Адам Бид - Зарубежная классика, страница-

Книга вторая

XVII. Где рассказ останавливается ненадолго

– Этот брокстонский священник немногим лучше язычника! – восклицает, вероятно, одна из моих читательниц. – Было бы гораздо назидательнее, если б вы заставили его дать Артуру какой-нибудь истинно духовный совет. Вы могли бы вложить ему в уста прекраснейшие вещи, которые было бы так же приятно читать, как проповедь.

Конечно, я мог бы сделать это, мой прелестный критик, если б я был умный романист, не обязанный раболепно ползать перед природой и фактом, но способный представлять предметы, как они никогда не бывали и никогда не будут. Тогда, конечно, мои характеры были бы избраны совершенно по моему усмотрению, и я мог бы избрать тип самого беспорочного священника и вложить в его уста мои собственные, удивительные рассуждения при всяком случае. Но вы должны были заметить это уж давно: у меня нет такого высокого призвания, и я добиваюсь только одного – дать вам верное описание людей и предметов, как они отразились, как в зеркале, в моем уме. Это зеркало, без всякого сомнения, имеет недостатки. Очертания бывают иногда сбивчивы, отражение бледно или спутанно; но я, тем не менее, считаю себя обязанным сказать вам, и как могу точнее, каково это отражение, подобно тому, как если б я находился в ложе свидетелей и под клятвою рассказывал примеры из моего опыта.

Шестьдесят лет назад (это довольно давно – чему ж тут удивляться, что многое изменялось с тех пор?) не все духовные лица были ревностны; у нас даже есть основание предполагать, что число ревностных священников было невелико, и вероятно то, что если б один из небольшого меньшинства нашел духовные должности в Брокстоне и в Геслопе в 1799 году, он пришелся бы вам по нраву не лучше мистера Ирвайна. Держу пари десять против одного, вы считали бы его нелепым, неблагоразумным методистом. Право, так редко случается, что факты попадают в приятную средину, требуемую нашими собственными просвещенными мнениями и утонченным вкусом. Быть может, вы скажете: «Да улучшите же факты немного в таком случае, сделайте их более согласными с правильным воззрением, в обладании которым заключается наше преимущество. Совет не совсем по нашему нраву; выправьте его исполненною вкуса кистью и заставьте поверить, что это вовсе не такая смешанная, запутанная вещь. Пусть все люди, имеющие безукоризненные мнения, и действуют безукоризненно. Пусть ваши, исполненные недостатков характеры всегда будут на дурной стороне, а добродетельные – на хорошей стороне: тогда мы с первого взгляда увидим, кого мы должны осуждать и кого должны одобрять; тогда мы будем в состоянии любоваться людьми, вовсе не разбивая и не отуманивая понятий, которые мы составили о них прежде; мы будем ненавидеть и презирать с тем истинным, спокойным наслаждением, которое нераздельно с совершенным доверием».

Но, моя прекрасная читательница, что вы сделаете в таком случае с вашим соседом-прихожанином, который беспрестанно спорит с вашим мужем в собрании старост? с вашим недавно назначенным пастором, которого образ проповедования вы с огорчением находите ниже проповедования всеми оплакиваемого предшественника его? или с честною служанкой, которая терзает вашу душу каким-нибудь одним недостатком? или с вашей соседкой, мистрис Грин, которая была действительно нежна к вам во время вашей последней болезни, но которая впоследствии сказала несколько различных злостных вещей о вас? или даже с самим вашим почтеннейшим супругом, который имеет другие раздражающие привычки, кроме того что забывает вытирать у дверей свои башмаки? Всех этих смертных наших братьев мы должны принимать так, как они созданы в действительности, – вы не можете ни выпрямить их носы, ни прояснить их разум, ни исправить их нрав; этих людей, среди которых прошла ваша жизнь, вы необходимо должны терпеть, сострадать к ним и любить их: вот эти-то и есть более или менее дурные, глупые, непоследовательные в своих поступках люди, добрыми действиями которых вы должны любоваться, для которых вам приходится питать всевозможные надежды, всевозможное терпение. Если б даже это зависело от меня, то я не хотел бы быть умным романистом, который мог бы создать мир гораздо лучше настоящего (где нам приходится вставать каждое утро и исполнять свои ежедневные обязанности), так что вы, по всему вероятию, обратили бы более жестокий, более холодный взор на наши пыльные улицы и на обыкновенные зеленые поля, на действительно живущих мужчин и женщин, которые могут быть охлаждены вашим равнодушием или которым вы можете нанести вред вашими предубеждениями против них, которых вы можете ободрить и которым вы можете оказать помощь на пути жизни вашим сочувствием, вашим самоотвержением, вашей открытой смелой справедливостью.

Таким образом, я довольствуюсь тем, что рассказываю мою обыкновенную историю, нисколько не стараясь заставить вещи казаться лучше, чем они были в действительности, не боясь действительно ничего, кроме неправды, которой человек, вопреки своим лучшим усилиям, имеет причину бояться. Неправда так легка, истина так трудна! Карандаш чувствует приятную легкость, рисуя грифа; и чем длиннее когти, чем обширнее крылья, тем лучше. Но эта дивная легкость, которую мы ошибкой принимаем за гениальность, способна оставить вас, когда нужно, нарисовать истинного непреувеличенного льва. Рассмотрите хорошенько ваши слова, и вы найдете, что, даже когда у вас нет основания быть неистинными, вам чрезвычайно трудно сказать точную истину даже о ваших собственных непосредственных чувствах, гораздо труднее, нежели сказать о них что-нибудь прекрасное, но не точную истину.

Из-за этого-то редкого, драгоценного качества, правдивости, любуюсь я голландскою живописью, которую презирают люди, смотрящие на все свысока. Я нахожу источник сладостной симпатии в этом верном изображении однообразной обыкновенной жизни, бывшей уделом моих ближних, в большей степени, нежели жизнь пышности или совершенной нищеты, трагического страдания или возмущающих мир поступков. Я спокойно отворачиваюсь от заоблачных ангелов, от пророков, сивилл и воинов-героев к старухе, наклоненной над своим цветочным горшком или одиноко сидящей за своим обедом, между тем как полуденный свет, смягченный, может быть, ширмою из листьев, падает на ее ночной чепчик и только касается края ее самопрялки и ее каменного кувшина и всех этих дешевых обыкновенных предметов, составляющих для нее драгоценную потребность жизни. Или я обращаюсь к этой деревенской свадьбе, празднуемой в этих четырех мрачных стенах, где неуклюжий жених открывает танец с плечистою, широколицею невестою, между тем как смотрят на них старые и пожилые друзья с весьма неправильными носами и губами и, пожалуй, с меркой вина в руках, но с выражением довольства и доброжелательства, в значении которых нельзя ошибиться. «Фи! – говорит мой друг-идеалист, – что за обыкновенные подробности! Что тут хорошего употреблять все усилия, чтоб передать в точности сходство старух и бурлаков? Что за низкая сфера жизни!.. Что за неуклюжий, безобразный народ!»

Но помилуйте, я надеюсь, что мы можем любить вещи, которые не совсем красивы. Я вовсе не убежден в том, чтоб большинство человеческого рода не было безобразно, и даже между этими «лордами своего рода», британцами, сгорбленная фигура, дурно очерченные ноздри и смуглый цвет лица не составляют поражающих исключений. Между нами, однако ж, существует много семейной любви. У меня есть друг или два, черты которых принадлежат к такому разряду, что локон Аполлона над их бровями не был бы им вовсе к лицу; между тем мне совершенно известно, что из-за них бились нежные сердца и их миниатюрных портретов, хотя и льстивых, но все же не чрезвычайно красивых, касаются втайне уста матери. Я видел не одну почтенную женщину, которая и в свои лучшие дни не могла бы быть красавицей, а между тем у нее была связка пожелтевших любовных писем в особенном ящике и милые дети обливали поцелуями ее бледные щеки. И я думаю, было чрезвычайно много молодых героев среднего роста и с жидкою бородою, которые были вполне уверены, что они никогда не будут в состоянии полюбить женщину, хотя бы немного незначительнее Дианы, а между тем были счастливы, женившись в пожилом возрасте на женщине, которая ходит как утка. Да, благодаря Бога, человеческое чувство подобно могучим рекам, составляющим благословение на земле: оно не ждет красоты… оно течет с непреодолимою силою и приносит красоту с собою.

Отдадим полную честь и полное уважение божественной красоте формы, постараемся всеми средствами развивать ее в мужчинах, женщинах и детях… в наших садах и в наших домах. Но будем также любить и другую красоту, которая находится не в тайне пропорции, а в тайне глубокой человеческой симпатии. Изобразите нам, если можете, ангела в развевающемся фиолетовом одеянии, с ликом бледным от небесного света, изображайте нам еще чаще мадонну, обращающую кроткий лик к небу и отверзающую руки, чтоб приветствовать божественного младенца, но не налагайте на нас каких-нибудь эстетических правил, которые удалят из области искусства этих старух, скоблящих морковь своими загрубевшими от работы руками, этих тяжелых бурлаков, пирующих в закоптелом кабачке, эти согнутые спины и глупые загрубелые лица, наклонявшиеся над заступом и исполняющие грубейшую на свете работу, эти жилья с оловянными сковородами, с темными кувшинами, с грубыми дворняжками и связками луковиц. На этом свете существует столько обыкновенных грубых людей, не имеющих живописного сантиментального несчастья! Нам так необходимо вспоминать и об их существовании, иначе может случиться, что мы совершенно исключим их из нашей религии и философии и станем составлять возвышенные теории, приличествующие только миру крайностей. Следовательно, пусть искусство всегда напоминает нам о них; следовательно, пусть у нас будут всегда люди, готовые пожертвовать лучшими днями своей жизни для верного изображения обыкновенных вещей, люди, видящие красоту в этих обыкновенных вещах и находящие наслаждение в том, что представляют нам, как кротко падает на эти вещи свет небесный. На свете мало пророков, мало высокопрекрасных женщин, мало героев. Я не могу посвятить всю мою любовь и все уважение таким редким явлениям, мне нужно много этих чувств для моих ежедневных ближних, в особенности для тех немногих, которые находятся на первом плане в большой толпе, лица которых я знаю, рук которых я касаюсь, для которых я должен посторониться с искренним сочувствием. Вы не встречаетесь ни с живописными лаццарони, ни с романтическими преступниками и вполовину так часто, как с обыкновенным работником, который сам добывает себе хлеб и ест его, неуклюже, но честно разрезывая его собственным карманным ножом. Мне гораздо нужнее иметь фибру симпатии, связующую меня больше с этим простым гражданином, который вешает мой сахар в галстуке и жилете, не гармонирующих друг с другом, нежели с красивейшим мошенником в красном шарфе и с зелеными перьями; мне гораздо нужнее, чтоб мое сердце колебалось от нежного удивления при каком-нибудь поступке, свидетельствующем о кроткой доброте исполненных недостатков людей, сидящих за одним очагом со мною, или моего собственного приходского священника, который, может быть, скорее слишком тучен и в других отношениях не очень сходен с Оберлином[12] или Тиллотсоном[13], нежели при деяниях героев, которых я никогда не узнаю иначе как понаслышке, или при высшем перечне всех духовных достоинств, когда-либо выдуманных способным романистом.

Таким образом я возвращаюсь к мистеру Ирвайну и желаю, чтоб вы вполне полюбили его, как бы он ни был далек от того, чтоб удовлетворить ваши требования относительно духовного характера. Может быть, вы думаете, что он не был (тогда как ему следовало быть) живым доказательством преимуществ, связанных с национальною церковью? Но я не уверен в этом; по крайней мере, я знаю только то, что люди, жившие в Брокстоне и Геслоне, были бы весьма огорчены, если б им пришлось расстаться с их священником, и что большая часть лиц прояснялась при его приближении; и пока нельзя будет доказать, что ненависть лучше для души, нежели любовь, я должен предполагать, что мистер Ирвайн имел на свой приход более целебное влияние, нежели ревностный мистер Райд, поступивший туда двадцать лет спустя, когда мистер Ирвайн отправился к праотцам. Мистер Райд, правда, упорно держался учения реформатского, посещал свое стадо очень часто в его собственных домах и весьма строго порицал заблуждения плоти, действительно приостановил рождественские обходы церковных певцов, под тем предлогом, что они потворствуют пьянству и допускают слишком легкомысленное обращение с священными предметами. Но я узнал от Адама Бида, с которым говорил обо всем этом в его преклонных летах, что мало священников могли быть менее успешны в своих стараниях приобрести расположение сердец своих прихожан, чем мистер Райд. Прихожане много узнали от него о церковных догматах, так что почти каждый из прихожан, не достигший еще пятидесятилетнего возраста, стал различать настоящее Евангелие от того, что не в точности подходило к этому имени, как будто он родился и вырос среди диссидентов; и в продолжение известного времени после его прибытия в этой спокойной сельской общине образовалось, по-видимому, настоящее религиозное волнение.

– Но, – говорил Адам, – я видел совершенно ясно с того времени еще, как был молод, что религия и сведения не одно и то же. Так, не сведения заставляют людей поступать справедливо, а чувства. Сведения в религии то же самое, что в математике: человек может быть способен разрешать математические задачи прямо в голове, сидя у камина и куря трубку; но если ему нужно построить машину или здание, то он должен иметь волю и решимость и больше любить что-нибудь другое, нежели свое спокойствие. Так или иначе, приход стал мало-помалу отпадать, и люди начали легко отзываться о мистере Райде. Я так полагаю, в душе своей он думал справедливо, только, видите ли, он был угрюмого нрава и любил сбивать цены у людей, работавших на него, таким образом его проповеди не приходились по вкусу с этою приправою. И ему хотелось быть верховным судьей в приходе и наказывать людей, поступающих дурно; и он бранил их с кафедры просто как Рантер[14], а между тем терпеть не мог диссидентов и восставал против них гораздо больше, нежели мистер Ирвайн. И потом он жил не по своему доходу, ибо с самого начала, казалось, думал, что шестьсот фунтов в год должны были сделать его таким же знатным барином, как мистер Доннигорн, это большое зло, которое мне часто случалось видеть в бедных священниках, неожиданно получивших доходное место. О мистере Райде были высокого мнения люди, смотревшие на него издалека, – я так думаю, потому что он был известен как автор нескольких книг; что ж касается математики и сущности вещей, то в них он был таким же невеждой, как женщина. Он много знал об учениях и обыкновенно называл их оплотами реформации; но я всегда не доверял к такого рода учению, потому что оно заставляет людей быть безрассудными и глупыми в их настоящем деле. Мистер Ирвайн, напротив, был вовсе не похож на него: он был так понятлив, он в одну минуту схватывал, что вы хотели сказать, и знал все, что касалось построек, и мог видеть, когда вы исполняли хорошее дело. И он просто как джентльмен обращался с фермерами, старыми женщинами и работниками, и обращался с ними так же, как с господами. Вы никогда не могли видеть, чтоб он вмешивался во что не следует, бранился и старался разыгрывать роль невесть кого! Ах, он был прекрасный человек, какого ваши глаза редко встречали в жизни, и он так ласково обращался с матерью и сестрами! А эта бедная хворая мисс Анна… он, казалось, думал о ней более, нежели о ком-либо другом на свете. В приходе не было души, которая могла бы сказать слово против него, а слуги оставались при нем, пока уж до того устарели и одряхлели, что он должен был нанять других людей, которые бы исправляли их дело.

– Ну, – сказал я, – это был отличный род проповедования в будни; но я полагаю все-таки, что если б ваш старый друг мистер Ирвайн был снова вызван к жизни и взошел в будущее воскресенье на кафедру, вам, пожалуй, было бы несколько стыдно, что он не проповедует лучше после всех ваших похвал о нем.

– Нет, нет, – сказал Адам, приосаниваясь и откидываясь назад на стуле, будто приготовляясь отразить какие бы то ни было заключения, – никто не слышал, чтоб я говорил о мистере Ирвайне как о значительном проповеднике. Он не вникал в глубокий духовный опыт, и я знаю, что во внутренней жизни человека есть много такого, чего вы не можете вымерить наугольником и сказать «сделай это и затем последует вот то-то» и «сделай то и затем последует вот это». Есть вещи, происходящие в душе, и время, когда чувства входят в вас, как стремительный могучий ветер, как сказано в Священном Писании; они как бы разделяют вашу жизнь надвое, так что вы оглядываетесь на самих себя, как будто вы были кто-нибудь другой. Это вещи, которые вы не можете причислить к разряду таких, где вы говорите «сделай это» и «сделай то»; и в этом отношении я согласен с самыми строгими методистами, каких вы только можете найти. Это показывает мне, что в религии существуют глубокие духовные вещи. Вы не можете понять много, говоря об этом, но вы чувствуете это. Мистер Ирвайн не входил в глубину этих вещей: он говорил краткие нравственные поучения, вот и все. Но зато его поступки всегда согласовались с тем, что он говорил, он не выдавал себя за человека, который сегодня совершенно отличался от других людей, а завтра походил на них, как походят одна на другую две горошины. И он умел заставить людей любить и уважать себя, а это было лучше, чем возмущать их жизнь, вмешиваясь чересчур в их дела. Мистрис Пойзер, бывало, говорила – а вы знаете, она за словом в карман не лезла, – она говорила: «Мистер Ирвайн походил на хороший обед: чем меньше вы думали о нем, тем он был питательнее для вас», а мистер Райд – на прием лекарства: он заставлял вас корчиться и мучил, а между тем не производил много пользы.

– Но разве мистер Райд не больше проповедовал о духовной части религии, о которой вы говорите, Адам? Не могли ли вы больше вынести из его речей, нежели из речей мистера Ирвайна?

– Эх, не знаю! Он много проповедовал о различных учениях. Но я видел совершенно ясно, еще с того времени, как я был молод, что религия есть нечто другое, нежели учения и сведения, на мой взгляд, учения – это все равно, что отыскивать имена для ваших чувств, так что вы можете говорить о них, когда вы их вовсе не знали, точно так же, как человек может толковать об инструментах, когда он знает их названия, хотя бы он никогда и не видел их, а тем менее работал ими. Я слышал в мое время много толкований об учениях: я, бывало, ходил слушать проповеди диссидентов с Сетом, когда мне было лет семнадцать, и меня сильно озадачивали арминиане и кальвинисты. Последователи Весли, как вам известно, самые строгие арминиане; и Сет, который никогда терпеть не мог что-нибудь суровое и всегда надеялся, что все на свете устраивается к лучшему, с самого начала крепко держался учения Весли. Но я думал, что могу пробить несколько дыр в их мнениях, и мне случилось спорить с одним из классных церковных лекторов в Треддльстоне, и я озадачивал его таким образом сначала с одной стороны, а потом с другой, что он наконец сказал: «Молодой человек, это дьявол употребляет вашу гордость и высокомерие орудием войны против простоты истины». Тогда я не мог не рассмеяться, но когда возвращался домой, я раздумал, что он не был неправ. Я начал видеть, что все это взвешивание и исследование, что значит этот текст и что значит тот текст и спасаются ли люди все милостью Бога или в этом участвует и небольшая часть их собственной воли, я видел, что все это не имеет ничего общего истинной религией. Вы можете говорить об этих вещах бесконечное число часов, и вы станете от этого только раздраженным и высокомерным. Таким образом, я решил никуда не ходить, кроме церкви, и не слушать никого, кроме мистера Ирвайна: он говорил одно только доброе да то, что вас делало умнее, когда вы вспоминали о том. И, по моему мнению, лучше для моей души, если я буду смиряться перед таинствами деяний Божиих и не делать никакого шуму о том, чего никогда не буду в состоянии понять. Да и, наконец, не будут ли это одни лишь безрассудные вопросы? Все, что происходит вне нас и внутри нас самих, не исходит ли от Бога? Если мы обладаем решимостью поступать справедливо, то, я думаю, во всяком случае, он дал нам ее, но я вижу довольно ясно, что мы никогда не сделаем этого без решимости, и этого с меня довольно.

