Глава 4
Способ избавить садовода от сонь, поедающих его персики
Не в тот же вечер, как он говорил, а на следующее утро граф Монте-Кристо выехал через заставу Анфер, направился по Орлеанской дороге, миновал деревню Лина, не останавливаясь около телеграфа, который, как раз в то время, когда граф проезжал мимо, двигал своими длинными, тощими руками, и доехал до башни Монлери, расположенной, как всем известно, на самой возвышенной точке одноимённой долины.
У подножия холма граф вышел из экипажа и по узенькой круговой тропинке, шириной в полтора фута, начал подниматься в гору; дойдя до вершины, он оказался перед изгородью, на которой уже зеленели плоды, сменившие розовые и белые цветы.
Монте-Кристо принялся искать калитку и не замедлил её найти. Это была деревянная решётка, привешенная на ивовых петлях и запирающаяся посредством гвоздя и верёвки. Граф тотчас же освоился с этим механизмом, и калитка отворилась.
Граф очутился в маленьком садике в двадцать шагов длиной и двенадцать шириной; с одной стороны он был окаймлён той частью изгороди, в которой было устроено остроумное приспособление, описанное нами под названием калитки, а с другой примыкал к старой башне, обвитой плющом и усеянной жёлтыми левкоями и гвоздиками.
Никто бы не сказал, что эта башня, вся в морщинах и цветах, словно бабушка, которую пришли поздравить внуки, могла бы поведать немало ужасных драм, если бы у неё нашёлся и голос в придачу к тем грозным ушам, которые старая пословица приписывает стенам.
Через садик можно было пройти по дорожке, посыпанной красным песком и окаймлённой бордюром из многолетнего толстого букса, чьи оттенки привели бы в восхищение взор Делакруа, нашего современного Рубенса. Дорожка эта имела вид восьмёрки и заворачивала, переплетаясь, так что на пространстве двадцати шагов можно было сделать прогулку в целых шестьдесят.
Никогда ещё Флоре, весёлой и юной богине добрых латинских садовников, не служили так старательно и так чистосердечно, как в этом маленьком садике.
В самом деле, на двадцати розовых кустах, составлявших цветник, не было ни одного листочка со следами мушки, ни одной жилки, обезображенной зелёной тлёй, которая опустошает и пожирает растения на сырой почве. А между тем в саду было достаточно сыро; об этом говорили чёрная, как сажа, земля и густая листва деревьев. Впрочем, естественную влажность быстро заменила бы искусственная, благодаря врытой в углу сада бочке со стоячей водой, где на зелёной ряске неизменно пребывали лягушка и жаба, которые, вероятно, из-за несоответствия характеров, постоянно сидели друг к другу спиной на противоположных сторонах круга.
При всём том на дорожках не было ни травинки, на клумбах ни одного сорного побега; ни одна модница не холит и не подрезает так тщательно герани, кактусы и рододендроны в своей фарфоровой жардиньерке, как это делал хозяин садика, пока ещё незримый.
Закрыв за собой калитку и зацепив верёвку за гвоздь, Монте-Кристо остановился и окинул взглядом всё это владение.
– По-видимому, – сказал он, – телеграфист держит садовников или сам страстный садовод.
Вдруг он наткнулся на что-то, притаившееся за тачкой, наполненной листьями; это что-то с удивлённым восклицанием выпрямилось, и Монте-Кристо очутился лицом к лицу с человечком лет пятидесяти; человечек был занят собиранием земляники, которую он раскладывал на виноградных листьях.
У него было двенадцать виноградных листьев и почти столько же ягод земляники.
Поднимаясь, старичок едва не уронил ягоды, листья и тарелку.
– Собираете урожай? – сказал, улыбаясь, Монте-Кристо.
– Простите, сударь, – ответил старичок, поднося руку к фуражке, – я, правда, не наверху, но я только что сошёл оттуда.
