К.Лукашевич
Дядюшка-флейтист
Повесть
НЕУДАЧНАЯ ПРОСЬБА
Наступил вечер. Марья Ивановна зажгла небольшую голубую фарфоровую лампу и надела на нее розовый бумажный абажур. Приятный свет озарил низкую продолговатую комнату, убранную с некоторым щегольством. Мягкий диван и два кресла были обиты красным ситцем с большими желтыми букетами; перед диваном стоял круглый стол с узорчатой клеенкой; между окнам висело небольшое зеркало, приютился столик с высокими стеклянными подсвечниками, на которых красовались огромные бумажные розетки в форме розанов. На стенах висели олеографии в узеньких золоченых рамках: на двух были изображены дети с собачками - один плачет, другой смеется; на других картинах были необыкновенно яркие пейзажи. Тут же в комнате у стены стояло старинное фортепиано с бронзовыми ручками и этажерка, покрытая пестрой вязаной салфеткой; этажерку украшали чайные чашки, вероятно дареные в именины, масленка в виде огурца, серебряная солонка и несколько дешевеньких статуэток; на окнах из-за тюлевых занавесок виднелись тощая герань и фуксии. Квартира была тесная, с низкими потолками, где-то на окраине города, в одном из тех небольших деревянных домов, где ютятся бедняки, всю жизнь проводящие за тяжелым трудом.
Марья Ивановна, засветив лампу, стала накрывать на стол. Это была женщина высокая, полная, с красным лоснящимся лицом, покрытым веснушками, движения ее, несмотря на полноту, были быстрые, манеры решительные. Она проворно гремела чашками и ложками, двигала столом и стульями, затем поспешно скрылась из комнаты и бегом вернулась с гулко кипящим самоваром; потом грузно опустилась на стул, заварила чай и, сложив на груди руки, задумалась.
В углу за диваном что-то зашуршало и грохнуло на пол.
Марья Ивановна вздрогнула и обернулась.
- Фу, как ты меня испугала! Я совсем о тебе забыла. Чего ты там возишься?! - недовольным тоном проговорила она.
-Я, тетенька, катушку уронила, - послышался тихий ответ; из-за дивана выглянуло худенькое личико с остриженными под гребенку белокурыми волосами и вдумчивыми большими глазами, над которыми резко выделялись темные, приподнятые брови, придававшие лицу выражение не то испуга, не то удивления.
- Липочка ! Петр Васильевич! Идите чай пить! - низким, грудным голосом кликнула Марья Ивановна, не обращая больше внимания на выглянувшую из-за дивана девочку.
За тоненькой перегородкой послышалось движение. Отворилась дверь, и вошла молодая девушка - полная, черноглазая, как две капли воды похожая на сидевшую за столом женщину. Девушка была в широком розовом ситцевом капоте; волосы ее на лбу были завиты в бумажные папильотки. Она поспешно подошла к зеркалу и стала внимательно разглядывать свое лицо.
Из-за дивана на смотревшуюся девушку устремились любознательные детские глаза. "Это Липочка опять на свой нос смотрит", - мелькнуло в белокурой стриженой голове.
-Ах, это противное, кривое зеркало! Ну когда вы мамаша, соберетесь купить хорошее? Своего лица узнать нельзя! - проговорила черноглазая девушка.
-Подожди милая. Вот когда твой батюшка свою роденьку с рук спустит... тогда можно будет и о наших удобствах подумать... тогда и зеркало тебе купим.
- Смотрите, мама! Какая досада! Опять отчего-то у меня нос краснеет... Что я стану делать?!
-Помажь на ночь кольд-кремом, - посоветовала мать.
Молодая девушка развалистой походкой подошла к столу, села удобно на диван и отложила себе с сухарницы половину булок.
- Не осталось ли у нас, мамаша, ливерной колбасы да вареньица? - спросила она гнусливым голосом, положив небрежно локти на стол.
Мать ласково улыбнулась
-Ишь ты лакомка! Избаловала я тебя! Так и знала! что за чаем попросишь... Конечно, припрятала...
Она поднялась, достала из шкафа кусочек колбасы, чашку с отбитой ручкой и отдала все дочери.
- Петр Васильевич, да иди же чай пить! Наталья, бери свою кружку! - сказала Марья Ивановна, отставляя на край стола желтую кружку и откладывая ломтик хлеба, два сухаря и кусочек сахару.
Наташа вышла из-за дивана. Это была бледная, худенькая девочка лет семи-восьми, одетая в какой-то старый, длинный балахон и в стоптанные туфли. Она, робко ступая по полу, тихо подошла к столу, взяла кружку и снесла ее на стул, к которому заранее подставила скамеечку. Девочка стала пить чай, жадно поглядывая на Липу и провожая глазами каждый кусок булки, который та, обмакнув в варенье, подносила ко рту, хотелось ли ребенку попробовать вкусного или ее занимало чавканье девушки - так и осталось невысказанным.
В это время вошел высокий белокурый господин в очках, худощавый, сутуловатый. Из всех присутствующих только маленькая девочка поразительно походила на него. Вошедший устало потянулся, протер очки, жмуря глаза, и затем глубоко, болезненно вздохнул на всю комнату.
- Фу, как устал! - вырвалось у него.
- Садись чай пить, - сказала Марья Ивановна.
- Погоди, дай немножко в себя прийти от этой каторжной работы.
Он стал ходить взад и вперед по комнате, потирая руки, проходя мимо Наташи, взглянув украдкой на сидевших за столом, он порывисто погладил девочку по стриженой голове.
