Глава 19. Концерт. Катастрофа. Чистосердечное признание
– Марилла, можно мне к Диане на минутку? – спросила Энн одним февральским вечером, сбегая, запыхавшись, вниз по лестнице.
– Не знаю, зачем тебе надо бродить в темноте, – отрезала Марилла. – Вы с Дианой возвращались вместе из школы, потом еще полчаса болтали, стоя в снегу, как язык еще не устал? Поэтому не думаю, что тебе так уж надо снова с ней повидаться.
– Но ей нужно со мной поговорить, – умоляла Энн. – Она хочет сообщить мне нечто важное.
– Откуда ты это знаешь?
– Она послала мне сигналы из своего окна. Мы придумали, как общаться при помощи свечи и картона. Ставим свечу на подоконник и перед ней водим картон – вперед и назад. От количества вспышек зависит смысл послания. Это я придумала, Марилла.
– Кто бы сомневался, – многозначительно произнесла Марилла. – Следующий шаг – поджог шторы вашим сигнальным устройством.
– Нет, мы очень осторожны, Марилла. И это так интересно. Две вспышки – «ты дома?», три – «да», четыре – «нет». Пять означает: «Приходи как можно скорее – у меня важная информация». Диана просигналила пять раз, и я с ума сойду, если не узнаю, что случилось.
– Ладно, не сходи с ума, – сказала Марилла саркастически. – Даю тебе десять минут на разговор – и тут же домой. Помни!
Энн запомнила эти слова и вернулась точно в назначенное время, хотя никто не знал, чего ей это стоило. Пришлось сократить обсуждение с Дианой очень важной темы. Но десять минут были использованы ей с толком.
– Представляете, Марилла! Завтра у Дианы день рождения. И миссис Барри разрешила ей пригласить меня после школы к ним домой, чтобы провести весь день вместе. Приедут также кузины из Ньюбриджа на больших санях, чтобы завтра вечером пойти на концерт в Дискуссионный клуб. Они хотят взять туда и нас с Дианой, если вы, конечно, меня отпустите. Ведь вы отпустите, да, Марилла? Я так взволнована.
– Советую тебе успокоиться, потому что ты никуда не пойдешь. Лучше побудешь дома, заснешь в своей уютной постельке, а что до этих клубных концертов – то это просто ерунда, и маленьким девочкам негоже ходить в такие места.
– Я уверена, что Дискуссионный клуб – респектабельное место, – умоляющее проговорила Энн.
– Я этого не отрицаю. Но ты не будешь таскаться по разным концертам и проводить вечера вне дома. Хорошее занятие для детей! Я удивлена, что миссис Барри отпускает на концерт Диану.
– Но это особый случай! – пробормотала Энн со слезами на глазах. – У Дианы день рождения – раз в году. Дни рождения – не рядовые события. Присси Эндрюс собирается прочесть «Комендантский час не должен быть объявлен сегодня»[3]. Это прекрасное, нравственное стихотворение, Марилла, и мне будет полезно его послушать. А хор исполнит четыре трогательные песни, которые по духу близки к церковным гимнам. И еще, Марилла, сам священник примет участие в церемонии – он произнесет вступительную речь. Так что это будет почти как служба. Марилла, ну, пожалуйста, разрешите мне пойти.
– Ты слышала, что я сказала, Энн? Сними обувь и марш в постель. Уже девятый час.
– Еще одна вещь, Марилла, – сказала Энн, используя свой последний шанс. – Миссис Барри разрешила нам спать на кровати в свободной комнате. Только подумайте, какой чести удостаивается ваша маленькая Энн – спать на постели в гостевой комнате.
– Этой чести тебя могли удостоить и без концерта. Ложись спать, Энн, и чтобы я больше ни слова от тебя не слышала.
Когда Энн, размазывая по щекам слезы, грустно поднималась по лестнице, Мэтью, который, казалось, во время разговора крепко спал в гостиной, открыл глаза и решительно произнес:
– Я думаю, Марилла, что тебе надо пустить Энн на концерт.