– Не беспокойтесь из-за меня, мой друг, – сказал граф, – собирайте ваши ягоды, если это ещё не всё.
– Осталось ещё десять, – сказал старичок, – видите, вот одиннадцать, а у меня их двадцать одна, на пять больше, чем в прошлом году. И не удивительно, весна в этом году стояла тёплая, а землянике, сударь, если что нужно, так это солнце. Вот почему вместо шестнадцати, которые были в прошлом году, у меня теперь, как видите, одиннадцать уже сорванных, двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать… Боже мой, двух не хватает! Они ещё вчера были, сударь, они были здесь, я в этом уверен, я их пересчитал. Это, наверное, сынишка тётки Симон напроказничал; я видел, как он шнырял здесь сегодня утром! Маленький негодяй, красть в саду! Видно, он не знает, чем это может кончиться!
– Да, это не шутка, – сказал Монте-Кристо. – Но надо принять во внимание молодость преступника и его желание полакомиться.
– Разумеется, – отвечал садовод, – но от этого не легче. Однако ещё раз прошу вас извинить меня, сударь; может быть, я заставляю ждать начальника?
И он боязливо разглядывал графа и его синий фрак.
– Успокойтесь, мой друг, – сказал граф, со своей улыбкой, которая, по его желанию, могла быть такой страшной и такой доброжелательной и которая на этот раз выражала одну только доброжелательность, – я совсем не начальник, явившийся вас ревизовать, а просто путешественник; меня привлекло сюда любопытство, и я начинаю даже сожалеть о своём приходе, так как вижу, что отнимаю у вас время.
– Моё время недорого стоит, – возразил, грустно улыбаясь, старичок. Правда, оно казённое, и мне не следовало бы его расточать; но мне дали знать, что я могу отдохнуть час (он взглянул на солнечные часы, ибо в садике при монлерийской башне имелось всё что угодно, даже солнечные часы), видите, у меня осталось ещё десять минут, а земляника моя поспела, и ещё один день… К тому же, сударь, поверите ли, у меня её поедают сони.
– Вот чего бы я никогда не подумал, – серьёзно отвечал Монте-Кристо, – сони – неприятные соседи, раз уж мы не едим их в меду, как это делали римляне.
– Вот как? Римляне их ели? – спросил садовод. – Ели сонь?
– Я читал об этом у Петрония, – ответил граф.
– Неужели? Не думаю, чтобы это было вкусно, хоть и говорят: жирный, как соня. Да и не удивительно, что они жирные, раз они спят весь божий день и просыпаются только для того, чтобы грызть всю ночь. Знаете, в прошлом году у меня было четыре абрикоса; один они испортили. Созрел у меня и гладкокожий персик, единственный, правда, – это большая редкость, – ну так вот, сударь, они у него сожрали бок, повёрнутый к стене, чудный персик, удивительно вкусный! Я никогда такого не ел.
– Вы его съели? – спросил Монте-Кристо.
– То есть оставшуюся половину, понятно. Это было восхитительно. Да, эти господа умеют выбирать лакомые куски. Совсем как сынишка тётки Симон, он уж, конечно, выбрал не самые плохие ягоды! Но в этом году, продолжал садовод, – будьте спокойны, такого не случится, хотя бы мне пришлось караулить всю ночь, когда плоды начнут созревать.
Монте-Кристо услышал достаточно. У каждого человека есть своя страсть, грызущая ему сердце, как у каждого плода есть свой червь, страстью телеграфиста было садоводство.
Монте-Кристо начал обрывать виноградные листья, заслонявшие солнце, и этим покорил сердце садовода.
– Вы пришли посмотреть на телеграф, сударь? – спросил он.
– Да, если, конечно, это не запрещено вашими правилами.
– Отнюдь не запрещено, – отвечал садовод, – ведь в этом нет никакой опасности: никто не знает и не может знать, что мы передаём.
