— Ты всегда выглядишь прекрасно, дорогая, но ты не думаешь, что тебе лучше надеть то прелестное сиреневое платье из шелка?

— Я не поменяю ни нитки, ни клочка из того, что сейчас на мне надето.

— Милая, ты, упрямое создание! Ты знаешь, что выглядишь прекрасно, чтобы ни было на тебе надето, — поцеловав свою дочь, миссис Гибсон вышла из комнаты, намереваясь поразить мистера Хендерсона скромной изысканностью ланча.

Синтия поднялась наверх к Молли, она собиралась рассказать ей о мистере Хендерсоне, но оказалось, что ей нелегко заговорить на эту тему, поэтому она отложила ее на время, чтобы приоткрыть будущее по возможности постепенно. Молли выглядела усталой после плохо проведенной ночи, и ее отец, в спешке заскочив проведать свое дорогое дитя до отъезда, посоветовал ей оставаться наверху большую часть утра и спокойно просидеть в своей комнате, пока не наступит время раннего обеда, поэтому у Времени не было благоприятных шансов поведать ей о том, что у него имелось в запасе. Миссис Гибсон послала Молли извинения, что не пришла к ней с обычным утренним визитом, и наказала Синтии считать возможный приезд мистера Хендерсона поводом для занятий внизу. Но Синтия не послушалась. Она поцеловала Молли и сидела молча рядом с ней, держа ее за руку, пока, наконец не вскочила и не сказала:

— Сейчас ты останешься одна, малышка. Я хочу, чтобы ты хорошо себя чувствовала и была радостной сегодня днем: поэтому отдыхай сейчас.

Синтия оставила ее, пошла в свою комнату и, заперев дверь, начала думать.

Некто тоже думал о ней в это самое время, и это был не мистер Хендерсон. Роджер узнал от мистера Гибсона, что Синтия вернулась домой, и решился поехать к ней немедленно и предпринять решительную и отважную попытку преодолеть препятствия, какими бы они ни были — о природе которых он не вполне догадывался — что она противилась продолжению их отношений. Он покинул отца… он покинул их всех… и отправился в лес, чтобы побыть наедине, пока не придет время и он не сможет взобраться на лошадь и поехать, чтобы подвергнуть свою судьбу испытанию. Он был осмотрителен, чтобы не помешать занятиям в утренние часы, в которые ему прежде было запрещено появляться. Но ожидание оказалось для него тяжелым занятием, когда он знал, что она находится так близко, а время неумолимо приближается.

Все же, по пути к ней он ехал медленно, принуждая себя к спокойствию и терпению.

— Миссис Гибсон дома? Мисс Киркпатрик? — спросил он у служанки Марии, которая открыла дверь. Она была смущена, но он этого не заметил.

— Думаю, да… я не уверена! Вы не пройдете в гостиную, сэр? Мисс Гибсон там, я знаю.

Он поднялся наверх, все его нервы были натянуты перед грядущим разговором с Синтией. Он не знал, было ли то, что в комнате он застал только Молли, облегчением или разочарованием. Молли полулежала на кушетке в эркере окна, выходившего в сад. Укутанная в мягкую белую ткань, сама очень бледная и с повязанным кружевным платком на голове, чтобы оградить ее от любых нездоровых воздействий свежего воздуха, залетавшего в открытое окно. Он настолько готовился к разговору с Синтией, что едва ли знал, о чем говорить с кем-то еще.

— Боюсь, вы не очень здоровы, — сказал он Молли, которая села, чтобы принять его, и которая неожиданно начала дрожать от волнения.

— Я всего лишь немного устала, — ответила она, а затем замолчала, надеясь, что он, возможно, уйдет, и все же желая, чтобы он остался. Но он взял стул, поставил его рядом с ней, напротив окна. Он подумал, что Мария расскажет мисс Киркпатрик, что ее ожидают, и что в любой момент он может услышать звук ее легких шагов на лестнице. Он чувствовал, что ему следует говорить, но не мог придумать, что сказать. Розовый румянец выступил на щеках Молли; пару раз она готова была заговорить, но снова еще больше задумывалась, и паузы между их слабыми, несвязными замечаниями становились все длиннее и длиннее. Внезапно, в одной из таких пауз, веселый гул далеких счастливых голосов в саду стал доноситься все ближе и ближе. Молли становилась все более и более беспокойной и румяной, но вопреки себе, она продолжала наблюдать за лицом Роджера. Ему был виден сад поверх ее головы. Внезапно лицо его залилось краской, словно сердце пустило кровь бежать по жилам быстрее. В поле зрения появились Синтия и мистер Хендерсон; он пылко разговаривал с ней и, наклонившись вперед, вглядывался в ее лицо. Она, наполовину отвернувшись с прелестной робостью, явно кокетничала, они говорили о каких-то цветах, которые она то ли не подарила, то ли не взяла. Как раз в этот момент, когда влюбленные вышли из-за кустов на относительно открытое место, они заметили приближающуюся к ним Марию. По-женски тактично она убедила Синтию покинуть поклонника и отойти на несколько шагов, а затем шепотом сообщила ей, что мистер Роджер Хэмли в доме и желает поговорить с ней. Роджер заметил ее испуганный жест; она отвернулась, чтобы что-то сказать мистеру Хендерсону, прежде чем направиться к дому. Теперь Роджер заговорил с Молли — заговорил поспешно, заговорил хрипло.

— Молли, скажите мне! Мне слишком поздно разговаривать с Синтией? Я пришел поговорить. Кто этот человек?

— Мистер Хендерсон. Он приехал только сегодня… но теперь он ее признанный поклонник. О, Роджер, простите меня за боль.

— Передайте ей, что я был и ушел. Передайте ей эти слова. Не позволяйте ей прервать себя.

Роджер сбежал по лестнице быстрым шагом, и Молли услышала несдерживаемый лязг входной двери. Он едва успел покинуть дом, как Синтия вошла в комнату, бледная и решительная.

— Где он? — спросила она, оглядываясь по сторонам, словно он мог спрятаться.

— Ушел! — очень слабо ответила Молли.

— Ушел. О, какое облегчение. Кажется, что мне судьбой предначертано не расставаться с прежним поклонником до того, как появится новый, и все же я написала ему как могла решительно. Молли, что случилось? — Молли потеряла сознание. Синтия подлетела к колокольчику, вызвала Марию, наказала принести воду, нюхательные соли, вино и т. п. И как только Молли, задыхающаяся и несчастная, снова пришла в себя, Синтия написала маленькую записку мистеру Хендерсону, прося его вернуться в «Георг», откуда он приехал утром, и сообщив, что если он немедленно послушается ее, ему будет позволено снова прийти вечером, иначе она не увидится с ним до следующего дня. Записку она отправила с Марией, и этот несчастный человек полагал, что именно внезапное недомогание мисс Гибсон в первую очередь лишило его очаровательной компании. В эти долгие часы, проведенные в уединении, он утешился тем, что написал и рассказал друзьям о своем счастье, не забыв написать дяде и тете Кирпатрик, получившим его письмо с той же почтой, что и рассудительное послание миссис Гибсон, которое она осмотрительно подготовила, рассказав лишь то, что ей хотелось, не более.

— Он был очень ужасен? — спросила Синтия, сидя вместе с Молли в тишине гардеробной миссис Гибсон.

— О, Синтия, так больно было видеть его, он так страдал!

— Мне не нравятся люди с сильными чувствами, — заметила Синтия, надув губы. — Они не подходят мне. Почему он не мог позволить мне уйти без этой суеты? Я не достойна его заботы!

— У тебя есть счастливый дар заставлять людей любить тебя. Вспомни мистера Престона… он тоже не терял надежды.

— Сейчас мне не хочется, чтобы ты ставила Роджера и мистера Престона вместе в одном предложении. Один для меня слишком плох, тогда как другой слишком хорош. Сейчас я надеюсь, что тот мужчина в саду — золотая середина, как и я сама, поскольку не думаю, что я порочна, и не считаю, что я добродетельна.

— Он тебе действительно нравится настолько, что ты согласна выйти за него замуж? — настойчиво спросила Молли. — Подумай, Синтия. Не стоит продолжать отвергать своих поклонников. Ты причиняешь боль, хотя я уверена, что ты не желаешь этого… что ты не понимаешь.

— Возможно, не понимаю. Я не обижаюсь. Я никогда не выдаю себя за ту, кем не являюсь, и знаю, что я непостоянна. Я так и сказала мистеру Хендерсону… — она замолчала, краснея и улыбаясь при этом воспоминании.

— Сказала?! И что он ответил?

— Что я нравлюсь ему такой, какая я есть. Видишь, он честно предупрежден. Только он немного напуган, я полагаю… он хочет, чтобы я вышла за него очень скоро, почти немедленно. Но я не знаю, уступлю ли я… ты едва видела его, Молли… но он придет сюда вечером снова, запомни, я никогда не прощу тебя, если ты не посчитаешь его весьма очаровательным. Полагаю, я полюбила его, когда он сделал предложение несколько месяцев назад, но я старалась думать, что не люблю его. Только иногда я была так несчастна, я думала, что должна надеть железный обруч на свое сердце, чтобы оно не разорвалось, как Верный Йохан в немецкой сказке, помнишь, Молли? — Когда его хозяин обрел свою корону, богатство и возлюбленную после бесчисленных испытаний и унижений, и когда счастливая чета отъезжала от церкви, где их поженили, в экипаже, запряженным шестеркой лошадей, с Верным Йоханом на запятках, они услышали три последовательных щелчка, как оказалось это были железные обручи, сковывавшие сердце Верного Йохана все то время, пока страдал его хозяин, чтобы сердце не разорвалось.[133]

Вечером приехал мистер Хендерсон. Молли было любопытно посмотреть на него, и увидев его, она не была уверена, нравится ли он ей или нет. Он был красив без самодовольства, держался с достоинством, без глупого чванства. Он легко вел беседу и не произносил глупостей. Он был прекрасно одет, и все же казалось, что не задумывался о своем платье. Он был добродушен и, кажется, по настоящему добр, не без некоторого веселого легкомыслия, которое свойственно его возрасту и профессии, и которое люди его возраста и профессии склонны принимать за остроумие. Но в глазах Молли ему чего-то недоставало — во всяком случае, при первом разговоре, в глубине сердца она посчитала его довольно обычным. Но конечно, ничего этого она не сказала Синтии, которая, насколько могла, была счастлива. Миссис Гибсон тоже пребывала на седьмом небе от счастья и мало разговаривала. Но то, что она говорила, выражало высокие чувства самым прекрасным языком. Мистер Гибсон не пробыл с ними долго, но пока он был там, он изучал ничего не подозревающего мистера Хендерсона темными проницательными глазами. Мистер Хендерсон вел себя так, как ему должно было вести себя со всеми: уважительно с мистером Гибсоном, почтительно с миссис Гибсон, дружелюбно с Молли и любяще с Синтией.

Следующий раз, застав Молли одну, мистер Гибсон начал разговор с вопроса:

— Ну, и как тебе нравится новый будущий родственник?

— Трудно сказать. Думаю, он очень хороший во всех отношениях, но… довольно скучный в целом.

— Я считаю его совершенством, — ответил мистер Гибсон к удивлению Молли; но через мгновение она поняла, что он говорит иронически. Он продолжил: — Не удивительно, что она предпочла его Роджеру Хэмли. Такой аромат! Такие перчатки! А потом его прическа и галстук!

— Папа, ты не справедлив. В нем намного больше всего этого. Любой заметит, что он очень доброжелателен, красив и очень привязан к ней.

— Как и Роджер. Тем не менее, я должен признаться, что буду только рад, если она выйдет замуж. Она — девушка, у которой всегда наготове какая-нибудь любовная история, и которая всегда будет склонна ускользать сквозь пальцы мужчины, если он не будет казаться суровым. Как я говорил Роджеру…

— Ты видел его после того, как он побывал здесь?

— Встретился с ним на улице.

— Как он?

— Не думаю, что он пережил самые приятные моменты в жизни, но он скоро их преодолеет. Он говорил со здравым смыслом и смирением, и сказал мало. Но можно было заметить, что он очень остро переживает. Вспомни, у него было три месяца, чтобы обдумать случившееся. Сквайр, я полагаю, выказывает больше возмущения. Он выходит из себя из-за того, что кто-то мог отказать его сыну! Кажется, что прежде чудовищность греха не казалась ему столь явной, когда теперь он видит, как это затронуло Роджера. В самом деле, я больше не знаю ни одного благоразумного отца, кроме себя самого, да, Молли?

Каким бы ни был мистер Хендерсон, он был нетерпеливым влюбленным. Ему хотелось, чтобы Синтия вышла за него немедленно — на следующей неделе… неделю спустя; во всяком случае, до летних каникул в суде, чтобы они могли сразу же уехать за границу. Приданое и подготовительные церемонии он отбросил. Утро или два спустя после помолвки, мистер Гибсон, как обычно щедрый, отозвал Синтию в сторону и вложил ей в руку стофунтовую банкноту.

— Вот! Это чтобы оплатить твои расходы в России и вернуться. Надеюсь, твои ученики будут послушными. К его удивлению, а скорее к замешательству, Синтия обвила его руками за шею и поцеловала:

— Вы самый добрый человек, которого я знаю, — сказала она, — я не знаю, какими словами вас благодарить.

— Если ты снова помнешь мои воротнички подобным образом, я заставлю тебя их стирать. И именно сейчас, когда мне доставляет столько труда быть опрятным и элегантным, как твой мистер Хендерсон.

— Но он вам нравится, ведь так? — умоляюще спросила Синтия. — Вы так ему нравитесь.

— Конечно. Сейчас мы все ангелы, а вы — архангелы. Надеюсь, он оденется так же хорошо, как Роджер.

Синтия выглядела серьезной:

— Это был очень глупый поступок, — сказала она. — Мы оба не подходим друг другу…

— Все кончено, и этого достаточно. Кроме того, я не могу больше терять время, твой элегантный молодой человек спешно едет сюда.