– А я так не думаю, – возразила Марилла. – Кто занимается ее воспитанием – ты или я?
– Ну ты, – признал Мэтью.
– Тогда не вмешивайся.
– Да я и не вмешиваюсь. Иметь свое мнение – не значит вмешиваться. Но я думаю, что тебе следует отпустить Энн.
– По твоему мнению, я должна во всем ей потакать. А если она захочет луну с неба, ты тоже ее поддержишь? – подчеркнуто вежливо проговорила Марилла. – Я позволила бы ей провести с Дианой ночь, если б этим все ограничилось. Но план насчет концерта я не одобряю. Она пойдет туда и подхватит простуду, перевозбудится и наберется там всякой чепухи. Это на неделю выбьет ее из колеи. Я разобралась в характере этого ребенка и лучше тебя, Мэтью, понимаю, что для нее хорошо.
– Я считаю, что тебе надо отпустить Энн на концерт, – настойчиво повторил Мэтью.
Аргументация не была его сильной чертой, но упрямое следование своей линии нельзя было не заметить. Марилла безнадежно вздохнула и сочла за лучшее промолчать. На следующее утро, когда Энн мыла посуду в кладовой после завтрака, Мэтью остановился на своем пути в сарай и еще раз сказал Марилле:
– Думаю, надо позволить Энн туда пойти.
На мгновение Марилла решила, что такие вещи не дозволено произносить вслух, но потом, смирившись с неизбежным, язвительно произнесла:
– Хорошо, пусть идет, раз ты так хочешь.
Энн пулей вылетела из кладовой с мокрой тряпкой в руках.
– О, Марилла, произнесите еще раз эти благословенные слова.
– Думаю, хватит и одного раза. Это желание Мэтью, а я умываю руки. Если ты заболеешь воспалением легких, заснув в чужой кровати, или выскочишь, распаренная, из клуба в холодную ночь, не вини меня в этом, вини Мэтью. У тебя с тряпки капает на пол грязная вода. Никогда не видела раньше такого беспечного ребенка.
– Я знаю, что являюсь для вас тяжелым испытанием, Марилла, – произнесла покаянно Энн. – Я столько ошибок совершаю. Но, только подумайте, сколько ошибок я могла бы еще совершить. Места, куда я накапала, я ототру песком еще до того, как пойду в школу. О, Марилла, сейчас все мои мысли заняты концертом. Я никогда не была ни на одном концерте, и когда другие девочки говорят о них, я чувствую себя не в своей тарелке. Вы даже не представляете, как я переживаю по этому поводу, а вот Мэтью представляет. Он понимает меня, а как приятно, когда тебя понимают, Марилла.
Энн была так возбуждена, что провела школьный день без особого успеха. Гилберт Блайт обошел ее в правописании и оставил далеко позади в устном счете. Но Энн в предчувствии концерта и постели в комнате для гостей не испытала того унижения, которое обязательно испытала бы в другом случае. Они с Дианой упоенно проболтали весь день о предстоящем вечере, и будь на месте мистера Филлипса более строгий учитель, им влетело бы по первое число.
Энн чувствовала, что не перенесла бы этот день, если б ей запретили идти на концерт, потому что ни о чем другом в школе не говорили. Дискуссионный клуб Эйвонли устраивал разные мероприятия раз в две недели на протяжении зимы, но такого большого праздника еще не было, билет стоил десять центов, сбор шел на помощь библиотеке. Молодые люди в Эйвонли готовились к концерту несколько недель, и все школьники ждали этого события с интересом, потому что в нем были задействованы их старшие братья и сестры. Все школьники старше девяти лет собирались идти на концерт, кроме Кэрри Слоун, чей отец разделял мнение Мариллы, что маленьким девочкам не след ходить вечерами по клубам. Кэрри Слоун проревела весь день, придя к выводу, что жизнь у нее не сложилась.