– Мне действительно говорили, – сказал граф, – что вы повторяете сигналы, которых сами не понимаете.
– Разумеется, сударь, и я этим очень доволен, – сказал, смеясь, телеграфист.
– Почему же?
– Потому что таким образом я не несу никакой ответственности. Я машина, и только, и раз я действую, то с меня ничего больше не спрашивают.
«Чёрт побери, – подумал Монте-Кристо, – неужели я натолкнулся на человека, который ни к чему не стремится? Тогда мне не повезло».
– Сударь, – сказал садовод, бросив взгляд на свои солнечные часы, мои десять минут подходят к концу, и я должен вернуться на место. Не желаете ли подняться вместе со мной?
– Я следую за вами.
И Монте-Кристо вошёл в башню, разделённую на три этажа; в нижнем находились кое-какие земледельческие орудия – заступы, грабли, лейки, стоявшие у стен, – это было его единственное убранство.
Второй этаж представлял обычное или, вернее, ночное жильё служащего; тут находилась скудная домашняя утварь, кровать, стол, два стула, каменный рукомойник да пучки сухих трав, подвешенные к потолку, граф узнал душистый горошек и испанские бобы, чьи зёрна старичок сохранял вместе со стручками; всё это он, с усердием учёного ботаника, снабдил соответствующими ярлычками.
– Скажите, сударь, много ли времени требуется, чтобы изучить телеграфное дело? – спросил Монте-Кристо.
– Долго тянется не обучение, а сверхштатная служба.
– А сколько вы получаете жалованья?
– Тысячу франков, сударь.
– Маловато.
– Да, но, как видите, дают квартиру.
Монте-Кристо окинул взглядом комнату.
– Не хватает только, чтобы он дорожил своим помещением, – пробормотал он.
Поднялись в третий этаж, – тут и помещался телеграф Монте-Кристо рассмотрел обе железные ручки, с помощью которых чиновник приводил в движение машину.
– Это чрезвычайно интересно, – сказал Монте-Кристо, – но в конце концов такая жизнь должна вам казаться скучноватой.
– Вначале, оттого что всё время приглядываешься, сводит шею, но через год-другой привыкаешь, а потом ведь у нас бывают часы отдыха и свободные дни.
– Свободные дни?
– Да.
– Какие же?
– Когда туман.
– Да, верно.
– Это мои праздники; в такие дни я спускаюсь в сад и сажаю, подрезаю, подстригаю, обираю гусениц, в общем, время проходит незаметно.
– Давно вы здесь?
– Десять лет да пять лет сверхштатной службы, так что всего пятнадцать.
– А от роду вам…
– Пятьдесят пять.
– Сколько лет надо прослужить, чтобы получить пенсию?
– Ах, сударь, двадцать пять лет.
– А как велика пенсия?
– Сто экю.
– Бедное человечество! – пробормотал Монте-Кристо.
– Что вы сказали, сударь? – спросил чиновник.
– Я говорю, что всё это чрезвычайно интересно.
– Что именно?
– Всё, что вы мне показываете… И вы совсем ничего не понимаете в ваших сигналах?
– Совсем ничего.
– И никогда не пытались понять?
– Никогда; зачем мне это?
– Но ведь есть сигналы, относящиеся именно к вам?
– Разумеется.
– Их вы понимаете?
– Они всегда одни и те же.
– И они гласят?..
– «Ничего нового»… «У вас свободный час»… или: «До завтра»…
– Да, это сигналы невинные, – сказал граф. – Но посмотрите, кажется, ваш корреспондент приходит в движение?
– Да, верно; благодарю вас, сударь.
– Что же он вам говорит? Что-нибудь, что вы понимаете?
– Да, он спрашивает, готов ли я.
– И вы отвечаете?..
– Сигналом, который указывает моему корреспонденту справа, что я готов, и в то же время предлагает корреспонденту слева в свою очередь приготовиться.