Мистер и миссис Киркпатрик прислали все возможные поздравления, и миссис Гибсон, в личном письме заверила миссис Киркпатрик, что ее несвоевременное признание о Роджере должно считаться совершенно секретным. Но как только мистер Хендерсон появился в Холлингфорде, она написала второе письмо, умоляя не упоминать ни о чем из того, что говорилось в первом. Которое, она сказала, было написано в таком волнении после того, как открылась истинная привязанность ее дочери, что она едва ли помнит, о чем писала, и преувеличила некоторые вещи и неправильно поняла другие. Все, что ей было известно теперь, это то, что мистер Хендерсон сделал предложение Синтии, и оно было принято, и что они на редкость счастливы и («извините за материнское тщеславие») составили самую прекрасную пару. Поэтому мистер и миссис Киркпатрик написали в ответ в равной степени любезное письмо, восхваляя мистера Хендерсона, восхищаясь Синтией, и настаивая вдобавок, что свадьба должна состояться в их доме на Гайд Парк стрит, и что мистер и миссис Гибсон, и Молли должны приехать и навестить их. В конце была небольшая приписка. «Конечно, вы не имеете ввиду известного путешественника Хэмли, открытиями которого так восхищаются все наши научные мужи. Вы говорите о нем, как о молодом Хэмли, который ездил в Африку. Ответьте, прошу, на этот вопрос, Хелен очень не терпится узнать» . Этот постскриптум был сделан рукой Хелен. Ликуя по поводу благоприятного исхода и желая получить сочувствие, миссис Гибсон прочитала части этого письма Молли, среди них и постскриптум. Он произвел на Молли более глубокое впечатление, чем предложение приехать в Лондон.

Состоялось несколько семейных совещаний, и в результате было решено, что следует принять предложение Киркпатриков. Для этого имелось много незначительных причин, которые открыто признавались, но было одно общее и невыраженное желание, чтобы церемония прошла как можно дальше от тех двух мужчин, которым Синтия прежде… отказала. Именно теперь это слово применялось к ее отношениям с ними. Поэтому Молли приказывали, предписывали и умоляли выздороветь как можно быстрее, чтобы состояние ее здоровья не могло препятствовать ее присутствию на свадьбе. Сам мистер Гибсон, хотя и считал, что это его долг ослабить ликующие предвкушения жены и дочери, вовсе не питал неприязни к перспективе поехать в Лондон и повидаться с полудюжиной друзей, посетить многие научные выставки, независимо от весьма изрядной симпатии, которую он испытывал к хозяину, самому мистеру Киркпатрику.

Глава LVII. Предсвадебные визиты и прощание

Весь Холлингфорд пришел поздравить невесту и разузнать подробности. Некоторые — и миссис Гудинаф во главе этой группы недовольных — в самом деле считали, что, устраивая свадьбу Синтии в Лондоне, их обманом лишили прекрасного зрелища. Даже леди Камнор была вовлечена в сие действие. Она, которая едва ли наносила визиты людям, «не относящимся к ее собственному кругу», которая только однажды виделась с «Клэр» в своем собственном доме — она пришла поздравить невесту в своей манере. Мария только лишь успела забежать в гостиную однажды утром и сказать:

— Прошу прощения, мэм, огромный экипаж из Тауэрса подъезжает к воротам, и миледи графиня сидит в нем.

Было уже одиннадцать часов, и миссис Гибсон была бы крайне недовольна любым человеком незнатного происхождения, который осмелился бы прийти с визитом в такой неурочный час, но в случае с аристократами правила домашней этики ослаблялись.

Семья «стояла наготове», ожидая, пока леди Камнор появится в гостиной, затем ее усадили в самое лучшее кресло и притушили свечи, прежде чем началось что-то похожее на разговор. Она начала первой; и леди Харриет, которая сказала несколько слов Молли, замолчала.

— Я провожала Мэри — леди Куксхавен — до железнодорожной станции на этой новой ветке между Бирмингемом и Лондоном, и подумала, что заеду сюда и выражу вам свои поздравления. Клэр, которая из юных леди? — надев очки, она рассматривала Синтию и Молли, которые были одеты почти одинаково. — Не думала, что будет неуместным дать вам маленький совет, моя дорогая, — сказала она, когда ей должным образом указали на Синтию, как на избранную невесту. — Я много слышала о вас, и я только рада, ради вашей матери — ваша матушка очень достойная женщина, и исполняла свой долг очень хорошо, когда жила в нашей семье — я искренне обрадовалась, узнав, что вы собираетесь составить такую достойную партию. Я надеюсь, замужество сгладит ваши прежние ошибки в поведении, которые, мы будем надеяться, были всего лишь незначительными проступками, и что вы будете жить, дабы стать утешением для вашей матери, к которой и лорд Камнор, и я питаем самое искреннее уважение. Но вы должны вести себя благоразумно, в какую бы жизненную ситуацию не поставил вас Бог, будь вы замужем или нет. Вы должны уважать своего мужа и подчиняться его мнению во всем. Уважайте его, как своего главу, и ничего не делайте, не посоветовавшись с ним. — Хорошо, что лорда Камнора не было среди слушателей, иначе он мог бы сравнить наставление с практикой. — Строго контролируйте расходы и помните о своем положении в жизни. Я понимаю, что мистер… — оглянувшись, чтобы ей помогли вспомнить имя, которое она забыла, — Андерсон… Хендерсон — юрист. Хотя существует всеобщее предубеждение против поверенных, я знавала двух или трех, считавшихся очень уважаемыми людьми. И я уверена, мистер Хендерсон один из них, иначе ваша добрая матушка и наш старый друг Гибсон не одобрили бы помолвку.

— Он — адвокат, — вставила Синтия, не в силах больше сдерживаться. — Барристер.[134]

— Ах, да. Адвокат. Барристер. Я понимаю, вам не нужно говорить так громко, моя дорогая. Что я собиралась сказать до того, как вы перебили меня? Когда вы немного будете бывать в обществе, вы поймете, что перебивать считается плохой манерой. Мне было, что сказать вам, а из-за вас все вылетело у меня из головы. Харриет, что твой отец хотел, чтобы я спросила?

— Я полагаю, вы имеете ввиду мистера Хэмли?

— Ах, да! Мы намерены пригласить целый дом друзей лорда Холлингфорда в следующем месяце, и лорд Камнор особенно желает заполучить мистера Хэмли.

— Сквайра? — спросила миссис Гибсон в некотором недоумении. Леди Камнор небрежно кивнула, словно говоря, «если бы вы не прерывали меня, я бы объяснила».

— Я имею в виду известного путешественника и ученого, мистера Хэмли. Я полагаю, он — сын сквайра. Лорд Холлингфорд хорошо с ним знаком, но когда мы раньше приглашали его, он отказывался прийти и не объяснял причины.

Неужели Роджера приглашали в Тауэрс и он отказывался? Миссис Гибсон не могла этого понять. Леди Камнор продолжила:

— Сейчас мы особенно желаем заполучить его. Мой сын, лорд Холлингфорд, не вернется в Англию до той самой недели, пока к нам не приедет герцог Атерстоун. Я полагаю, мистер Гибсон очень близко знаком с мистером Хэмли. Как вы думаете, он мог бы убедить его почтить нас своим присутствием?

И это гордая леди Камнор говорит о Роджере Хэмли, которого она, миссис Гибсон, выставила из гостиной два года назад за то, что он пришел в неурочный час, и которого Синтия вычеркнула из своего сердца? Миссис Гибсон была удивлена и смогла только пробормотать, что мистер Гибсон сделает все, что пожелает ее светлость.

— Благодарю. Вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понимать, что я не тот человек, и Тауэрс не тот дом, чтобы упрашивать гостей. Но в этом случае я склоняю голову; высший свет должен всегда первым оказывать честь тем, кто отличился на поприще искусства или науки.

— Кроме того, мама, — заметила леди Харриет, — папа всегда говорит, что Хэмли поселились на своих землях еще до завоевания Англии;[135] тогда как мы приехали в графство столетие назад. И существует предание, что первый Камнор заработал свое состояние, продавая табак в царствование короля Джеймса.

Если леди Камнор и не переместила аккуратно свою слуховую трубку и тут же не понюхала табак, то вела она себя подобно этому. Она начала тихий, но тем не менее властный разговор с Клэр о подробностях свадьбы, который продолжался до тех пор, пока она не посчитала, что настало время уходить; тогда она резко оборвала леди Харриет и увела ее в самом разгаре беседы, в которой та описывала Синтии развлечения Спа,[136] куда должны будут отправиться молодожены в свадебное путешествие.

Тем не менее, она подготовила приятный подарок для невесты — Библию и молитвенник, обшитый бархатом, с серебряными застежками; а также собрание домашних расчетных книг, на первой странице которых леди Камнор собственноручно написала надлежащее еженедельное пособие на хлеб, масло, яйца, мясо, бакалею с расчетом на одного человека, проставив лондонские цены из статей, чтобы самая неопытная домохозяйка могла убедиться, не превышают ли ее расходы положенные средства, как она выразилась в записке, которую отправила с красивым и скучным подарком.

— Если ты поедешь в Холлингфорд, Харриет, возможно, ты возьмешь эти книги для мисс Киркпатрик, — со всей прямолинейностью и правильностью, присущим безупречному характеру графини, сказала леди Камнор, запечатав свою записку. — Я понимаю, они все уезжают завтра в Лондон на эту свадьбу, несмотря на то, что я сказала Клэр о том, что она должна провести свадебную церемонию в собственном церковном приходе. В тот раз она ответила мне, что совершенно согласна со мной, но у ее мужа такое сильное желание поехать в Лондон, что она не знает, как сможет возразить ему в соответствии со своим долгом жены. Я посоветовала ей повторить ему мои доводы, дабы они подумали о том, что было бы неблагоразумно устраивать свадьбу в городе. Но я боюсь, что над ней одержали победу. Когда она жила с нами, это было ее огромным недостатком; она всегда была так уступчива и никогда не знала, как сказать «нет».

— Мама! — произнесла леди Харриет кротким тоном убеждения. — Ты думаешь, что любила бы ее, если бы она возражала тебе и говорила «нет», когда тебе хотелось, чтобы она сказала «да»?

— Разумеется, любила бы, моя дорогая. Мне нравятся все, у кого есть собственное мнение; только когда мнения основаны на мыслях и опыте, люди имеют возможность их принять. Я думаю, это характерно отличает их от тех, кто позволяет убеждать себя. Я думаю, что единственно упрямство не дает им признать, что они поддаются убеждению. Надеюсь, я не деспот? — спросила она с некоторым беспокойством.

— Если и так, дорогая мама, — ответила леди Харриет, целуя очень нежно суровое запрокинутое лицо, — мне нравится деспотизм больше, чем республика, и я, должно быть, очень деспотична со своими пони, поскольку уже становится очень поздно для поездок в Эш-холт.

Но когда она прибыла к Гибсонам, то ее надолго задержала там ситуация, сложившаяся в семье, и она отказалась от поездки в Эш-холт.

Молли сидела в гостиной бледная и дрожащая, сдерживая себя неимоверным усилием. Кроме нее там никого не было, когда вошла леди Харриет: в комнате царил беспорядок, всюду были разбросаны подарки и бумага, из картонных коробок наполовину выглядывали предметы одежды.

— Ты выглядишь, как Марий,[137] сидящий среди развалин Карфагена, моя дорогая! Что случилось? Почему у тебя такое горестное лицо? Ведь эту свадьбу не отменили? Хотя я ничему не удивлюсь, если здесь замешана прекрасная Синтия.

— О, нет! Все в порядке. Но я подхватила простуду, и папа говорит, что мне лучше не ездить на свадьбу.

— Бедняжка! И к тому же это твой первый визит в Лондон!

— Да, Но что меня больше всего волнует, что я не буду с Синтией до конца, и потом папа… — она остановилась, поскольку не могла продолжать без слез, но ей не хотелось показывать их. Она прочистила горло. — Папа, — продолжила она, — так ждал этого отпуска… чтобы увидеться… и… пойти… О! я не могу сказать вам, куда. Но у него составлен целый список людей и мест, которых нужно повидать… а теперь он говорит, что ему будет неудобно оставлять меня одну более чем на три дня… два для поездки, и один — для свадьбы, — как раз в этот момент вошла миссис Гибсон, по-своему слишком взволнованная, хотя присутствие леди Харриет ее замечательно успокаивало.

— Моя дорогая леди Харриет… как вы добры! Ах, да, я вижу это несчастное дитя рассказало вам о своей неудаче. Как раз, когда все так замечательно складывалось. Уверена, это из-за того открытого окна за твоей спиной, Молли… помнишь, как ты настаивала, что оно не причинит тебе вреда, а теперь посмотри на свое несчастье! Уверена, что не смогу радоваться… на свадьбе своей единственной дочери… без тебя. Я не могу оставить тебя без Марии. Я бы скорее пожертвовала собой, чем думала, что о тебе некому позаботиться и ты хандришь дома.

— Без сомнения, Молли так же сожалеет, — заметила леди Харриет.

— Нет, не думаю, — ответила миссис Гибсон, пренебрегая хронологией событий, — иначе позавчера она бы не сидела спиной к открытому окну, когда я говорила ей так не делать. Но теперь ничего не поделаешь. Папа тоже… но это мой долг сделать все возможное и смотреть на радостную сторону жизни. Мне бы хотелось убедить ее сделать то же самое, — поворачиваясь и обращаясь к леди Харриет. — Но видите ли, для девушки ее возраста огромным огорчением является потеря возможности впервые отправиться в Лондон.

— Что ж, Клэр! Думаю, мы с вами можем все уладить, если вы поможете мне с планом, который я придумала. Мистер Гибсон останется как можно дольше в Лондоне, и о Молли хорошо позаботятся, она сменит климат и обстановку, что ей нужно больше всего, по моему скромному мнению. Я не могу доставить ее на свадьбу и показать ей достопримечательности Лондона, но я могу отвезти ее в Тауэрс и сама поухаживать за ней, отсылая ежедневные бюллетени в Лондон, поэтому мистер Гибсон может чувствовать себя спокойно и оставаться с вами сколь угодно долго. Что вы скажете на это, Клэр?

— О, я не могу поехать, — возразила Молли, — я только доставлю вам всем хлопот.

— Никто не спрашивал твоего мнения, малышка. Если мы мудрые взрослые решаем, что ты поедешь, ты должна молча подчиниться.

Тем временем миссис Гибсон быстро взвешивала преимущества и неудобства. Среди последних господствовала ревность. Среди первых — план был хорош, тогда Мария могла сопровождать Синтию и ее саму как «их служанка». Мистер Гибсон остался бы с ней подольше, ведь всегда желательно иметь в своем распоряжении мужчину в таком месте, как Лондон. Кроме того, тот же самый мужчина был воспитан и хорошо выглядел, и считался любимцем ее процветающего деверя. Доводы «за» победили.