- Машенька, налей Наташе еще чайку, - тихо сказал он.
- Что у нее языка что ли нет? Наталья, что же ты не спросишь? Хочешь?
- Позвольте, пожалуйста, тетенька, - заученным тоном ответила девочка, подходя с кружкой к столу.
- Может, ей булочки еще хочется? - начал было Петр Васильевич.
- Пожалуйста, не беспокойся... - перебила его жена. - Она получила всего в волю... Разве полезно наедаться на ночь? Ты не вмешивайся: твою племянницу не обидят.
Петр Васильевич стал пить чай. Он был молчалив, печален; между бровями у него лежали глубокие морщины - свидетельницы тяжелых дум, пальцы его нервно барабанили по столу.
В комнате наступило молчание.
Черноглазая Липа с аппетитом допивала уже третью или четвертую чашку чаю.
- Мама, да нет ли у нас еще кусочка булки? - спросила она, заглядывая в чашку с отбитой ручкой.
Булка оказалась припрятанной и девушка стала ее намазывать остатками варенья.
Петр Васильевич тряхнул решительно волосами и взглянул на жену.
-Машенька... Вот... я давно все хочу поговорить с тобой, - начал он каким-то заискивающим тоном.
- Насчет чего это? - удивилась Марья Ивановна. Липа перестала жевать и смотрела на отца.
- Да насчет Коли...
- Что еще приключилось с твоим полупомешанным братцем?
- Надо бы его взять к нам...
- Этого не доставало!!! Ты, кажется, намерен всю свою милую роденьку поселить здесь! Тогда и мне с дочерью места не хватит!
- Ужасно жаль Колю! Больной, одинокий, бедствует... Одежды нет... А теперь морозы наступают... Помогать же мне ему решительно не из чего...
- Поменьше бы пил!.. Да место себе сыскал бы... Еще бы ты вздумал на сорок рублей жалованья всех своих родственников содержать! И без того тянемся для них из сил, себе во всем отказываем...
- Нельзя же, Машенька, жить только для себя. Положим, мы люди бедные, помогать много не из чего... Так хоть для близких сделаем по возможности...
- Мало мы еще делаем! - взвизгнула Марья Ивановна. - Вот твоя племянница два года живет! Разве она нам мало стоит? А у нас дочь взрослая... Молоденькой девушке и того и другого хочется... А мы ей даже зеркальца приличного не можем купить...
- Коля немного стоил бы и не помешал бы вам... Он человек недурной и в доме помог бы.
-Ну да!!! Напьется, того и гляди, квартиру спалит, набуянит... Мало ли что может натворить!
- Что ты, Машенька! Он как ягненок, тихий... Конечно, это несчастье с ним случается, выпьет... В семье его скорее остановить, удержать можно... Да и денег у него теперь нет... Если он выпьет, то молчит, сейчас спать ложится... Ты не бойся, я его уговаривать стану: не смеет он.
- Где ж вы, папа, поместить хотите почтенного дядюшку? - спросила Липа.
- Можно, пожалуй, у меня в комнате...
-У тебя нельзя. Самому повернуться негде! - резко сказала жена.
- Ну, хоть в кухне ему уголок отвести: он не требовательный, его судьба не баловала...
-Уж увольте, папа. Мне в кухню тогда и выйти нельзя будет: вечно одевайся, стесняйся... В своей квартире покою не будет!
-Нет, нет! Как хочешь... Я не согласна взять сюда еще твоего идиота братца. Довольно! Я не соглашаюсь! - крикливо проговорила Марья Ивановна.
- Люди животных жалеют... А для человека, для моего родного брата, у нас ни угла, ни куска хлеба, значит, нет? Он, голодный, нищий, будет умирать зимой под забором, а мы станем спокойно смотреть? Так что ли? Спасибо, жена!
Петр Васильевич встал; он весь трясся, говорил задыхающимся голосом, раскрасневшись и ероша волосы.
- Сделай, пожалуйста, одолжение! Зови сюда своего Коленьку и всю твою милую роденьку. Только уж мы с дочерью уедем, - язвительно проговорила жена, поднимаясь и унося самовар.
Петр Васильевич прошел в свою комнату, стиснув руками голову.
-Ах, эта злополучная судьба! Забила ты нас всех! - громко проговорил он там.
- Вот еще что выдумал! - шипела Марья Ивановна, обращаясь в Липе. - Сами бедствуем... А тут корми всех его дармоедов-родственничков.
- Не соглашайтесь, мама, - шепотом отвечала дочь, подошла к зеркалу, зажгла свечу и стала опять рассматривать свое лицо.
- Твоего почтенного дядюшку и в квартире-то совестно держать. Такой оборванец, точно нищий. Вообще, вся родня твоего папеньки... одно несчастье!
- Ш-ш-ш-ш-ш, мама, тише... "У наших ушки на макушке", - Липа подмигнула на Наташу.
-Ну что она, глупая, смыслит? - возразила мать, убирая чайную посуду.
- Мамаша, купите мне завтра к чаю ливерной колбасы, - попросила Липа.
-Хорошо, милая, куплю.
-Да сварили бы вы к обеду борщ со свининкой. Так хочется.
-Хорошо, хорошо... Дорога нынче свинина-то... Я и то приценялась - знаю, что ты любишь. Завтра пораньше на рынок пойду.
- Наталья, ну чего ты глазеешь? Укладывайся спать! - сказала Липа, а сама еще ближе придвинулась к зеркалу и стала мазать кольд-кремом нос.