Для Энн подлинное ликование началось сразу после школы, оно постепенно нарастало и достигло высшего экстаза на концерте. У Дианы они провели «элегантную чайную церемонию», а затем перешли к сладостной подготовке вечера в маленькой комнате Дианы на втором этаже. Диана уложила волосы Энн в модном стиле «помпадур», а Энн завязала бантики на волосах Дианы с особым, свойственным ей умением. Потом они стали экспериментировать с волосами на затылке и, перепробовав с полдюжины способов, добились наконец желаемого результата. И вот они готовы, щеки пылают, глаза горят от волнения.
Энн, правда, не смогла сдержать болезненный укол самолюбия, сравнивая свой простой черный берет и бесформенное, домотканое серое пальто с меховой шапочкой и красивой курткой Дианы. Но она вовремя вспомнила, что наделена воображением и может всегда его использовать.
Приехали кузины Дианы – Мюррей, из Ньюбриджа. Все забрались в большие сани, устроившись среди соломы и меховых шуб. Энн наслаждалась дорогой, скольжением по гладкой поверхности и хрустом снега под полозьями. Закат был чарующим, и заснеженные холмы, и темно‑синие воды Залива Святого Лаврентия напоминали очертаниями великолепную вазу из жемчужин и сапфиров, наполненную до краев вином и пламенем. Перезвон колокольчиков, отдаленный смех, словно веселились лесные эльфы, неслись со всех сторон.
– О, Диана, – выдохнула Энн, сжимая ее руку в варежке под шубой, – не в волшебной ли мы сказке? Неужели я та самая Энн? Я переживаю такие необычные чувства, что это может отразиться на моем лице.
– Ты выглядишь чудесно, – сказала Диана, которая только что получила комплимент от одной из кузин и чувствовала, что должна передать его дальше. – У тебя прелестный цвет лица.
Программа вечера состояла из череды «нервных потрясений» – по крайней мере, для одной из присутствующих, и, как Энн прошептала Диане, каждое было сильнее предыдущего. Когда Присси Эндрюс в нарядном платье из розового шелка, с ниткой жемчуга на гладкой белой шее и живыми гвоздиками в волосах (говорили, что учитель специально послал за ними в город) – «поднялась по скользкой лестнице, темной, без единого лучика света», Энн, слушая, трепетала в сочувствии; когда же хор запел «Высоко над нежными маргаритками», Энн перевела взгляд на потолок, как будто ожидала увидеть там фрески с ангелами; а когда Сэм Слоун показывал инсценировку «Как Сокери посадил курицу на яйца», Энн хохотала так заразительно, что все вокруг тоже стали смеяться – больше ради компании: ведь сам текст устарел даже для Эйвонли. Затем мистер Филлипс произнес душераздирающую речь Марка Антония над мертвым Цезарем, бросая после каждой фразы взгляд на Присси Эндрюс, и тут Энн почувствовала, что ей самой хочется подняться и поддержать мятеж римского гражданина.
Только один номер в программе не вызвал у нее интереса. Когда Гилберт Блайт декламировал «Битву на Рейне», Энн взяла у Роды Мюррей библиотечную книгу и изучала ее до конца его выступления. Диана аплодировала, пока у нее руки не заболели, а Энн все это время сидела и молчала, с прямой и напряженной спиной.
Дома они оказались в 11 часов, полные сильных впечатлений и предвкушающие удовольствие от предстоящего их обсуждения. В доме было темно и тихо – казалось, все в нем спали. Энн и Диана на цыпочках прошли в гостиную – длинную и узкую, из которой можно было пройти в гостевую комнату. В гостиной было тепло, мягкий свет от догорающего камина распространялся по комнате.
– Давай разденемся в гостиной, – предложила Диана. – Здесь так уютно и тепло.
– Как мы прекрасно провели время, – вздохнула восхищенно Энн. – Наверное, приятно выйти на подиум и прочитать стихи. Как ты думаешь, Диана, нас когда‑нибудь пригласят выступить?