— Какой очаровательный план! Я не могу придумать ничего более доброго и приятного для этой бедной девочки. Только… что скажет леди Камнор? Моя семья скромна, сколь и я сама. Она не станет…

— Вы знаете, что чувство гостеприимства мамы удовлетворено лишь тогда, когда дом полон гостей, и папа такой же, как она. Кроме того, она любит вас и признательна нашему доброму мистеру Гибсону, и будет любить тебя, малышка, когда узнает тебя так же, как я.

Молли впала в отчаяние от ожидавшего ее будущего. Кроме того единственного вечера во время свадьбы отца, она больше никогда не видела Тауэрс с того несчастливого дня в детстве, когда заснула в кровати Клэр. Она испытывала благоговейный страх перед графиней и не любила тот дом. Этот план, который казалось, решал проблему, на самом деле причинял ей столько страданий. Она хранила молчание, хотя время от времени ее губы подрагивали. Ох, если бы мисс Браунинг не выбрали это время для своего ежемесячного визита к мисс Хорнблауэр! Если бы она могла поехать к ним, вести старомодный, тихий и простой образ жизни, вместо того, чтобы слушать без возражений планы, в которых ее обсуждают, словно она бессловесная невольница!

— У нее будет южная розовая комната, отделенная от моей единственной дверью, вы помните, и гардеробная будет обустроена в удобную гостиную для нее, в том случае, если ей захочется побыть одной. Паркс будет прислуживать ей, я уверена, к этому времени мистер Гибсон должен был оценить способности Паркс, как сиделки. В доме у нас будут всякого рода приятные люди, чтобы развлечь ее. И когда она избавится от этих приступов простуды, я буду выезжать с ней каждый день, писать ежедневные бюллетени, как уже сказала. Прошу, расскажите мистеру Гибсону обо всем этом, и пусть это уже будет решено. Я приеду за ней в закрытом экипаже завтра, в одиннадцать. А теперь, могу я увидеть прекрасную невесту и передать ей мамин подарок и мои собственные добрые пожелания?

Вошла Синтия и скромно приняла очень уместный подарок и равно надлежащие поздравления, не выказывая ни огромной радости, ни признательности ни от одного, ни от другого, поскольку она быстро поняла, что ни подарок, ни пожелания не сопровождал большой наплыв чувств. Но когда она услышала, как ее мать поспешно повторяет все подробности плана, касающегося Молли, глаза Синтии заблестели от радости, и к удивлению леди Харриет, она поблагодарила ее так, словно та оказала ей, Синтии, личную услугу. Леди Харриет увидела, что та тихонько взяла Молли за руку и держала ее все это время, словно не желала думать об их предстоящем расставании — так или иначе, они с леди Харриет сблизились от этого незначительного поступка больше, чем когда-либо прежде.

Если Молли надеялась, что ее отец сможет найти какие-то возражения этому плану, она была разочарована. Но, на самом деле, она была довольна, когда поняла, что, вверяя ее заботам леди Харриет и Паркс, он избавился от беспокойства. Деревенский воздух и отсутствие волнений — единственное место, где он мог бы обеспечить ей такие преимущества был Хэмли Холл. Но он боялся воспоминаний о начале ее настоящей болезни.

Поэтому на следующий день Молли увезли, она оставляла свой собственный дом в беспорядке от скопления коробок и сундуков в холле, и со всеми другими признаками предстоящего отъезда семьи в Лондон и на свадьбу. Все утро Синтия провела с ней в ее комнате, наблюдая за тем, как укладывали ее одежду, наказывая ей, что с чем надевать, и подшучивая над щегольским нарядом, который был сшит для Молли, как для подружки невесты, и которому теперь было уготовано украсить ее визит в Тауэрс. И Молли, и Синтия разговаривали о платьях, словно они были самой целью их жизней, поскольку каждая опасалась затрагивать более серьезные темы, Синтия больше боялась за Молли, чем за себя. Только когда сообщили о прибытии экипажа, и Молли приготовилась спуститься вниз, Синтия сказала:

— Я не стану благодарить тебя, Молли, или говорить, как я люблю тебя.

— Не стоит, — ответила Молли, — я не вынесу этого.

— Только знай, что ты должна быть моей первой гостьей, и если ты наденешь коричневые ленты к зеленому платью, я откажу тебе от дома! — так они расстались. Мистер Гибсон ожидал в холле, чтобы проводить Молли. Он был сильно подавлен и теперь давал ей последние указания относительно ее здоровья.

— Думай о нас в четверг, — сказал он. — Заявляю, что не знаю, кого из трех своих поклонников на роль жениха она позовет в самый последний момент, я решительно ничему не удивлюсь, и поведу ее с готовностью, кто бы нас ни ждал.

Они поехали, и пока экипаж был в пределах видимости дома, Молли высунулась в окно, продолжая возвращать воздушные поцелуи, посылаемые ей мачехой из окна гостиной, тогда как в то же самое время ее взгляд был сосредоточен на белом платке, трепетавшем в чердачном окне, из которого она сама наблюдала за отъездом Роджера почти два года назад. Как все изменилось со временем!

Когда Молли прибыла в Тауэрс, леди Харриет проводила ее к леди Камнор. Это был знак уважения хозяйке дома, которого, как знала леди Харриет, ее мать ожидает. Но ей хотелось покончить с этим и показать Молли комнату, которую она обустроила для нее. Леди Камнор, тем не менее, была очень добра, если не любезна.

— Ты гостья леди Харриет, моя дорогая, — сказала она, — я надеюсь, она хорошо о тебе позаботится. А если нет, приди и пожалуйся мне на нее.

Эти слова были настолько близки к шутке, насколько позволяло воображение леди Камнор, и из этого леди Харриет заключила, что ее мать осталась довольна манерами и внешним видом Молли.

— Ну, теперь ты в своем собственном королевстве. И в эту комнату я не осмелюсь войти без разрешения. Вот последний выпуск «Куотерли», и последний новый роман, и последний выпуск «Очерков». Ну, моя дорогая, сегодня тебе не нужно опять спускаться вниз, если тебе не хочется. Паркс принесет тебе все, что ты захочешь. Ты должна окрепнуть как можно быстрее, поскольку завтра и послезавтра приедут всякого рода великие и известные люди, и я думаю, тебе захочется повидать их. Положим, сегодня ты только спустишься на ланч, и если захочешь, вечером. Обед это такая долгая и утомительная трапеза для того, кто не крепок здоровьем; ты не многое пропустишь, сейчас в доме только мой кузен Чарльз, а он — воплощение разумной тишины.

Молли была только рада позволить леди Харриет все решать за нее. Начался дождь, и в целом день для августа оказался мрачным. В камине гостиной, предназначенной для нее, на ароматных поленьях весело потрескивал огонь. Из высокого окна открывался вид на широкий и красивый парк, отсюда виднелся шпиль Холлингфордской церкви, что навело Молли на приятную мысль о близком соседстве с домом. Она осталась одна, прилегла на софу, положив книгу рядом с собой, дрова потрескивали и ярко пылали, отклоняемый порывами ветра дождь стучал в окно, что усиливало ощущение контраста внутреннего уюта с непогодой за окном. Паркс распаковывала ее вещи. Леди Харриет представила Паркс Молли, сказав: — Вот, Молли, это миссис Паркс, единственный человек, которого я боюсь. Она бранит меня, если я выпачкаюсь красками, словно я маленький ребенок; она заставляет меня лечь в кровать, когда мне хочется посидеть подольше, — Паркс все это время мрачно улыбалась, — поэтому, чтобы избавиться от ее тирании, я отдаю тебя ей в жертву. Паркс, управляй мисс Гибсон железной рукой. Заставь ее есть и пить, отдыхать и спать, одеваться так, как по-твоему будет разумнее и лучше.

Паркс начала царствование с того, что уложила Молли на софу и произнесла:

— Если вы дадите мне свои ключи, мисс, я распакую ваши вещи, и дам вам знать, когда наступит время укладывать ваши волосы, готовясь к ланчу.

Если леди Харриет использовала время от времени в разговоре заурядные выражения, то она, конечно, выучила их не от Паркс, которая гордилась правильностью своей речи.

Когда Молли спустилась вниз на ланч, она увидела за столом «кузена Чарльза» с его тетей, леди Камнор. Он был неким сэром Чарльзом Мортоном, сыном сестры леди Камнор: обыкновенным человеком тридцати пяти лет с рыжеватыми волосами; неимоверно богатым, очень благоразумным, неуклюжим и замкнутым. Он питал хроническую привязанность, длившуюся много лет, к своей кузине, леди Харриет, которая совсем его не замечала, хотя этот брак настойчиво навязывался ей ее матерью. Леди Харриет, тем не менее, была с ним в дружеских отношениях, приказывала ему и говорила, что делать, что оставить несделанным, даже не сомневаясь в его готовности к послушанию. Она подала ему намек относительно Молли.

— Ну, Чарльз, девушка хочет развлечься, не причиняя себе трудностей. У нее слишком хрупкое здоровье, чтобы быть очень активной умом и телом. Просто присмотри за ней, когда в доме будет полно гостей, и усади ее туда, где она сможет услышать и увидеть всех и каждого, без шумихи и недоразумений.

Поэтому сэр Чарльз начал этот день, взяв Молли за ланчем под свою молчаливую защиту. Он мало говорил с ней, но то, что он сказал, было полно дружелюбия и сочувствия, и Молли начала, как леди Харриет и рассчитывали, испытывать к нему приятное доверие. Тем же вечером, когда остальное семейство сидело за ужином — после выпитого чая Молли с часок прилегла отдохнуть, Паркс пришла и переодела ее в какое-то новое платье, подготовленное для визита к Киркпатрикам, уложила ей волосы в какую-то новую и милую прическу, что когда Молли взглянула на себя в псише,[138] она едва ли узнала в элегантной даме себя саму. Леди Харриет проводила ее в гостиную, которая в детстве представлялась Молли бесконечной. В дальнем конце комнаты сидела леди Камнор с вышивкой в руках. Свет огня и свечей, казалось, всецело сосредоточился на этой яркой части, где сейчас леди Харриет готовила чай, дремал лорд Камнор, а сэр Чарльз вслух зачитывал отрывки из «Эдинбург Ревью» трем дамам, сидящим за шитьем.

Отправляясь ко сну, Молли вынуждена была признать, что пребывание в Тауэрсе в качестве гостьи очень приятно. Она пыталась примирить старые впечатления с новыми, пока не уснула. Прежде чем ожидаемые гости начали пребывать вечером, прошел еще один относительно спокойный день. Леди Харриет взяла Молли на прогулку в своем небольшом экипаже, и впервые за многие недели Молли начала чувствовать прилив сил и возвращение здоровья на свежем воздухе, который очистился дождем в предыдущий день.

Глава LVIII. Воскресшие надежды и радостное будущее

— Если не будешь чувствовать усталости, дорогая, спустись сегодня к обеду. Ты увидишь, как гости прибывают один за одним, вместо того, чтобы неожиданно встретиться с толпой незнакомых людей. Холлингфорд тоже здесь будет. Надеюсь, обед окажется для тебя приятным.

Поэтому Молли появилась на обеде в тот день и узнала, по крайней мере, в лицо, некоторых из самых знаменитых гостей Тауэрса. На следующий день, в четверг, была назначена свадьба Синтии; какой бы она ни была в Лондоне, для деревни это было блестящее и роскошное торжество. Когда Молли спустилась к позднему завтраку, ее ожидали несколько писем от домашних. Каждый день, каждый час она набиралась сил и здоровья и не желала больше, чем необходимо, придерживаться своих привычек больной. Она выглядела настолько лучше, что сэр Чарльз упомянул об этом леди Харриет; и некоторые гости отзывались о ней этим утром, как об очень милой, воспитанной и привлекательной девушке. Это было в четверг. А в пятницу леди Харриет рассказала ей, что некоторые гости — ближайшие их соседи — останутся до воскресенья, но не упомянула их имен, и когда Молли спустилась в гостиную перед обедом, она почти испугалась, заметив Роджера Хэмли в центре группы джентльменов, которые горячо беседовали, и как ей показалось, сделали его объектом своего внимания. У него произошла заминка в разговоре, он не понял смысл вопроса, адресованного ему, ответил довольно поспешно и направился к месту, где сидела Молли, немного позади леди Харриет. Он слышал, что она гостит в Тауэрсе, но был почти так же удивлен ее присутствием, как и она его неожиданным появлением, поскольку видел ее только пару раз с тех пор, как вернулся из Африки, и то не здоровой. Теперь она была в прелестном вечернем платье, с красиво уложенными волосами, ее утонченное лицо вспыхнуло от застенчивости, хотя движения и манеры свидетельствовали о спокойствии, Роджер едва узнал Молли, хотя признал в ней знакомые черты. Он начал испытывать то восхищенное уважение, которое чувствуют молодые люди, разговаривая с очень милой девушкой: желание завоевать ее доброе мнение, нечто большее, чем его прежнее привычное дружелюбие. Он рассердился, когда сэр Чарльз, под особой опекой которого находилась Молли, подошел, чтобы отвести ее к обеденному столу. Он не вполне понял улыбку обоюдного понимания, которой обменялись эти двое, каждый из них знал о плане леди Харриет защитить Молли от необходимости говорить, и действовал в соответствии с ее желаниями, так же, как и с их собственными. Роджер чувствовал себя озадаченным и время от времени наблюдал за ними во время обеда. И снова вечером он искал ее, но нашел занятой разговором с одним из молодых людей, гостивших в особняке, у которого было преимущество — два дня обоюдного интереса и знакомства с ежедневными событиями, шутками и заботами семейного круга. Молли желала прервать весь этот обыденный разговор и освободить место для Роджера. Ей так хотелось расспросить обо всем, что происходит в поместье. Эти последние два месяца, даже больше, он оставался для них всех совершенно незнакомым человеком. Но хотя им обоим хотелось поговорить друг с другом больше, чем кому-то еще в зале, все, казалось, складывалось так, чтобы помешать этому. Лорд Холлингфорд отвел Роджера к группе мужчин среднего возраста, ему хотелось, чтобы тот высказал свое мнение по какой-то научной теме. Мистер Эрнульфус Уотсон, молодой человек, упомянутый выше, занял свое место рядом с Молли, самой прелестной девушкой в зале, и почти ошеломил ее своим нескончаемым потоком светской болтовни. Она выглядела такой усталой и бледной, что наблюдательная леди Харриет послала сэра Чарльза на выручку, и Роджер заметил, как сказав несколько слов леди Харриет, Молли покинула комнату. Уловив пару фраз, которыми леди Харриет обменялась со своим кузеном, он понял, что Молли отправилась в спальню. Эти фразы несли для него другое истолкование, нежели очевидное.