– Остроумно сделано, – сказал граф.
– Вот вы сейчас увидите, – с гордостью продолжал старичок, – через пять минут он начнёт говорить.
– Значит, у меня в распоряжении целых пять минут, – заметил Монте-Кристо, – это больше, чем мне нужно. Дорогой мой, – сказал он, – разрешите задать вам один вопрос?
– Пожалуйста.
– Вы любите садоводство?
– Страстно.
– И вам было бы приятно иметь сад я две десятины место площади в двадцать футов?
– Сударь, я обратил бы его в земной рай.
– Вам плохо живётся на тысячу франков?
– Довольно плохо, но как-никак я справляюсь.
– Да, но садик у вас жалкий.
– Вот это верно, садик невелик.
– И к тому же населён сонями, которые всё пожирают.
– Да, это мой бич.
– Скажите, что, если бы, на вашу беду, вы отвернулись в ту минуту, когда задвигается ваш корреспондент справа?
– Я бы не видел его сигналов.
– И что случилось бы?
– Я не мог бы их повторить.
– И тогда?
– Тогда меня оштрафовали бы за то, что я по небрежности не повторил их.
– На сколько?
– На сто франков.
– На десятую часть годового жалованья; недурно!
– Что поделаешь! – сказал чиновник.
– Это с вами случалось? – спросил Монте-Кристо.
– Однажды случилось, сударь, когда я делал прививку на кусте жёлтых роз.
– Ну, а если бы вам вздумалось что-нибудь переменить в сигналах или передать другие?
– Тогда другое дело; тогда меня сместили бы и я лишился бы пенсии.
– В триста франков?
– Да, сударь, в сто экю; так что, вы понимаете, я никогда не сделаю ничего подобного.
– Даже за сумму, равную вашему пятнадцатилетнему жалованью? Ведь об этом стоит подумать, как вы находите?
– За пятнадцать тысяч франков?
– Да.
– Сударь, вы меня пугаете.
– Ну, вот ещё!
– Сударь, вы хотите соблазнить меня?
– Вот именно. Понимаете, пятнадцать тысяч франков!
– Сударь, позвольте мне лучше смотреть на моего корреспондента справа.
– Напротив, не смотрите на него, а посмотрите на это.
– Что это?
– Как? Вы не знаете этих бумажек?
– Кредитные билеты!
– Самые настоящие; и их здесь пятнадцать.
– А чьи они?
– Ваши, если вы пожелаете.
– Мои! – воскликнул, задыхаясь, чиновник.
– Ну да, ваши, в полную собственность.
– Сударь, мой корреспондент справа задвигался.
– Ну, и пусть себе.
– Сударь, вы отвлекли меня, и меня оштрафуют.
– Это вам обойдётся в сто франков; вы видите, что в ваших интересах взять эти пятнадцать тысяч франков.
– Сударь, мой корреспондент справа теряет терпение, он повторяет свои сигналы.
– Не обращайте на него внимания и берите.
Граф сунул пачку в руку чиновника.
– Но это ещё не всё, – сказал он. – Вы не сможете жить на пятнадцать тысяч франков.
– За мной остаётся ещё моё место.
– Нет, вы его потеряете; потому что сейчас вы дадите не тот сигнал, который вам дал ваш корреспондент.
– О, сударь, что вы мне предлагаете?
– Детскую шалость.
– Сударь, если меня к этому не принудят…
– Я именно и собираюсь вас принудить.
И Монте-Кристо достал из кармана вторую пачку.
– Тут ещё десять тысяч франков, – сказал он, – с теми пятнадцатью, которые у вас в кармане, это составит двадцать пять тысяч. За пять тысяч вы приобретёте хорошенький домик и две десятины земли; остальные двадцать тысяч дадут вам тысячу франков годового дохода.
– Сад в две десятины!
– И тысяча франков дохода.
– Боже мой, боже мой!
– Да берите же!