Вы замечаете, что Адам был горячий поклонник, может быть, даже пристрастный судья мистера Ирвайна, какими, к счастью, еще бывают некоторые из нас, когда дело коснется людей, которых мы коротко знали. Без сомнения, умы высшего разряда будут смотреть с презрением на это, как на слабость, умы, которые алчут идеала и которых гнетет общее сознание о том, что их чувство слишком возвышенно для того, чтоб найти достойные их самих предметы между обыкновенным человечеством. Я часто пользовался милостью быть поверенным этих избранных натур, и, по моему опыту, они все подтверждают мой опыт, что великие люди пользуются уж слишком большим уважением, а незначительные люди несносны; что если б вы захотели полюбить женщину так, чтоб ваша любовь не показалась вам впоследствии безрассудством, то эта женщина должна умереть в то время, как вы ухаживаете за ней; и уж если б вы хотели сохранить малейшую веру в человеческий героизм, то вы никогда не должны совершать путешествие для того, чтоб увидеть героя. Сознаюсь, я часто уклонялся с робостью от признания этим совершенным и проницательным джентльменам, в чем именно состоял мой собственный опыт. Я опасаюсь, что часто улыбался им с лицемерным согласием и удовлетворял их эпиграммою насчет мимолетного характера наших иллюзий, эпиграммою, которую, впрочем, мог бы легко составить после минутного размышления всякий, хотя сколько-нибудь знакомый с французскою литературою. Но человеческое обращение, как, кажется, заметил один умный человек, не бывает искренно в строгом смысле. И теперь я очищаю свою совесть и объявляю, что я чувствовал полнейший энтузиазм и удивление к старым джентльменам, которые неправильно знали свой родной язык, по временам обнаруживали брюзгливый нрав и никогда не знали высшей сферы влияния, как сфера приходского смотрителя; объявляю также, что средство, при помощи которого я дошел до заключения, что человеческая природа способна быть любимой, – средство, при помощи которого я несколько ознакомился с глубоким пафосом этой природы, с ее возвышенными таинствами, приобрел я, живя много времени среди людей, более или менее обыкновенных и простых, о которых вы, может быть, не услышали бы ничего весьма удивительного, если б вы захотели справиться о них в соседстве тех мест, где они живут. Готов держать пари десять против одного, что большая часть незначительных лавочников, живших в их соседстве, не видела в них решительно ничего особенного, ибо я заметил замечательное совпадение обстоятельств, что между избранными натурами, алчущими идеала и не находящими в панталонах и юбках ничего довольно великого, что могло бы заслужить их уважение и любовь, и самыми ограниченными и мелкими людьми находится странное сходство. Например, я часто слышал, как мистер Джедж, хозяин «Королевского дуба», обыкновенно обращавший завистливый взор на своих соседей в деревне Шеппертон, излагал свое мнение о людях, живших в одном с ним приходе – а ведь он только этих людей и знал, – следующими выразительными словами: «Да, сэр, я часто говорил это и снова скажу: в этом приходе живет ничтожный народ… да, сэр, ничтожный, от мала до велика». Кажется, он имел неясную идею, что если б мог переселиться в отдаленный приход, то, может быть, нашел бы соседей достойных; и действительно, он потом перевел свое заведение в «Сарацинову голову», которая совершала цветущие дела в одной из задних улиц соседнего ярмарочного города. Но, довольно странно, он нашел, что люди в этой задней улице были совершенно на один покрой с людьми в Шеппертоне… «ничтожный народ, сэр, от мала до велика; и те, которые приходят за рюмкой джина, не лучше тех, которые приходят за пинтою двухпенсовой… ничтожный народ, сэр».

XVIII. Церковь

– Хетти, Хетти! Ведь ты знаешь, что служба начинается в два, а теперь половина второго? Неужели ты не можешь подумать о чем-нибудь другом именно в это воскресенье, когда опустят в землю бедного старика Матвея Бида… а утонул-то он в самую глухую ночь… Если подумаешь только об этом, то мороз вот так и пробежит по спине. А тебе нужно наряжаться, будто идешь на свадьбу, а не на похороны?

– Ну, что ж, тетушка, – сказала Хетти, – я не могу быть готова так скоро, как все другие, когда мне нужно одевать Тот-ти, а вы знаете, с каким трудом заставишь ее стоять спокойно.

Хетти сходила с лестницы, а мистрис Пойзер стояла внизу, в своей скромной шляпке и в шали. Если когда-либо девушка имела вид, будто она была сотворена из роз, то эта девушка была Хетти в своей воскресной шляпке и воскресном платье. Ее шляпка была украшена розовыми лентами, и ее платьице имело розовые пятнышки, рассеянные по белому фону, на ней не было ничего другого, кроме розового и белого, за исключением ее темных волос и глаз и ее маленьких башмачков с пряжками. Мистрис Пойзер рассердилась сама на себя, потому что едва могла удержаться от улыбки, что всякий смертный расположен сделать при виде красивых округленных форм. Таким образом, она повернулась, не произнеся более ни слова, и присоединилась к группе, находившейся на крыльце, сопровождаемая Хетти, сердце которой так сильно билось при мысли об одном лице, которого она ожидала увидеть в церкви, что она едва чувствовала землю под собою.

И вот небольшая процессия отправилась в путь. Мистер Пойзер был в полном воскресном наряде, горохового цвета, в красном с зеленым жилете и с зеленою ленточкою для часов, к которой была прикреплена большая сердоликовая печать и которая висела как отвес от мыса, где помещался карман для часов; желтый шелковый платок был повязан вокруг шеи; на ногах были превосходные серые полосатые чулки, связанные мистрис Пойзер собственноручно и возвышавшие пропорцию его ног. Мистер Пойзер не имел причины стыдиться своей ноги и подозревал, что возникшее злоупотребление сапог с отворотами и других фасонов, имевших целью скрывать почти всю ногу, имело свое начало в достойной сожаления порче человеческих икр. Еще менее имел он причины стыдиться своего круглого веселого лица, выражавшего хорошее расположение духа, когда он сказал: «Пойдем, Хетти… пойдемте, малютки!» – и, подав руку жене, направился по дорожке чрез ворота на двор «Малютки», к которым так отнесся мистер Пойзер, были Марти и Томми, мальчики, один девяти, а другой семи лет, в маленьких плисовых камзольчиках с фалдами и штанах по колено, розовыми щеками и черными глазами; они столько же походили на своего отца, сколько очень маленький слон походит на очень большого. Хетти шла между ними, а позади их терпеливая Молли, обязанность которой состояла в том, чтоб переносить Тотти через двор и через все сырые места на пути, ибо Тотти, быстро оправившаяся от угрожавшей ей лихорадки, настояла на том, чтоб идти сегодня в церковь, и в особенности чтоб надеть красные с черным бусы поверх пелеринки. А в тот день после полудня было очень много сырых мест, через которые нужно было переносить малютку, ибо утром шел страшный ливень, хотя теперь тучи рассеялись и лежали на горизонте серебристыми, громоздившимися одна на другую массами.

Вы могли бы узнать, что то было воскресенье, если б только проснулись на мызном дворе. Петухи и курицы, казалось, знали это и только очень осторожно клохтали; даже самый бульдог казался не столь диким; он, по-видимому, удовольствовался бы тем, что укусил бы не так свирепо, как обыкновенно. Солнечное сияние, казалось, вызывало все предметы к отдыху, а не к работе: оно само, казалось, покоилось на коровьем хлеве, обросшем мхом, на стаде белых уток, копошившихся вместе и прятавших клюв под крылья; на старой черной свинье, лениво растянувшейся на соломе, между тем как ее старший поросенок покоился на жирных боках матери, находя их превосходною эластичною постелью, на Алике, пастухе в новой блузе, который наслаждался полуденным отдыхом в не совсем-то удобном положении, полу сидя-полустоя на ступенях житницы.

– Вот отец стоит у дворовых ворот, – сказал Мартин Пойзер. – Я думаю, ему хочется посмотреть, как мы пойдем по полю. Удивительно, что у него за зрение, а ведь ему семьдесят пять лет.

– Ах! Мне часто приходит на мысль, что старые люди очень похожи на грудных детей, – сказала мистрис Пойзер, – они довольствуются тем, что смотрят все равно, на что бы они там ни смотрели. Я полагаю, что таким образом Провидение убаюкивает их, прежде чем они идут на покой.

Старый Мартин отворил ворота, увидев приближавшуюся семейную процессию, и держал их отворенными, опираясь на свою палку и радуясь, что мог совершить это, ибо, подобно всем старикам, жизнь которых потратилась на труде, ему было приятно чувствовать, что он все еще приносит пользу, что в саду был лучший урожай луку, так как он присутствовал при посеве, и что коров доили лучше, если он оставался дома в воскресенье после обеда и присматривал за этим. Он ходил в церковь раз в месяц, в воскресенье, когда давалось причастие, но в другое время посещал церковь не очень правильно; в сырые воскресенья или когда с ним случался припадок ревматизма он обыкновенно читал три первые главы Бытия за то, что оставался дома.

– Да там уж опустят в землю Матвея Бида, прежде чем вы успеете дойти до кладбища, – сказал он, когда его сын подошел к нему. – Лучше было бы, если б они похоронили его утром, когда шел дождь[15], а теперь нет вероятности, что выпадет хоть капля; вон и месяц лежит точно челнок. Посмотрите! Это верный признак хорошей погоды. Есть много примет, да они неверны, а по этой всегда сбываются.

– Конечно, конечно, – сказал сын. – Я надеюсь, что теперь хорошая погода удержится.

– Помните, что скажет пастор, дети, помните, что скажет пастор, – сказал дед черноглазым мальчуганам в штанах по колено, чувствовавшим, что у них в карманах было несколько мраморных шариков[16], которыми они надеялись поиграть украдкой во время проповеди.

– Прощай, дедушка, – сказала Тотти, – Тотти идет в церковь. У меня надеты бусы. Дай мне пиперментик.

Дедушка, задрожав от смеха при этой выходке своей «хитрой, крошечной девчонки», медленно перенес палку в левую руку, державшую ворота открытыми, и медленно всунул палец в тот карман жилета, на который Тотти устремила глаза с выражением совершенной уверенности и ожидания.

И когда все прошли, старик снова прислонился к решетке, наблюдая, как они шли по дорожке вдоль домовой изгороди и чрез отдаленные ворота, пока они не исчезли за поворотом изгороди. Изгороди в то время совершенно скрывали от взоров все предметы, даже в лучших фермах; а в то послеобеденное время шиповник раскидывал свои розовые венки, черные псинки были в полном желтом и пурпуровом блеске, бледная жимолость выросла так, что ее нельзя было достать, распускаясь над остролистником, и, наконец, ясень или сикомора местами бросали свою тень через дорогу.

У всяких ворот встречались знакомцы, которым приходилось отойти в сторону и дать им дорогу, у ворот домовой изгороди было полстада коров, стоявших одна позади другой и понявших чрезвычайно медленно, что их обширные фигуры могли быть на дороге, а тут, у дальних ворот, стояла кобыла, державшая голову над забором, а позади ее караковый жеребенок, обративший голову к боку матери и, по-видимому, все еще приводимый в большое замешательство слабостью своих ног. Дорога проходила вполне чрез собственные поля мистера Пойзера, пока они не достигли большой дороги, которая вела в селение; мистер Пойзер устремлял проницательный взор на скот и на урожай в то время, как они шли, между тем как мистрис Пойзер имела на все встречавшиеся им предметы беглые замечания. Женщина, управляющая сырней, содействует много к увеличению оброка, таким образом, ей смело можно дозволить иметь свое мнение о скоте и его «содержании» – упражнение, которое усиливает ее понятия в такой степени, что она вполне чувствует себя в состоянии давать мужу советы и в других вещах.

– А вот и короткорогая Салли, – сказала она, когда они вышли за домовую изгородь, и она заметила кроткое животное, которое лежало, пожевывая жвачку и смотря на нее сонными глазами. – Я начинаю ненавидеть один вид этой коровы, и говорю теперь, как говорила три недели назад: чем скорее мы освободимся от нее, тем лучше; ибо у нас есть та небольшая желтая коровка, которая не дает и вполовину столько молока, а между тем я получаю от нее вдвое больше масла.

– Ну, ты не похожа на всех других женщин, – сказал мистер Пойзер, – они любят короткорогих, которые дают так много молока. Вот жена Чоуна требует от мужа, чтоб он не покупал другой породы.

– Какая же важность в том, что любит жена Чоуна?.. Бедное глупенькое существо, у которой столько же ума, как у воробья. Она возьмет редкую цедилку, чтоб процедить свиной жир, и потом удивляется, что проскакивает сор. Довольно насмотрелась я на ее дела – и знаю, что уж больше никогда не возьму служанки из ее дома… где все кверху дном… И когда войдешь к ним, то никогда не узнаешь, понедельник или пятница: стирка тянется у них до конца недели. Что ж касается сыра, то я знаю довольно хорошо, что он прошлый год поднялся, словно хлеб в жестянке. А потом она всю вину сваливает на погоду, все равно если б люди стали на голову и потом свалили бы вину в этом на сапоги.

– Ну, Чоун хочет купить Салли, таким образом мы можем освободиться от нее, если ты хочешь, – сказал мистер Пойзер, тайно гордясь расчетливостью своей жены. Действительно, недавно в рыночные дни он не раз восхвалял ее проницательность в отношении короткорогих.

– Конечно, кто возьмет глупенькую жену, тот может скупать короткорогих, уж если вставить голову в болото, то пусть за нею идут и ноги. Кстати, говоря о ногах, вот вам ноги, – продолжала мистрис Пойзер, когда Тотти, спущенная в это время с рук, так как дорога в этом месте была суха, шла, переваливаясь с боку на бок, впереди отца и матери. – Вот форма-то! А у нее такая длинная нога – она вся в отца.

– Конечно, она будет вроде Хетти чрез десять лет; только у нее глаза такого цвета, как у тебя. Я не помню, чтоб у кого-нибудь в нашем семействе были голубые глаза; у моей матери были глаза черные, как черная слива, точь-в-точь как у Хетти.

– Ребенок нисколько не будет хуже от того, что у нее есть кое-что и не так, как у Хетти. И я вовсе не желаю, чтоб она была уж чересчур красива. Хотя, что касается этого, люди с светлыми волосами и с голубыми глазами бывают так же красивы, как люди с черными волосами и глазами. Если б у Дины был хотя побольше румянец на щеках и если б она не надевала на голову этого чепца методисток, который может испугать даже ворон, то люди считали б ее столь же красивою, как Хетти.

– Нет, нет, – сказал мистер Пойзер, с некоторой презрительною выразительностью, – ты не знаешь, в чем состоят достоинства женщины. Мужчины никогда не стали бы ухаживать за Диной так, как за Хетти.

– Какое мне дело, за чем бегают мужчины? Можно хорошо убедиться, знает ли большая часть из них, какой им сделать выбор: взгляните только на их бедных неряшливых жен, ведь это просто куски газовых лент, никуда негодных, когда полиняли.

– Ну, ну! Ты, по крайней мере, не можешь сказать, что я не умел сделать выбор, женившись на тебе, – сказал мистер Пойзер, который обыкновенно решал незначительные супружеские споры комплиментом подобного рода, – а ты была гораздо милее Дины десять лет назад.

– Я никогда не говорила, что женщине необходимо быть дурной для того, чтоб быть хорошею хозяйкою в доме. Вот Чоунова жена довольно дурна для того, чтоб скислось молоко без помощи сычуга, но другой экономии уж нельзя и ждать от нее. Что ж касается Дины… Бедняжка, она не будет мила, пока ее обед будет состоять из простого хлеба и воды и она будет отдавать все, что у нее есть, тем, которые нуждаются. Она иногда выводила меня из терпения, и, как я говорила ей, она действует прямо против Священного Писания. Оно говорит: «Люби ближнего, как самого себя»; но я говорила: «Если ты любишь ближнего не больше самой себя, Дина, то ты сделаешь для него довольно мало. Ты, может быть, думаешь, что он не умрет и не с полным желудком». Э! я хотела бы знать, где-то она находится в сегодняшнее воскресенье?.. Сидит, чай, с этой больной женщиной, к которой она вдруг так настоятельно хотела отправиться.

– Ах, жаль, право, что она забрала себе в голову такой вздор, когда могла оставаться с нами все лето, есть вдвое против того, что ей нужно, и мы не стали бы беднее от того. Она не делает никакой помехи в доме, сидит себе спокойно за своим шитьем, как птичка в гнездышке, и всегда с величайшею готовностью бежит сделать что-нибудь полезное. Когда Хетти выйдет замуж, ты будешь очень рада, если Дина будет у тебя постоянно.

– Что тут думать об этом! – сказала мистрис Пойзер. – Просить Дину, чтоб она пришла жить здесь спокойно, как другие люди, все равно что манить летающую ласточку. Если что-нибудь могло склонить ее к этому, то я уж непременно склонила бы ее, потому что я говорила с ней об этом по целым часам, да еще и бранила ее, ведь она дитя моей родной сестры, и я обязана сделать для нее то, что в состоянии сделать. Но эх, бедняжка, лишь только она сказала нам «прощайте», села в телегу и обратила ко мне свое бледное лицо, которое заставляет всегда думать, что ее тетка Юдифь возвратилась с неба, как мне уж стало совестно, когда подумала о выговорах, которые ей делала; иногда невольно приходит на мысль, что она имеет средство знать истинные дела лучше других людей. Но я никогда не соглашусь, будто причина этого только в том, что она методистка, все равно как я не соглашусь и в том, будто белый теленок бел оттого, что он ест из одного корыта с черным.

– Нет, – сказал мистер Пойзер, тоном, походившим на ворчание собаки, насколько то позволяло его добродушие, – я не имею хорошего мнения о методистах. Только торговые люди делаются методистами. Ты никогда не увидишь, чтоб фермер был заражен их причудами. Иногда вотрется к ним и работник, который не слишком то смышлен на дело, и примется там проповедовать и прочее, как, например, Сет Бид. Но видишь, Адам, у которого голова умнее всех в нашем околотке, знает, что лучше; он держится старой церкви, а то я не стал бы поощрять его в ухаживании за Хетти.

– Ну бог ты мой, – сказала мистрис Пойзер, оглянувшись в то время, как ее муж говорил, – посмотрите, где Молли с детьми! Ведь они отстала от нас на целое поле. Каким образом могла ты позволить, чтоб они сделали это, Хетти? Поручить надзор за детьми тебе все равно что кукле. Сбегай назад и скажи им, чтоб они догнали нас.

Мистер и мистрис Пойзер находились теперь на конце второго поля; они поставили Тотти на верхушку одного из больших каменьев, которые служили в Ломшейре дорожными столбами, и стали поджидать отставших, между тем как Тотти с самодовольствием повторила:

– Шалуны, шалуны мальчики… а Тотти умница.

Дело было вот в чем: эта воскресная прогулка по полям была большою радостью для Марти и Томми; в их глазах за изгородями происходила вечная драма, и они, как пара эспаньолок или такс, не могли удержаться, чтоб не останавливаться и не поглядывать туда украдкой. Марти решительно уверял, что видел овсянку в ветках большого ясеня, и в то время, как он с удовольствием поглядывал на него, он прозевал хорька с белой шейкой, который пробежал через дорожку и с страшным жаром был описан младшим Томми. Потом маленький зеленый чижик, только что оперившийся, порхал там по земле, припрыгивая; казалось, его можно было поймать очень легко, но ему удалось скрыться под кустом ежевики. Хетти нельзя было увлечь, чтоб она обратила внимание на эти вещи; итак, лета вызвали в Молли ее готовую симпатию; она с открытым ртом смотрела, куда ей ни показывали, и говорила: «Ах Господи!», когда думала, что от нее ожидают удивления.

Молли заторопилась с некоторым испугом, когда Хетти возвратилась к ним и закричала, что тетка сердится; но Марти побежал вперед, крича изо всей мочи: «Мама, мы нашли гнездо пестрой индейки!», инстинктивно догадываясь, что люди, имеющие добрые вести, никогда не встречают худого приема.

– А! – сказала мистрис Пойзер, и в самом деле забывая всю дисциплину при этой приятной нечаянности. – Вот умник. Ну, где же оно?

– Вон там, в этакой яме, под изгородью. Я увидел первый, когда смотрел на чижика, а она сидела на гнезде.

– Надеюсь, ты не спугнул ее, – сказала мать, – а то ведь она бросит гнездо.

– Нет, я ушел тихонько-претихонько и шепнул Молли, не правда ли, Молли, ведь я шепнул тебе?

– Хорошо, хорошо. Теперь пойдемте, – сказала мистрис Пойзер. – Ступайте впереди отца и матери и возьмите маленькую сестрицу за руку. Нам теперь надобно прямо идти. Хорошие мальчики не бегают за птичками в воскресенье.

– Но, маменька, – сказал Марти, – ведь вы говорили, что дали бы полтинник, кто найдет гнездо индейки. Вы дадите мне полтинник, а я положу его в мою кружку.

– Мы это увидим, душенька, если ты пойдешь теперь, как следует идти хорошему мальчику.

Отец и мать обменились выразительной улыбкой, вызванною находчивостью их первенца, но на круглом лице Томми виднелось облачко.

– Мама, – сказал он, плаксиво, – у Марти все прибавляется денег в кружке, а у меня нет.

– Мама, и Тотти хочет полтинник в кружку, – сказала Тотт и.

– Ш-ш-ш! – сказала мистрис Пойзер. – Ну, есть ли у кого-нибудь на свете такие шалуны-дети? Никому из вас никогда не видать больше кружки, если вы не поторопитесь идти в церковь.

Эта страшная угроза произвела желанное действие, и три пары маленьких ножек прошли по двум остававшимся участкам полей без серьезной остановки, несмотря на небольшой прудок, наполненный головастиками, иначе «лягушонками», на которых мальчики посматривали с выразительным вниманием.