— Право слово, Чарльз, учитывая, что она находится на твоем попечении, думаю, ты мог бы спасти ее от пустых разговоров мистера Уотсона. Я могу вынести их только тогда, когда у меня крепкое здоровье.

Почему Молли находилась на попечении сэра Чарльза? Почему? Потом Роджер вспомнил много незначительных фактов, которые смогли подтвердить ту фантазию, которую он вбил себе в голову. Он отправился спать озадаченный и обеспокоенный. Предполагаемая помолвка казалась ему какой-то нелепой, поспешной, да и была ли она на самом деле? В субботу им посчастливилось больше: у них состоялся долгий разговор наедине в самом общественном месте в доме — на диване в холле, где Молли отдыхала по требованию леди Харриет, прежде чем подняться наверх после прогулки. Роджер проходил мимо и, увидев ее, подошел к ней. Стоя перед ней, он делал вид, что играет с золотой рыбкой в огромном мраморном бассейне поблизости.

— Я был очень неудачлив, — сказал он. — Мне хотелось подойти к вам прошлым вечером, но это было совершенно невозможно. Вы были так заняты разговором с мистером Уотсоном, пока не пришел сэр Чарльз Мортон и не увел вас… с таким властным видом! Вы давно с ним знакомы?

Это был не тот тон, которым Роджер заранее решил поговорить с Молли о сэре Чарльзе. Но слова вырвались у него помимо воли.

— Нет, недавно. Я не встречала его до того, как приехала сюда… во вторник. Но леди Харриет попросила его присматривать за мной, чтобы я не уставала, если мне захочется сойти вниз. Вы знаете, что я еще не окрепла. Он — кузен леди Харриет и делает все, что она ему скажет.

— О! Он некрасив, но, полагаю, очень благоразумный человек.

— Да! Я так думаю. Хотя он настолько молчалив, что мне трудно судить.

— У него очень хорошая репутация в графстве, — заметил Роджер, желая теперь отдать ему должное.

Молли встала.

— Я должна подняться наверх, — сказала она. — Я только присела на пару минут, потому что леди Харриет попросила меня.

— Останьтесь немного подольше, — попросил он. — Это действительно самое приятное место. Этот бассейн с водяными лилиями дает ощущение прохлады. Кроме того… кажется, что я не видел вас так давно, и у меня есть послание от отца, адресованное вам. Он очень сердит на вас.

— Сердит на меня? — переспросила удивленная Молли.

— Да! Он узнал, что вы приехали сюда, чтобы сменить обстановку, и обиделся, что вы не приехали к нам… в поместье. Он сказал, что вам следовало помнить о старых друзьях!.

Молли восприняла его слова довольно серьезно, и не сразу заметила улыбку на его лице.

— О! Мне так жаль, — сказала она. — Пожалуйста, расскажите ему, как это все случилось. Леди Харриет приехала навестить нас в тот самый день, когда было решено, что я не должна ехать на…, - «свадьбу Синтии» хотелось ей добавить, но она внезапно замолчала и густо покраснела, вместо этого сказав: — поехать в Лондон, и она спланировала все в одну минуту, убедив маму и папу, и настояла на своем. Никто не противился ей.

— Думаю, что вы расскажете все это моему отцу сами, если намерены сохранить хорошие отношения. Почему бы вам не приехать в Хэмли Холл, когда вы покинете Тауэрс?.

Хладнокровно переезжать из одного дома к другому в поисках впечатлений, вовсе не согласовывалось со старомодными представлениями Молли о скромности. Она ответила:.

— Мне бы очень этого хотелось через некоторое время. Но сначала я должна поехать домой. Моя семья нуждается во мне больше, чем прежде….

Снова она почувствовала, что затрагивает больную тему и неожиданно замолчала. Роджер стал сердиться на нее за то, что она постоянно предполагает, что он, должно быть, чувствует при упоминании замужества Синтии. Она понимала, что такие мысли должны причинять ему боль, и, возможно, она так же знала, что ему бы не хотелось показывать, насколько он задет. Но ей не хватало присутствия духа или остроумия, чтобы умело придать разговору новый поворот. Все это сердило Роджера, хотя он не знал, почему. Он решился взять метафорического быка за рога. Пока он этого не сделает, его положение с Молли всегда будет неустойчивым, как это всегда бывает между двумя друзьями, которые обоюдно избегают тем, вокруг которых постоянно вращаются их мысли.

— Ах, да! — воскликнул он. — Конечно, вы, должно быть, стали вдвойне важнее теперь, раз мисс Кирпатрик покинула вас. Я прочитал о ее замужестве вчера в «Таймз».

Тон его голоса изменился, но имя Синтии было упомянуто между ними, и это было огромное свершение.

— Все же, — продолжил он, — думаю, я должен настаивать на требовании отца, чтобы вы ненадолго посетили нас, и более того потому, что я могу видеть явные улучшения в вашем здоровье с тех пор, как приехал сюда… только вчера. Кроме того, Молли, — сейчас с ней разговаривал тот прежний, давно знакомый Роджер, — думаю, вы могли бы помочь нам дома. Эми робеет и чувствует себя неловко с отцом, и он не относится к ней с дружелюбием, тем не менее, я знаю, что они оба любят и ценят друг друга, если бы только кто-то мог свести их вместе… до моего отъезда это стало бы для меня большим утешением.

— Отъезда… вы снова собираетесь уехать?.

— Да. Разве вы не знали? Я не завершил свои обязательства. Я снова уеду в сентябре на шесть месяцев.

— Я помню. Но так или иначе я подумала… что вы, кажется, обосновались как прежде в поместье.

— Кажется, так думает и мой отец. Но не похоже, что я когда-либо сделаю Хэмли Холл своим домом, и это отчасти причина, почему мне хочется, чтобы мой отец принял мысль, что Эми будет жить с ним. А вот и гости возвращаются с прогулки. Тем не менее, я снова вас увижу. Возможно, днем мы найдем несколько спокойных минут, мне нужно о многом посоветоваться с вами.

Затем они расстались, и Молли поднялась наверх очень счастливая, довольная и влюбленная. Так приятно, что Роджер снова разговаривал с ней в дружеской манере. Она подумала, что никогда бы не смогла посмотреть на этого великого, бородатого и знаменитого человека по-прежнему: как на старшего брата. Но теперь все шло правильно. Правда, вечером у них не было возможности воспользоваться вновь обретенной доверительностью. Молли отправилась на прогулку в качестве четвертой спутницы с двумя вдовами и одной старой девой, но было приятно думать, что она снова увидит его за обедом и завтра. Воскресным вечером, когда все гости сидели или бродили по лужайке перед обедом, Роджер продолжил говорить о том, что должен был сказать: о положении своей невестки в доме отца. И мать, и дедушку обоюдно связывал ребенок, который также, из-за ревности, являлся яблоком раздора. Роджер упомянул еще много незначительных подробностей, чтобы Молли всецело поняла трудность положения с обеих сторон. Молодой человек и девушка увлеклись разговором и ушли в тень длинной аллеи. Леди Харриет отделилась от группы и подошла к лорду Холлингфорду, который прохаживался немного в стороне, и, взяв его под руку с фамильярностью любимой сестры, она спросила:.

— Ты не думаешь, что твой образцовый молодой человек и моя любимая юная особа находят друг в друге хорошие качества?.

Он не был столь наблюдателен, как она.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил он.

— Посмотри на аллею. Кто там?.

— Мистер Хэмли и… разве это не мисс Гибсон? Я не могу разглядеть. О! Если ты позволишь своей фантазии увлечь тебя в этом направлении, могу сказать тебе, что это пустая трата времени. Роджер Хэмли это тот человек, который скоро завоюет европейскую репутацию!.

— Очень возможно, и все же это не изменит моего мнения. Молли Гибсон способна оценить его.

— Она очень милая, добрая деревенская девушка. Я не хочу ничего говорить против нее, но….

— Вспомни Благотворительный бал. Ты назвал ее «необычайно умной», потанцевав там с ней. Но, тем не менее, мы похожи на джинна и фею из представления «Арабские ночи», которые расхваливали достоинства принца Карамалзамана и принцессы Будур.

— Хэмли не из тех, кто женится.

— Откуда тебе знать?.

— Мне известно, что у него очень маленькое состояние, и я знаю, что наука — невыгодная профессия, если ее можно назвать профессией.

— О, если это все… много чего может случиться — кто-то может оставить ему состояние… или этот утомительный маленький наследник, которого никто не ждал, может умереть.

— Тише, Харриет, самое худшее — позволять себе планировать будущее далеко наперед. Ты так уверенно рассуждаешь о смерти человека и полагаешься на случайность, как на влиятельное событие.

— Как будто юристы не всегда делают что-то подобное!.

— Оставь это тем, кому это необходимо. Мне равным образом не нравится планировать свадьбы или ожидать смертей.

— Ты становишься очень прозаичным и утомительным, Холлингфорд!.

— Только становлюсь! — заметил он, улыбаясь. — Я полагал, что ты всегда смотрела на меня, как на утомительного сухаря.

— Если ты напрашиваешься на комплимент, я ухожу. Только вспомни о моем пророчестве, когда мои видения начнут сбываться; или заключим пари, и тот, кто выиграет, потратит деньги на подарок принцу Карамалзаману или принцессе Будур, смотря по обстоятельствам.

Лорд Холлингфорд вспомнил о словах сестры, услышав, как Роджер говорит Молли, уезжая из Тауэрса на следующий день:.

— Тогда я могу сказать своему отцу, что вы приедете и навестите его на следующей неделе? Вы не представляете, какое удовольствие это доставит ему, — он собирался сказать «доставит нам», но инстинкт подсказал ему, сделать так, чтобы Молли пообещала нанести визит исключительно к его отцу.

На следующий день Молли отправилась домой, она была поражена тем, что ей жаль покидать Тауэрс, и признала, насколько трудно, почти невозможно, примирить давнее и устоявшееся представление об особняке, как о месте, в котором ребенок страдал от испуга и безысходности, со своим новыми и свежими впечатлениями. Ее здоровье окрепло, она испытала удовольствие, слабый аромат новой и непризнанной надежды закрался в ее жизнь. Неудивительно, что мистер Гибсон был поражен улучшениями в ее внешности, и миссис Гибсон находилась под впечатлением от ее грации.

— Ах, Молли, — сказала она, — это поистине удивительно видеть, как небольшое, приятное общество действует на девушку. Ты общалась неделю с такими людьми, которых можно встретить в Тауэрсе, а как кто-то сказал о даме высшего сословия, чье имя я позабыла, «вежливость образовывает сама по себе». В тебе что-то изменилось… a je ne sais quoi[139] — что подсказало бы мне однажды, что ты будешь вращаться в аристократическом обществе. Именно этого хотелось моей дорогой Синтии. Не то чтобы мистер Хендерсон не был с ней согласен, поскольку более преданного влюбленного трудно себе представить. Он купил ей парюр[140] из бриллиантов. Я была обязана сказать ему, что учила ее сохранять простоту вкуса, и что он не должен портить ее излишней роскошью. Но я так разочарована, что они уехали без горничной. Это был единственный недостаток в приготовлениях — пятно на солнце. Дорогая Синтия, когда я думаю о ней, уверяю тебя, Молли, в своей ночной молитве я прошу помочь мне найти тебе другого мужа. И за все это время ты не рассказала мне, кого встретила в Тауэрсе?.

Молли перечислила ряд имен. Имя Роджера Хэмли она назвала последним.

— Честное слово! Этот молодой человек наступает на пятки!.

— Семья Хэмли более старинная, чем Камноры, — заметила Молли, краснея.

— Молли, я не могу позволить тебе быть такой демократичной. Титул — это огромное отличие. Вполне достаточно того, что у твоего дорогого отца склонность к демократичности. Но мы не станем ссориться. Мы с тобой теперь остались одни, мы должны быть сердечными подругами, и я надеюсь, ими и будем. Полагаю, Роджер Хэмли не много говорил об этом несчастном малыше Осборне Хэмли?

— Напротив, он говорит, что его отец души не чает в ребенке. И кажется, он гордится им.

— Я подумала, сквайр, должно быть, становится слишком чувствительным. Полагаю, французская мать заботится об этом. Что ж! Он едва ли обращал внимания на тебя этот месяц, а до этого ты была для него всем.

Прошло шесть недель с тех пор, как о помолвке Синтии стало публично известно, и это могло повлиять на забывчивость сквайра, подумала Молли. Но вслух сказала:

— Сквайр прислал мне приглашение приехать к ним на следующей неделе, если вы не возражаете, мама. Кажется, им нужна компаньонка для миссис Осборн Хэмли, которая не слишком здорова.

— Я, право, не знаю, что сказать… мне не хочется, чтобы ты общалась с француженкой сомнительного положения; и мне невыносимо думать, что я лишусь своего ребенка… отныне моей единственной дочери. Я пригласила Хелен Кирпатрик, но она не может приехать в ближайшее время, а в доме нужно кое-что переделать. Папа, наконец, согласился построить мне еще одну комнату, для того, чтобы Синтия и мистер Хендерсон приехали и навестили нас. Я надеюсь, у нас будет намного больше гостей, и твоя спальня превратится в превосходный чулан, а Мария хочет недельный отпуск. Я всегда так не расположена чинить препятствия чьим-либо желаниям… не слишком расположена, полагаю, но, конечно, было бы очень удобно, чтобы ты уехала из дома на несколько дней. Поэтому, один раз я поступлюсь собственным желанием насладиться твоим обществом и посодействую в твоем деле перед папой.

Барышни Браунинг навестили их, дабы услышать двойную порцию новостей. Миссис Гудинаф заглянула к ним в тот же самый день, когда вернулась от мисс Хорнблауэр, чтобы рассказать о поразительном событии — Молли Гибсон уехала с визитом в Тауэрс, но не вернулась домой к ночи, а осталась ночевать и пробыла там несколько дней, словно она знатная дама. Поэтому обе мисс Браунинг пришли узнать все подробности свадебной церемонии от миссис Гибсон, а так же рассказ Молли о визите в Тауэрс. Но миссис Гибсон не понравилось такое разделение интереса, и ее прежняя ревность к близким отношениям Молли с семейством Тауэрса вернулась.

— Ну, Молли, — сказала мисс Браунинг, — позволь нам услышать, как ты держалась среди знатных людей. Ты, должно быть, не была обделена их вниманием. Помни, что они оказывали его тебе благодаря твоему отцу.

