Дневник незначительного лица - Зарубежная классика, страница-

Глава XIV

Начинаю год с нежданного продвижения по службе. Два раза очень тонко шучу. Грандиозное повышение жалованья. Люпин удачно играет на бирже и заводит пони и рессорную двуколку. Вынужден объясниться с Сарой. Удивительное поведение Тамма

1 ЯНВАРЯ.

Имел намерение завершить дневник на минувшей неделе; но произошло событие такой важности, что я еще немного попишу на листках, оставшихся в конце моего дневника за прошлый год. Только пробила половина второго, я было собрался идти обедать, как вдруг мне сообщают, что мистер Джокер немедля желает меня видеть. Сердце у меня, должен признаться, прямо-таки ушло в пятки от предчувствий самых грозных.

Мистер Джокер сидел у себя, писал, и он сказал мне:

— Садитесь, мистер Путер, сей же момент буду к вашим услугам.

Я ответил:

— Нет уж, сэр, спасибо; я уж постою.

Прошло ровно двадцать минут, я следил по каминным часам; но они мне показались вечностью. Наконец мистер Джокер поднялся.

Я спросил:

— Надеюсь, ничего плохого не случилось, сэр?

Он ответил:

— Господи, да нет же! Совсем даже наоборот, я полагаю.

Какой же камень свалился с моей души! Я будто бы воскрес из мертвых.

Мистер Джокер сказал:

— Мистер Мямлер уходит на заслуженный покой, и в нашей канцелярии должны произойти некоторые перемены. Вы у нас без малого двадцать один год, и, вследствие поведения вашего за сей период, мы предполагаем произвести известные перемещения в вашу пользу. Мы не вполне решили, какая будет вам определена должность; но в любом случае произойдет значительное повышение вашего жалования, какового, нужно ли мне о том упоминать, вполне вы заслужили. В два часа у меня деловая встреча; но завтра вы все узнаете в подробностях.

Тут он поспешно вышел, и я не успел даже единым словом выразить ему сердечную мою признательность. Надо ли говорить о том, как приняла радостную весть моя дорогая Кэрри. Как мило и бесхитростно она сказала:

— Наконец-то мы повесим зеркало над камином в задней гостиной, о котором так давно мечтали!

Я подхватил:

— И наконец-то ты сможешь себе купить тот костюмчик, который ты высмотрела у Питера Робинсона, и притом так дешево.

2 ЯНВАРЯ.

Весь день на службе провел, терзаемый неизвестностью. Мне не хотелось беспокоить мистера Джокера; но поскольку он за мной не посылал, а вчера упомянул о том, что встретится со мной сегодня, я счел за благо к нему явиться. Я постучался и, когда входил, мистер Джокер мне сказал:

— А, это вы, мистер Путер. Вы что-то хотели мне сказать?

Я ответил:

— Нет, сэр, но, по-моему, это вы что-то хотели мне сказать!

— Ах, — сказал он, — да-да, я помню. Но сегодня я очень занят. Завтра мы увидимся.

3 ЯНВАРЯ.

Опять мучительная неизвестность и волнение, которое не улеглось даже тогда, когда я разузнал, что мистер Джокер посылал сказать, что сегодня его не будет в должности. Вечером Люпин, углубленный в газету, вдруг мне сказал:

— Ты знаешь что-нибудь насчет меловых карьеров, а папан?

Я сказал:

— Нет, мальчик мой, что-то не припомню. Люпин сказал:

— Ладно. Тогда вот мой тебе совет. Меловые карьеры — шик, роскошь, дело верное, прибыль шесть процентов с номинала.

На это я ему ответил очень тонко, а именно:

— Шесть процентов с номинала, оно немало, но сначала надо деньги иметь на номинал.