Сырое сено, которое приходилось снова раскладывать и повертывать завтра, не представляло приятного зрелища для мистера Пойзера, часто во время уборки хлеба и сена испытывавшего некоторое сомнение насчет пользы дня отдыха, но никакое искушение не было в состоянии принудить его заняться полевою работою в воскресенье, хотя бы и весьма рано утром, ибо разве у Мисаила Гольдсворта не пала пара быков, когда он вздумал пахать в страстную пятницу? Это было доказательством, что работать в священные дни грех, а Мартин Пойзер твердо решил, что он не захочет нарочно впасть в грех, какого бы то ни было рода, так как деньги, добываемые таким образом, не принесут счастья.

– Вот так и чешутся пальцы и хочется подойти к сену теперь, когда солнце светит так ясно, – заметил он, когда они проходили по Большому Лугу. – Но глупо было бы думать об экономии, когда для этого нужно действовать против совести. Вот этот Джим Уэкфильд, которого обыкновенно называли «джентльмен Уэкфильд», так тот, бывало, делал себе в воскресенье то же самое, что и в будни, и не беспокоился о том, хорошо ли это или дурно, как будто нет ни Бога, ни дьявола. И что же с ним случилось? В последний рыночный день я сам видел, как он таскал корзинку с апельсинами.

– О, конечно! – сказала мистрис Пойзер выразительно. – Жалкая то будет ловушка, чтоб поймать счастье, если человек станет приманивать его грехом. Деньги, добытые таким образом, непременно прожгут дыры в карманах. Я желаю, чтоб мы оставили нашим детям хотя полшиллинга, который не был бы добыт хорошим путем. А что касается погоды, то ее ниспосылает Тот, Кто над нами, и мы должны безропотно сносить ее: такая беда ничто в сравнении с служанками.

Несмотря на остановку в ходьбе, отличное обыкновение, которое имели часы мистрис Пойзер – идти вперед, – дало семейству возможность прибыть в селение, когда было только еще три четверти второго, хотя почти все, имевшие намерение войти в церковь, находились уже за кладбищенскою оградою. Дома остались преимущественно матери; так, например, Тимофеева Бесс, стоявшая в дверях своей избы, кормя грудью ребенка и чувствуя, как чувствуют женщины в этом положении, что от них нельзя и ожидать чего-либо другого.

Народ стоял на кладбище так долго, прежде чем началась служба, не только для того, чтоб присутствовать при похоронах Матвея Бида; это делалось так обыкновенно. Женщины всегда прямо входили в церковь, жены фермеров разговаривали друг с другом вполголоса, через высокие загороженные скамейки, о своих болезнях и совершенной неудаче докторских лекарств, рекомендуя одна другой чай из одуванчика и другие домашние надежные снадобья, как средства, предпочтительные докторским; о слугах и их возрастающих требованиях относительно жалованья, тогда как качество их службы понижалось с каждым годом все более и более, и теперь нельзя было найти девушки, на которую вы могли бы положиться, если она у вас не будет на глазах; о низкой цене, которую давал за масло мистер Дингаль, треддльстонский лавочник, и об основательных сомнениях насчет его состоятельности, несмотря на то что мистрис Дингаль была женщина с умом и что всем им было жаль ее, ибо она была из весьма хорошей фамилии. В это время мужчины оставались вне церкви, и едва ли кто-нибудь из них – кроме певчих, которым предварительно нужно было пропеть вполголоса и отрывками репетиции, – входил в церковь, прежде чем мистер Ирвайн всходил на кафедру. Они не видели основания входить слишком рано, что могли они делать в церкви, если бы входили в нее до начала службы? и не сознавали, чтоб какая-нибудь власть в мире могла порицать их за то, что они стояли перед церковью и толковали немного о делах.

Чад Кренедж кажется сегодня совершенно новым знакомым, ибо у него чистое воскресное лицо, которое всегда заставляет его крошечную внучку кричать на него, как на чужого. Но опытный глаз, остановившись на нем, сразу узнал бы деревенского кузнеца, заметив, с каким униженным почтением высокий, грубый человек снимал шляпу и гладил волосы перед фермерами, ибо Чад всегда, бывало, говорил, что работник должен держать свечку и перед этой особой, которая, как всем известно, так же черна, как он сам в будни; этим дурнозвучащим правилом поведения он хотел только выразить – что, впрочем, было похвально, – что с людьми, имевшими лошадей, которых нужно было подковывать, должно обращаться с уважением. Чад и более грубый класс работников держались в отдалении от могилы под большим терном, где уже происходило погребение; но рыжий Джим и несколько поселян образовали группу вокруг могилы и стояли, сняв шляпы, как сетующие с матерью и сыновьями. Другие стояли на полдороге, по временам то наблюдая за группою около могилы, то прислушиваясь к разговору фермеров, которые стояли в кругу близ церковных дверей и к которым теперь присоединился Мартин Пойзер, между тем как его семейство прошло в церковь. Вне круга стоял мистер Кассон, хозяин Донниторнского Герба, в таком положении, которое не могло не броситься в глаза, то есть всунув указательный палец правой руки между пуговицами жилета, а левую руку – в карман штанов, наклонив голову на одну сторону очень сильно, смотря на всю сцену, как актер, которому поручена только односложная роль, но который вполне сознает, что зрители понимают его способность руководить делом, и образуя любопытный контраст с старым Джонатаном Берджем, который держал руки сзади и наклонился вперед, удушливо кашляя, с внутренним гневом на всякое знание, которое не может быть обращено в деньги. Разговор велся сегодня гораздо тише обыкновенного и ненадолго прервался, когда послышался голос мистера Ирвайна, читавшего последние молитвы похоронной службы. Все они произнесли несколько слов сожаления о Матвее Биде, но теперь перешли к предмету, касавшемуся их ближе: к собственным обидам, которые терпели от Сачелля, управителя сквайра. Последний, однако ж, действовал как управитель в такой степени, в какой только дозволял ему старый мистер Донниторн, который имел низость получать свои доходы сам и сам же занимался продажею своего леса. Этот предмет разговора был новою причиною того, что беседа велась тихо, так как сам Сачелль мог вдруг показаться на мощеной дороге, которая вела к церковным дверям. И вскоре все вдруг замолкли, ибо голос мистера Ирвайна перестал раздаваться, и группа, окружавшая белый кустарник, рассеялась, направляясь к церкви.

Все отошли к стороне и стояли с обнаженною головою в то время, как проходил мистер Ирвайн. За ним шли Адам и Сет, а между ними мать, ибо Джошуа Ранн, исправлявший и должность главного могильщика и должность дьячка, не был еще готов следовать за пастором в ризницу. Но тут произошла остановка, прежде чем три родственника покойного вошли в церковь: Лисбет обернулась, чтоб еще раз взглянуть на могилу. Увы, теперь там не было ничего, кроме белого терна. Она, однако ж, плакала меньше сегодня, нежели прежде со дня смерти своего мужа: к ее печали примешивалось необыкновенное сознание собственной важности, так как она имела похороны и мистер Ирвайн читал особенную службу для ее мужа; кроме того, она знала, что теперь пропоют для него и погребальный псалом. Она чувствовала противодействовавшее волнение, утешавшее ее горесть, еще сильнее, когда подходила с своими сыновьями к церковным дверям и видела дружеское, выражавшее сострадание наклонение головы своих соприхожан.

Мать и сыновья прошли в церковь, за ними последовали, один за другим, люди, мешкавшие еще до этих пор, хотя некоторые еще оставались вне церкви; может быть, вид экипажа мистера Донниторна, медленно приближавшегося по извилинам холма, заставлял их чувствовать, что не было особенной нужды торопиться.

Но теперь вдруг раздался звук фагота и рожков – вечерний гимн, которым всегда открывалась служба, начался, и теперь все должны войти в церковь и занять свои места.

Я не могу сказать, чтоб внутренность геслопской церкви была замечательна чем-нибудь, за исключением древнего вида дубовых загороженных лавок, по большой части обширных квадратных лавок, расположенных с каждой стороны узкого прохода. Правда, она была свободна от недостатка, каковым я считаю галереи в современных церквах. Хоры имели две особенные узкие загороженные скамьи в середине ряда с правой стороны, так что Джошуа Ранн очень скоро мог занимать свое место между певчими, как главный бас, и потом возвращаться к своему налою, когда кончалось пение. Кафедра и налой, серые и древние, как и лавки, стояли по одну сторону свода, который вел к алтарю, также снабженному древними четырехугольными скамейками для семейства и прислуги мистера Донниторна. Несмотря на то, уверяю вас, эти древние лавки и светло-желтые стены сообщали весьма приятный тон простой внутренности и прекрасно согласовались с румяными лицами и яркими жилетами прихожан. Кроме того, в алтаре виднелся малиновый цвет в значительном изобилии, так как кафедра и собственная скамья мистера Донниторна имели подушки из красивого малинового сукна; и в заключение всей картины там была малиновая напрестольная пелена, вышитая золотыми лучами мисс Лидией собственноручно.

Но даже и без малинового сукна впечатление было теплое и приятное, когда мистер Ирвайн находился на кафедре, благосклонно окидывая взором это простое собрание дюжих стариков, с согнутыми коленями и, может быть, плечами, но имевших силу для подрезывания изгородей и для перекрытия соломою крыш: высокие здоровые фигуры и грубо очерченные загорелые лица каменотесов и плотников; с полдюжины здоровых фермеров с их семействами, имевшими щеки как яблоко; опрятных старушек, по большей части жен поселян, в черных шляпках, из-под которых незначительно выдавались края белых, как снег, чепчиков, и с исхудалыми руками, голыми по локоть, бесстрастно сложенными на груди. Ибо никто из стариков не держал книг. Зачем им было держать их? – никто из них не умел читать. Но они знали несколько «добрых слов» наизусть, и их иссохшие губы по временам молча шевелились, следуя за службой, правда, без весьма ясного понимания, но с простою верою в то, что служба обладает действительною силою отвратить зло и принести благословение. И теперь видны были все лица, ибо все встали – маленькие дети на скамьях, глядя через спинку серых загороженных скамеек, – между тем как вечерний гимн доброго старого епископа Кена запели одним из тех живых псаломных напевов, которые исчезли с последним поколением приходских священников и хорных приходских дьячков Мелодии вымирают, как свирель Пана, с людьми, любящими эти мелодии и внимающими им. Адам не находился сегодня на своем обычном месте между певчими, ибо он сидел со своею матерью и Сетом, и с удивлением заметил, что Бартля Масси также не было здесь, что было тем приятнее мистеру Джошуа Ранну, издававшему свои басовые ноты с необыкновенным удовольствием и бросавшему особенный луч строгости во взглядах, которые обращал сверх своих очков на диссидента Вилля Маскри.

Я умоляю вас вообразить себе, как мистер Ирвайн осматривает это зрелище, в своем обширном белом стихаре, который так шел ему, с напудренными, откинутыми назад волосами, с ярким темным цветом лица и тонко-очерченными ноздрями и верхнею губою, ибо в этом кротком, но тем не менее проницательном выражении лица была известная добродетель, как во всех лицах людей, в которых просвечивает благородная душа. И над всем расстилалось очаровательное сияние июньского солнца, проникавшее сквозь старинные окна, с их различными желтыми, красными и синими стеклами, бросавшими приятные оттенки цветов на противоположную стену.

Я думаю, когда мистер Ирвайн осматривался кругом сегодня, его глаза остановились на минуту долее обыкновенного на квадратной скамейке, занимаемой Мартином Пойзером и его семейством. Впрочем, тут была еще другая пара темных глаз, находившая невозможным не обратиться туда и не отдыхать на предмете в розовом и белом цветах. Но Хетти в эту минуту не озабочивалась никакими взглядами, вся она была погружена в мысли о том, что Артур Донниторн скоро войдет в церковь, так как экипаж должен быть наверно у церковной ограды в это время. Она ни разу не видела его с того времени, как рассталась с ним в лесу в четверг вечером, и – о! как продолжительно показалось ей это время. Все шло тем же порядком, как всегда, с того вечера: чудеса, случившиеся тогда, не повлекли за собою никаких перемен, они походили на сновидение. Когда она услышала, что церковная дверь повернулась на петлях, то ее сердце забилось так сильно, что она не решилась поднять глаз. Она чувствовала, что ее тетка делала книксен, и сама она присела. То был непременно старый мистер Донниторн; он всегда входил первый, морщинистый, коротенький старичок, окидывавший кругом близорукими глазами кланявшееся и приседавшее собрание; потом, она знала, проходила мисс Лидия, и хотя Хетти так охотно любила смотреть на ее модную небольшую шляпку, напоминавшую совок, окруженную гирляндою из небольших роз, но сегодня она и не вспомнила о ней. Но больше не делали книксенов – нет, он не шел; она вполне чувствовала, что никто больше не проходил в дверь отгороженного места, кроме черной шляпки экономки и великолепной соломенной шляпки горничной леди, шляпки, некогда принадлежавшей мисс Лидии, и потом еще напудренных голов буфетчика и лакея. Нет, его не было там; она, однако ж, посмотрит теперь, она, может быть, ошиблась, ибо, как бы то ни было, она ведь еще не смотрела. Таким образом, Хетти подняла веки и робко взглянула на огороженное место с подушками близ алтаря: там не было никого, кроме старого мистера Донниторна, протиравшего очки белым платком, и мисс Лидии, открывавшей большой с золотым обрезом молитвенник. Перенести холодное, обманутое ожидание было слишком тяжело; она чувствовала, что начинала бледнеть, ее губы дрожали, она готова была заплакать О! что ей было делать? Все узнали бы причину; они узнали бы, отчего она плакала, – оттого, что там не было Артура. И она знала, что мистер Крег, с чудным тепличным цветком в петле сюртука, смотрел на нее во все глаза. Страшно долго тянулась служба, прежде чем начался Символ веры, когда она могла стать на колени. Две крупные слезы скатились тогда, но никто не видел их, кроме добродушной Молли, ибо ее тетка и дядя стояли за коленях, повернувшись к ней спиною. Молли, будучи не в состоянии вообразить себе какую-нибудь другую причину слез в церкви, кроме слабости, о которой она знала как-то неясно, по преданию, вытащила из кармана небольшую, странной формы плоскую синюю скляночку и, с большим трудом вытащив пробку, ткнула узким горлышком в ноздри Хетти. «Это не пахнет», – сказала она шепотом, думая, что в этом-то и заключалось большое преимущество старых солей над свежими: «Они приносили вам пользу, не производя неприятного впечатления на нос». Хетти с сердцем оттолкнула склянку, но этот небольшой порыв гнева произвел то действие, какого не произвели бы соли: он побудил ее отереть следы слез и употребить всю силу к тому, чтоб унять их. Тщеславная природа Хетти имела известную силу: она скорее решилась бы перенести что-нибудь, чем подвергнуться насмешкам или сделаться предметом других чувств, а не восхищения; она скорее вонзила бы собственные ногти в нежное тело, чем выдала тайну, которую хотела скрыть от людей.

Что за колебания происходили в ее озабоченных мыслях и чувствах тогда, как мистер Ирвайн произносил умилительное отпущение, ибо ее слух был мертв, как во время отпущения, так и во время всех молитв, следовавших за ним. Досада была очень недалека от обманутого ожидания, и она вскоре одержала победу над догадками, которые могло изобрести ее мелочное остроумие для объяснения отсутствия Артура, в том предположении, что он действительно хотел прийти, действительно хотел снова видеть ее. И в это время она машинально встала, так как все прихожане встали; на щеках снова показался еще увеличившийся румянец, ибо она составляла про себя мелочные, исполненные негодования речи, говоря, что она ненавидит Артура за то, что он заставляет ее страдать таким образом; она желала, чтоб и он страдал так же. А между тем, когда в ее душе происходило это эгоистическое волнение, ее глаза были опущены на молитвенник, и веки с их темною бахромой казались столь же прекрасными, как всегда. Так думал Адам Бид, посмотревший на нее в минуту, когда поднялся с колен.

Но мысли Адама о Хетти не сделали его невнимательным к службе, скорее они сливались со всеми другими глубокими чувствами, которым церковная служба в этот день служила провод ником: так некоторое сознание всего нашего прошедшего и нашего воображаемого будущего всегда сливается в моменты нашей сильно возбужденной чувствительности. А для Адама церковная служба была лучшим проводником, который он мог только найти его для смененного сожаления, любви и самоотвержения; взаимный обмен жалоб, умоляющих о помощи, с порывами веры и восхваления, повторяющиеся ответы и простой ритм избранных мест Священного Писания, казалось, говорили его сердцу таким образом, как никакая другая форма богослужения; подобно тому, как первым христианам, поклонявшимся Богу с самого детства в подземных пещерах, свет факелов и глубокий мрак должны были, по-видимому, делать более осязательным божественное присутствие, чем языческий дневной свет улиц. Тайна наших волнений никогда не заключается в каком-нибудь простом предмете, а в его тонких отношениях к нашим прошедшим чувствам, и неудивительно, что тайна ускользает от взора несочувствующего наблюдателя, который с такою же пользою надел бы очки, чтоб различить запах.

Но существовала одна причина, по которой даже случайный посетитель нашел бы службу в геслопской церкви более впечатлительной, чем в большей части других деревенских закоулков в государстве, – причина, которой, я уверен, вы нисколько не подозреваете. Это было чтение нашего знакомца Джошуа Ранна. Где этот добрый башмачник научился читать – это оставалось тайною даже для его самых коротких знакомых. Как бы там ни было, я полагаю, однако ж, что он главнейшим образом получил эту способность от природы, пролившей некоторое музыкальное чувство в эту честную, занятую собою душу, подобно тому, как и до него она проливала такие же чувства в другие узкие души. Она, по крайней мере, подарила его прекрасным басом и музыкальным ухом, но я не могу положительно сказать: этого одного было достаточно, чтоб внушить ему роскошный певучий голос, в который он облекал свои ответы. Я могу сравнить его переход от роскошного, глубокого форте к меланхолическому кадансу, замиравшему при конце последнего слова в некоторого рода слабый отголосок, подобно замирающим вибрациям прекрасной виолончели; я могу сравнить этот переход, в его сильной спокойной меланхолии, только с порывом и кадансом осеннего ветра между сучьями. Может показаться странным, что я выражаюсь о чтении приходского дьячка таким образом – дьячка в ржавых очках, с щетинистыми волосами, с большим затылком и выдающимся теменем… Но таков образ действия природы: джентльмену с блистательной физиономией и с поэтическими стремлениями она позволяет петь не в тон и оставляет его в совершенном неведении о том, а между тем заботится, чтоб какой-нибудь простак, напевающий балладу в углу кабачка, соблюдал свои интервалы так же верно, как птичка.

Сам Джошуа не столько гордился своим чтением, как пением, и всегда с чувством увеличенной важности переходил от кафедры к хорам. Тем более еще в тот день: то был особенный случай, ибо старик, коротко известный всему приходу, умер горестным образом – не на постели. Такое обстоятельство производило на крестьянина самое грустное впечатление, а теперь следовало петь погребальный псалом по случаю его внезапной кончины. Кроме того, Бартля Масси не было в церкви, и важность Джошуа в хоре не подвергалась затмению. Пели торжественную минорную песнь. Звуки старого псалма заключают в себе много жалоб, и слова:

Thou sweep'st us off is with а fl ood;

We vanish hence like dreams…[17]

казалось, ближе обыкновенного применялись к смерти бедного Матвея. Мать и сыновья слушали каждый из них с особенными чувствами. Лисбет имела неопределенную веру в то, что псалом принесет пользу ее мужу; он составлял часть приличных похоронных обрядов, и она думала, что лишить его этой части было гораздо хуже, нежели причинять ему множество неприятных дней при жизни. По ее мнению, чем больше говорили о ее муже, тем больше, значит, делали для него, тем ближе, конечно, он был к спасению. Бедная Лисбет имела неясное сознание, что человеческая любовь и сострадание служат основанием веры в другую любовь. Сет, которого легко было тронуть, проливал слезы и старался припомнить (как он беспрестанно делал после смерти отца) все слышанное им о том, что один момент сознания мог быть в последнюю минуту моментом прощения и примирения, ибо в самом псалме, который пели, не было ли написано: «Божественные дела не измеряются и не ограничиваются временем»? Адам прежде всегда мог петь псалом вместе с прочими. Он вынес много беспокойств и огорчений с тех пор, как перестал быть мальчиком, но это была первая печаль, лишившая его голоса, и, довольно странно, эта печаль происходила от того, что главный источник его прошлых беспокойств и огорчений исчез от него навеки. Ему не удалось пожать руку отцу перед разлукою и сказать: «Отец, ты знаешь, что все было хорошо между нами; я никогда не забывал, чем обязан тебе с самого детства. Прости мне, если я иногда бывал слишком горяч и вспыльчив». В тот день Адам мало думал о тяжком труде и заработке, которыми он жертвовал своему отцу; его мысли беспрестанно приводили ему на память, что должен был чувствовать старик в минуты унижения, когда склонял голову под выговорами сына. Когда мы видим, что наше негодование переносится с покорным безмолвием, то мы склонны чувствовать угрызения сомнения впоследствии относительно нашего собственного великодушия и даже справедливости, тем более когда предмет нашего негодования стал навеки безмолвен и мы видели его лицо в последний раз во всем смирении смерти.