— Молли, я думаю, вполне понимает, — вставила миссис Гибсон самым мягким и слабым голосом, — что она обязана своей привилегией посетить такой особняк великодушному желанию леди Камнор освободить меня на время свадьбы Синтии. Как только я вернулась, Молли приехала домой. Я подумала, что будет неправильным позволять ей злоупотреблять их добротой больше, чем это необходимо.

Молли почувствовала себя неловко, хотя прекрасно знала, насколько ошибочны были эти слова.

— Ну, Молли! — сказала мисс Браунинг, — неважно, поехала ли ты туда ради своих собственных заслуг, ради заслуг своего достойного отца или заслуг миссис Гибсон, все равно расскажи нам, что ты там делала, пока была в гостях.

Поэтому Молли начала рассказывать о том, что говорилось и делалось, она бы смогла сделать свой рассказ более интересным для мисс Браунинг и мисс Фиби, если бы не осознавала, что мачеха неодобрительно прислушивается. Ей пришлось рассказывать, мысленно прищуриваясь; а это надежный способ испортить повествование. Миссис Гибсон также постоянно исправляла малозначительные детали в ее повествовании. Но что ее обеспокоило больше всего, это последние слова миссис Гибсон перед уходом мисс Браунинг.

— У Молли появилась привычка к кочевому образу жизни из-за всех этих визитов, из-за них она становится такой важной, словно в особняке никого не принимали, кроме нее самой. На следующий день она собирается в Хэмли Холл… ставший довольно безнравственным.

Все же с миссис Гудинаф, следующей гостьей, прибывшей с тем же самым поручением — поздравить со свадьбой, — тон миссис Гибсон был совсем иной. Между ними обеими всегда царила молчаливая неприязнь.

Миссис Гудинаф заметила:

— Что ж! Миссис Гибсон, полагаю, я должна поздравить вас с замужеством мисс Синтии. Мне следует посочувствовать некоторым матерям, которые лишились своих дочерей, но вы не из их числа, полагаю.

Поскольку миссис Гибсон не была вполне уверена, какому «числу» матерей была предназначена величайшая заслуга, она испытывала затруднение, как ей ответить.

— Дорогая Синтия! — ответила она. — Остается только радоваться ее счастью! И все же… — она закончила свою реплику вздохом.

— Да. У этой молодой девушки всегда водились поклонники. По правде сказать, она была самым прелестным созданием, которое я видела в своей жизни. И более всего ей требовался опытный наставник. Я, например, уверена, что рада тому, что она сама сделала правильный выбор. Говорят, у мистера Хендерсона состояние намного больше того, что он зарабатывает юриспруденцией.

— Не стоит опасаться, что у моей Синтии не будет всего того, что может дать этот мир! — произнесла миссис Гибсон с достоинством.

— Ну, ну! Она всегда была моей любимицей. И как я говорила своей внучке — (ее сопровождала молодая девушка, которая страстно поглядывала на свадебный пирог), — я никогда не принадлежала к тем, кто презрительно о ней отзывался и называл ее кокеткой и изменницей. Я рада слышать, что она, судя по всему, богата. А теперь, полагаю, вы примитесь делать что-то подобное для Молли?

— Если вы имеете в виду, что делая все, что в моих силах, я ускорю ее замужество, и тем самым лишу себя общества той, которая стала мне почти как родная дочь, вы сильно ошибаетесь, миссис Гудинаф. И прошу, запомните, я последний человек на земле, который устраивает браки. Синтия познакомилась с мистером Хендерсоном у своего дяди в Лондоне.

— Да! Я думала, ее кузина очень больна и нуждается в уходе, а вы были очень проницательны, посчитав, что Синтия будет там полезна. Я не утверждаю, что это не право матери. Я только заступаюсь за мисс Молли.

— Благодарю, миссис Гудинаф, — ответила Молли, отчасти рассердившись, отчасти засмеявшись. — Когда мне захочется выйти замуж, я не стану беспокоить маму. Я сама о себе позабочусь.

— Молли становится такой популярной. Я едва ли знаю, как удержать ее дома, — сказала миссис Гибсон. — Я сильно по ней скучаю, но как я сказала мистеру Гибсону, позвольте молодым меняться и видеть свет, пока они молоды. У нее было огромное преимущество, пока она гостила в Тауэрсе среди множества таких умных и выдающихся людей. Я уже заметила разницу в тоне ее разговора: она выбирает возвышенные темы. А сейчас она собирается в Хэмли Холл. Уверяю вас, я испытываю гордость матери, когда вижу, как ищут ее общества. А моя другая дочь… моя Синтия… пишет такие письма из Парижа!

— Со времен моей молодости многое изменилось, — заметила миссис Гудинаф. — Поэтому, не мне судить. Когда я первый раз вышла замуж, мы с моим мужем отправились в почтовой карете в дом его отца, расположенный, самое большее, в двадцати милях; и сели за хороший ужин среди его друзей и родственников. Это было мое первое свадебное путешествие. Второе состоялось, когда я лучше узнала себе цену, как невесты, и подумала, что теперь или никогда я должна увидеть Лондон. Но меня посчитали слишком расточительной — ехать так далеко и тратить деньги, хотя Гарри оставил меня исключительно обеспеченной. Но теперь молодые люди едут в Париж и не задумываются о затратах. Это хорошо, если необдуманные траты не создадут горестной нехватки денег до того, как они умрут. Но я признательна, что кое-что делается для счастья мисс Молли, как уже сказала ранее. Это не вполне то, чего бы мне хотелось для моей Анабеллы. Но, как я уже сказала, времена меняются.

Глава LIX. Молли Гибсон в Хэмли Холле

Здесь разговор на время прервался. Принесли свадебный торт и вино, Молли стала ухаживать за гостями. Но последние слова миссис Гудинаф звенели в ее ушах, и она пыталась истолковать их к собственному удовлетворению любым способом, кроме явного. И к тому же, тому было предназначено подтверждение. Как раз после ухода миссис Гудинаф, миссис Гибсон пожелала, чтобы Молли перенесла поднос на стол, стоявший у открытого углового окна, там яства могли дожидаться будущих гостей. Под окном проходила тропинка от двери дома до дороги. Молли услышала, как миссис Гудинаф говорит своей внучке:

— Эта миссис Гибсон серьезная женщина. Вот мистер Роджер Хэмли, похоже не наследует поместье Хэмли, а она отсылает Молли с визитом… — затем она вышла из пределов слышимости.

Молли едва не расплакалась, внезапно осознав то, на что намекала миссис Гудинаф: на неуместность визита Молли в Хэмли Холл, когда Роджер был дома. Конечно, миссис Гудинаф была заурядной, грубой женщиной. Миссис Гибсон, казалось, не заметила намека. Мистер Гибсон воспринял как нечто само собой разумеющееся, что Молли может поехать в поместье Хэмли также свободно, как она это делала прежде. Роджер говорил об этом так прямо, будто показывал, что не считает неуместным этот визит, и до сих пор ей было так приятно ожидать эту поездку в поместье. Молли чувствовала, что ни с кем не сможет поговорить о том, на какие мысли навели ее слова миссис Гудинаф. Она никогда бы не смогла первой спросить, не будет ли ее визит неуместным, и, думая об этом, она краснела.

Затем она пыталась успокоить себя разумными доводами. Если бы это было неправильно, навязчиво, бестактно, крайне неуместно, кто, как не ее отец, с готовностью запретил бы эту поездку? Но разумные доводы были бесполезны, после того как Молли забрала слова миссис Гудинаф себе в голову. Чем больше она старалась прогнать прочь эти фантазии, тем больше они отвечали ей (как Дэниэль О'Рурк отвечал Лунному человеку, когда тот просил Дэна отпустить лунный серп и лететь в пустое пространство[141]): — «Чем больше вы нас просите, тем крепче мы станем держаться».

Можно улыбнуться, видя мучения юной девушки, но для нее они были неподдельными и причиняли острую боль. Все, на что Молли могла решиться: присматривать за добрым старым сквайром, обеспечить ему душевный и физический отдых, постараться положить конец любым ссорам, которые могут возникнуть между ним и Эми, и насколько возможно, избегать Роджера. Милый Роджер! Добрый Роджер! Дорогой Роджер! Будет очень тяжело держать его на расстоянии, соблюдая обычную вежливость. Но это будет правильно. И когда она будет с ним, она должна быть по возможности естественной, иначе он сможет заметить некоторую перемену в ее поведении. Но что значит быть естественной? Как часто она должна избегать его присутствия? Заметит ли он, что она стала более осторожной и немногословной в его обществе? Увы! Простота их общения уже нарушена. Она придумала себе правила. Она решила посвятить себя сквайру и Эми, забыть глупые речи миссис Гудинаф. Но ее свобода ушла, и посторонние люди, не знавшие ее прежде, не увидят и половины ее способностей. Они, возможно, посчитают ее суровой и неловкой, склонной говорить, а затем брать свои слова обратно.

Молли настолько отличалась от себя прежней, что Роджер заметил в ней перемену, как только она приехала в поместье. Она тщательно определила дни своего визита, их было ровно столько, сколько она провела в Тауэрсе. Она боялась, что если останется в Хэмли на более короткий срок, сквайр может забеспокоиться.

И все же, когда она приехала, каким очаровательным показалось ей это место в красках ранней осени! Роджер стоял у входной двери, встречая ее. А теперь он отошел, очевидно, чтобы позвать невестку, которая скромно вышла вперед в своем глубоком вдовьем трауре, держа мальчика на руках, словно защищая свою робость. Но мальчуган вырвался и побежал к экипажу, желая поприветствовать своего друга кучера и получить обещанную поездку. Роджер сказал мало, ему хотелось, чтобы Эми чувствовала себя дочерью этого дома, но она слишком робела, чтобы много говорить. Она только взяла Молли за руку и повела ее в гостиную, туда, где от внезапного порыва благодарности за всю нежную заботу, которую получила во время своей болезни, она обняла Молли и крепко расцеловала ее. И после этого они стали подругами.

Приближалось время ланча, а сквайр всегда появлялся за столом скорее ради удовольствия видеть, как обедает его внук, чем для того, чтобы утолить свой голод. Теперь Молли сразу же заметила, как обстоят дела в семье. Даже если бы Роджер ничего не рассказал о них в Тауэрсе, она бы сразу поняла, что ни отец, ни его невестка до сих пор не нашли ключа к характеру друг друга, хотя уже прожили несколько месяцев под одной крышей. Эми, казалось, в своей нервозности забыла английский и смотрела ревнивым взглядом недовольной матери на то, как сквайр забавлялся с ее маленьким мальчиком. Должно признать, его забавы были не самыми благоразумными: ребенок потягивал крепкий эль с явным удовольствием и громко требовал все, что доставляло удовольствие взрослым. Эми едва ли могла уделить внимание Молли из-за своего беспокойства по поводу того, что делал или ел ее ребенок; и, тем не менее, она ничего не говорила. Роджер сел на противоположном конце стола, напротив того места, где сидели дедушка и внук. После того, как первые требования мальчика были удовлетворены, сквайр сам обратился к Молли.

— Ну! Значит, вы приехали навестить нас, хотя вращались в знатном обществе. Я подумал, вы собираетесь порвать с нами, мисс Молли, когда узнал, что вы уехали в Тауэрс. Не могли найти другого места погостить, пока отец и мать в отъезде, кроме как у графа, да?

— Они пригласили меня, и я поехала, — ответила Молли. — Теперь вы пригласили меня, и я приехала сюда.

— Думаю, вы могли бы знать, что будете всегда желанной гостьей здесь, не ожидая приглашения. Что ж, Молли! Я считаю, что для меня вы больше, чем дочь, нежели та мадам! — произнес сквайр, немного понизив голос, и возможно, полагая, что детский лепет заглушит его слова. — Нет, не стоит смотреть на меня так жалостливо, она с трудом понимает английский.

— Думаю, понимает! — возразила Молли тихим голосом, тем не менее, не поднимая глаз из-за страха увидеть выражение безысходности и печали на лице Эми. Она почувствовала признательность, словно ей оказали личную услугу, когда услышала, как Роджер заговорил с Эми мгновение спустя нежным тоном братского дружелюбия; и некоторое время спустя эти двое были полностью заняты беседой, позволив сквайру и Молли продолжить разговор.

— Он крепыш, верно? — спросил сквайр, гладя маленького Роджера по кудрявой головке. — Он может выпустить четыре облака дыма из дедушкиной трубки, и не закашляться, правда?

— Я больше не буду пускать облачка, — решительно произнес мальчик. — Мама говорит: «Нет, нельзя».

— Это так похоже на нее, — заметил сквайр, тем не менее, на этот раз понизив голос. — Как будто это может причинить ребенку вред!

Молли посчитала своим долгом, повернуть разговор от всех личных тем и заставить сквайра рассказывать о том, как продвигается осушение земель, весь остаток ланча. Он предложил ей самой посмотреть на эти работы, она приняла предложение, думая, тем временем, как мало ей пришлось ожидать слишком близких столкновений с Роджером, который, казалось, посвятил себя своей невестке. Но вечером, когда Эми поднялась наверх уложить ребенка спать, и сквайр задремал в своем кресле, Молли внезапно вспомнила слова миссис Гудинаф. Она фактически осталась наедине с Роджером, как уже бывало много раз, но сейчас она не могла не признать, что между ними существует напряженность. Она не встречалась с ним прежним, открытым взглядом. Она бралась за книгу во время пауз в разговоре, оставляя его озадаченным и недовольным переменой в ее поведении. И так продолжалось все время ее визита. Если порой она забывалась и позволяла себе прежнюю естественность, то в иное время она сдерживала себя и становилась чопорной. Роджер страдал от всего этого, и с каждым днем его страдания усиливались; он все больше желал найти этому причину. Эми тоже, молча заметила, как менялась Молли в присутствии Роджера. Однажды она не выдержала и сказала Молли:

— Вам не нравится Роджер? Он бы вам понравился, если бы только вы узнали, какой он хороший! Он ученый, но это ничего. Им восхищаются и любят за его доброту.

— Он очень хороший, — согласилась Молли. — Я знакома с ним достаточно давно, чтобы знать это.