Мы с Кэрри оба так и покатились со смеху. Люпин даже и бровью не повел в ответ на мою шутку, хоть я для него нарочно ее повторил, он продолжал свое:

— Я дал тебе совет. И точка. Меловые карьеры! И опять я сказал остроумное:

— Смотри, как бы тебе в них не угодить! Люпин улыбнулся с напускным презрением и только и сказал:

— Ах, как ново и свежо.

4 ЯНВАРЯ.

Мистер Джокер послал за мною и сообщил, что мне определена должность старшего письмоводителя. Радости моей не было предела. Мистер Джокер прибавил, что завтра меня известит о том, какое будет мне положено жалованье. Что ж, еще один день треволнений; но ничего не имею против, треволнения это приятные. Кстати, вспомнил, что упустил переговорить с Люпином о письме, которое я получил от мистера Матлара-старшего. Затронул с ним эту тему вечером, предварительно посоветовавшись с Кэрри. Люпин углубился в «Файнэншнл Ньюс», как будто он исконный капиталист, и я ему сказал:

— Извини, я на минутку отвлеку тебя, Люпин, но скажи мне, как случилось, что ты на этой неделе ни разу не был у Матларов?

Люпин ответил:

— Тебе же сказано! Я не выношу старика Матлара.

Я сказал:

— Мистер Матлар мне выразил в письме яснее ясного, что это он тебя не выносит!

Люпин сказал:

— Ну и хам, однако! Писать тебе. Ладно, уясню, коптит ли еще небо его папаша, накляузничаю ему на его сына и как дважды два ему докажу в письме, что сын у него треклятый идиот и больше ни шиша!

Я сказал:

— Люпин, пожалуйста, умерь выражения в присутствии твоей матери.

Люпин ответил:

— Виноват, ах, дико виноват, но никакие другие выражения к нему не подойдут. К тому же я решил, что отныне ноги моей не будет в его доме.

Я сказал:

— Но ты же знаешь, Люпин, он отказал тебе от дома.

Люпин ответил:

— Не будем крючкотворствовать. Что это меняет? Дейзи шикозная девчонка, и десять лет меня прождет, если надо будет.

5 ЯНВАРЯ.

Поистине меня не слушается мое перо! Мистер Джокер мне объявил, что жалованье мое будет поднято на сто фунтов! Мгновенье я стоял с открытым ртом, ничего не соображая. Мне ежегодно повышают жалованье на десять фунтов, и я думал, теперь это будет на пятнадцать, ну на двадцать; но сто — уму не постижимо! Мы с Кэрри порадовались оба нашему богатству. Люпин явился вечером в отличном расположении духа, я тихонько послал Сару на угол к бакалейщику за бутылочкой шампанского, мы уже такое пили — «Братья Джексон». Мы откупорили ее за ужином, и я сказал Люпину:

— Мы празднуем хорошую новость, которая свалилась на меня сегодня.

Люпин ответил:

— Ура, папан! И у меня тоже хорошая новость. Двойной праздник, э?

Я сказал:

— Мальчик мой, за неустанные труды в продолжение двадцати одного года и чуткое внимание к интересам начальствующих лиц я вознагражден продвижением по службе и прибавлением жалования в размере ста фунтов.

Люпин трижды прокричал «ура», и мы так стучали кулаками по столу, что Сара прибежала глянуть, не случилось ли чего. Люпин попросил снова налить бокалы, встал и объявил:

— За труды в фирме «Джоб Клинандс, биржевые маклеры» в продолжение нескольких недель, при отсутствии всякого внимания к интересам начальствующих лиц, папан, я вознагражден акциями в пять фунтов, в одном шикозном дельце. И вот сегодня я зашиб сто фунтов.

Я сказал:

— Люпин, ты шутишь.

— Нет, папан. Это добрая старая правда. Джоб Клинандс меня подключил к хлоратам.

21 ЯНВАРЯ.

Весьма озабочен тем, что Люпин завел рессорную двуколку с пони. Я ему сказал:

— Люпин, имеешь ли ты право на такое возмутительное мотовство?