– Конечно. Старших школьников всегда приглашают. Гилберта Блайта, например. А он всего на два года старше нас. О, Энн, как ты могла притворяться, что его не слушаешь? Когда он произносил слова: «Здесь есть другая – не сестра», то посмотрел прямо на тебя.
– Диана, – сказала Энн с достоинством, – ты моя лучшая подруга, и все же прошу тебя, не говори при мне об этом человеке. Ты уже готова ложиться? Давай побежим наперегонки и посмотрим, кто окажется в постели первой.
Это предложение Диане понравилось. Две маленькие фигурки в белых рубашках пронеслись через длинную гостиную, влетели в гостевую комнату и одновременно плюхнулись на кровать. И вдруг что‑то зашевелилось под ними, тяжело задышало, вскрикнуло, и потом кто‑то произнес приглушенным голосом: «Боже правый!»
Энн и Диана не смогли потом рассказать, как соскочили с кровати и выбежали из комнаты. Они только помнили, как после сумасшедшей гонки, на цыпочках, дрожа всем телом, поднимались на второй этаж.
– Кто это был? Что это было? – прошептала Энн, клацая зубами от холода и страха.
– Это была тетя Жозефина, – сказала Диана, давясь от смеха. – Да, Энн, это тетя Жозефина; значит, она все‑таки приехала. Я знаю – она придет в ярость. Это ужасно, правда, ужасно – но, согласись, безумно смешно.
– Кто такая тетя Жозефина?
– Тетя со стороны отца и живет в Шарлоттауне. Ей очень много лет – то ли семьдесят, то ли больше – даже не верится, что она была когда‑то маленькой девочкой. Мы ждали, что она к нам приедет, но не думали, что так скоро. Она очень строгая и чопорная и, конечно, теперь поднимет скандал. Сейчас нам придется спать с Минни Мей – знала бы ты, как она брыкается!
На следующее утро мисс Жозефина Барри не вышла к раннему завтраку. Миссис Барри с доброй улыбкой приветствовала двух подруг.
– Хорошо вы повеселились вчера вечером? Я хотела дождаться вас, чтобы сообщить о приезде тети Жозефины и о том, что вам придется ночевать на втором этаже, но так устала, что мигом уснула. Надеюсь, ты не потревожила тетю, Диана?
Диана хранила сдержанное молчание, но они с Энн обменялись виноватыми и лукавыми улыбками через стол. После завтрака Энн заторопилась домой и долгое время пребывала в блаженном неведении о тех перипетиях, что происходили в доме Барри. Глаза Энн открыла миссис Линд, к которой ее отправила Марилла с каким‑то поручением.
– Итак, вы с Дианой чуть ли не до смерти напугали вчера несчастную, старую мисс Барри? – проговорила сурово миссис Линд, но в глазах у нее плясал озорной огонек. – Миссис Барри несколько минут назад была тут на пути в Кармоди. Она очень встревожена. Старая мисс Барри, когда поднялась, была в ярости, а с ней в таком состоянии шутки плохи. Уж я знаю, о чем говорю. Она не хочет даже говорить с Дианой.
– Но Диана не виновата, – сокрушенно произнесла Энн. – Это моя вина. Я предложила поспорить, кто быстрее запрыгнет в постель.
– Я так и знала! – сказала миссис Линд, радостно убедившись в правильности своих догадок. – Я не сомневалась, что эта мысль зародилась именно в твоей голове. И именно она стала причиной всех неприятностей. Старая мисс Барри собиралась погостить у родных с месяц, но теперь объявила, что и дня здесь не пробудет и уже завтра вернется в город – в воскресенье к тому же. Она уехала бы и сегодня, но некому было ее захватить. Раньше мисс Барри обещала оплатить часть уроков музыки для Дианы, но теперь не намерена помогать девчонке, которая ведет себя как сорванец. Полагаю, утро сегодня в Яблоневом Косогоре было не из веселых. Барри очень расстроены. Старая мисс Барри богата, и они стараются сохранять с ней хорошие отношения. Конечно, об этом мы с миссис Барри не говорили, но я человеческую природу хорошо знаю – мне и так все ясно.