— Но вы не считаете его приятным? Он не похож на моего бедного мужа, разумеется. А вы тоже хорошо его знали. Ах, расскажите мне о нем как-нибудь. Когда вы впервые с ним познакомились? Когда его мать была жива? Молли очень полюбила Эми; когда последняя чувствовала себя непринужденно, у нее были очень очаровательные и привлекательные манеры. Но из-за неловкости своего положения в доме сквайра, она испытывала почти отвращение к нему, и он тоже вел себя с ней самым худшим образом. Роджер страстно желал примирить их обоих и несколько раз советовался с Молли, какими самыми лучшими средствами довести это дело до конца. Пока они разговаривали на эту тему, она говорила с ним спокойно и с благоразумием, которое унаследовала от своего отца. Но когда их обсуждение этой темы подошло к концу, она снова вернулась к надменности и сдержанности. Ей было очень трудно придерживаться этой новой манеры поведения, особенно когда пару раз она представила, что это причиняет ему боль. Она поднялась в свою комнату и внезапно расплакалась, пожелав, чтобы ее визит закончился, и чтобы она немедленно очутилась в бедной событиями безмятежности собственного дома. И все же некоторое время спустя ее желание изменилось, она цеплялась за быстро пролетающие часы, словно удерживала счастье каждой минуты. Ей было неизвестно, что Роджер прилагал усилия, чтобы сделать ее визит приятным. Ему не хотелось казаться зачинщиком всех незначительных планов на каждый день, поскольку чувствовал, что, так или иначе, он утратил ее прежнее расположение. Однажды Эми предложила отправиться за орехами; на другой день они устроили маленькому Роджеру неслыханное удовольствие — чай на свежем воздухе; и на третий день было что-то приятное. И именно Роджер устроил все эти простые затеи — он знал, что они понравятся Молли. Но ей казалось, что он всего лишь следует идеям Эми. Неделя почти прошла, когда однажды утром сквайр нашел Роджера, сидящим в старой библиотеке — книга лежала перед ним, но в действительности он был так глубоко погружен в свои мысли, что вздрогнул при неожиданном появлении отца.

— Я подумал, что застану тебя здесь, сынок! До зимы мы отделаем старую комнату. В ней довольно затхлый запах, и все же, я вижу, что это место для тебя! Я хочу, чтобы ты обошел со мной поле в пять акров. Я подумываю засеять их травой. Пора тебя вывести на свежий воздух, ты совсем помрачнел, сидя над книгами, книгами, книгами. Ничто так не крадет здоровье у человека, как они.

Роджер вышел с отцом, едва разговаривая с ним, пока они не удалились довольно далеко от дома. Затем он заговорил с такой внезапностью, что невольно отплатил своему отцу за испуг, который испытал четверть часа назад.

— Отец, помните, что в следующем месяце я снова собираюсь уехать на Мыс Доброй Надежды! А вы говорите о ремонте библиотеки. Если она предназначена для меня, то меня не будет всю зиму.

— Разве ты не можешь обойтись без этого? — умолял его отец. — Я думал, возможно, ты забыл об этом.

— Конечно, нет! — ответил Роджер, улыбаясь.

— Ну, они могли бы найти другого человека, чтобы закончить твою работу.

— Никто не закончит ее, кроме меня. Кроме того, обязательство есть обязательство. Когда я написал лорду Холлингфорду и сообщил ему, что должен приехать домой, я обещал поехать туда снова на другие шесть месяцев.

— Да. Я знаю. Возможно, это вылетело у меня из головы. Мне всегда будет тяжело вдали от тебя. Но полагаю, это лучше для тебя.

Роджер покраснел:

— Полагаю, вы намекаете на… мисс Киркпатрик… миссис Хендерсон. Отец, позвольте мне рассказать вам все сразу, я думаю, это был довольно поспешный поступок. Я вполне уверен теперь, что мы не подходили друг другу. Мне было невыносимо, когда я получил ее письмо… на Мысе, я имею в виду… но, полагаю, это было к лучшему.

— Это правильно. Вот это мой собственный сын, — сказал сквайр, поворачиваясь и с горячностью пожимая ему руку. — А теперь расскажи мне, что я услышал на днях, когда был на встрече магистратов. Они все говорили, что она бросила Престона.

— Я не хочу слышать ничего, направленного против нее. Она может ошибаться, но я не могу забыть, как когда-то любил ее.

— Ну, ну! Возможно, это правильно. Я был не таким плохим, правда, Роджер? Бедному Осборну не нужно было иметь секреты от меня. Я пригласил твою мисс Синтию сюда, ее мать и прочее — я лаю, да не кусаю. Если бы у меня было желание, я бы хотел видеть Осборна женатым, как подобает наследнику старинного рода, а он уехал и выбрал эту французскую девушку, без рода, только…

— Не думайте о том, какой она была, посмотрите, какая она есть! Я удивляюсь, что вы не покорены ее смирением и добродушием, отец!

— Я даже не называю ее милой, — беспокойно ответил сквайр, поскольку испугался, что Роджер повторит доводы, которыми часто пользовался, чтобы заставить его воздать Эми должное. — Твоя мисс Синтия была красива, в этом плутовке не откажешь! Подумать только, вы, двое парней, бросили вызов своему отцу и выбрали девушек из семей, сословием ниже вашего, и ни один из вас не занял свое воображение моей маленькой Молли. Смею сказать, в то время я был достаточно сердит, но девочка нашла путь к моему сердцу, как не смогла сделать ни эта француженка, ни кто-либо еще.

Роджер не ответил.

— Я не понимаю, почему ты до сих пор не смог принять ее. Сейчас я довольно скромен в своих желаниях, и ты не наследник, как Осборн, который женился на служанке. Ты не думаешь, что мог бы обратить свои мысли на Молли Гибсон, Роджер?

— Нет! — коротко ответил Роджер. — Слишком поздно… слишком поздно. Давай больше не будем говорить о моей женитьбе. Разве это не поле в пять акров? — и вскоре он обсуждал относительную ценность луга, пахотных земель и пастбища настолько искренне, словно никогда не знал Молли и не любил Синтии. Но сквайр был не в столь приятном расположении духа, и продолжал обсуждение с тяжестью на сердце. В конце он сказал apropos de bottes:[142]

— Но тебе не кажется, что ты мог бы понравиться ей, если бы постарался, Роджер?

Роджер прекрасно понимал, на что намекает отец, но на мгновение он был готов притвориться, что не понимает. Наконец, он ответил тихо:

— Я не буду пытаться, отец. Давайте больше не будем говорить об этом. Как я уже сказал, слишком поздно.

Сквайр вел себя как ребенок, которому отказали в игрушке. Время от времени эти мысли возвращались к нему, и тогда он принимался винить Синтию как первопричину безразличия Роджера к женскому полу.

Так случилось, что в последнее утро ее визита в поместье Хэмли Молли получила письмо от Синтии — миссис Хендерсон. Это произошло как раз перед завтраком. Роджера не было дома, Эми еще не спустилась. Молли сидела в одиночестве в столовой, где был уже накрыт стол. Она только что закончила читать письмо, когда вошел сквайр, и она немедленно рассказала ему, что принесли ей этим утром. Но увидев лицо сквайра, она прикусила язык, и пожалела, что упомянула при нем имя Синтии. Он выглядел раздосадованным и подавленным.

— Хотелось бы мне больше никогда не слышать о ней. Она была бедствием для моего Роджера, вот кем она была. Я не спал полночи, и это по ее вине. А теперь мой мальчик говорит, что у него сердце не лежит к женитьбе, бедняга! Хотелось бы мне, чтобы именно вами, Молли, увлеклись мои сыновья. Я говорил с Роджером на днях, и я сказал, что из-за того, что вы были по положению ниже той, на которой я хотел видеть их женатыми… что ж… это бесполезно… слишком поздно, как он выразился. Только больше не упоминайте при мне имени этой плутовки, вот и все, без обид к вам, девочка. Я знаю, вы любите эту девицу, но если вы примите слова старика, вы стоите больше ее. Хотелось бы мне, чтобы молодые люди думали так же, — пробормотал он, подходя к боковому столику, чтобы нарезать ветчины, пока Молли потягивала чай — ее сердце, всегда разгоряченное, действенно замолчало на время. Ей с огромным трудом удалось сдержать слезы огорчения. Вместе с тем она остро ощущала свое неуместное положение в этом особняке, который до последнего визита оставался для нее домом. Тогда замечания миссис Гудинаф, а теперь эта речь сквайра, намекающего — по крайней мере, так казалось ее восприимчивому воображению — что отец предлагал ее в жены Роджеру, и что от нее отказались — она была рада больше, чем могла выразить или даже подумать, что этим самым утром она едет домой. Роджер вернулся с прогулки, пока она находилась под влиянием этого чувства. Ему хватило мгновения заметить, что что-то расстроило Молли, ему хотелось снова иметь прежнее дружеское право спросить ее, что случилось. Но она целенаправленно держала его на слишком большом расстоянии в течение этих последних дней, чтобы он мог заговорить с ней с прежней прямолинейностью, как подобает брату. Особенно теперь, когда он понял все ее попытки скрыть свои чувства, лихорадочную спешку, с которой она допила свой чай, и взяла хлеб, только чтобы раскрошить его на своей тарелке, оставив нетронутым.

Но тут спустилась Эми, серьезная и озабоченная: ее малыш плохо спал ночью, и кажется, нездоров. Сейчас он забылся лихорадочным сном, и она не могла оставить его. Немедленно все сидящие за столом пришли в волнение. Сквайр отодвинул тарелку и больше не мог есть; Роджер пытался выспросить подробности у Эми, которая начала плакать. Молли быстро предложила, чтобы экипаж, который заказали, чтобы отвезти ее домой в одиннадцать, прибыл немедленно — она уже уложила все вещи — и сказала, что тотчас же отправит к ним своего отца. Она сказала, что если поспешит, то, возможно, сможет застать его дома, он как раз вернется после своего утреннего визита в город, прежде чем отправиться в более дальнюю поездку. С ее предложением согласились, и она поднялась наверх, чтобы одеться в дорогу. Она спустилась в гостиную уже в полной готовности, ожидая, что застанет там Эми и сквайра. Но за время ее отсутствия, обеспокоенной матери и дедушке сообщили, что малыш проснулся в панике, и они оба бросились к своему любимому чаду. Но Роджер остался в гостиной, поджидать Молли, с большим букетом самых прекрасных цветов.

— Посмотрите, Молли! — сказал он, когда она собиралась покинуть комнату, застав его одного. — Я собрал эти цветы для вас перед завтраком.

— Благодарю вас! — ответила она. — Вы очень добры. Я очень обязана вам.

— Тогда вы должны что-то сделать для меня, — сказал он, решив не замечать ее скованности, и начиная перебирать цветы, которые она удерживала, как связь между ними, поэтому не смогла повиноваться своему импульсу и покинуть комнату.

— Скажите мне… честно, как я знаю, вы всегда говорите, — неужели я сделал что-то, рассердив вас, с тех самых пор, как мы были вместе счастливы в Тауэрсе?

Его голос был таким добрым и искренним — его манеры такими открытыми, он казался настолько огорченным, что Молли была бы рада все ему рассказать. Она верила, что он, больше чем кто бы то ни было, мог помочь ей понять, как следует правильно себя вести. Он бы избавил ее от фантазий, если бы только сам не находился в самом центре всех ее затруднений и беспокойств. Как она могла рассказать ему о словах миссис Гудинаф, беспокоивших ее девичью скромность? Как она могла повторить ему, что его отец сказал этим утром, и уверить его, что она, не больше, чем он, желала, чтобы их прежнюю дружбу беспокоили мысли о скором родстве?

— Нет, за всю мою жизнь вы ни разу меня не рассердили, Роджер, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, впервые за многие дни.

— Я верю вам, потому что вы так говорите. Я не имею права спрашивать дальше. Молли, вы вернете мне один из этих цветков, как залог того, что вы сказали?

— Возьмите тот, который вам нравится, — ответила она, с готовностью предложив ему весь букет на выбор.

— Нет, вы должны выбрать и дать его мне.

Как раз в этот момент вошел сквайр. Роджер был бы рад, если бы Молли не продолжала так усердно изучать букет, чтобы выбрать наилучший цветок, в присутствии его отца, но она воскликнула:

— О, пожалуйста, мистер Хэмли, вы знаете, какой у Роджера любимый цветок?

— Нет. Роза, полагаю. Экипаж у дверей, Молли, моя дорогая, мне не хочется вас торопить, но…

— Я знаю. Вот, Роджер… вот роза!

(«И сама была красна, как роза».)

— Я найду папу, как только приеду домой. Как малыш?

— Боюсь, у него начинается лихорадка.

И сквайр проводил ее к экипажу, всю дорогу говоря о маленьком мальчике. Роджер следовал за ними и едва ли обращал внимание, что делает, отвечая на вопрос, который задавал самому себе: «Слишком поздно… или нет? Может ли она забыть, что моя первая глупая любовь была отдана той, совсем другой?»

Тем временем она, пока экипаж катился, продолжала говорить себе:

— Мы снова друзья. Я не думаю, что он будет помнить, что дорогой сквайр взял себе в голову, много дней. Так приятно быть снова в прежних отношениях! И какие прекрасные цветы!

Глава LX. Признание Роджера Хэмли

Роджеру было о чем подумать, когда он проводил взглядом экипаж, пока тот не скрылся из виду. Накануне он полагал, что Молли не могла не увидеть все признаки его возрастающей любви к ней — признаки, которые, как он считал, были так очевидны, — так же как и его отвратительное непостоянство к непостоянной Синтии; что она понимала, что привязанность, которая может быть так скоро перенесена на другую, не имеет ценности; и что ей хотелось показать все это своим изменившимся отношением к нему, и таким образом пресечь эту любовь в корне. Но этим утром ее прежняя милая искренность вернулась — в их последнем разговоре, во всяком случае. Он всерьез был озадачен, пытаясь выяснить, что могло расстроить ее за завтраком. Он даже дошел до того, что расспросил Робинсона, не получала ли мисс Гибсон каких-нибудь писем утром. И узнав, что она получила одно письмо, он пытался поверить, что оно в некотором смысле явилось причиной ее огорчения. Пока все хорошо. Они снова стали друзьями после безмолвного разногласия, но Роджеру этого было недостаточно. С каждым днем он все больше и больше убеждался, что она, и она одна, могла сделать его счастливым. Он понял это и отчасти перестал надеяться, в то время как отец настоятельно призывал его выбрать ту самую линию поведения, которую ему больше всего хотелось принять. Не нужно «пытаться» полюбить ее, говорил он сам себе, — это уже почти сделано. И все же он был очень ревнив от ее имени. Была ли любовь, которая когда-то была отдана Синтии, достойна ее? Разве не была эта любовь слишком насмешливым подражанием последней влюбленности — он снова собирался покинуть Англию на определенное время, а если бы он последовал сейчас за ней в ее собственный дом — в ту самую гостиную, где он однажды сделал предложение Синтии? И тогда он твердо решился действовать следующим образом. Сейчас они друзья, и он поцеловал розу, которая являлась залогом ее дружбы. Отправляясь в Африку, он столкнется со смертельными опасностями, сейчас он лучше знал, что они из себя представляют, чем в начале прошлой поездки. Пока он не вернется, он даже не сделает попыток завоевать ее любовь. Но когда-нибудь он снова окажется дома, в безопасности, и никакие слабые фантазии о том, каким бы мог или не мог быть ее ответ, не помешают ему использовать все возможности, чтобы завоевать женщину, которая была для него единственной и выделялась из всех. Он не испытывал тщеславия, которое заботится больше о возможном унижении при отказе, чем о драгоценном согласии невесты, которое можно завоевать. Так или иначе, по велению Бога он вернется домой невредимым, он подвергнет свою судьбу испытанию. А до этих пор он будет терпеливым. Он больше не был юнцом, готовым мчаться за желанным объектом. Он был мужчиной, способным рассуждать и ждать.