«Увы! Я всегда был слишком жесток, – думал Адам. – Это весьма дурной недостаток во мне, что я так горяч и нетерпелив с людьми, когда они поступают дурно, и мое сердце закрывается для них, так что я не могу переселить себя и простить им. Я довольно ясно вижу, что в моей душе больше гордости, нежели любви; я скорее тысячу раз ударил бы молотком для отца, нежели принудил бы себя сказать ему ласковое слово. Да и к этим ударам присоединялось много гордости и гнева, так как дьявол непременно хочет участвовать и в том, что мы называем нашими обязанностями, так же точно, как в наших грехах. Может быть, лучшие вещи, которые я делал в жизни, было мне легче всего исполнить. Мне всегда было легче работать, нежели сидеть спокойно, но самым важным подвигом для меня было бы победить мою собственную волю и гнев и прямо противодействовать моей собственной гордости. Мне кажется теперь, что, если б я нашел отца дома сегодня вечером, я обошелся бы с ним иначе; впрочем, как знать, может быть, ничто не было бы для нас уроком, если б не случалось слишком поздно. Хорошо, если б мы почувствовали, что жизнь есть счет, который мы не можем переделать вторично; действительно мы не можем делать никаких исправлений на этом свете, точно так, как не можем исправить ошибку в вычитании, сделав верно сложение».

Вот была тоническая нота, к которой беспрестанно возвращались мысли Адама после смерти отца, и торжественный скорбный напев похоронного псалма производил только то действие, что прежние мысли возвращались с новою силою. Такое действие имела и проповедь, которую выбрал мистер Ирвайн по случаю погребения Матвея. В ней коротко и просто пояснялись слова: «Среди жизни мы находимся в смерти», только настоящую минуту мы можем назвать своею собственной для совершения деяний милосердия, правдивой взаимности и семейной любви. Все это весьма старые истины, но то, что мы считали самою старой истиной, становится для нас самою поразительной на той неделе, когда мы смотрели на мертвое лицо человека, составлявшего часть нашей собственной жизни. Ибо, если люди хотят произвести на нас впечатление действием нового и удивительно яркого света, разве они не заставляют его падать на самые знакомые для нас предметы, чтобы мы могли измерить его яркость сравнением с прежнею неясностью этих предметов?

Затем наступила минута последнего благословения, когда те вечно высокие слова «мир Божий, превосходящий всякое понимание», казалось, сливались с спокойным сиянием вечернего солнца, падавшим на склоненные головы собрания. Затем все тихо встали; матери стали завязывать шляпки у маленьких девочек, спавших во время проповеди; отцы собирали молитвенники. Наконец все устремились чрез старую арку прохода на зеленевшее кладбище, и тут начались разговоры между соседями, их простые вежливости и приглашения к чаю. В воскресенье всякий был готов принять гостя, ведь в этот день все должны быть в лучших платьях и в лучшем расположении духа.

Мистер и мистрис Пойзер остановились на минуту у церковной ограды: они ждали, когда подойдет к ним Адам, так как они были бы недовольны, если б ушли, не сказав ласкового слова вдове и ее сыновьям.

– Ну, мистрис Бид, – сказала мистрис Пойзер, когда они пошли вместе, – вы должны успокоиться: мужья и жены должны быть и тем довольны, что они воспитали детей и дожили до седых волос.

– Конечно, конечно, – сказал мистер Пойзер, – конечно, им не придется тогда и долго ждать друг друга. А вам Бог дал двух самых молодцеватых в нашей стране сыновей; и это вовсе не удивительно, потому что я помню бедного Матвея красивым широкоплечим малым, какого только можно себе вообразить, а что до вас касается, мистрис Бид, то вы держитесь гораздо прямее, нежели половина наших молодых теперешних женщин.

– Эх! – сказала Лисбет. – Мало проку в том, что глиняное блюдо хорошо на вид, если оно разбито пополам. Чем скорее положат меня под терн, тем лучше. Кому я полезна теперь?

Адам никогда не обращал внимания на мелочные несправедливые жалобы своей матери, но Сет сказал:

– Нет, матушка, ты не должна говорить таким образом. У твоих сыновей никогда не будет другой матери.

– Это правда, мой милый, это правда, – сказал мистер Пойзер, – и мы дурно поступаем, предаваясь печали, мистрис Бид. Ведь это все равно что дети, которые плачут, когда отцы и матери отнимают у них какие-нибудь вещи. Тот, кто над нами, знает лучше нас.

– Ах! – сказала мистрис Пойзер. – И мы не должны никогда ставить умерших над живыми. Все мы умрем в свое время, я полагаю, а потому лучше было бы, если б люди обращались с нами лучше при нашей жизни, а не начинали бы тогда, когда уж нас не станет на этом свете. Мало пользы поливать прошлогодний урожай.

– Ну, Адам, – сказал мистер Пойзер, чувствуя, что слова жены, как обыкновенно, были скорее резки, нежели успокоительны, и что хорошо было бы переменить предмет разговора, – я надеюсь, что вы теперь опять известите нас. Мне уж давно не удавалось поболтать с вами, да вот и хозяйка хочет видеть вас и спросить, что можно сделать с ее самопрялкой – недавно сломалась, немалого труда будет стоить починить ее, там немного понадобится токарная работа. Ведь вы постараетесь скоро прийти к нам, не правда ли?

Мистер Пойзер, говоря это, остановился и посмотрел вокруг себя, будто для того, чтоб увидеть, где была Хетти, ибо дети убежали вперед. Хетти не оставалась без собеседника, притом же на ней было розового и белого цветов более обыкновенного, она держала в руке чудный розовый с белым тепличный цветок с весьма – длинным именем… шотландским именем, по крайней мере, она так думала, так как говорили, что мистер Крег, садовник, был шотландец. Пользуясь благоприятным случаем, Адам также посмотрел вокруг себя, и, я уверен, вы не станете требовать, чтоб он почувствовал огорчение, когда подметил выражение неудовольствия на лице Хетти в то время, как она слушала пустую болтовню садовника. А между тем в душе своей она радовалась тому, что он был при ней: она, может быть, узнает от него, каким образом случилось, что Артур не пришел в церковь. Она, впрочем, не хотела прямо обратиться к нему с вопросом, а надеялась, что и без того получит сведение, ибо мистер Крег, как человек, стоявший выше других, очень любил сообщать сведения.

Мистеру Крегу никогда и в голову не приходило, что его разговор и ухаживание могли быть холодно приняты, ибо даже самый свободно-мыслящий и широкий ум не всегда в состоянии переменить свою точку зрения далее известных пределов; никто из нас не может знать, какое впечатление мы производим на бразильских обезьян слабого ума… может быть, они едва ли видят в нас что-нибудь особенное. Сверх того, мистер Крег был человек с воздержными страстями и уже десятый год медлил разрешить себе относительные преимущества брачной и холостой жизни. Правда, что по временам, когда он несколько разгорячался от лишнего стакана грога, слышали, как он говорил о Хетти: «Девушка, пожалуй, хоть куда» и «Человек мог бы сделать и хуже»; но при веселом случае мужчины бывают склонны выражать свои мнения гораздо сильнее.

Мартин Пойзер держал мистера Крега в чести как человека, знавшего свое дело и обладавшего большими сведениями относительно различных грунтов и унавоживания, но зато он не пользовался большою милостью мистрис Пойзер, которая не раз говорила мужу наедине: «Уж ты чересчур расположен к мистеру Крегу; что ж до меня, то, по моему мнению, он очень похож на петуха, который думает, что солнце восходит только для того, чтоб услышать, как он кричит». Впрочем, мистер Крег был достойный уважения садовник, и нельзя сказать, чтоб неосновательно был о себе высокого мнения. У него были также высокие плечи и выдававшиеся скулы; когда он шел, то несколько наклонял голову, держа руки в карманах своих панталон. Кажется, только его родословная пользовалась преимуществом быть шотландской, а не его воспитание, ибо, за исключением того, что он несколько тверже выговаривал букву р, его выговор немногим отличался от диалекта, на котором говорили люди в Ломшейре, окружавшие его. Но всякий садовник – шотландец, так же как всякий французский учитель – парижанин.

– Ну, мистер Пойзер, – сказал он, прежде чем добрый, тяжелый на подъем фермер имел время заговорить, – я думаю, что вы не перевезете вашего сена завтра: барометр показывает перемену, и вы можете поверить мне на слово, что не пройдет и двадцати четырех часов, как у нас будет еще дождь. Видите эту темно-синюю тучу вон там, на горизонте… вы знаете, что такое горизонт: там где, земля и небо сходятся вместе.

– Да, да, я вижу тучу, – сказал мистер Пойзер, – горизонт или не горизонт. Она находится прямо над полем Майка Гольдсворта, находящимся под паром, а ведь это скверное поле.

– Ну, вы запомните мои слова, что эта туча расстелется по всему небу скорее, чем вы успеете закрыть один из ваших стогов сена. Великое дело изучить вид облаков. Слава Богу, метеорологические альманахи не могут научить меня ничему; напротив, я мог бы передать прекрасные вещи составителям, если б только они обратились ко мне. А как вы поживаете, мистрис Пойзер?.. Небось думаете скоро собирать красную смородину. Я посоветовал бы вам собрать ее пораньше, пока она еще не перезрела, особенно при такой погоде, какой мы можем ожидать. А вы как поживаете, мистрис Бид? – продолжал мистер Крег, не останавливаясь и кивнув мимоходом головою Адаму и Сету. – Надеюсь, что вам пришлись по вкусу шпинат и крыжовник, что я послал вот намедни к вам с Честером. Если вам еще понадобится какая-нибудь зелень, пока вы еще не забыли своего горя, то вы знаете, куда обратиться за ней. Всем известно, что я ничего не даю другим даром; когда я снабдил дом всеми припасами, то сад остается мне для собственных спекуляций, старый сквайр не скоро достанет другого человека, который годился бы на это дело, уж не говоря о том, захочет ли кто взять это место. Могу вам доложить, я хорошо веду свои расчеты, чтоб наверное получить обратно деньги, которые плачу сквайру. Хотел бы я посмотреть, видят ли некоторые из тех, что вот пишут альманахи, так далеко пред своим носом, как приходится делать мне ежегодно?

– Ну, они, однако ж, видят довольно далеко, – сказал мистер Пойзер, довольно смиренным тоном, наклонив голову на сторону. – Ну, могло ли быть что-нибудь вернее этого изображения петуха с огромными шпорами, у которого голова сбита долой якорем, а позади его стрельба и корабли? Эта картина была сделана перед Рождеством, и вот по ней все сбылось так же верно, как по словам Священного Писания. Петух – Франция, а якорь – Нельсон, и они предсказали нам все это раньше.

– Ни… и… и! – сказал мистер Крег. – Тут не зачем видеть далеко перед собой для того, чтоб знать, что англичане побьют французов. Я знаю из верного источника, что если француз пяти футов величины, то уж он считается велик ростом, и они живут-то по большей части все на жиденьком. Я знаю человека, у которого отец имеет прекрасные сведения касательно французов. Мне хотелось бы знать, что могли бы сделать эти стрекозы против таких красивых молодцов, как наш молодой капитан Артур. Француз остолбенел бы непременно только при виде его, ведь у него рука-то толще тела француза, и готов побожиться: они зашнуровывают себя в корсет, и им это нипочем, так как у них нет ничего внутри.

– А где же капитан? Он сегодня не был в церкви, – сказал Адам – Я разговаривал с ним еще в пятницу, и он не сказал мне, что уедет.

– О! Он отправился ненадолго в Игльдель поудить. Я полагаю, он возвратится через несколько дней, потому что должен присутствовать при устройстве и приготовлениях ко дню своего совершеннолетия тридцатого июля. Но он по временам очень охотно уезжает куда-нибудь. Он да старый сквайр идут друг к другу, как мороз и цветы.

Мистер Крег засмеялся и медленно прищурил глаза, сделав последнее замечание, но разговор не продолжался, ибо они в то время подошли к повороту дороги, где Адам должен был проститься со своими спутниками. Садовнику нужно было бы также поворотить по тому же направлению, если б он не принял приглашения к чаю от мистера Пойзера. Мистрис Пойзер, с своей стороны, повторила приглашение, потому что сочла бы глубоким бесчестьем нерадушно принимать в своем доме: личное расположение или нерасположение не должны были вмешиваться в этот священный обычай. Притом же мистер Крег всегда был чрезвычайно вежлив с семейством на господской мызе, и мистрис Пойзер, не задумываясь, объявляла, что «она ничего не может сказать против него; жаль только, что его нельзя было снова высидеть, и высидеть иначе».

Таким образом, Адам и Сет с матерью, шедшей между ними, повернули по дороге вниз в долину и потом снова поднялись к старому дому, где грустное воспоминание заняло место весьма продолжительного беспокойства, где Адаму уже никогда не нужно будет спрашивать, когда возвратится домой: «Где отец?»

А другое семейное общество, имевшее мистера Крега собеседником, возвратилось к приятному, веселому дому на господской мызе, и все с спокойными чувствами, исключая Хетти, знавшей теперь, куда отправился Артур, но находившейся только еще в большем смущения и беспокойстве. Казалось, его отсутствие было совершенно добровольное, ему ненужно было уехать, он не уехал бы, если б желал видеть ее. Она болезненно сознавала, что никакая участь не будет для нее снова приятной, если не сбудется мечта, которой поддалась она в четверг вечером; и в эту минуту унылого, истинного, леденящего сомнения и досады она раздумывала о возможности снова быть с Артуром, встретить его полный любви взор и слышать его нежные слова, и раздумывала с тем горячим желанием, которое можно назвать возрастающей болью страсти.

XIX. Рабочий день Адама

Несмотря на пророчество мистера Крега, темно-синяя туча рассеялась, не произведя последствий, которыми стращал садовник.

– Погода, – заметил он на другое утро, – погода, видите ли, вещь очень щекотливая, и иногда дурак потрафит, а умный человек ошибется, вот отчего и альманахам верят столько. Это одна из тех случайностей, которыми дураки наживаются.

Это безрассудное поведение погоды, однако ж, могло не понравиться во всем Геслопе одному только мистеру Крегу. Все руки должны были приняться за работу на лугах в это утро, как только поднялась роса; жены и дочери делали двойную работу во всех фермах, чтоб служанки могли подать помощь при разбрасывании сена, и когда Адам шел по тропинкам, неся на плечах корзинку с инструментами, то до него долетали звуки шутливой болтовни и звонкого хохота из-за изгородей. Шутливая болтовня работников на сенокосе слышится приятнее всего в некотором расстоянии; как неуклюжие колокольчики, привязанные к шее у коров, она имеет грубый звук при приближении к ней и даже болезненно оскорбляет ваш слух, но если слышать болтовню издалека, то она весьма мило сливается с другими радостными звуками природы. Мускулы людей движутся лучше, когда их душа предается веселой музыке, хотя их веселье бедного, неопределенного рода, вовсе не похожее на веселье птиц.

Кажется, в летний день самое веселое время то, когда теплота солнца только что начинает торжествовать над свежестью утра, когда остается еще немного утренней свежести, чтоб одолеть леность, вкрадывающуюся в нас под очаровательным влиянием теплоты. Причина, заставившая Адама идти в это время по тропинкам, состояла в том, что он должен был работать весь день в одном загородном доме, милях в трех расстояния, который надобно было привести в порядок для сына сквайра, жившего по соседству; и с раннего утра он занимался укладыванием панелей, дверей и каминных наличников на телегу, отправившуюся уже вперед, между тем как Джонатан Бердж сам поехал на место верхом, чтоб ожидать прибытия вещей и руководить работниками.

Эта небольшая прогулка была для Адама отдыхом, и он бессознательно находился под очарованием минуты. У него на сердце было летнее утро, и он видел Хетти в солнечном сиянии, в солнечном сиянии без ослепительного блеска… с косвенными лучами, мерцавшими между нежными тенями листьев. Ему казалось вчера, когда он подал ей руку при выходе из церкви, что на ее лице выражалась меланхолическая нежность, какой он не видал прежде, и он видел в этом признак, что она сочувствовала его семейному несчастью. Бедняжка! Выражение меланхолии происходило из совершенно другого источника; но как было ему знать это? Мы смотрим на лицо миленькой женщины, которую любим, как смотрим на лицо нашей матери-земли, и находим на нем всякого рода ответы на наше страстное желание. Адаму было невозможно не чувствовать, что случившееся в последнюю неделю более приблизило к нему надежду на брак. До того времени он сильно чувствовал опасность, что какой-нибудь другой человек может вмешаться тут и получить в обладание сердце и руку Хетти, между тем как он все еще находился в таком положении, которое заставляло его отступать, лишь только он помышлял просить ее, чтоб она приняла его предложение. Даже если б у него и была твердая надежда, что она расположена к нему – а его надежда была далека от того, чтоб быть твердою, – он был слишком сильно обременен другими требованиями, чтоб заботиться как должно о доме для себя и Хетти, о таком доме, каким он мог бы ожидать, что она будет довольна после удобства и изобилия во всем на мызе. Подобно всем сильным натурам, Адам доверял своим способностям, что при помощи их он приобретет что-нибудь в будущем, он вполне чувствовал, что некогда, если будет жив, будет в состоянии содержать семейство и проложит себе хороший, широкий путь, но он имел слишком холодную голову, чтоб не ценить вполне препятствий, которые следовало преодолеть. И время казалось было так продолжительно! А там Хетти, как соблазнительное яблоко, висящее над стеною фруктового сада, была на виду у всех, и все желали обладать ею. Конечно, если она любит его очень сильно, она согласится ждать его, но любит ли она его? Его надежды никогда не поднимались так высоко, чтоб он осмелился спросить ее о том. Он был довольно проницателен и мог заметить, что ее дядя и тетка ласково посмотрели бы на его предложение; и действительно, без этого поощрения он никогда не решился бы ходить так часто на мызу, но было невозможно прийти к несомнительным заключениям касательно чувств Хетти. Она была как кошечка и имела такую же, сводящую с ума, красивую наружность, под которой не подразумевалось ничего для всякого, кто приближался к ней.

Но теперь он совершенно невольно думал, что был избавлен от самой тяжелой части своего бремени и что даже в конце будущего года обстоятельства могут принять для него такой оборот, какой позволит ему подумать о женитьбе. Он знал, что, во всяком случае, ему придется вынести тяжелую борьбу с своею матерью; она будет чувствовать ревность к жене, какую бы он себе ни выбрал, а в особенности она чувствовала нерасположение к Хетти – может быть, без всякой другой причины, как подозревая, что Хетти должна быть женщина, которую он избрал. Он со страхом думал, что не будет годиться жить его матери в одном доме с ним, когда он женится, а между тем, как ей покажется жестоким, если он будет просить ее оставить его! Да, много, очень много неприятностей придется ему перенести от матери, но в этом случае он должен будет доказать ей, что у него твердая воля… в заключение ей же будет лучше от этого. Что до него, то он хотел бы, чтоб все они жили вместе, пока не женится Сет, а тогда могли бы сделать небольшую пристройку к старому дому, чтоб у них было больше места. Он не хотел расставаться с братом – с самого дня рождения они ни разу не расставались более, как на день.

Лишь только Адам заметил, что его воображение стремилось вперед таким образом, рисуя порядок вещей неверного будущего, как он и наложил на себя узду: «Хорошую пристройку могу я сделать, не имея ни кирпичей, ни лесу. Я долетел уж, кажется, до чердака, а между тем мне не на что и фундамент-то рыть». Когда Адам был твердо убежден в каком-нибудь предложении, то оно принимало форму правила в его уме: это было знание, которое вело к действию, так же точно, как знание, что сырость производит ржавчину. Может быть, в этом лежала тайна жестокости, в которой он винил себя: у него было слишком мало сочувствия к слабости, впадающей в ошибки вопреки предвиденным последствиям. Без этого сочувствия откуда нам иметь в достаточной степени терпения и любви к нашим спотыкающимся, падающим товарищам по длинному и переменчивому пути? И только одним способом твердая решительная душа может научиться ему, обнимая фибрами своего сердца слабых и заблуждающихся ближних, так что она должна принимать участие не только во внешних следствиях их заблуждений, но и в их внутреннем страдании. Это длинный и тяжкий урок, и Адам только теперь научился этому алфавиту с внезапною смертью отца, которая, уничтожив в одно мгновение все, что возбуждало его негодование, вдруг наполнила его мысли воспоминанием о том, что требовало его сожаления и нежности.