– Какая же я несчастная девочка, – сетовала Энн. – Вечно попадаю в переделки, а еще и впутываю лучших друзей – ради которых и жизнь бы отдала. Ну почему так, миссис Линд?
– Ты слишком беспечная и импульсивная, дитя мое. В этом все и дело. Когда какая‑то мысль приходит тебе в голову, ты не останавливаешься, чтобы подумать – стоит ли это говорить или делать.
– Но это самое приятное, – возразила Энн. – Что‑то вдруг вспыхивает в твоем мозгу, что‑то волнующее – и ты должна поделиться с кем‑то этим. А если начать раздумывать – все испортишь. Неужели вы никогда не испытывали это, миссис Линд?
Нет, миссис Линд никогда не испытывала. Та глубокомысленно покачала головой.
– Но думать все‑таки надо, Энн. Следуй поговорке «Тише едешь – дальше будешь». Это относится и к событиям в гостевой комнате.
Миссис Линд от души посмеялась своей незамысловатой шутке, но Энн оставалась задумчивой. Она не видела ничего смешного в ситуации, которая, на ее взгляд, была очень серьезной. Покинув миссис Линд, она через замерзшие поля пошла к Яблоневому Косогору. Диана встретила ее у дверей кухни.
– Так тетя Жозефина очень рассердилась на нашу проделку? – шепотом спросила Энн.
– Да, – ответила Диана, сдерживая смех и в то же время встревоженно поглядывая на закрытую дверь комнаты. – Ее прямо колотило от злости. А как она ругалась! Она сказала, что такой испорченной девочки еще не видела, а моим родителям надо стыдиться, что они так плохо меня воспитали. Она здесь не останется, заявила тетя, и, поверь, жалеть об этом я не буду. А вот отец и мама расстроены.
– Почему ты не сказала, что во всем виновата я? – потребовала ответа Энн.
– Разве я похожа на ябеду? – почти с презрением произнесла Диана. – Нет, я не из таких, Энн Ширли. К тому же я виновата не меньше тебя.
– Тогда я сама все расскажу, – решительно заявила Энн.
Диана вытаращилась на нее.
– Энн Ширли, не делай этого! Она съест тебя живьем.
– Не пугай меня – я и так напугана, – взмолилась Энн. – Легче, наверно, стоять под пулями. Но я должна это сделать, Диана, это моя вина, и надо в этом сознаться. К счастью, у меня большая практика.
– Она сейчас вон в той комнате, – сказала Диана. – Иди, если хочешь. Я бы не смогла. И мне не верится, что из этого может выйти что‑то хорошее.
С таким напутствием Энн направилась в логово ко льву – другими словами, бесстрашно подошла к двери и тихо постучала. Последовало резкое: «Войдите!»
Мисс Жозефина Барри, худощавая, чопорная и суровая, быстро перебирала спицами, сидя у камина. Гнев ее еще не улегся, и глаза грозно щурились сквозь очки в позолоченной оправе. Она развернулась в кресле на колесиках, ожидая увидеть Диану, но на нее смотрела бледная девочка с огромными глазами, в которых отчаянная смелость сочеталась с беспредельным ужасом.
– Кто ты такая? – без лишних церемоний потребовала ответа мисс Жозефина Барри.
– Я – Энн из Зеленых Крыш, – ответила маленькая гостья, вся дрожа и сжимая по своему обыкновению руки. – Я пришла сделать признание, с вашего разрешения.
– Признание? В чем?
– Это по моей вине мы прыгнули на вас прошлой ночью. Предложение было сделано мной. Диана никогда бы до этого не додумалась. Диана очень воспитанная девочка, мисс Барри. Теперь вы сами должны понять, как несправедливо ее в этом обвинять.
– Я должна, вот как? Мне кажется, часть ее вины в этих прыжках тоже есть. Такое неприглядное поведение в уважаемом доме!