Молли отправила отца в поместье, как только нашла его, а затем вернулась к прежней жизни в гостиной, где ей постоянно не доставало яркого присутствия Синтии. Миссис Гибсон была в довольно сварливом настроении, причиной которого явилось то, что Синтия несправедливо адресовала последнее письмо Молли, а не ей самой.

— Принимая во внимание все затруднения с ее приданым, я думаю, она могла бы написать мне.

— Но она написала… ее первое письмо было адресовано вам, мама, — ответила Молли, ее настоящие мысли все еще стремились в поместье… к больному ребенку… к Роджеру и его просьбе подарить цветок.

— Да, только первое письмо, в три страницы, учитывая, что она писала крест-накрест.[143] В то время как тебе она написала о моде, какие шляпки носят в Париже, и все возможные интересные вещи. Но, как я уяснила, бедным матерям не стоит ожидать доверительных писем.

— Вы можете посмотреть мое письмо, мама, — сказала Молли, — в нем в самом деле ничего нет.

— Ах, я думаю о ее почерке и письме крест-накрест тебе, которая этого не ценит, тогда как мое бедное сердце тоскует по потерянной дочери! Право слово, временами жизнь невыносима.

Затем последовало молчание… ненадолго.

— Расскажи же мне о своем визите, Молли. У Роджера сильно разбито сердце? Он много говорит о Синтии?

— Нет, он не часто упоминает о ней. Едва ли упоминал.

— Я никогда не считала, что он способен на большое чувство. Если бы он сильно любил, он бы не позволил ей уйти так легко.

— Я не понимаю, как бы он мог это сделать. Когда он приехал повидать ее после своего возвращения, она была уже помолвлена с мистером Хендерсоном… он приехал в тот самый день, — заметила Молли, возможно, с большим раздражением, чем следовало.

— Моя бедная голова! — воскликнула миссис Гибсон, обхватив голову руками. — Можно подумать, ты гостила у людей с крепким здоровьем, и… прости меня за такие слова, Молли, по дружбе… и грубыми манерами, ты говоришь так громко. Но помни о моей голове, Молли. Значит, Роджер совершенно забыл Синтию, верно? Ох! Какие же непостоянные создания эти мужчины! Помяни мои слова, вскоре он влюбится в какую-нибудь знатную даму! Они делают из него любимца и знаменитость, он как раз из той породы слабых молодых людей, у которых из-за всего этого кружится голова. И сделает предложение какой-нибудь знатной даме, которая подумает о замужестве с ним не больше, чем о замужестве со своим лакеем.

— Не думаю, что так, — мужественно ответила Молли. — Роджер слишком разумен для чего-то подобного.

— Именно этот недостаток я всегда обнаруживала у него: разумный и бессердечный! Это тот тип характера, который, может быть, очень ценен, но который возмущает меня. Дайте мне тепло сердца, даже с малой толикой той несдержанности чувства, которая сбивает с толку и сопутствует романтическим отношениям. Бедный мистер Киркпатрик! У него был именно такой характер. Обычно я говорила ему, что его любовь ко мне довольно романтична. Думаю, я рассказывала тебе, как он прошел пешком пять миль под дождем, чтобы принести мне маффин, когда я была больна?

— Да! — ответила Молли. — Он был очень добр.

— И к тому же неблагоразумен! Как раз такой поступок ни один из твоих разумных, бессердечных, заурядных знакомых никогда бы не помыслил совершить. С его-то кашлем.

— Надеюсь, он не пострадал от этого? — спросила Молли, пытаясь увести разговор от Хэмли, о котором они с мачехой всегда спорили, и ей было трудно сдерживать свой характер.

— Нет, пострадал! Он так и не оправился от простуды, которую подхватил в тот день. Как бы мне хотелось, чтобы ты знала его, Молли. Порой я задумываюсь о том, что случилось бы, если бы ты была моей родной дочерью, а Синтия — дочерью твоего дорогого отца, а мистер Киркпатрик и твоя родная мать были бы живы. Люди много говорят о природном сходстве. Это был бы вопрос для философа, — она начала размышлять над невозможностью сделанного ею предположения.

— Интересно, как там маленький мальчик? — спросила Молли, помолчав.

— Бедное дитя! Когда думаешь, как мало желательно его затянувшееся существование, понимаешь, что его смерть была бы благом.

— Мама! Что вы имеете в виду?! — воскликнула Молли, сильно потрясенная. — Все заботятся о его жизни, как о самой бесценной вещи! Вы никогда не видели его! Он самый здоровый, милый малыш на свете! Что вы имеете в виду?

— Я, было, подумала, что сквайру хотелось бы наследника более знатного происхождения, нежели отпрыск служанки — со всеми его представлениями о происхождении, родовитости и семье. И я, было, подумала, что немного унизительно для Роджера — который, как и следовало, должен видеть в себе наследника своего брата — обнаружить, что маленький ребенок, наполовину француз, наполовину англичанин, вторгся и занял его место.

— Вы не знаете, как они любят его… сквайр бережет его как зеницу ока.

— Молли! Молли! Прошу, не употребляй при мне такие старомодные выражения. Когда я научу тебя истинной утонченности… той утонченности, которая заключается в том, чтобы никогда даже в мыслях не использовать вульгарных, старинных выражений! Пословицы и идиомы никогда не используются образованными людьми. «Зеница ока»! Я поражена.

— Мне очень жаль, мама. Но все же, мне хотелось как можно сильнее выразить свою мысль, что сквайр любит малыша, как своего собственного ребенка. И что Роджер… О! Как не стыдно думать, что Роджер…, - и она внезапно замолчала, словно задохнулась.

— Я не удивлена твоим возмущением, моя дорогая! — ответила миссис Гибсон. — Именно подобное я чувствовала в твоем возрасте. Но подлость человеческой натуры узнаешь с годами. Я ошиблась, открыв тебе глаза так рано… но вне зависимости от этого, мысль, о которой я упоминала, приходила в голову Роджеру Хэмли!

— Всякого рода мысли приходят нам в голову, все зависит от того, даешь ли ты им прибежище и поощрение, — ответила Молли.

— Моя дорогая, если последнее слово должно остаться за тобой, пусть оно не будет избитой истиной. Давай поговорим на какую-нибудь более интересную тему. Я попросила Синтию купить мне в Париже шелковое платье и сказала, что напишу ей, какой цвет меня устроит… думаю, темно-синий — самый подходящий для меня цвет, что ты скажешь?

Молли согласилась, скорее для того, чтобы не утруждать себя мыслями об этом. Она была слишком поглощена молчаливым размышлением обо всех особенностях характера Роджера, который недавно привлек ее внимание, что дало ложное направление предположениям мачехи. Вскоре они услышали шаги мистера Гибсона на лестнице. Но прошло некоторое время, прежде чем он вошел в комнату, где они сидели.

— Как маленький Роджер? — спросила Молли в нетерпении.

— Боюсь, у него начинается скарлатина. Хорошо, что ты уехала, Молли. Ты никогда ею не болела. Мы должны на время прекратить все общение с Хэмли Холлом. Если я и боюсь, то только этого заболевания.

— Но ты поехал и вернулся к нам, папа.

— Да, но я всегда предпринимаю уйму предосторожностей. Тем не менее, не нужно говорить о рисках, что лежат на пути долга. Нам не стоит попусту рисковать.

— Он серьезно заболеет? — спросила Молли.

— Не могу сказать. Я сделаю все возможное для маленького мальчугана.

Чувства мистера Гибсона были сильно затронуты, раз он был склонен вернуться к языку своей юности. Молли знала теперь, что он был очень заинтересован этим случаем.

Несколько дней неминуемая опасность угрожала маленькому мальчику. В течение нескольких недель пришлось бороться с тяжелым течением этого заболевания, но когда угроза отступила, и отпала необходимость каждый день интересоваться, как протекает болезнь, Молли начала понимать, что из-за строгого карантина, который ее отец явно считал необходимым ввести между двумя домами, она не увидит Роджера до его отъезда в Африку. О! Если бы она не упустила дни, проведенные с ним в поместье! Те дни, когда она избегала его, отказывалась свободно говорить с ним, причиняла ему боль своим изменившимся поведением, поскольку читала в его глазах, слышала в его голосе, что он озадачен и испытывает боль. Теперь она сосредоточила свое воображение на его голосе и взглядах.

Однажды после ужина ее отец сказал:

— Как говорят деревенские жители, я сегодня переделал уйму работы. Мы с Роджером Хэмли обсудили и придумали план, по которому миссис Осборн и ее малыш уедут из Хэмли Холла.

— Что я говорила на днях, Молли? — спросила миссис Гибсон, вмешавшись в разговор, и бросив на Молли многозначительный взгляд.

— И поедут в сдаваемое жилье на ферме Дженнингса, не более чем в четырехстах ярдах от ворот Парк-филда, — продолжил мистер Гибсон. — Сквайр и его невестка намного сблизились у кроватки больного малыша. Я думаю, теперь он понимает, что для матери невозможно покинуть свое дитя, уехать и жить счастливо во Франции, как все это время он считал, на самом деле, желая откупиться от нее. Но той единственной ночью, когда я был неуверен, смогу ли я вылечить мальчика, они вместе плакали и, словно сорвали занавес, висевший между ними; они стали, скорее друзьями, чем недругами, как было раньше. Все же Роджер… (Щеки Молли покраснели и глаза увлажнились, ей доставляло такое удовольствие слышать его имя)… и я, мы оба согласились, что его мать лучше знает, как справляться с мальчиком, чем дедушка. Я полагаю, это было единственным полезным приобретением, полученным ею от своей жестокосердной хозяйки. Она, конечно, хорошо обучена справляться с детьми. И становится нетерпеливой, недовольной и несчастной, когда видит, как сквайр дает ребенку орехи и эль, потакает всякого рода глупостям, портит его всеми возможными способами. Тем не менее, она трусиха, и не высказывает свои мысли. Теперь, она будет жить в съемном доме, и иметь собственных слуг — к тому же в прекрасных уютных комнатах. Мы поедем навестить их, и миссис Дженнингс обещала хорошо относиться к миссис Осборн Хэмли, и она очень польщена, и тому подобное — не дольше, как в десяти минутах от Хэмли, поэтому она и маленький паренек могут легко ходить туда — сюда, так часто, как им этого захочется, и тем не менее, она может сохранить контроль над дисциплиной и диетой ребенка. Короче говоря, я хорошо поработал днем, — продолжил он, чуть вытягиваясь, и затем, встряхнувшись, приготовился снова уйти, чтобы посмотреть пациента, который посылал за ним в его отсутствие.

— Хорошо поработал, — повторил он себе, спускаясь по лестнице. — Я не знаю, когда был так счастлив! — он не рассказал Молли всего того, что произошло между ним и Роджером. Роджер начал новый разговор как раз тогда, когда мистер Гибсон второпях уезжал из Хэмли Холла, закончив приготовления для Эми и ее ребенка.

— Вы знаете, мистер Гибсон, что в следующий вторник я уезжаю? — спросил Роджер довольно неожиданно.

— Разумеется. Надеюсь, вы так же будете успешны в своих научных изысканиях, как и в прошлый раз, и вас по возвращении не будет ожидать горе.

— Благодарю вас. Да, надеюсь. Вы не считаете, что есть опасность заражения?

— Нет! Если бы болезнь распространилась по поместью, думаю, до сего времени мы бы уже заметили некоторые ее признаки. Но при скарлатине никто не может быть уверен, запомните.

Роджер помолчал минуту или две:

— Должно быть, вы боитесь, — произнес он, наконец, — увидеть меня в своем доме?

— Благодарю вас. Но думаю, я бы скорее отказался от удовольствия побыть здесь в вашем обществе в настоящее время. Прошло три — четыре недели, как ребенок заболел. Кроме того, я еще раз сюда загляну до того, как вы уедете. Я всегда опасаюсь симптомов водянки. Мне известно, что из этого происходит.

— Тогда я больше не увижу Молли! — сказал Роджер, в его голосе и взгляде сквозило огромное разочарование.

Мистер Гибсон бросил острый, внимательный взгляд на молодого человека, и посмотрел на него с такой проницательностью, словно у того начиналась неизвестная болезнь. Тогда доктор и отец сжал губы и издал долгий, понимающий свист. — Вот так так! — произнес он.

Загорелые щеки Роджера приобрели темный оттенок.

— Вы передадите ей от меня весточку, не так ли? Прощальное послание? — просительно сказал он.

— Только не я. Я не собираюсь быть посыльным между молодым человеком и юной девушкой. Я скажу своим женщинам, что запретил вам приближаться к дому, и что вы сожалеете о том, что уезжаете, не попрощавшись. Это все, что я скажу.

— Но вы не осуждаете?.. я вижу, вы догадались почему. О! Мистер Гибсон, просто скажите мне одно слово из того, что должно быть в вашем сердце, хотя вы притворяетесь, что не понимаете, почему я сделал бы все возможное, чтобы снова увидеть Молли до отъезда.

— Мой дорогой мальчик! — произнес мистер Гибсон, более тронутый, чем хотел показать, положив руку на плечо Роджера. Затем он взял себя в руки и произнес достаточно серьезно: — Запомните, Молли — не Синтия. Если она полюбит вас, она не из тех, кто перенесет свою любовь на следующего посетителя.