Но в то утро размышлениями Адама руководила твердость его характера, а не сопряженная с нею суровость. Он уже давно решил в своем уме, что поступил бы и дурно и безрассудно, женившись на цветущей молодой девушке, пока у него не будет другой надежды, кроме той, что его нищета будет увеличиваться с увеличением семейства. И его собственные заработки убавлялись постоянно, уж не говоря о страшной убавке денег за рекрута, заменившего Сета в милиции, так что у него не было на будущее время довольно денег, чтоб снабдить нужным даже небольшую хижину и отложить что-нибудь на черный день. Он, правда, надеялся на то, что мало-помалу станет тверже на ногах, но он не мог довольствоваться неопределенною доверенностью на руку и голову; ему нужно было принять решительные меры и тотчас же приняться за исполнение их. О товариществе с Джонатаном Берджем нечего было и думать в настоящее время… с этим были сопряжены вещи, которые он не мог принять, но Адам думал, что он и Сет могли начать небольшое дело сами по себе, в подмогу своим занятиям поденщиков, закупая по небольшому запасу высшего сорта дерева и приготовляя изделия домашней мебели, на которые Адам был неистощимый мастер. Сет, работая отдельные вещицы под руководством Адама, мог бы зарабатывать более, нежели занимаясь поденною работою, а Адам в свободное время мог бы делать тонкие вещицы, требовавшие особого искусства. Деньги, заработанные таким образом, с хорошим жалованьем, которое он получал как главный работник, скоро дали бы им возможность достигнуть благосостояния, взяв в соображение, что они теперь могли жить весьма бережливо. Лишь только этот незначительный план образовался в его мыслях, как Адам уж начал заниматься вычислением леса, который придется купить, и припоминанием особенных предметов мебели, за которые нужно будет приняться прежде всего, так, например, за кухонный шкаф его собственного изобретения, с таким замысловатым устройством выдвижных дверей и задвижек, с столь удобными углублениями для помещения хозяйственных запасов, и в таком симметрическом размере во всем для глаза, что всякая хорошая хозяйка пришла бы в восхищение от него и обнаружила все степени меланхолического страстного желания, пока муж ее не обещал бы купить для нее такой шкаф. Адам рисовал себе мистрис Пойзер, рассматривающую шкаф своим острым взглядом и тщетно старающуюся найти в нем какой-либо недостаток, и, конечно, рядом с мистрис Пойзер стояла Хетти, и Адам от вычислений и выдумок переходил снова к мечтам и надеждам. Да, он увидит ее сегодня же вечером, ведь он не был на мызе уж так давно. Ему хотелось бы сходить в вечернюю школу и узнать, отчего Бартль Масси не был в церкви вчера, ибо он боялся, что его старый друг был болен, но, так как он не был в состоянии совладеть с обоими визитами, последний должно было отложить до завтра: желание быть близ Хетти и снова говорить с нею было слишком сильно.

В то время как он дошел до этого решения, он достиг почти самого конца своего пути, вступив в черту звука молотков, работавших над починкой старого дома. Звук инструментов производит на искусного работника, любящего свою работу, такое же впечатление, какое пробные звуки оркестра производят на скрипача, который имеет свою партию в увертюре: сильные фибры приходят в свое обычное легкое дрожание, и то, что было за минуту перед тем радостью, досадою или честолюбием, начинает изменяться в энергию. Всякая страсть становится силою, когда она имеет выход из узких границ нашей личной участи в труд и ловкость нашей правой руки или в спокойную изобретательную деятельность нашей мысли. Взгляните на Адама в остальную часть дня, когда он стоит на подмостках с двухфутовою линейкой в руке, тихо посвистывая и между тем рассуждая, как преодолеть какое-нибудь затруднение при половой перекладине или при оконнице, или когда он отталкивает одного из более молодых работников в сторону и, становясь на его место, поднимает тяжелый кусок лесу, говоря: «Постой, друг! В твоих костях еще слишком много хряща», или когда он устремляет острые черные глаза на движения работника на другой стороне комнаты и предостерегает его, что он берет неверное расстояние. Взгляните на этого широкоплечего мужчину с голыми мускулистыми руками, густыми, жесткими черными волосами, раскидывающимися беспорядочно, как потоптанная луговая трава, когда он снимает свой бумажный колпак, и с сильным баритоном, по временам разражающимся громким и торжественным псалмовым пением, как бы отыскивая исход для излишней силы, но вдруг удерживая себя, очевидно пораженный мыслью, находящейся в разладе с пением. Может быть, если б вам еще не была известна тайна, вы не догадались бы, что за грустные воспоминания, что за горячая любовь, что за нежные волнующиеся надежды имели свой приют в этом атлетическом теле с обломанными ногтями на пальцах, в этом грубом человеке, не знавшем лучших лирических стихов, кроме тех, которые мог найти в старом и новом издании псалмов, или в каком-нибудь случайном гимне, имевшем самые незначительные познания в истории, – в этом грубом человеке, для которого движение и форма земли, течение солнца и перемены времен года находились в области тайны, только недавно открывшейся при помощи отрывочного знания. Адаму стоило больших беспокойств и большого труда в свободное от работы время, чтоб знать то, что он знал сверх тайн своего ремесла, ознакомиться с механикой и фигурами и с природою материалов, которыми он работал, что, впрочем, было для него легко благодаря его прирожденной наследственной способности овладеть в совершенстве пером и писать четким почерком, складывать без других ошибок, кроме тех, которые, говоря откровенно, скорее должны приписываться несправедливому характеру орфографии, нежели недостатку в складывающем, и, сверх того, научиться музыкальным нотам и своей партии в пении. Кроме всего этого, он прочел Священное Писание, включая и книги апокрифические, «Альманах бедного Ричарда» для простого народа, Телера «Святое житие и смерть», «Путешествие пилигрима» с жизнеописанием Боньяна и «Священную войну», большую часть Словаря Бэля, «Валентину и Орзона» и часть «Истории Вавилона», которую одолжил ему Бартль Масси. Он мог бы получить гораздо больше книг у Бартля Масси, но у него не было времени читать «обыкновенные книжонки», как называла их Лисбет, так как он весьма прилежно сидел над цифрами во всякое свободное время, в которое не занимался сверхурочною плотничною работою.

Адам, вы видите, вовсе не был удивительным человеком, не был также, собственно говоря, гением; я, однако ж, не говорю, что его характер был обыкновенный между работниками, и это было бы вовсе неверным заключением, что первый встречный, которого вам случилось бы увидеть с корзинкой инструментов за плечами и в бумажном колпаке на голове, имел твердую совесть и твердое чувство и вместе чувствительность и власть над собою нашего друга Адама. Он выходил из-под общего уровня. Между тем подобные ему люди выдаются там и сям в каждом поколении наших крестьян-ремесленников; наследуя склонности, взлелеянные простою семейною жизнью общей нужды и общего трудолюбия, и способности, развитые в искусном бодром труде, они идут по своему пути, редко как гении, по большей части обыкновенно как трудолюбивые, честные люди, ловкие и совестливые к тому, чтоб хорошо выполнять обязанности, лежащие на них. Жизнь их не раздается заметным отголоском далее окрестностей, где протекает она, но вы можете быть почти уверены, что найдете часть дороги, какое-нибудь строение, применение минерального продукта, улучшение в кругу фермерских занятий, уничтожение приходских злоупотреблений, с которыми их имена остаются неразрывными на одно или два поколения после них. Их хозяева богатели благодаря им; работа их рук держалась хорошо, и работа их мозга хорошо руководила руками других людей. В молодости своей они ходили в бумазейных или бумажных колпаках, в куртках, почерневших от угольной пыли, или пестрых от извести и красной краски; в преклонных летах вы увидите их белые волосы на почетном месте в церкви и на рынке, и они рассказывают своим хорошо одетым сыновьям и дочерям, сидящим в зимние вечера вокруг светлого камина, сколько радостей доставили им впервые вырученные два пенса. Другие же умирают в бедности и никогда не снимают рабочей куртки в будни: им не далась ловкость сделаться богатыми; но они люди надежные, и когда умирают прежде, чем силы оставили их, то все равно что ослабел один из главных винтов в машине; хозяин, у которого они работали, скажет: «Где мне найти такого человека?»

XX. Адам посещает ферму

Адам возвратился с работы в пустой телеге; потом он переменил одежду и приготовился отправиться на мызу, когда еще было только три четверти седьмого.

– Куда это ты нарядился по-праздничному? – жалобно сказала Лисбет, когда он сошел вниз. – Ведь не в школу же ты идешь в лучшем платье?

– Нет, матушка, – сказал Адам спокойно, – я иду на мызу, но, может, пойду и в школу потом; итак, не дивись, если я позамешкаюсь немного. Сет воротится через полчаса… он пошел только в деревню, так нечего тебе беспокоиться о нем.

– К чему ж ты надел свою лучшую одежду, чтоб идти на мызу? Ведь Пойзеровы видели тебя в ней вчера, кажется. Что это значит, что ты из будня делаешь праздник? Плохо вести знакомство с людьми, которые не хотят видеть тебя в рабочей куртке.

– Прощай, матушка, мне пора, – сказал Адам, надевая шляпу и выходя.

Но едва успел он сделать несколько шагов, выйдя за двери, как Лисбет подумала, что она огорчила его. Конечно, тайное побуждение, заставившее ее сделать ему выговор за лучшее платье, происходило от подозрения, что он оделся для Хетти; но, при всей слезливости своей, она глубоко чувствовала потребность к тому, чтоб ее сын любил ее. Она бросилась за ним, удержала его за руку, прежде чем он успел пройти и полдороги до ручья, и сказала:

– Нет, мой сын, ты не уйдешь в сердцах на мать, которой только и дела, что сидеть да думать о тебе.

– Нет, нет, матушка, – сказал Адам серьезно и остановился, положив руку на ее плечо, – я не сердит. Но я хочу, ради тебя самой, чтоб ты спокойно предоставляла мне делать то, на что я решился в своем уме. Я всегда буду хорошим сыном для тебя, пока мы живы. Но человек имеет другие чувства, кроме тех, которые он обязан питать к отцу и матери; и ты не должна иметь желание управлять моей душой и телом. Тебе следует привыкнуть к мысли, что я не уступлю тебе, где я имею право делать то, что мне хочется. Итак, не станем тратить слов по-пустому об этом.

– Эх! – сказала Лисбет, не желая показать, что она чувствовала истинное значение слов Адама. – Неужели кому-нибудь больше твоей матери хочется видеть тебя в лучшей одежде? И когда ты вымоешь лицо чисто, словно гладенький беленький камешек, зачешешь так мило волосы и глаза у тебя станут блестящие… да на что другое твоя старая мать станет смотреть и вполовину с таким удовольствием? Да по мне, пожалуй, надевай свое праздничное платье, когда тебе захочется… я больше никогда не стану надоедать тебе этим.

– Хорошо, хорошо. Прощай, матушка, – сказал Адам, целуя ее и торопливо отходя от нее. Он видел, что только этим средством мог положить конец разговору.

Лисбет оставалась еще на месте, защищая глаза и смотря ему вслед, пока он не исчез из виду. Она вполне чувствовала значение слов Адама и, потеряв сына из виду и медленно возвращаясь в хижину, громко говорила сама с собой, ибо она имела обыкновение громко высказывать свои мысли в длинные дни, когда ее муж и сыновья были на работе:

– Эх, он скажет мне, что хочет привести ее в дом на днях. И станет она хозяйкою надо мной, и я должна смотреть на то, как она, пожалуй, возьмет тарелки с синими ободочками, да, может быть, разобьет их, а ведь ни одна из них не разбита с тех пор, как мой старик и я купили их на ярмарке, вот двадцать лет будет в Троицу. Эх! – продолжала она все громче, хватая со стола вязанье. – Она никогда не станет вязать чулок парням или надвязывать следы, пока я жива. А когда я умру, он вспомнит, что никто не потрафит на его ногу и след так, как потрафляла его старая мать. Она, кажется, вовсе не умеет суживать и вязать пятку, и свяжет ему такие длинные пальцы, что он и сапога-то не наденет. Вот что происходит, если женишься на молоденькой девчонке. Мне было уж тридцать лет, и отцу столько же, когда была наша свадьба, и то мы были еще довольно молоды. Она будет просто дрянь в тридцать лет, а выходит замуж, когда у нее и зубы-то еще не все прорезались.

Адам шел так скоро, что был у ворот двора еще до семи часов. Мартин Пойзер и дед еще не возвращались домой с луга: все были на лугу, даже до черной с рыжими пятнами таксы; никто не сторожил двора, кроме бульдога, и когда Адам подошел к дверям, отворенным настежь, он увидел, что в светлой, чистой общей комнате не было никого. Но он догадался, где могли быть мистрис Пойзер и еще некто; таким образом, он постучал в дверь и своим звучным голосом произнес:

– Здесь мистрис Пойзер?

– Войдите, мистер Бид, войдите, – крикнула мистрис Пойзер из сырни. – Она всегда так называла Адама, когда принимала его у себя в доме. – Войдите в сырню, если хотите, а то я в эту минуту не могу бросить сыр.

Адам вошел в сырню, где мистрис Пойзер и Нанси прессовали первый вечерний сыр.

– Ну, вы, верно, подумали, что пришли в мертвый дом, – сказала мистрис Пойзер Адаму, когда он остановился в открытых дверях, – все на лугу. Но Мартин, наверно, скоро возвратится: они оставят сено в копнах на ночь, так что завтра прежде всего примутся убирать его. Я была принуждена оставить при себе Нанси, рассчитывая, что Хетти должна собирать красную смородину сегодня вечером: эта ягода поспевает совершенно некстати, именно когда вовсе нет рук. А детей нельзя послать за ягодами: они кладут больше себе в рот, чем в корзинку, это все равно что поручить осам собирать ягоды.

Адаму очень хотелось сказать, что он пойдет в сад, пока не возвратится мистер Пойзер, но у него не хватило на это духу, он сказал:

– В таком случае, я мог бы взглянуть на вашу самопрялку и узнать, что с ней делать. Она, может быть, стоит у вас в доме там, где я могу найти ее?

– Нет, я убрала ее в гостиную направо. Но погодите, пока я сама могу сходить за ней и показать вам ее. Я была бы очень рада, если б вы теперь пошли в сад и сказали Хетти, чтоб она прислала сюда Тотти. Ребенок прибежит сюда, если позовешь его, а я знаю, что Хетти позволит ей есть слишком много смородины. Я буду вам очень обязана, если вы сходите и пошлете ее сюда; потом там, в саду, теперь прелестные ланкастерские розы, вам будет приятно взглянуть на них. Но вам, может быть, хочется сыворотки. Я знаю, вы любите сыворотку, как любят ее по большей части все те, которым не нужно приготовлять ее самим.

– Благодарю вас, мистрис Пойзер, – сказал Адам, – глоток сыворотки доставляет мне всегда истинное наслаждение. Из-за нее я готов отказаться от пива.

– Конечно, конечно, – сказала мистрис Пойзер, доставая небольшую белую чашечку с полки и погружая ее в кадку с сывороткой, – запах хлеба приятен всем, кроме булочника. Мисс Ирвайн всегда говорит: «О, мистрис Пойзер, я с завистью смотрю на вашу сырню, я с завистью смотрю на ваших цыплят, и что за прелестная вещь ферма, право!» А я говорю: «Да, ферма – прекрасная вещь для тех, кто смотрит на нее и не знает, сколько хлопот сопряжено с ней, сколько нужно и поднимать, и стоять, и мучиться внутри нее».

– Ну, мистрис Пойзер, вы не захотели бы жить где-либо, кроме фермы, где вы так хорошо справляетесь, – сказал Адам, принимая чашечку, – и что ж вы можете видеть с большим удовольствием, если не красивую дойную корову, стоящую по колено в траве, парное молоко, пенящееся в кадке, свежее масло, готовое в продажу, телят и кур?.. За ваше здоровье! Желаю, чтоб вы всегда имели силу надзирать за вашей сырней и служить примером для всех жен фермеров в наших краях.

Мистрис Пойзер нельзя было уличить в слабости, будто она улыбалась комплименту, но по ее лицу разлилось, как прокрадывающийся солнечный луч, спокойное удовольствие и придало более обыкновенного кроткое выражение ее сероголубым глазам, когда она посмотрела на Адама, пившего сыворотку… Ах! кажется, я вкушаю эту сыворотку теперь, сыворотку с столь нежным запахом, что его можно назвать благоуханием, и с мягкою скользящею теплотой, наполняющей воображение тихой, счастливой мечтательностью. И в моих ушах звучит легкая музыка капающей сыворотки, сливающаяся с чириканьем птички, находящейся за проволочною сеткой окна, выходящего в сад и оттеняемого высокой калиной.

– Еще немножко, мистер Бид? – спросила мистрис Пойзер, когда Адам поставил чашку.

– Нет, благодарю вас. Я пойду теперь в сад и пришлю к вам малютку.

– Пожалуйста, да скажите ей, чтоб она пришла к матери в сырню.

Адам обошел кругом по двору, где обыкновенно стояли копны, но где теперь не было их, к деревянной калитке, которая вела в сад, некогда прекрасный огород усадьбы; теперь же, если б не красивая кирпичная стена с каменным отлогим карнизом по одной стороне ее, настоящий фермерский сад с крепкими годовыми цветами, неподрезанными фруктовыми деревьями и овощами, росшими вместе в беззаботном, полунебрежном изобилии. В это время густых листьев, распустившихся цветов и полных кустарников искать кого-нибудь в таком саду было все равно что играть в прятки. Тут начинали цвести высокие розы и ослепляли глаз своим розовым, белым и желтым цветом; там были дикий ясмин и калина в больших размерах и в беспорядке, потому что не подрезались; там возвышались целые стены из листьев красных бобов и позднего гороху; в одном направлении там был целый ряд густого орешника, а в другом – огромная яблоня с голым округом под ее низко раскинувшимися ветвями. Но что значило одно или два голые места? Сад был так обширен. Крупные бобы занимали в нем столь большое пространство, что Адаму пришлось сделать девять или десять больших шагов, чтоб дойти до конца дорожки с неподрезанной травой, пробегавшей около них; что ж до других растений, то для них было места гораздо больше, чем сколько им было нужно, так что при ежегодном посеве всегда оставались широкие гряды, обросшие крестовником. Даже розовые деревья, у которых Адам остановился, чтоб сорвать розу, имели вид, будто росли дикими; все они путались вместе густыми массами, в это время щеголяя раскрывшимися лепестками, которые почти все были полосатые, розовые с белым, что мимоходом сказать, вероятно, велось со времени соединения домов йоркского и ланкастерского. Адам весьма хорошо выбрал плотную провансальскую розу, едва видную, полузадушенную бездуханными щеголихами соседками, и держал ее в руке (он думал, что ему будет легче, если у него будет что-нибудь в руке), идя в отдаленный конец сада, где, ему помнилось, был самый большой ряд кустов смородины, неподалеку от тисовой беседки.

Но, отойдя от роз на несколько шагов, он услышал, что кто-то тряс большой сук; потом голос мальчика произнес:

– Ну же, Тотти, держи твой передничек… вот тебе, голубушка!

Голос слышался из веток высокого вишневого дерева. Адам без труда различил в них небольшую детскую фигуру с синим передником, сидевшую в удобном положении, где ягоды были гуще всего. Без сомнения, Тотти была внизу за забором из гороха. Да, вот ее шляпка, сползшая на спину, вот ее жирное личико, страшно выпачканное красным соком, обращенное кверху, к вишневому дереву, между тем как она растопырила свой маленький кругленький ротик и красный запачканный передник, чтоб получить обещанные падающие гостинцы. К сожалению, я должен сказать, что более половины падавших вишен были тверды и желты, а не сочны и красны, но Тотти не тратила времени в бесполезных жалобах и уже высасывала третью из самых сочных вишен, когда Адам сказал:

– Ну, Тотти, теперь есть у тебя вишни. Беги с ними домой к маменьке, она зовет тебя, в сырню. Беги сию же минуту… Вот так, моя умница.

Он поднял ее своими могучими руками и поцеловал, когда произносил эти слова, – церемония, которую Тотти сочла скучной помехой в уничтожении вишен; и когда он опустил ее на землю, то она молча пустилась рысью к дому, продолжая сосать по дороге ягоды.

– Томми, друг мой, берегись, чтоб тебя не подстрелили, как птичку-воровку, – сказал Адам, подвигаясь далее к кустам смородины.

Он мог видеть большую корзинку в конце аллеи. Хетти не могла быть далеко от нее, и Адам почти чувствовал, что она смотрела на него. Между тем, когда он повернул за угол, она стояла спиной к нему и, наклонившись, собирала низко висевшие ягоды. Странно, что она не слышала, как он подошел, – может быть, оттого, что она производила шелест листьями. Она вздрогнула, заметив, что кто-то был вблизи, и вздрогнула так сильно, что уронила чашку с ягодами, и потом, когда увидела Адама, ее побледневшее лицо вдруг покрылось глубоким румянцем. Этот румянец заставил его сердце забиться новым счастьем. Хетти никогда не краснела прежде при виде его.

– Я испугал вас, – сказал он в сладостной надежде, что то, что он говорил, не имело значения, так как Хетти, казалось, чувствовала столько же, сколько и он. – Позвольте мне подобрать ягоды.

Это сделалось скоро: ягоды упали только спутанною массою на траву, и Адам, поднявшись и передавая ей чашку, прямо смотрел ей в глаза с покорной нежностью, нераздельной с первыми мгновениями любви, исполненной надежды.