И Монте-Кристо насильно вложил в руку чиновника эти десять тысяч франков.
– Что я должен сделать?
– Ничего особенного.
– Но всё-таки?
– Повторите вот эти сигналы.
Монте-Кристо достал из кармана бумагу, на которой были изображены три сигнала и номера, указывавшие порядок, в котором их требовалось передать.
– Как видите, это не займёт много времени.
– Да, но…
– Уж теперь у вас будут гладкокожие персики и всё что угодно.
Удар попал в цель: красный от возбуждения и весь в поту, старичок проделал один за другим все три сигнала, данные ему графом, несмотря на отчаянные призывы корреспондента справа, который, ничего не понимая в происходящем, начинал думать, что любитель персиков сошёл с ума.
Что касается корреспондента слева, то тот добросовестно повторил его сигналы, которые в конце концов были приняты министерством внутренних дел.
– Теперь вы богаты, – сказал Монте-Кристо.
– Да, – сказал чиновник, – но какой ценой?
– Послушайте, друг мой, – сказал Монте-Кристо, – я не хочу, чтобы вас мучила совесть: поверьте, клянусь вам, вы никому не сделали вреда и только содействовали божьему промыслу.
Чиновник разглядывал кредитные билеты, ощупывал их, считал; он то бледнел, то краснел; наконец, он побежал в свою комнату, чтобы выпить стакан воды, но, не успев добежать до рукомойника, потерял сознание среди своих сухих бобов.
Через пять минут после того, как телеграфное сообщение достигло министерства внутренних дел, Дебрэ приказал запрячь лошадей в карету и помчался к Дангларам.
– У вашего мужа есть облигации испанского займа? – спросил он у баронессы.
– Ещё бы! Миллионов на шесть.
– Пусть он продаёт их по любой цене.
– Это почему?
– Потому что Дон Карлос бежал из Буржа и вернулся в Испанию.
– Откуда вам это известно?
– Да оттуда, – сказал, пожимая плечами, Дебрэ, – откуда мне всё известно.
Баронесса не заставила себя упрашивать, она бросилась к мужу; тот бросился к своему маклеру и велел ему продавать по какой бы то ни было цене.
Когда увидели, что Данглар продаёт, испанские бумаги тотчас упали.
Данглар потерял на этом пятьсот тысяч франков, но избавился от всех своих облигаций.
Вечером в «Вестнике» было напечатано:
«Телеграфное сообщение.
Король Дон Карлос, несмотря на установленный за ним надзор, тайно скрылся из Буржа и вернулся в Испанию через каталонскую границу. Барселона восстала и перешла на его сторону».
Весь вечер только и было разговоров, что о предусмотрительности Данглара, успевшего продать свои облигации, об удаче этого биржевика, потерявшего всего лишь пятьсот тысяч франков в такой катастрофе.
А те, кто сохранил свои облигации или купил бумаги Данглара, считали себя разорёнными и провели прескверную ночь.
На следующий день в «Официальной газете» было напечатано:
«Вчерашнее сообщение „Вестника“ о бегстве Дон Карлоса и о восстании в Барселоне ни на чём не основано.
Король Дон Карлос не покидал Буржа, и на полуострове царит полное спокойствие.
Поводом к этой ошибке послужил телеграфный сигнал, неверно понятый вследствие тумана».
Облигации поднялись вдвое против той цифры, на которую упали. В общей сложности, считая убыток и упущение возможной прибыли, это составило для Данглара потерю в миллион.
– Однако! – сказал Монте-Кристо Моррелю, находившемуся у него в то время, когда пришло известие о странном повороте на бирже, жертвой которого оказался Данглар. – За двадцать пять тысяч франков я сделал открытие, за которое охотно заплатил бы сто тысяч.
– В чём же заключается ваше открытие? – спросил Максимилиан.
– Я нашёл способ избавить одного садовода от сонь, которые поедали его персики.