— Вы имеете ввиду, что не так охотно, как это сделал я, — ответил Роджер. — Мне только хотелось, чтобы вы знали, как отличается мое нынешнее чувство от той мальчишеской влюбленности в Синтию.

— Я не думал о вас, когда говорил об этом. Но, тем не менее, раз уж я вспомнил, что вы не оказались примером постоянства, давайте услышим, что вам есть сказать в свою защиту.

— Немного. Я сильно любил Синтию. Ее манеры и ее красота зачаровали меня, но ее письма — короткие, поспешные письма — иногда показывали, что на самом деле она не утруждает себя чтением моих — я не могу сказать вам, какую боль они причиняли мне! За двенадцать месяцев одиночества я часто подвергал свою жизнь опасности — лицом к лицу со смертью — порой год заменяет человеку опыт многих лет. Все же, я страстно ждал того времени, когда снова увижу ее милое лицо, услышу ее голос. Затем в Кейптаун пришло письмо! — и все же я надеялся. Но вы знаете, какой я нашел ее, когда пошел поговорить, надеясь, что могу возобновить наши отношения — она была помолвлена с мистером Хендерсоном. Я увидел, как она прогуливается с ним в саду, кокетничает, и болтает с ним о цветах точно так же, как делала со мной. Я заметил жалостливый взгляд Молли, когда она смотрела на меня. Я вижу его сейчас. И я могу побить себя за то, что был таким слепым глупцом… Что она должна была подумать обо мне? Как, должно быть, она презирала меня, выбравшего фальшивую Дуэссу.

— Полно, полно! Синтия не так плоха. Она очаровательное, хоть и несовершенное создание.

— Я знаю! Я знаю! Я никогда не позволю себе сказать хоть слово против нее. Если я назвал ее фальшивой Дуэссой, то только потому, что хотел выразить свое ощущение разницы между ней и Молли, как можно точнее. Вы должны позволить любовное преувеличение. Кроме того, все, что я хотел сказать… Вы думаете, Молли можно заставить выслушать меня, после того, как она видела и знала, что я любил человека настолько ниже ее?

— Я не знаю. Не могу сказать. Даже если бы мог, я бы не сказал. Единственно, если это успокоит вас, я могу сказать, чему научил меня мой опыт. Женщины странные, безрассудные создания, и, похоже, не любят мужчин, которые отвергают свою любовь.

— Благодарю вас, сэр! — ответил Роджер, перебивая его. — Я понимаю, что вы одобряете меня. И я решился не давать Молли намека на то, что я чувствую, пока не вернусь… и тогда попытаться завоевать ее всеми средствами, что будут в моих силах. Я решился не повторять прежнюю сцену в прежней обстановке… в вашей гостиной… как бы меня не искушали. И возможно, она избегала меня, когда была здесь в последний раз.

— Что ж, Роджер, я слушал вас достаточно долго. Если вам не на что тратить свое время, кроме как говорить о моей дочери, то у меня есть. Когда вы вернетесь, у вас будет достаточно времени, чтобы узнать, насколько ваш отец одобряет подобную помолвку.

— Он сам заставлял меня на днях… но тогда я был в отчаянии… я думал, что уже слишком поздно.

— И какие средства у вас есть, чтобы завоевать себе жену? Я всегда считал, что вопрос решился слишком легко, когда вы устроили поспешную помолвку с Синтией. Я не корыстен… у Молли есть некоторые сбережения независимо от меня — о которых она, между прочим, ничего не знает… немного… и я могу выдать ей кое-что. Но все эти вопросы должны быть отложены до вашего возвращения.

— Значит, вы одобряете мою привязанность?

— Я не знаю, что вы имеете в виду под одобрением. Я ничего не могу поделать. Полагаю, потерять единственную дочь — неизбежное зло. Все же, — видя выражение разочарования на лице Роджера — будет честно сказать вам, я охотнее отдам свое дитя… мое единственное дитя, запомните! — вам, чем кому-либо еще на свете!

— Благодарю вас! — сказал Роджер, пожимая руку мистера Гибсона, почти против воли последнего.

— Могу я увидеться с ней всего один раз до отъезда?

— Решительно нет. Здесь я выступаю как доктор, а не как отец. Нет!

— Но, во всяком случае, вы передадите послание?

— Моей жене и ей, вместе обеим. Я не стану разделять их. Я ни в малейшей степени не буду посредником.

— Очень хорошо, — сказал Роджер. — Передайте им обеим как можно точнее, что я сожалею о вашем запрете. Понимаю, я должен подчиниться. Но если я не вернусь, я буду преследовать вас за то, что вы были таким злым.

— Давайте! Мне это нравится. Покажите мне влюбленного ученого мужа. Никому не дано быть с ним жестоким безнаказанно. Прощайте!

— Прощайте. Вы увидите Молли сегодня днем!

— Разумеется. А вы увидите своего отца. Но я не вздыхаю так зловеще тяжело при этой мысли.

Мистер Гибсон передал послание Роджера своей жене и Молли тем же вечером за ужином. Именно этого ожидала последняя, после того, что сказал отец об очень большой опасности заразиться. Но теперь ее ожидание, приобретя форму окончательного решения, лишило ее аппетита. Она молча покорилась, но ее внимательный отец заметил, что после его слов она только играла с едой на тарелке, спрятав изрядное ее количество под ножом и вилкой.

— «Любимый против отца! — подумал он с грустью. — Любимый побеждает», — и он тоже стал безразличен к оставшемуся ужину. Миссис Гибсон тараторила, но ее никто не слушал.

Наступил день отъезда Роджера. Молли с трудом старалась забыться, вышивая подушку, которую она готовила Синтии в подарок. Люди занимались вышивкой в те дни. Один, два, три. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь — все неправильно. Она думала о чем-то постороннем, и ей пришлось распарывать вышитое. К тому же день был дождливым. И миссис Гибсон, которая планировала выйти прогуляться и нанести несколько визитов, пришлось остаться дома. От этого она стала беспокойной и неугомонной. Она продолжала ходить туда-сюда между окнами в гостиной, чтобы посмотреть на погоду, словно полагала, что пока за одним окном льет дождь, за другим может светить солнце.

— Молли, подойди сюда! Кто этот человек, завернутый в плащ… там… возле парковой стены, под буком… он стоит там уже более получаса и не двигается, все время смотрит на этот дом! Я думаю, это очень подозрительно.

Молли выглянула в окно и в то же мгновение узнала Роджера, скрытого под плащом. Ее первым порывом было отпрянуть от окна. Но вместо этого она вышла вперед и сказала:

— Мама, это Роджер Хэмли! Взгляните — он целует руку. Он прощается с нами единственным способом, которым может попрощаться! — и она ответила на его знак, но не была уверена, понял ли он ее скромный, сдержанный жест, поскольку миссис Гибсон стала немедленно так демонстративно махать, что Молли подумала, что ее настойчивые, глупые пантомимические движения должны завладеть его вниманием.

— С его стороны это очень внимательно, — произнесла миссис Гибсон в череде воздушных поцелуев. — Право слово, это очень романтично. Это напоминает мне былые дни… но он опоздает! Я должна отослать его, уже половина первого! — и она, достав свои часы, вытянула их и постучала по ним пальцем, заняв весь центр окна. Молли удавалось только высунуться то здесь, то там, ухитряясь выглянуть то снизу, то с этой стороны, то с той, постоянно передвигаясь. Ей показалось, что она увидела какое-то ответное движение со стороны Роджера. В итоге, он медленно ушел, медленно и часто оглядываясь назад. Миссис Гибсон, наконец, отошла, и Молли спокойно встала на ее место, чтобы увидеть Роджера еще раз, прежде чем он скроется за поворотом дороги. Он тоже знал, где можно бросить последний взгляд на дом мистера Гибсона, и еще раз обернулся, его белый платок проплыл в воздухе. Молли замахала своим платком высоко, страстно желая, чтобы его увидели. А затем он ушел! И Молли вернулась к своему рукоделию, счастливая, пылающая, грустная, удовлетворенная и думая про себя о том, как приятна… дружба!

Когда она вернулась в настоящее, миссис Гибсон говорила:

— Честное слово, хотя Роджер Хэмли никогда не был моим любимцем, этот маленький знак внимания напомнил мне против воли очень очаровательного молодого человека… soupirant,[144] как говорят французы — лейтенанта Харпера — ты, должно быть, слышала, как я говорила о нем, Молли?

— Думаю, слышала, — рассеянно ответила Молли.

— Тогда ты помнишь, как предан он был мне, когда я служила у миссис Данком, на своем первом месте, и мне было только семнадцать. И когда части призывников было приказано перебраться в другой город, бедный мистер Харпер пришел и стоял напротив окна классной комнаты почти час, и я знала, что по его просьбе оркестр играл «Девушку, которую я покидаю», когда они маршировали на следующий день. Бедный мистер Харпер! Это произошло до того, как я познакомилась с дорогим мистером Киркпатриком! Боже мой! Как часто моему бедному сердцу приходилось кровоточить в этой жизни! Разве что твой дорогой отец очень достойный человек и делает меня счастливой. Он бы испортил меня, если бы я позволила ему. Все же он не так богат, как мистер Хендерсон.

Это последнее предложение содержало зародыш нынешнего недовольства миссис Гибсон. Выдав Синтию замуж, и ставя себе это в заслугу, она стала немного ревниво относиться к счастью своей дочери, которая стала женой молодого, красивого, богатого и сдержанного модника, и которая жила в Лондоне. Однажды, когда она хандрила, и когда в ее мыслях присутствовало больше недовольства, чем обычно, она наивно высказала свои чувства супругу.

— Такая жалость, — заметила она, — что я родилась так рано. Мне бы хотелось принадлежать этому поколению.

— Порой я чувствую то же самое, — ответил он. — Так много новых теорий открыты в науке, что мне бы хотелось, если бы было возможно, жить тогда, когда их истинность упрочится, чтобы увидеть, к чему они ведут. Но я полагаю, моя дорогая, что не по этой причине вы желаете быть на двадцать-тридцать лет моложе.

— Разумеется. Я просто не выразилась в такой жесткой, неприятной форме. Я только сказала, что мне бы хотелось принадлежать этому поколению. Говоря по правде, я думала о Синтии. Без тщеславия я полагаю, что была так же мила, как она… когда была девушкой, я имею в виду. У меня не было ее темных ресниц, но тогда мой нос был прямее. А теперь посмотрите, как все изменилось! Мне приходится жить в маленьком провинциальном городке, с тремя слугами, без экипажа. А она с ее посредственной красотой будет жить в Сассексе, держит слуг и собственный экипаж, и много еще чего. Но факт в том, что в этом поколении намного больше богатых молодых людей, чем в то время, когда я была девушкой.

— Ох-хо! Значит, вот в чем причина, моя дорогая? Если бы сейчас вы были молоды, вы могли бы выйти замуж за кого-то такого же богатого, как Уолтер?

— Да! — ответила она. — Думаю, это я имела ввиду. Конечно, мне бы хотелось, чтобы он был вами. Я всегда думаю, что если бы вы занимались адвокатурой, вы бы больше преуспели, и к тому же жили бы в Лондоне. Я не думаю, что Синтию сильно заботит, где она живет, тем не менее, вы видите, оно пришло к ней.

— Что пришло… Лондон?

— О, дорогой, вы шутник. Вот то самое, чем можно покорять присяжных. Я не думаю, что Уолтер когда-либо будет таким же умным, как вы. Все же он может отвезти Синтию в Париж, за границу, куда угодно. Я только надеюсь, что из-за всех этих потворств в характере Синтии не разовьются недостатки. Прошла неделя, как мы получили от нее письмо, а я писала так подробно и просила ее описать осенние моды, прежде чем куплю себе новую шляпку. Но богатство — великая ловушка.

— Благодари Бога, дорогая, что ты избежала искушения.

— Нет, вовсе нет. Каждому нравится испытывать искушение. И, в конце концов, очень легко сопротивляться искушению, если захочешь.

— Я не нахожу, что это легко, — возразил ей муж.

— Вот лекарство для вас, мама, — сказала Молли, входя и протягивая письмо в руке. — Письмо от Синтии.

— О, дорогая, ты маленькая посланница хороших новостей! Было такое языческое божество в «Вопросах Мэнгнэлла», чьей обязанностью было приносить новости. Письмо из Кале. Они возвращаются домой. Она купила мне шали и шляпку! Дорогая! Всегда думает о других прежде себя. Богатство не испортило ее. От их отпуска осталось еще две недели! Их дом не вполне готов, они едут сюда. О, мистер Гибсон, мы должны приобрести новый столовый сервиз у Уоттса, я так давно присматриваюсь к нему. Синтия назвала этот дом «своим домом». Уверена, он был ей домом, бедняжке! Сомневаюсь, есть ли другой человек на свете, который бы относился к своей приемной дочери, как твой дорогой отец! И, Молли, у тебя должно быть новое платье.

— Полно, полно! Помните, что я не принадлежу к последнему поколению, — вставил мистер Гибсон.

— И Синтия не заметит, что на мне надето, — сказала Молли, испытывая удовольствие при мысли, что снова увидит ее.

— Нет, но Уолтер заметит. Он так внимателен к одежде, и думаю, тут я соперничаю с отцом. Если он хороший отчим, то я хорошая мачеха, и мне невыносимо видеть мою Молли в поношенной одежде, а не в самом лучшем платье. У меня тоже должно быть новое платье. Не стоит выглядеть так, словно у нас нет платьев, кроме тех, что мы надевали на свадьбу!

Но Молли выступила против нового платья для себя, и настояла на том, что если Синтия и Уолтер станут приезжать к ним чаще, им лучше видеть их такими, как есть, в платье и в привычной обстановке. Когда мистер Гибсон вышел из комнаты, миссис Гибсон мягко упрекнула Молли за ее упрямство.

— Ты могла бы позволить мне выпросить для тебя новое платье, Молли, тебе известно, как сильно я восхищалась тем травчатым шелком у Брауна на днях. А теперь, конечно, я не могу быть столь эгоистична, чтобы приобрести его для себя, а тебе ничего не купить. Тебе следует научиться понимать желания других людей. Все же, в целом, ты милая, прелестная девушка, и мне только хочется… я знаю, что я хочу, только дорогому отцу не нравится говорить об этом. А теперь укрой меня поплотнее и позволь мне уснуть и помечтать о моей дорогой Синтии и моей новой шали!

Страница 6 из 8«‹567 ›»

Предыдущая Следующая