Люпин ответил:

— Ну, приходится ж когда-никогда мотаться в Сити. И я ж ее только нанял, в любой момент могу отставить.

Я повторил:

— Имеешь ли ты право на такое мотовство?

Он ответил:

— Вникни, папан. Ты уж прости, но я тебе скажу, ты малость ретроград. Теперь не модно из-за всякой чуши угрызаться. Не в обиду тебе будь сказано, папан. Мой босс, он говорит, что если буду придерживаться его советов и не размениваться на мелочь, я кучу денег огребу!

Я заявил, что на мой взгляд самая идея спекуляций отвратительна. Люпин сказал:

— Какая ж спекуляция, папан, тут дело в шляпе.

Я посоветовал ему во всяком случае хотя бы отказаться от двуколки с пони; но он ответил:

— Я за один день огреб двести фунтов; ну, предположим, я буду иметь двести в месяц, пусть даже сто в месяц, хоть это мало, прямо смех — так ведь в год-то тыща двести набежит? И что мне фунт-другой в неделю за двуколку?

Я не стал продолжать эту тему, сказал только, что жду не дождусь осени, когда Люпин войдет в тот возраст, когда человек сам несет ответственность за собственные долги. Он ответил:

— Мой дорогой папан, я тебе обещаю — ни-ни, чтоб наобум. Буду действовать только по наводке Джоба Клинандса, а он в курсах, так что не извольте сомневаться.

На душе у меня полегчало. Вечером заглянул Тамм и, к удивлению моему, сообщил, что поскольку он заработал десять фунтов благодаря совету Люпина, он намерен пригласить нас с Туттерсами к себе в субботу, и мы с Кэрри его заверили, что будем непременно.

22 ЯНВАРЯ.

Обыкновенно я не выхожу из себя с прислугой; но вынужден был довольно строго указать Саре на злокачественную манеру, которую недавно она себе усвоила — убрав со стола после завтрака, так встряхивать скатерть, что крошки летят на ковер и потом попадаются вам под ноги. Сара ответила очень грубо:

— A-а, вам бы только жалиться.

На это я ей заметил:

— Нет, я не жалуюсь. Я всего лишь с вами говорил на той неделе по поводу куска желтого мыла у вас на каблуке, который вы таскали по ковру гостиной.

Она сказала:

— И на завтрак свой завсегда ворчите.

Я ответил:

— Нет, я не ворчу. Но, кажется, я вправе сетовать на то, что никакими силами не могу добиться яйца, сваренного вкрутую. Стоит разбить скорлупу, как оно у меня разбрызгивается по всей тарелке, о чем я уже раз пятьдесят вам заявлял.

Тут она начала кричать и закатывать мне сцену; но к счастью, как раз проходил мой автобус, так что у меня явился хороший повод ее покинуть. Тамм оставил вечером записку, чтоб мы не забыли о субботе. Кэрри сказала остроумно:

— Он еще ни разу не приглашал к себе друзей, как уж тут забыть.

23 ЯНВАРЯ.

Попросил Люпина, чтоб постарался поменять те жесткие щетки, какие недавно он мне презентовал, на что-нибудь помягче, поскольку парикмахер говорит, что мне сейчас следует щадить мой волосяной покров.

24 ЯНВАРЯ.

Вот оно и дома — новое каминное зеркало для малой гостиной. Кэрри очень мило пристроила веерочки сверху и по обеим сторонам. И комната сразу стала выглядеть гораздо, гораздо красивее.

25 ЯНВАРЯ.

Только мы отпили чай, как входит не кто иной, как Туттерс, который больше трех недель не появлялся. Я заметил, что он выглядит совсем даже нехорошо, и я сказал:

— Ну, Туттерс, как поживаете? Вид у вас унылый.

Он ответил:

— Да! И на душе у меня уныло.

Я сказал:

— А что случилось?

Он ответил:

— Да так, две недели был прикован к постели, а больше ничего. Одно время доктора совсем от меня отказались, и хоть бы живая душа меня проведала. Никто даже не потрудился поинтересоваться, жив я или умер.