Хетти не отводила глаз, ее румянец уменьшился, и она встретила его взор с выражением спокойной грусти, которое было приятно Адаму, ибо оно так мало походило на то, что он видел в ней прежде.

– Уж тут немного осталось ягод, – сказала она, – я теперь скоро кончу.

– Я помогу вам, – сказал Адам, принес большую корзинку, которая была уж почти полна смородины, и поставил ее близ кусто в.

Не было произнесено ни слова более, пока они собирали смородину. Сердце Адама было слишком полно, говорить он не мог – думал, что Хетти знала все, что было у него на сердце. Но все-таки она не была равнодушна к его присутствию, она покраснела, увидев его, и потом в ней была эта черта грусти, что, конечно, означало любовь, так как это противоречило с ее обыкновенным обращением, часто казавшимся ему равнодушием. И он мог смотреть на нее постоянно, когда она наклонялась над ягодами, между тем как ровные вечерние солнечные лучи прокрадывались сквозь густые ветви яблони и покоились на ее круглой щеке и шее, будто и они также любовались ею. Для Адама это было время, которое человек меньше всего может забыть впоследствии, – время, когда он думает, что первая любимая им женщина каким-нибудь ничтожным признаком, словом, тоном, взглядом, трепетом губы или века извещает, что она наконец начинает любить его взаимно. Признак так незначителен, он едва заметен для уха или глаза, его нельзя описать никому, это просто прикосновение пера, а между тем он, кажется, изменят все бытие человека, беспокойная страсть погружается в очаровательное неведение всего, кроме настоящей минуты. Сколько наших ранних радостей исчезает совершенно из нашей памяти! Мы никогда не можем припомнить радость, с которой мы прислонялись головою к груди матери или ездили на спине отца в детстве; без всякого сомнения, эта радость внедряется в нашу природу, как солнечный свет давно прошедшего утра внедряется в нежную мягкость абрикоса, но она навсегда исчезла из нашего воображения, и мы может только веровать в радость детства. Но первое радостное мгновение в нашей первой любви – мечта, возвращающаяся к нам до самого конца и приносящая с собою легкое дрожание чувства, столь же сильное и особенное, как возвращающееся впечатление сладостного благоухания, навеянного на нас в давно прошедший час блаженства. Это воспоминание придает более острый оттенок нежности, питает безумие ревности и присовокупляет последнюю резкость нестерпимым мукам отчаяния.

Хетти, склонившуюся над красными кистями, ровные лучи, проникавшие чрез шпалеры ветвей яблони, густой сад, окружавший его, собственное волнение, когда он смотрел на нее и верил, что она думает о нем и что им нечего было говорить, – Адам помнил все это до последней минуты своей жизни.

А Хетти? Вы знаете очень хорошо, что Адам ошибался в ней. Подобно многим другим мужчинам, он думал, что признаки любви к другому были признаками любви к нему самому. Когда Адам приблизился, невидимый ею, она была погружена, как обыкновенно, в мысли и размышления о том, когда может возвратиться Артур; звук шагов какого бы то ни было мужчины имел бы на нее то же самое влияние… она чувствовала бы, что это мог быть Артур, прежде чем имела время видеть, и кровь, покинувшая ее щеки в колебании минутного чувства, снова возвратилась бы при виде кого-нибудь другого в такой же степени, как и при виде Адама. Он не ошибался, думая, что с Хетти произошла перемена: беспокойства и опасения первой страсти, волновавшие ее, одержали верх над ее тщеславием, дали ей впервые испытать это ощущение бесполезной подчиненности чувству другого, пробуждающее ищущую опору, умоляющую женственность даже в сердце пустейшей женщины, которая когда-либо может испытывать ее, и создает в ней чувствительность к кротости, которая прежде никогда в ней не обнаруживалась. Впервые Хетти чувствовала, что в робкой, но мужественной нежности Адама было что-то успокаивающее для нее; она хотела, чтоб с ней обращались с любовью. О, как жестоко было переносить отсутствие, молчание, очевидное равнодушие после тех минут страстной любви! Она не опасалась, что Адам будет терзать ее любовными объяснениями и льстивыми речами, как ее другие обожатели: он всегда был так скромен с ней; она без боязни могла наслаждаться чувством, что этот сильный, бодрый человек любил ее и был близ нее. Ей никогда не приходило в голову, что Адам был также достоин сожаления, что и для Адама также должно наступить время страдания.

Мы знаем, Хетти не первая женщина, которая благосклоннее обращается с человеком, любящим ее напрасно, потому что сама она начала любить другого. Это очень старая история, но Адам не знал ее вовсе и упивался сладостным заблуждением.

– Довольно, – сказала Хетти после некоторого времени. – Тетушка говорила, чтоб я оставила несколько ягод на кустах. Ну, теперь я снесу их домой.

– Хорошо, что я пришел снести корзинку, – сказал Адам, – она была бы слишком тяжела для ваших маленьких ручек.

– Нет, я могла бы снести ее обеими руками.

– О, как это мило, – сказал Адам, улыбаясь, – и вам столько же времени потребовалось бы дойти до дому, сколько крошечному муравью, который несет гусеницу. Случалось ли вам когда-нибудь видеть, как эти крошечные создания таскают вещи, которые вчетверо больше их самих?

– Нет, – сказала Хетти равнодушно, не интересуясь узнать трудности муравьиной жизни.

– О! я, бывало, часто наблюдал за ними, когда был мальчиком. Но теперь, видите, я могу нести корзинку одною рукою, как пустую ореховую шелуху, и подать вам другую руку, чтоб вы могли опереться на нее. Не хотите ли? Ведь большие руки, как мои, для того и созданы, чтоб на них опирались маленькие ручки, как ваши.

Хетти слабо улыбнулась и взяла его под руку. Адам посмотрел на нее, но ее глаза мечтательно были обращены в другой угол сада.

– Не случалось ли вам бывать в Игльделе? – сказала она, когда они медленно шли к дому.

– Да, – сказал Адам, радуясь, что она обращалась с вопросом, касавшимся его самого, – десять лет назад, когда я был мальчиком, я был там с отцом, чтоб узнать о какой-нибудь работе. Это чудное место – скалы и пещеры, каких вы никогда в жизни не видели. Пока я не был там, я не имел настоящего понятия о скалах.

– Во сколько времени дошли вы туда?

– Ну, нам пришлось идти около двух дней. Но можно доехать и меньше чем в день, у кого есть превосходная лошадь. Капитан, я уверен, доедет туда в девять или десять часов: он славный ездок. И я не удивлюсь, если он возвратится завтра же. У него слишком живой характер, чтоб долго оставаться в этом уединенном местечке, притом же одному, там ведь нет ничего, кроме дрянной гостиницы в той части, куда он отправился удить. Я желал бы, чтоб он вошел во владение своим имением, это было бы очень хорошо для него, ему нашлось бы тогда вдоволь дела, и он делал бы хорошо, несмотря на то что так молод, ведь он знает вещи гораздо лучше многих людей вдвое старше его. Он очень ласково говорил со мною намедни, что одолжит мне денег для того, чтоб завести какое-нибудь дело; и если б действительно дело дошло до того, то я скорее захочу быть обязанным ему, чем кому-либо другому на свете.

Бедный Адам был сманен говорить об Артуре, думая, что Хетти будет приятно знать, как молодой сквайр был готов подать ему дружескую руку помощи, – этот факт входил в его виды на будущее, и ему было приятно, чтоб оно показалось многообещающим в ее глазах. И действительно, Хетти слушала его с интересом, причем в ее глазах появился новый блеск и на губах показалась полуулыбка.

– Как хороши теперь розы! – продолжал Адам, останавливаясь и смотря на них. – Посмотрите! Я украл прелестнейшую из них, но не с тем, чтоб оставить ее себе. По моему мнению, эти все розовые и с более тонкими зелеными листьями красивее полосатых, как вам кажется?

Он опустил корзинку и вынул розу из петли.

– Эта прекрасно пахнет, – сказал он, – а полосатые без запаху. Приколите ее к платью, а потом вы можете поставить в воду. Было бы жаль дать ей завянуть.

Хетти взяла розу, смеясь при приятной мысли, что Артур мог возвратиться так скоро, если б захотел. В ее мыслях блеснули надежда и блаженство, и в внезапном порыве веселости она сделала то, что очень часто делала прежде: вколола розу в волосы немного повыше левого уха. Нежное удивление на лице Адама слегка омрачилось неприятным неудовольствием. Любовь Хетти к украшениям именно больше всего раздражала его мать, и сам он не любил этого, насколько ему было возможно не любить что-нибудь относившееся к ней.

– А, – сказал он, – так носят леди на портретах на Лесной Даче, они по большей части имеют цветы, перья или золотые вещи в волосах, при всем том я не люблю смотреть на них. Они всегда напоминают мне собою разукрашенных женщин, которых я видел в балаганах на треддльстонской ярмарке. Может ли что-нибудь красить женщину лучше ее собственных волос, когда они вьются так, как ваши? Если женщина молода и красива, то, по моему мнению, она может нам лучше понравиться, если одета просто. Вот Дина Моррис очень мила, несмотря на то что носит простой чепчик и платье. Мне кажется, будто лицо женщины не нуждается в цветах – само оно почти как цветок. А уж о вашем-то лице можно сказать это, уверяю вас.

– О, очень хорошо, – сказала Хетти, несколько надувшись и выдергивая розу из волос. – Я надену Динин чепчик, когда мы войдем в комнату, и вы посмотрите, лучше ли я в нем. Она оставила один здесь, и он может служить мне для образца.

– Нет, нет, я не хочу, чтоб вы носили чепчик методисток, как Дина. По моему мнению, такой чепчик очень некрасив, и когда я видел ее здесь, то, бывало, думал, что ей нехорошо одеваться различно от других людей. Но я, собственно, никогда не замечал ее до последней недели, когда она пришла известить мою мать; по моему мнению, чепчик идет к ее лицу в том же почти роде, как чашечка желудя к самому желудю, и я не думаю, чтоб она была так же хороша и без чепчика. Но у вас другого рода лицо; я хотел бы, чтоб вы были именно такими, как теперь, чтоб ничто не мешало вашей собственной наружности. Все равно когда человек поет хорошую песню, то вам неприятно, если колокольчики звенят и мешают этим звукам.

Он снова взял ее под руку и посмотрел на нее нежно. Он опасался, не подумает ли она, что он читал ей наставление, воображая, как мы все склонны делать это, что она чувствовала все мысли, которые он выразил только вполовину. Больше всего он боялся омрачить облаком блаженство этого вечера. Ни за что на свете он, однако ж, не заговорил бы с Хетти о своей любви, пока эта начинающаяся благосклонность к нему не обратилась в несомненную любовь. В своем воображении он видел, как перед ним расстилались длинные годы будущей жизни, когда он будет счастлив правом называть Хетти своею: он мог довольствоваться весьма немногим в настоящее время. Итак, он снова поднял корзинку со смородиной, и они пошли далее.

Сцена совершенно изменилась в эти полчаса, что Адам был в саду. Двор теперь был полон жизни: Марти впускал в ворота кричавших гусей и злостно дразнил гусака, шипя на него; дверь житницы стонала на своих петлях, когда Алик затворял после раздачи корма лошадям; лошадей выводили поить при сильном лае всех трех собак и при беспрестанных возгласах: «гуп!» Тима-пахаря, будто можно было ожидать, что тяжелые животные, опускавшие кроткую, понятливую морду и поднимавшие косматые ноги так осторожно, дико устремятся по всем направлениям, кроме настоящего. Все возвратились с луга, и когда Хетти и Адам вошли в общую комнату, мистер Пойзер сидел на треугольном стуле, а дед против него в большом кресле, смотря на все с выражением приятной надежды, между тем как накрывали ужин на дубовом столе. Мистрис Пойзер сама постлала скатерть – скатерть из тканного дома полотна с блестящим пестрым рисунком, приятного для глаз бледнокоричневого цвета – словом, скатерть, какую любят видеть все хорошие хозяйки, – не какую-нибудь белую лавочную ветошь, которая вся разлезлась бы тотчас же, а добрую, дома вытканную скатерть, которая хватит на два поколения. Холодная телятина, свежий салат и филей с начинкой, конечно, имели соблазнительный вид для голодных людей, обедавших в половине первого. На большом сосновом столе у стены стояли блестящие оловянные тарелки, ложки и чашки, приготовленные для Алика и его товарищей, ибо хозяин и его слуги ужинали недалеко друг от друга; это было тем приятнее, что, если мистеру Пойзеру приходило в голову сделать какое-нибудь замечание насчет работы завтрашнего утра, Алик мог тотчас же слышать это.

– А, Адам! Очень рад видеть вас, – сказал мистер Пойзер. – Что, да вы помогали Хетти собирать смородину, а? Ну, садитесь же, садитесь. Ведь скоро три недели, как вы ужинали с нами в последний раз, да и хозяйка подала нам сегодня филей с славной начинкой. Я очень рад, что вы пришли.

– Хетти, – сказала мистрис Пойзер, взглянув в корзинку, чтоб увидеть, хороша ли смородина, – сбегай наверх и кликни Молли. Она укладывает Тотти спать. Надо, чтоб она налила элю. Нанси занята в сырне. А ты пригляни за ребенком. Да к чему это ты позволила ей убежать от тебя вместе с Томми и начинить себя ягодами так, что она уж не может есть здоровую пищу?

Это было сказано тоном тише обыкновенного, между тем как муж разговаривал с Адамом, ибо мистрис Пойзер строго придержалась правил приличия, и, по ее мнению, с молодой девушкой не следовало обращаться резко в присутствии порядочного человека, ухаживающего за нею, поступать таким образом было бы нечестно. Всякая женщина была молода в свою очередь и должна была испытывать свое счастье в супружестве, счастье, которое другие женщины не должны были портить из уважения, точно так, как торговка на рынке, продавшая всю корзину яиц, не должна стараться о том, чтоб лишить другую знакомого покупателя.

Хетти торопливо побежала наверх, не будучи в состоянии без труда ответить на теткин вопрос, а мистрис Пойзер вышла поискать Марти и Томми и привести их ужинать.

Скоро все уселись – два румяных мальчика, по одному с каждой стороны около бледной матери; одно место было оставлено для Хетти между Адамом и ее дядей. Алик вошел также, сел в свой отдаленный угол и принялся есть холодные крупные бобы с большого блюда своим карманным ножом, находя в них такое наслаждение, что не променял бы их на отличнейшие ананасы.

– Сколько времени эта девушка нацеживает эль, право, – сказала мистрис Пойзер, накладывая всем по кусочку начиненного филея. – Я думаю, она поставила кружку и забыла поворотить кран, ведь об этих девчонках вы можете думать все: они поставят пустой чайник на огонь, да потом и придут через час посмотреть, кипит ли вода.

– Да она наливает и для людей, – сказал мистер Пойзер. – Ты должна была сказать ей, чтоб она принесла нам кувшин раньше.

– Сказать ей? – молвила мистрис Пойзер. – Да мне пришлось бы истратить весь дух в моем теле и взять еще меха, если б нужно было говорить этим девушкам все, что им не скажет их собственное остроумие. Не хотите ли вы уксусу в салат, мистер Бид?.. Да, вы правы, что нет. Он портит вкус филея, как мне кажется. Что это за кушанье, когда вкус мяса находится в графинчиках с уксусом или с маслом? Есть люди, которые делают дурное масло и думают, что соль скрадет это.

Внимание мистрис Пойзер было тут развлечено появлением Молли, которая несла большой кувшин, две маленькие кружки и четыре пивных стакана, все наполненные элем или полпивом, – замечательный пример хватающей силы, которою обладает человеческая рука. Рот бедной Молли был раскрыт несколько более обыкновенного, когда она шла, устремив глаза на двойной ряд посуды в руках, в совершенном неведении относительно выражения в глазах своей хозяйки.

– Молли, я не видала девушки, подобной тебе… как подумаешь о твоей бедной матери-вдове и о том, что я взяла тебя почти безо всякого аттестата и что я тысячу и тысячу раз говорила…

Молли не видала молнии, и гром тем сильнее потряс ее нервы, чем менее она была приготовлена к нему. Под неопределенным беспокойным чувством, что она должна вести себя в чем-то иначе, она несколько ускорила шаги к отдаленному сосновому столу, где могла поставить свои стаканы, – ее нога задела за передник, который развязался, и она упала с треском и брызгами в лужу пива; за тем последовали взрыв хихиканья со стороны Марти и Томми и серьезное «Элло!» со стороны мистера Пойзера, видевшего, что его наслаждение элем было столь неприятным образом отдалено на несколько времени.

– Вот так! – продолжала мистрис Пойзер едким тоном, вставая и подходя к шкафу, между тем как Молли стала уныло подбирать обломки посуды. – Ведь сколько раз я говорила тебе, что это случится. Вот и простись теперь с твоим месячным жалованьем… и еще больше, чтоб заплатить за этот кувшин, который был у меня в доме десять лет и до сегодня оставался цел… С тех пор как ты здесь, в доме, ты столько перебила посуды, что и пастор забранился бы… Господи, прости мне мои слова! И если б это было кипящее сусло из котла, то и тут произошло бы то же самое: ты обварилась бы и, очень вероятно, изувечилась бы на всю жизнь… нельзя знать, что еще случится с тобою со временем, если ты будешь вести себя таким образом. Кто бы посмотрел на вещи, которые ты покидала, тот подумал бы, что ты одержима пляской святого Вита. Жаль, что все куски посуды, которую ты перебила, не выставлены напоказ для тебя, хотя. сколько бы ты ни слушала, ни смотрела, все это будет бесполезно для тебя… можно думать, что ты просто закалена в своих недостатках.

В это время у бедной Молли слезы текли ручьем, и в своем отчаянии на быстрое движение пивного потока к ногам Алика она превратила передник в швабру, между тем как мистрис Пойзер, отворив шкаф, устремила на нее жгучий взор.

– Ах, – продолжала она, – что тут и размазывать, только больше придется подтирать. Говорю тебе, что все это твое упрямство – ни у кого нет призвания бить, если только приниматься за дело как следует. Но деревянным людям надобно и обращаться с деревянными вещами… Конечно, я должна взять коричневый с белым кувшин, который не бывает в употреблении и трех раз в год, да сама спуститься в погреб, да, может быть, схватить там смерть, захворав воспалением…

Мистрис Пойзер отвернулась от шкафа, держа в руке коричневый с белым кувшин, когда она вдруг заметила что-то на другом конце в кухне; может быть, привидение произвело на нее такое сильное впечатление оттого, что она уже дрожала и была расстроена, или, может быть, битье посуды, подобно другим преступлениям, имеет заразительное влияние. Как бы то ни было, она вытаращила глаза и остолбенела, как духовидец, и драгоценный коричневый с белым кувшин упал на пол, навсегда расставшись с своим рыльцем и ручкою.

– Ну, кто же видел что-нибудь подобное? – сказала она, вдруг понизившимся голосом, с минуту окидывая комнату блуждающим взором. – Я думаю, кружки заколдованы. А все вот эти скверные глазуревые ручки… скользят из руки словно улитка.

– Ну, и ты позволяешь собственной плетке бить тебя по лицу, – сказал ее муж, принимаясь теперь хохотать вместе с мальчишками.

– Конечно, очень хорошо смотреть и скалить зубы, – возразила мистрис Пойзер. – Но бывает время, когда посуда кажется живою и вылетает из рук, словно птица. Все равно что стекло иногда стоит себе спокойно, да вдруг и треснет. Что должно разбиться, то разобьется… Я в жизнь свою не роняла никаких вещей и всегда могла держать их, иначе я не сберегла бы во все это время посуду, которую купила к моей свадьбе… Да что ты, Хетти, с ума сошла? Что это значит, что ты спускаешься таким образом и заставляешь думать, будто привидение ходит в доме?

В то время как говорила мистрис Пойзер, поднялся новый взрыв хохота, причиненный не столько тем, что она вдруг стала смотреть с фаталистической точки зрения на битье кружек, сколько странным видом Хетти, поразившим ее тетку. Маленькая шалунья нашла черное теткино платье и приколола его кругом шеи, чтоб оно походило на платье Дины, зачесала волосы как можно ровнее и повязала Динин высокий сетчатый чепец без каймы. Конечно, было довольно смешно и неожиданно видеть вместо бледного серьезного лица и кротких серых глазах Дины, приходивших на память при виде платья и чепчика, круглые розовые щеки и кокетливые темные глаза Хетти. Мальчики соскочили со стульев и прыгали вокруг нее, хлопая в ладони; даже Алик издал тихий брюшной смех, когда обратил свой взор от бобов на девушку. Под прикрытием этого шума мистрис Пойзер вышла в заднюю кухню, чтоб послать Нанси в погреб с большою оловянной мерой, заключавшею в себе некоторую вероятность быть свободною от колдовства.

– Ну, Хетти, голубушка, ты что, сделалась методисткой? – спросил мистер Пойзер, спокойно и медленно наслаждаясь смехом, как наслаждаются только дородные люди. – Тебе следует прежде вытянуть подлиннее твое лицо, не так ли, Адам? Для чего это напялила ты на себя эти вещи, а?