– Мы были просто в веселом настроении, – продолжала Энн. – Думаю, нас можно простить, мисс Барри, – теперь, когда мы извинились. В крайнем случае, хотя бы Диану, ей нужно продолжать заниматься музыкой. Она любит музыку всем сердцем, мисс Барри, а я по своему опыту знаю, как тяжело отказываться от чего‑то, что по‑настоящему любишь. Если вы очень рассержены, перенесите ваш гнев на меня. За прошлую жизнь на меня так часто гневались, что мне будет это легче перенести, чем Диане.
Раздражение в глазах старой леди постепенно меркло, в них зажегся огонек веселого интереса. Но потом она строго произнесла:
– Не думаю, что пребывание в приподнятом настроении может служить оправданием вашего проступка. В моей молодости маленькие девочки никогда не впадали в состояние такой необузданной веселости. Ты представить себе не можешь, каково это после долгой, утомительной дороги, когда ты наконец крепко заснула, почувствовать, что на тебе прыгают.
– Такого со мной не было, но я могу это вообразить, – пылко проговорила Энн. – Уверена, то, что случилось, было крайне неприятно. Но, прошу, посмотрите на этот прискорбный случай с другой стороны. Вы ведь наделены воображением, мисс Барри? Если – да, то поставьте себя на наше место. Мы не знали, что на этой кровати кто‑то лежит, и сами испугались до смерти. Наш ужас невозможно описать. Нам ведь обещали, что мы будем спать в гостевой комнате. Вы, наверное, привыкли спать в отдельной комнате. Но вообразите чувства девочки из приюта, которая никогда раньше не удостаивалась такой чести.
На лице мисс Барри не осталось следов гнева. Она рассмеялась – и звук смеха доставил большое облегчение Диане, которая с молчаливым беспокойством дожидалась в кухне результатов разговора.
– Боюсь, мое воображение немного заржавело – много времени утекло с тех пор, как я им пользовалась, – сказала мисс Барри. – Я согласна, что вас тоже можно пожалеть, равно как и меня. Все зависит от точки зрения. Сядь вот сюда и расскажи мне о себе.
– Мне очень жаль, но я сейчас не могу, – твердо сказала Энн. – Мне бы хотелось остаться, вы кажетесь таким интересным человеком, может быть, даже родственной душой, хотя в это трудно поверить. Но мне надо идти домой – к мисс Марилле Катберт. Мисс Марилла – добрейшая женщина, которая взяла меня к себе, чтобы правильно воспитать. Она старается изо всех сил, но пока ей мало что удается. Вы не должны упрекать ее за то, что я прыгнула на кровать. И перед тем как уйти, мне бы очень хотелось услышать от вас, что вы прощаете Диану и не покинете в спешке Эйвонли.
– Пожалуй, я останусь, если ты станешь ко мне изредка заходить поболтать, – сказал мисс Барри.
Этим вечером мисс Барри подарила Диане серебряный браслетик и сказала старшим членам семьи, что она распаковала чемодан.
– Я решила остаться для того, чтобы ближе познакомиться с этой девочкой по имени Энн, – откровенно призналась она. – Она развлекает меня, а в моем возрасте встретить занятное существо – большое чудо.
Когда Марилла узнала о случившемся, ее комментарий был краток: «Я ведь тебе говорила». И предназначался он для ушей Мэтью.
Мисс Барри жила у родственников больше месяца. Ладить с ней было легче обычного, во многом благодаря Энн, которая ее веселила.
На прощание мисс Барри сказала:
– Запомни, Энн, когда окажешься в городе, обязательно навести меня, и я уложу тебя спать на отдельной кровати в гостевой комнате.
– В конце концов, мисс Барри оказалась родственной душой, – поведала Энн Марилле. – Глядя на нее, этого не скажешь. Это не Мэтью, про которого сразу все понятно. К ней нужно присмотреться, чтобы это разглядеть. Оказывается, родственных душ не так уж и мало, как я думала. Приятно узнать, что в мире их достаточно много.