Я сказал:

— Впервые слышу. Сколько раз вечером проходил мимо вашего дома и думал, у вас общество, такой во всех окнах сиял свет.

Туттерс ответил:

— Нет! Единственное общество мое были жена, доктор, да квартирная хозяйка, которая оказалась сущим золотом. Мне странно, что вы так ничего и не заметили в газете. «Новости велосипедиста» этого не оставили без внимания, насколько мне известно.

Я решил его ободрить и сказал:

— Но сейчас-то вы совсем оправились?

Он ответил:

— Не в том вопрос. Вопрос в том, дает ли нам болезнь возможность узнать, кто истинные наши друзья.

Я сказал, что подобное наблюдение его недостойно. И как назло, тут же заявляется Тамм, изо всех сил стукает его по спине и кричит:

— Эй! Вы что ли привидение увидели? Как будто напугались до смерти, ну вылитый Ирвинг в «Макбете».

Я сказал:

— Полегче, Тамм, человек перенес тяжелую болезнь.

Тамм буквально покатился со смеху и заявил:

— Н-да, видок у вас довольно гадкий.

Туттерс ответил сдержанно:

— И столь же гадко я себя чувствую, хотя едва ли вас это огорчит.

Последовало неловкое молчанье. После чего Тамм сказал:

— Ну ничего-ничего, Туттерс, завтра вы с мадамой придете под мой скромный кров, и я вас слегка встряхну; бутылочку откупорим.

26 ЯНВАРЯ.

Случилось уму непостижимое. Мы с Кэрри пришли к Тамму, как было условлено, к половине восьмого. Мы стучали, мы звонили — и ничего. Наконец отодвинулся засов, и дверь приоткрыли, придерживая на цепочке. Некто в жилетке высунул голову и сказал:

— Кто там? Чего надо?

Я сказал:

— Мы к мистеру Тамму, он нас ждет.

Ответом было (насколько я мог расслышать, ибо тявкала собачонка):

— Ждет он, как же. Его и дома нет, мистера Тамма.

Я сказал:

— Стало быть, он вот-вот придет.

При этом моем умозаключении дверь захлопнулась, и мы с Кэрри остались на ступенях, под налетавшим из-за угла пронизывающим ветром.

Кэрри мне посоветовала снова постучать. Так и было сделано, и тут только заметил я, что молоточек свежевыкрашен, и краска осталась на моих перчатках — которые, следственно, вконец испорчены.

Я несколько раз постучал в дверь тростью.

Тот же мужчина открыл дверь, снял цепочку и стал меня оскорблять. Он кричал:

— Ишь придумали! Краску своей тростью соскребать, всю красоту мне портить, а? Ни стыда ни совести!

Я сказал:

— Прошу прощения, но мистер Тамм пригласил…

Он даже не дослушал. Он крикнул:

— Плевать мне на мистера Тамма и на всех его знакомых! Это дверь моя , не Тамма дверь. Здесь и кроме мистера Тамма люди живут.

Да что мне наглость этого типа! Я едва ее заметил, это была зауряднейшая вещь в сравнении со скандальным поведеньем Тамма.

В эту минуту явились Туттерс и его супруга. Туттерс еле ковылял, тяжело опираясь на трость; но он взобрался по ступеням и спросил, что все это значит.

Последовало такое объяснение:

— Мистер Тамм ничего не говорил про то, что он кого-то ждет. Сказал только, что пригласили его в Кройдон, и мол вернется в понедельник вечером. И саквояж с собою взял.

И с этими словами он снова хлопнул дверью. Я так был возмущен Таммом, что ни слова не мог выговорить. Туттерс весь побелел от ярости и, спустившись по ступеням, бешено стукнул тростью оземь и выговорил:

— Негодяй!

Страница 14 из 25«‹131415 ›»

Предыдущая Следующая