– Адам сказал, что чепчик и платье Дины нравятся ему больше моих платьев, – сказала Хетти, скромно садясь на свое место. – Он говорит, что люди кажутся лучше в безобразных платьях.

– Нет, нет, – сказал Адам, любуясь ею. – Я сказал только, что они, кажется, идут к Дине. Но если б я сказал, что вы будете казаться в них хорошенькою, то я сказал бы только истину.

– Ну, а ты думала, что Хетти привидение, не так ли? – сказал мистер Пойзер жене, которая в это время возвратилась и снова села на свое место. – Ты казалась такою испуганною, как… как…

– Что тут болтать о том, как я казалась, – сказала мистрис Пойзер, – наружностью не починишь кружек, все равно что смехом; я вижу это. Мистер Бид, мне досадно, что вам так долго приходится ждать эля, но его принесут сию минуту. Распоряжайтесь, пожалуйста, как дома; вот холодный картофель, я знаю, вы любите его. Томми, я пошлю тебя спать сию же минуту, если ты не перестанешь смеяться. Что тут смешного, хотела бы я знать! Чем смеяться, я скорее заплакала бы при виде чепца этой бедняжки; а есть такие, которые сделались бы гораздо лучше, если б могли походить на нее во многих других отношениях, а не в том только, что носить ее чепчик. Никому здесь в доме не годится подшучивать над дочерью моей сестры, когда она только что уехала от нас и у меня болело сердце, когда я расставалась с нею. А я знаю только одно, что случись какое-нибудь несчастье, если б я, например, слегла в постель или дети лежали при смерти… кто знает, что может случиться… или если б между скотом случился падеж – словом, если б все пошло кверху дном… тогда, я говорю, мы, может быть, рады опять увидеть чепчик Дины и ее лицо под чепчиком, все равно с каймою или без каймы. Ведь она одно из тех созданий, которые имеют самую светлую наружность в дождливый день и любят вас еще больше, когда вы больше всего нуждаетесь в любви.

Мистрис Пойзер, как вы можете заметить, знала, что ужасное, скорее всего, в состоянии изгнать комическое.

Томми, который имел чувствительный характер, очень любил свою мать и, кроме того, столько наелся вишен, что мог совладеть со своими чувствами менее обыкновенного, так был поражен страшною картиною возможной будущности, представленною мистрис Пойзер, что начал плакать; и добродушный отец, снисходительный ко всем слабостям, только не к нерадению фермеров, сказал Хетти:

– Лучше сними поди эти вещи, милая моя, твоей тетке неприятно видеть их.

Хетти снова отправилась наверх, и принесенный эль послужил приятным развлечением, потому что Адам должен был высказать о новой варке свое мнение, которое могло быть только лестным для мистрис Пойзер. Затем следовали прения о тайнах пивоварения, о нелепости скряжничания хмелем и сомнительной экономии в приготовлении солода дома. Мистрис Пойзер беспрестанно имела возможность изъясняться по этим предметам с достоинством, так что, когда кончился ужин, кувшин с элем был наполнен снова и трубка мистера Пойзера закурена, она снова была в чрезвычайно хорошем расположении духа и тотчас же, по просьбе Адама, принесла сломанную самопрялку для осмотра.

– А, – сказал Адам, осматривая ее со вниманием, – да здесь придется порядком токарной работы. А славная прялка! Мне нужно взять ее с собою в токарную мастерскую в деревню и починить ее там, а то дома у меня нет всего нужного для токарной работы. Если вы потрудитесь прислать ее завтра утром в мастерскую мистера Берджа, то я приготовлю вам ее к среде. Я уж сколько раз думал, – продолжал он, смотря на мистера Пойзера – как бы мне завестись дома всем нужным для того, чтоб производить тонкую столярную работу. Я всегда делал такие безделицы на досуге, и они выгодны, потому что на них идет больше работы, нежели материала. Я думаю вот открыть самим по себе с Сетом небольшое производство по этой части, потому что я знаком с одним человеком в Россестере, который будет брать у нас все, что мы успеем сделать, кроме заказов, которые можем получить здесь в окружности.

Мистер Пойзер с участием занялся проектом, который, казалось, служил шагом вперед к тому, чтоб Адам стал «хозяином». Мистрис Пойзер одобрила план устроить подвижной шкаф, который мог бы вмещать в себе мелочные запасы, пикули, посуду и домашнее белье, все это сжатое до крайней степени, но в величайшем порядке. Хетти, снова в собственной одежде, откинув косыночку назад в этот теплый вечер, сидела и чистила смородину у окна, где Адам мог ее очень хорошо видеть. Таким образом, приятно шло время, пока Адам не встал, чтоб уйти. Все настоятельно просили, чтоб он скоро еще раз посетил их, но никто не удерживал его долее: в это рабочее время умные люди не хотели подвергаться риску быть сонными в пять часов утра.

– Я пойду от вас еще дальше, – сказал Адам. – Я хочу навестить мистера Масси, он не быль вчера в церкви, и я не видал его целую неделю. Я не помню, чтоб он до этих пор хоть раз не пришел в церковь.

– Да, – сказал мистер Пойзер, – мы ничего не слышали о нем. Ведь теперь праздники у мальчиков, и мы не можем дать вам никакого сведения.

– Неужели же вы думаете отправиться к нему так поздно? – сказала мистрис Пойзер, складывая свое вязанье.

– О! мистер Масси сидит очень долго, – сказал Адам. – Да и вечерняя школа еще не кончилась. Некоторые могут приходить только поздно: им так далеко идти. И сам Бартль никогда не идет спать раньше одиннадцати.

– Ну, не хотела бы я, чтоб он жил здесь, – сказала мистрис Пойзер. – Он накапает вам везде свечным салом, а вы того и гляди, что поскользнетесь и свалитесь на пол, когда только что встанете утром.

– Конечно, одиннадцать часов – это поздно… да, это поздно, – сказал старый Мартин. – И никогда в жизни я не оставался на ногах до такой поры, разве только в свадьбу, в крестины, в великий годовой праздник или на ужине во время жатвы. Одиннадцать часов – это поздно.

– Ну, я часто сижу и позже двенадцати, – сказал Адам, смеясь, – только не для того, чтоб особенно поесть или пить, а чтоб особенно поработать. Спокойной ночи, мистрис Пойзер, спокойной ночи, Хетти.

Хетти только улыбнулась, она не могла подать руку, потому что ее руки были выкрашены и вымочены соком смородины, но все остальные от души пожали большую поданную им руку и сказали:

– Приходите же, приходите скорее!

– Подумайте-ка об этом, – сказал мистер Пойзер, когда Адам уж вышел за ворота, – сидеть позже двенадцати и за особенной работой! Не много найдется людей двадцати шести лет, которых можно было бы запрячь в одни оглобли с ним. Если ты можешь поддеть Адама себе в мужья, Хетти, то уж я тебе ручаюсь в том, что будешь ездить когда-нибудь в собственной телеге на рес сорах.

Хетти с ягодами шла через кухню, и ее дядя не заметил, как она с презрением несколько откинула голову назад в ответ на его слова. Ездить в телеге казалось ей действительно в настоящее время очень жалкою участью.

XXI. Вечерняя школа и приходский учитель

Дом Бартля Масси находился в числе рассеянных на краю общины, разделявшейся дорогой, которая вела в Треддльстон. Адам дошел от мызы до него в четверть часа, и, положив руку на щеколду у дверей, он мог видеть в незанавешенное окно восемь или девять голов, наклоненных над столами, которые освещались тонкими макаными свечами.

Когда он вошел, то застал урок чтения, и Бартль Масси только кивнул головою, предоставляя ему сесть, где захочет. Он пришел сегодня не для урока, и его голова была слишком полна личными делами, слишком полна последними двумя часами, проведенными им в присутствии Хетти, так что он не был в состоянии заняться книгою, пока кончится ученье; таким образом, он сел в угол и смотрел на все рассеянно. Этот род зрелища Адам видел почти еженедельно в продолжение нескольких лет; он знал наизусть все арабески, украшавшие образец почерка Бартля Масси, висевший в рамке над головою школьного учителя для того, чтоб служить высоким идеалом умам его учеников; он знал корешки всех книг на полке, прибитой по выбеленной стене над шпильками для грифельных досок; он верно знал, сколько зерен вышло из колоса индийской ржи, висевшего на одной из балок; он давным-давно истощил средства своего воображения, стараясь представить себе, какой вид имел пук высохшей и походившей теперь на кожу водоросли в своем родном элементе и как она росла там; и с того места, где он сидел, он не мог ничего разобрать на старой карте Англии, висевшей на противоположной стене, потому что время изменило ее приятный желто-бурый цвет в нечто похожее на цвет хорошо выгоревшей пенковой трубки. Действие, которое не прерывалось, было ему почти так же знакомо, как и самая сцена, тем не менее привычка не сделала его равнодушным к этому, и даже в настоящем расположении духа, погруженный в собственные мысли, Адам ощущал мгновенное движение прежнего сочувствия, когда смотрел на грубых людей, с трудом державших перо или карандаш скорченными руками или смиренно трудившихся над своим уроком чтения.

Класс чтения, сидевший теперь на скамейке перед столом школьного учителя, состоял из трех самых отсталых учеников. Адам мог бы узнать это без труда: ему стоило только взглянуть на лицо Бартли Масси, когда он смотрел сверх очков, которые спустил на хребет носа, не нуждаясь в них при настоящем деле. Лицо имело обычное самое кроткое выражение; седые, густые брови, под более острым углом, дышали сострадательною благосклонностью, и рот, обыкновенно сжатый и с несколько выдвинутою нижнею губою, был полуоткрыт, так что всегда мог подсказать слово или слог в помощь в одно мгновение. Это благосклонное выражение было тем любопытнее, что неправильный орлиный нос школьного учителя, несколько сдвинутый на одну сторону, имел несколько грозный вид; к тому же его лоб имел особенное напряжение, которое в глазах всех служит признаком резкого нетерпеливого нрава: синие вены выступали наружу, как струны, под прозрачною желтою кожею, и грозное выражение лба не смягчалось никакой лысиною, так как седые, щетинистые коротко остриженные волосы торчали над лбом теперь так же густо, как и в молодости.

– Нет, Билль, нет, – говорил Бартль ласковым тоном, кивая Адаму, – сложи снова, и тогда, может быть, ты узнаешь, что выйдет из с, у, х, и . Ты знаешь, что этот же самый урок ты читал на прошлой неделе.

Билль был здоровый детина, двадцати четырех лет от роду, отличный каменопильщик, который мог получать столь же хорошее жалованье, как всякий из ремесленников его лет, но урок чтения из односложных слов был для него гораздо труднее распилки самого твердого камня. Буквы, жаловался он, были так «необыкновенно похожи одна на другую, что их почти никак нельзя было отличить», и в занятии пильщика не встречалось мелочных различий, какие существовали между буквой с загнутым кверху хвостиком и буквой с опущенным книзу хвостиком. Но Билль имел твердое намерение выучиться читать, основывавшееся главнейшим образом на двух причинах: во-первых, Том Гезло, его двоюродный брат, мог все читать прямо с листа, все равно печатное или писанное. Том прислал ему письмо из-за двадцати миль, в котором уведомлял, как ему счастье улыбалось на свете и как он получил место старшего работника. Во-вторых, Сам Филлипс, пиливший вместе с ним, выучился читать, когда ему стукнуло двадцать лет, а что мог исполнить такой небольшой малый, как Сам Филлипс (рассуждал Билль), то могло быть исполнено и им, так как он мог сплюснуть Сама, как кусок мокрой глины, если б потребовали обстоятельства. Вот он и был здесь, указывая своим огромным пальцем на четыре слова сразу и наклоняя голову на одну сторону, чтоб лучше схватить глазом одно слово, которое должно было различить из всей группы. Объем знания, которым должен был обладать Бартль Масси, казался ему до того темным и обширным, что воображение Билля отступало при мысли об этом: он едва ли осмелился бы отрицать, что школьный учитель не участвует каким-нибудь образом в правильном возвращении дневного света и в переменах погоды.

Человек, сидевший рядом с Биллем, имел совершенно другой тип: он был кирпичник-методист, который, проведя тридцать лет своей жизни совершенно довольный своим невежеством, недавно принял веру и вместе с тем получил желание читать Священное Писание. Но и для него также учение было трудным занятием, и, выходя сегодня из дома, он, как обыкновенно, принес особенную молитву о помощи, видя, что предпринял тяжкий труд только ради питания своей души… для того, чтоб иметь в памяти большее изобилие текстов и гимнов, которыми можно было бы отдалять дурные воспоминания и прежние соблазны, или, короче сказать, дьявола. Кирпичник был известный браконьер; его подозревали, хотя и без достаточных к тому свидетельств, в том, что это он подстрелил ногу у соседнего смотрителя за дичью. Так или иначе, достоверно, однако ж, что вскоре после упомянутого происшествия, которое совпало с прибытием в Треддльстон ревностного проповедника-методиста, в кирпичнике заметили большую перемену, и хотя он по всей стране все еще был известен под своим старым прозвищем Старая Сера, ничто, однако ж, не вселяло в нем больший ужас, как то, что имело какое-нибудь сношение с этим неблаговонным элементом. Он был широкогрудый малый с пылким характером, который помогал ему лучше пропитаться религиозными идеями, нежели успевать в сухом процессе приобрести только человеческое знание алфавита. Его решимость была даже несколько потрясена собратом-методистом, уверявшим его, что буква только препятствует душевному развитию, и даже выразившим опасение, что Сера уж слишком горячо заботился о знании, делающем человека напыщенным.

Третий начинающий был более обещающий ученик. Он был высок ростом, но худощав и жилист, почти одних лет с Серой, имел весьма бледное лицо и руки, выпачканные в темносиней краске. Он был красильщик, который, погружая в краску дома выделанную шерсть и юбки старух, воспламенился желанием гораздо больше узнать о чудных тайнах цветов. Он уже пользовался высокою репутацией в околотке за свое крашение и непременно хотел открыть методу, посредством которой можно было бы уменьшить дороговизну кармина и яркокрасной краски. Москательщик в Треддльстоне подал ему мысль, что он может избавиться от больших трудов и издержек, если выучится читать; и вот он стал посвящать свободные часы вечерней школе, решив про себя, что его «сынишко» пусть, не теряя времени, отправится в дневную школу мистера Масси, лишь только подрастет.

Трогательно было видеть, как эти трое дюжих малых, носивших на себе ясные признаки тяжкого труда, заботливо наклонялись над истертыми книгами и с трудом разбирали: «Трава зелена», «Палки сухи», «Хлеб зрел» – весьма трудный урок после столбцов с простыми словами, похожими одно на другое, кроме первой буквы. Словно три грубых животных употребляли смиренные усилия, чтоб узнать, как можно было им сделаться человечными И это трогало нежнейшую фибру сердца Бартли Масси. Только для таких взрослых детей, своих учеников, не имел он суровых эпитетов и нетерпеливых тонов. Он не был одарен невозмутимым характером, и в музыкальные вечера можно было заметить, что терпение вовсе не было для него легкой добродетелью, но в этот вечер, когда он смотрел чрез очки на Билля Доунза, пильщика, наклонявшего голову на сторону и глядевшего на буквы с, у, х, и до слепоты, его глаза имели самое кроткое и самое поощряющее выражение.

После читального класса подошли два молодые парня, лет с шестнадцати до девятнадцати, с мнимыми счетами, которые писали на своих грифельных досках и теперь должны были сделать счисление наизусть немедленно, – испытание, выдержанное ими с таким недостаточным успехом, что Бартль Масси, глаза которого были устремлены на них сверх очков с зловещим выражением в продолжение нескольких минут, произнес наконец горьким, чрезвычайно резким тоном, останавливаясь при каждой фразе и стуча по полу шишковатой палкой, которую держал между ног:

– Ну, видите, вы делаете это нисколько не лучше, как две недели назад, и я скажу вам отчего. Вы хотите научиться считать – очень хорошо. Но вы думаете, для того чтоб выучиться считать, вам только нужно приходить ко мне и считать у меня около часа два или три раза в неделю; а лишь только вы надели шапки и вышли из дверей, как уже и выбросили все дочиста из головы. Вы ходите себе посвистывая и не думаете ни о чем, словно ваши головы проточные канавы, через которые проходит всякий мусор, случайно попадающийся на дороге; и если в них попадет хорошая мысль, то и ее очень скоро вынесет вон. Вы думаете, что познания достаются дешево: придете да заплатите Бартлю Масси пятиалтынный в неделю, а он вас научит цифрам без всяких хлопот с вашей стороны. Но, я вам скажу, познания не приобретаются тем, что вы только будете платить пятиалтынный: если вы хотите знать арифметику, то должны думать о ней постоянно и усердно заниматься мысленно счислением. Все на свете вы можете обратить в цифры, потому что во всем есть какое-нибудь число… даже в дураке. Вы можете говорить самим себе: «Я один дурак, а Джек другой; если б моя дурацкая голова весила четыре фунта, а Джекова три фунта, три унции и три четверти, то на сколько драхм была бы моя голова тяжелее Джековой?» Человек, который искренно хочет научиться арифметике, должен задавать себе задачи, составлять суммы в голове; когда он сидит за своей башмачной работой, он может считать стежки по пяти, потом назначить цену своим стежкам, хоть, например, денежку, и потом счесть, сколько он мог бы заработать в час; потом спросить себя, сколько денег он мог бы заработать в день, считая таким же образом; потом – сколько получили бы десять работников, работая таким образом три, двадцать или сто лет, и все это время иголка его будет ходить так же скоро, как если б он оставлял свою голову пустой, чтоб в ней мог плясать дьявол. Словом, я скажу вам вот что: я не хочу иметь в своей вечерней школе человека, который не будет стараться выучиться тому, чему приходит учиться так же усердно, как если б он хотел выйти из мрачной пещеры на ясный дневной свет. И не прогоню человека за то, что он глуп. Если б Вилли Тафт, идиот, захотел учиться чему-нибудь, я не отказался бы учить его. Но я не хочу бросать хорошие знания людям, думающим, что могут приобрести их за пятиалтынный и унести с собою, как унцию нюхательного табаку. Итак, вы больше не ходите ко мне, если не можете показать, что работали собственной головой, а вместо того будете думать, что можете платить за мою голову: «Пусть, мол, работает за нас». Вот вам мое последнее слово.

При заключительной фразе Бартль Масси ударил своею шишковатою палкой гораздо громче, и расстроенные парни встали с своих мест с угрюмым видом. К счастью, другим ученикам приходилось только показать тетради для писания, в различных степенях успеха с каракулей до ровного письма; и простые черты пером, хотя и они неверные, менее раздражали Бартля, нежели неверная арифметика. Он был несколько строже обыкновенного к букве Z Якова Стори. Бедный Яков написал целую страницу этой буквы, но все буквы верхушкою навыворот, и неясно понимал, что буквы были что-то не такие. Но он заметил в извинение, что эта буква была почти вовсе не нужна; по его мнению, она была поставлена только, чтобы, может быть, окончить алфавит, хотя и знак а мог бы так же хорошо выполнить это дело.

Наконец все ученики взялись за шляпы и пожелали учителю спокойной ночи. Адам, зная привычки своего старого учителя, встал и спросил:

– Загасить свечи, мистер Масси?

– Да, мой друг, да, все, исключая этой, которую я снесу в дом, да заодно заприте-ка наружную дверь, так как вы неподалеку от нее, – сказал Бартль, приноравливаясь поудобнее взять палку, которая должна была помочь ему сойти со скамьи.

Едва ступил он на пол, как стало видно, почему палка была ему действительно необходима: левая нога была гораздо короче правой. Но учитель был так деятелен при своем увечье, что последнее едва ли можно было считать несчастьем; и если б вы увидели, как он шел по школьному полу и поднялся в кухню, то вы, может быть, поняли бы, почему резвые мальчики воображали иногда, что шаг учителя может быть ускорен до неопределенной степени и что он с своею палкой может догнать их даже на самом быстром беге.

В ту минуту, как он показался у дверей кухни со свечою в руке, в углу у печки раздался слабый визг, и коричневая с темными пятнами сука, с умным выражением, на коротких ногах и с длинным телом, из породы, известной прежнему немеханическому поколению под именем вертельщиков, поползла по полу, виляя хвостом и останавливаясь на каждом шагу, словно ее привязанность колебалась между корзинкой в углу у печки и господином, которого она не могла оставить без приветствия.

– Ну, хорошо, Злюшка, хорошо. Что твои детки? – сказал учитель, торопливо подходя в угол к печке и держа свечу над низкою корзиной, где два совершенно слепых щенка таращили голову к свету из гнезда фланели и шерсти.

Злюшка не могла даже видеть без болезненного волнения, как ее господин смотрел на них; она вскочила в корзинку, через минуту выскочила из нее опять и вела себя с истинно женским безумием, хотя все это время имела умный вид, приличествующий карлице с большой старческой головой и телом на самых коротеньких ножках.

– А! да у вас, я вижу, завелось семейство, мистер Масси? – улыбаясь, сказал Адам, когда вошел в кухню. – Как же это? Я думал, что это против закона здесь.

– Закон? К чему тут искать закона, если мужчина стал до того глуп, что впустил женщину в дом? – сказал Бартль, отворачиваясь от корзинки с некоторой горечью. Он всегда называл Злюшку женщиною и, по-видимому, совершенно потерял сознание, что употреблял фигуральное выражение. – Если б я знал, что Злюшка женщина, я не стал бы удерживать мальчиков, чтоб они утопили ее. Но, получив ее в руки, я должен был оставить ее у себя. А теперь видите, что она принесла мне… плутовка, лицемерка… – Бартль произнес последние слова скрипучим тоном упрека и посмотрел на Злюшку, которая опустила голову и обратила на него глаза с стыдливым выражением. – И распорядилась так, что принесла щенят в воскресенье в самое время службы. Я опять и опять желал бы быть человеком кровожадным, тогда я удавил бы одною веревкой и мать, и щенят.

– Я рад, что не случилось чего-нибудь худшего и что только это задержало вас дома, – сказал Адам. – Я боялся, не захворали ли вы в первой раз в жизни. И я очень сожалел, что вас не было в церкви вчера.

– Да, мой друг, знаю почему, – сказал Бартль ласково, подходя к Адаму и положив руку ему на плечо, которое приходилось почти в уровень с его головою. – Вам выпал трудный путь. Но я надеюсь, что для вас наступит и лучшее время. Мне надо передать вам новости. Но прежде я поужинаю, потому что голоден, очень голоден. Садитесь, садитесь.

Бартль вошел в небольшую кладовую и вынес отличный домашний хлеб; в этом одном он был расточителен в эти дорогие времена. Он ел хлеб раз в день вместо овсяной лепешки и оправдывал себя в этом, говоря, что школьному учителю необходим мозг, а овсяная лепешка слишком много стремится к костям, а не к мозгу. Потом он вынес кусок сыру и квартовый кувшин, увенчанный пеной. Все это он поставил на круглый сосновый стол, придвинутый к большому креслу в углу у печки; с одной стороны стола находилась корзинка Злюшки, с другой – подоконник с немногими сложенными в кучу книгами. Стол был так чист, словно Злюшка была отличная хозяйка в клетчатом переднике; таков же был каменный пол, и старые резные дубовые шкаф, стол и стулья (которые в настоящее время были бы проданы за высокую цену в аристократические дома, хотя в тот период пауковых ножек и накладных купидонов Бартль приобрел их за бесценок) были настолько свободны от пыли, насколько могли быть все вещи к концу летнего дня.

– Ну же, мой друг, принимайтесь, принимайтесь! Не станем говорить о делах, пока не поужинаем. Никто не может быть умен при пустом желудке. Но, – сказал Бартль, снова вставая с кресла, – я должен подать ужин и Злюшке – провались она! – хотя она и употребит его на то, чтоб напитать этих ненужных щенят. Женщины все бывают одинаковы… У них нет ума, который им нужно было бы питать, таким образом, корм их обращается или на жир или на щенят.

Он вынес из кладовой тарелку с остатками; Злюшка тотчас же устремила на нее глаза и, выскочив из корзинки, принялась лизать с необычайною поспешностью.

– Я уже поужинал, мистер Масси, – сказал Адам, – и посижу так, пока вы будете ужинать. Я был на мызе, а там, вы знаете, ужинают рано – там не любят поздней поры.

– Я не знаю распределения времени там, – сказал Бартль сухо, нарезывая хлеб и не пренебрегая коркой. – В этот дом я хожу редко, хотя и люблю мальчиков, да и Мартин Пойзер человек хороший. Для меня в этом доме слишком много женщин, а я ненавижу звук женских голосов: они всегда или жужжат или пищат, жужжат или пищат. Мистрис Пойзер покрывает разговор своим голосом, как дудка; что ж касается молодых девушек, то мне смотреть на них – все равно что смотреть на водяные куколки… ведь я знаю что из них выйдет… жалящие комары… да, жалящие комары. Вот, выпейте-ка элю, мой друг, он налит для вас.

– Нет, мистер Масси, – сказал Адам, которому причуды своего старого друга казались сегодня серьезнее обыкновенного, – не будьте так жестоки к существам, которых Бог создал быть нашими спутницами в жизни. Рабочему человеку было бы плохо жить без жены, которая должна смотреть за домом и пищей и вносить в дом чистоту и спокойствие.

– Вздор! Может ли умный человек, подобный вам, верить в такую нелепую ложь и говорить, будто женщина вносит в дом спокойствие? Это одна выдумка, потому что женщины существуют, и надобно же найти для них какое-нибудь дело. Поверьте, все под луной, что только должно быть сделано, мужчина может сделать лучше женщины, разве только родить детей, да и в этом-то деле на женщину, право, жаль смотреть, лучше, если б это было предоставлено мужчинам. Поверьте, женщина будет вам печь пирог каждую неделю всю свою жизнь, и никогда не узнает, что, чем краснее печь, тем меньше нужно времени для печенья. Поверьте, женщина будет варить вам похлебку каждый день в продолжение двадцати лет и никогда не подумает о том, чтоб вымерить настоящую пропорцию муки и молока… немного больше или меньше, по ее мнению, ничего не значит… вот похлебка и выходит по временам нехороша; если она дурна, то тут виновата мука, или молоко, или вода. Посмотрите на меня: я сам пеку хлеб, и между всеми моими хлебами в продолжение целого года нет никакой разницы, но если б у меня в доме была еще какая-нибудь женщина, кроме Злюшки, то я должен был бы только молить Бога при каждом печении о том, чтоб он дал мне терпение, если б хлеб нехорошо поднялся. Что ж касается чистоты, то мой дом чище всякого другого в общине, хотя половина домов набита женщинами. Мальчик Билля Бекера приходит помочь мне как-нибудь утром, и мы без всяких хлопот в час вычистим все, на что женщине понадобится три часа, да все это время она будет посылать вам под ноги ведра с водой и расставит по середине пола на целые полдня каминную решетку и кочерги, так что вы и ноги разобьете о них. Не говорите мне, что Бог создал эти существа, чтоб быть нашими спутницами в жизни. Может быть, действительно он создал Еву для того, чтоб она была спутницей Адама в раю: там не приходилось портить кушанья, там не было другой женщины, с которой можно было бы кудахтать и делать неприятности; да и то вы знаете, что за беду она сделала при первом удобном случае. Но это мнение нечестивое, небиблейское, будто женщина есть благодать для мужчины в настоящее время; после этого вы можете сказать, что змеи и осы, свиньи и дикие звери также благодать, между тем как они зло, принадлежащее к нашему испытанию, зло, которого человек имеет законное право избегать, сколько может, в этой жизни, в надежде освободиться от него навсегда в будущей… в надежде освободиться от него навсегда в будущей.

Бартль до того разгорячился и разгневался во время этой тирады, что даже забыл о своем ужине и употреблял нож только для того, чтоб стучать рукой по столу. Но к концу речи удары сделались столь резки и часты и голос столь гневен, что Злюшка почувствовала себя обязанной выскочить из корзинки и неопределенно залаять.

– Молчать, Злюшка! – заворчал Бартль, обращаясь к ней. – Ты точно все другие женщины: всегда сунешься с своею речью, не узнав прежде, в чем дело.

Злюшка снова возвратилась в свою корзинку, униженная, а ее господин продолжал ужинать в молчании, которое Адам не хотел прерывать: он знал, что старик будет в лучшем расположении духа, когда поужинает и закурит трубку. Адам очень часто слышал, как он говорил таким образом, но все-таки не был знаком с прошлой жизнью Бартля настолько, чтоб знать, основывалась ли его точка зрения на семейную жизнь на опыте. Касательно этого предмета Бартль был нем; даже было тайной, где он жил прежде последних двадцати лет, в продолжение которых, к счастью крестьян и ремесленников окрестной страны, он поселился между ними как их единственный школьный учитель. Если решались обратиться к Бартлю с некоторого рода вопросом по этому предмету, то учитель всегда возражал: «О, я видел много мест… я долгое время был на юге»… и жители Ломшейра скорее готовы были спросить о каком-нибудь особенном городе или селении в Африке, нежели на «юге».

– Ну, мой друг, – сказал наконец Бартль, наполнив себе вторую кружку эля и закурив трубку, – ну, теперь мы поболтаем. Но скажите мне прежде, не слышали ли вы особенных новостей сегодня?

– Нет, – сказал Адам, – нет, сколько мне помнится.

– А, это содержится в тайне, это содержится в тайне, кажется. Но я узнал об этом случайно, и новость может касаться вас, Адам, в противном же случае я подумаю, что не умею различить квадратный фут от кубического.

Здесь Бартль несколько раз затянулся громко и быстро, серьезно смотря в это время на Адама. Нетерпеливый болтливый человек не думает, что может поддержать огонь в трубке, куря спокойно и верно; он всегда дает ей почти потухнуть и потом наказывает ее за такую небрежность. Наконец он сказал:

– Сачелля разбил паралич. Я узнал об этом от мальчика, посланного в Треддльстон за доктором, сегодня утром раньше семи часов. Ему уж далеко за шестьдесят, вы знаете; он уж едва ли перенесет это.

– Ну, – сказал Адам, – я думаю, приход больше обрадуется, нежели опечалится о том, что он должен слечь. Он был человек самолюбивый, злостный, переносчик при всем том, никому им не сделал столько вреда, как самому старому сквайру. Впрочем, порицать за это нужно самого же сквайра: такого глупого человека он сделал управляющим по всем частям, и только для того, чтоб сберечь издержки и не иметь порядочного управителя, который надзирал бы за имением. И он потерял больше от дурного управления лесами, я в том уверен, нежели сколько могли бы стоить ему два управителя. Если Сачелл отправится, то надобно ожидать, что его место займет человек лучше его, но все-таки я не вижу, каким образом это обстоятельство может касаться меня.

– А я так вижу это, а я так вижу это, – сказал Бартль, – а кроме меня еще другие. Капитан скоро будет совершеннолетним – это вам так же хорошо известно, как и мне, и надобно ожидать, что у него теперь будет больше голоса в делах. А я знаю, да и вы также знаете желание капитана касательно лесов, если б только представился благоприятный случай к перемене. Он при всех говорил, что сделал бы вас управителем лесов завтра же, если б только это было в его власти. Вот и Карроль, буфетчик мистера Ирвайна, слышал, как капитан говорил это пастору несколько дней назад. Карррль заглянул к нам, когда мы собрались и курили трубки в субботу вечером у Кассона, и рассказал об этом; а если кто-нибудь скажет о вас доброе слово, то пастор всегда поддакнет, за это я вам поручусь. Я могу вам сказать, что у Кассона было довольно говорено об этом деле, и некоторые, правда, бросали и каменьями в вас. Ведь если ослы примутся петь, то вы знаете, что выйдет за музыка.

– А мистер Бердж слышал, как вы говорили обо мне? – сказал Адам. – Или его не было там в субботу?

– Нет, он ушел еще до прихода Карроля, а Кассон – вы знаете, он всегда знает все лучше других, – настаивал на том, что управление лесом следовало бы поручить Берджу. «Человек зажиточный, – говорил он, – который около шестидесяти лет все возился с строевым лесом, Адам Бид мог бы точно так же действовать под его руководством, да и трудно предположить, чтобы сквайр назначил такого молодого парня, как Адам, когда есть под рукой люди и старше и лучше его». Но я сказал ему: «Это прекрасное замечание с вашей стороны, Кассон. Ну, Бердж – человек, который сам должен покупать лес для себя; неужели вы отдадите леса в его руки и позволите, чтоб он торговал в свою пользу? Вы, я думаю, не допустите, чтоб ваши посетители сами записывали бы мелом, что выпили – не правда ли?.. что ж касается лет, это все-таки зависит от достоинства напитка. Ведь всем нам очень хорошо известно, кто был правой рукой Джонатана Берджа во всех делах».

– Благодарю вас за доброе слово, мистер Масси, – сказал Адам – Но при всем том Кассон был отчасти прав. Не очень это вероятно, чтоб старый сквайр согласился назначить меня: я оскорбил его года два назад, и он не простил мне этой обиды.

– Что, как же это случилось? Вы никогда не говорили мне об этом, – сказал Бартль.

– О! это была сущая глупость. Я делал рамку для ширмочки Лидии – вы знаете, она всегда занимается своею гарусною работою, – и она дала мне подробные приказания касательно этой ширмочки, тут столько было разговоров и размериваний, словно нужно было дом построить. Как бы то ни было, работа была очень миленькая, и я охотно занялся ею. Но знаете, эти маленькие безделки стоят очень много времени. Я же работал над этой вещью только в свободное время, часто поздно ночью, а между тем должен был нередко ходить в Треддльстон, то за кусочком меди, то за другими пустыми принадлежностями. Я выточил крошечные шишечки и ножки и сделал резную работу по образцу так мило, как только могло быть. Я был необыкновенно доволен своею работою, когда она была готова. Когда я снес ее в дом, то мисс Лидия приказала послать меня в гостиную, чтоб показать мне, как вставить вышиванье, чрезвычайно миленькую работу, Иаков и Рахиль целуются, а кругом овцы, словно картина, и старый сквайр сидел тут же в комнате; он все больше сидит с ней. Ну, она была очень довольна ширмочкой и потом хотела знать, что стоит. Я не говорю как попало, вы знаете, во мне нет этого; я рассчитал все очень аккуратно, хотя и без всякой записки, и сказал: один фунт тринадцать шиллингов. Это значило заплатить за материалы и заплатить мне, но вовсе не слишком много за мою работу. Но старый сквайр при этом взглянул на меня, поглядел, знаете, по-своему на ширмочку и сказал: «Один фунт тринадцать за такую игрушку! Лидия, моя милая, если вы должны тратить деньги на такие вещи, зачем же вы не покупаете их в Россетере, а платите двойную цену за такую топорную работу, такие вещи вовсе не дело плотника, как Адам. Дайте ему гинею, но уж никак не более». Ну, мисс Лидия, я думаю, поверила ему, да и сама она нельзя сказать, чтоб охотно расставалась с деньгами… она в сущности недурная женщина, но выросла у него под большим пальцем; таким образом она стала рыться в своем кошельке и покраснела как лента. Но я поклонился и сказал: «Нет, благодарю вас, сударыня, я подарю вам ширмочку, если угодно. Я назначил за работу правильную цену, и знаю, что работа сделана хорошо. Прошу вашу милость извинить меня, но я знаю, что вы не получите такой ширмочки в Россетере менее чем за две гинеи. Я охотно отдаю вам мою работу, она исполнена в мое собственное время, и до нее нет дела никому, кроме меня, но если вы хотите заплатить мне, то я не могу взять меньше той цены, которую спросил, потому что тогда, пожалуй, можно было бы сказать, будто я спросил больше, чем следовало. С вашего позволения, сударыня, желаю вам доброго утра». Я поклонился и вышел, так что она не успела ничего сказать: она стояла с кошельком в руке и имела почти глупый вид. Я вовсе не думал выказать неуважения и говорил, как только мог вежливо, но я не могу поддаться человеку, который хочет доказать, что я стараюсь обмануть его. Вечером лакей принес мне один фунт тринадцать, завернутые в бумагу. Но с тех пор я видел очень ясно, что старый сквайр не может терпеть меня.

– Это очень вероятно, очень вероятно, – сказал Бартль в раздумье. – Только одним способом можно было бы помирить его с вами, это – доказать ему, что в этом заключается его собственный интерес.

– Ну, не знаю, – сказал Адан. – Сквайр довольно проницателен; но одной проницательности еще недостаточно для того, чтоб человек мог видеть, в чем именно заключается его интерес. Требуются еще совесть и вера в хорошее и дурное, я вижу это очень ясно. Вам едва ли удастся когда-нибудь заставить старого сквайра поверить, что он получит такой же барыш прямым путем, как уловками и изворотами, да и кроме того, у меня нет ни малейшей охоты работать под его начальством; я не хотел бы ссориться ни с каким джентльменом, в особенности же с старым джентльменом под восемьдесят лет, а знаю, мы недолго жили бы в согласии друг с другом. Если б капитан был хозяином в имении – о! тогда это было бы другое дело: у него есть и совесть и желание делать добро, и я скорее был бы готов работать для него, чем для кого-нибудь другого на свете.

– Хорошо, хорошо, мой друг, если счастье стучится к вам в дверь, не высовывайте голову в окно и не говорите ему, чтоб оно отправлялось по своим делам, вот и все. Вы должны приучаться к равному и неравному в жизни, точно так же, как и в цифрах. Я скажу вам теперь, как говорил десять лет тому назад, когда вы отколотили молодого Майка Гольдсворта за то, что он хотел сбыть вам фальшивый шиллинг, не узнавши вперед, шутит ли он или поступает серьезно. Мы слишком торопливы и спесивы и готовы оскалиться на всякого, кто вам не по сердцу. Если я немного вспыльчив и упрям, то это еще не беда – я старый школьный учитель и никогда не пожелаю забраться на шест повыше. Но к чему же истратил я столько времени и учил вас писать, чертить и мерить, если вы не подвинетесь вперед в свете и не покажете людям, что есть же какое-нибудь преимущество, когда имеешь на плечах голову, а не тыкву? Неужели вы хотите задирать нос при всяком удобном случае, потому что он слышит запах, которого не замечает никто, кроме вас? Это такая же глупая мысль, как та, которую вы сказали прежде, будто жена приносит с собою уют в дом рабочего человека. Вздор и пустяки!.. Вздор и пустяки! Пусть думают так дураки, которые не сумели уйти далее простого сложения. Да и хорошо сложение-то! Дурак да еще дура, и в продолжение шести лет их будет еще шесть дураков… все они одной цены, большие и малые, и сколько их ни складывай, они не делают никакой разницы в сумме.

В то время как Бартль горячо увещевал Адама быть хладнокровным и благоразумным, трубка погасла; чтоб увенчать речь, Бартль неистово зажег спичку о заслонку, после чего принялся тянуть дым с свирепой решимостью, снова устремив глаза на Адама, который старался не рассмеяться.

– В том, что вы говорите, много истины, мистер Масси, – начал Адам, когда почувствовал, что может быть совершенно серьезен, как и всегда. – Но вы согласитесь в том, что я не могу строить свое дело на случайностях, которые, может быть, никогда и не сбудутся. Я знаю, что я должен делать: я должен работать так хорошо, как могу, инструментами и материалами, которыми располагаю. Если счастье улыбнется мне, я подумаю о том, что вы мне говорили, но до тех пор я только должен полагаться на собственные руки и на собственную голову. Я обдумываю теперь небольшой план, хочу заняться с Сетом производством изделий из красного дерева и таким образом получать фунт или два лишних. Но теперь уж поздно… я не доберусь домой раньше одиннадцати, а мать, пожалуй, еще не спит – она теперь беспокоится более обыкновенного. Итак, желаю вам спокойной ночи.

– Погодите-ка, мы проводим вас до ворот, ночь сегодня отличная, – сказал Бартль, взяв палку.

Злюшка тотчас же была на ногах, и, не произнеся более ни слова, все трое пошли при сиянии звезд к небольшим воротам вдоль картофельных гряд Бартля.

– Приходите в пятницу вечером, если можете, мой милый, – сказал старик, затворив за Адамом калитку и прислонясь к ней.

– Приду, приду, – сказал Адам, шагая к полосе освещенной луною бледной дороги.

Он был единственным движущимся предметом на всем обширном пространстве. Только два серых осла виднелись перед дикими терновыми кустарниками, но они стояли смирно, как статуи, как серая кровля глиняной избы, находившейся несколько дальше. Бартль не сводил глаз с двигавшейся фигуры, пока она не скрылась во мраке, между тем как Злюшка, принужденная в эту минуту делить свою привязанность, два раза уже сбегала домой и одарила своих щенят беглыми ласками.

– Да, да, – бормотал школьный учитель, когда исчез Адам, – вот выступаешь ты теперь мерно, да, выступаешь, но ты не выступал бы так, если б не была в тебе частичка старого хромого Бартля. И самый крепкий теленок должен сосать что-нибудь. Многие из этих высоких, неуклюжих малых никогда не узнали бы азбуки, если б не Бартль Масси. Ну, хорошо, Злюшка, дурочка, ну что, что там такое? Мне надо идти домой, не правда ли? Конечно, у меня уж нет больше собственной воли. А эти щенята, как ты думаешь, что я буду делать с ними, когда они станут вдвое выше тебя?.. Ведь я уверен, что их отец не кто иной, как толстый бульдог Вилла Бекера, не так ли, а, лукавая шлюха?

Тут Злюшка подобрала хвост между ног и побежала вперед домой. Ведь есть вещи, которые хорошо воспитанная женщина не хочет знать.

– Но к чему говорить с женщиной, имеющей детей? – продолжал Бартль. – У нее нет совести ни на грош… ни на грош… совесть вся ушла в молоко!

Страница 2 из 8«‹123 ›»

Предыдущая Следующая