Глава 16
Валентина
Читатели, конечно, догадываются, куда спешил Моррель и с кем у него было назначено свидание.
Расставшись с Монте-Кристо, он медленно шёл по направлению к дому Вильфора.
Мы сказали – медленно: дело в том, что у Морреля было ещё более получаса времени, а пройти ему надо было шагов пятьсот; но хоть у него и было времени более чем достаточно, он всё же поспешил расстаться с Монте-Кристо, потому что ему не терпелось остаться наедине со своими мыслями.
Он твёрдо помнил назначенный ему час: тот самый, когда Валентина кормила завтраком Нуартье и потому могла быть уверена, что никто не потревожит её при исполнении этого благочестивого долга. Нуартье и Валентина разрешили ему посещать их два раза в неделю, и он собирался воспользоваться своим правом.
Когда Моррель вошёл, поджидавшая его Валентина схватила его за руку и подвела к своему деду. Она была бледна и сильно взволнована.
Её волнение было вызвано скандалом в Опере: все уже знали (свет всегда всё знает) о ссоре между Альбером и Монте-Кристо. В доме Вильфоров никто не сомневался в том, что неизбежным последствием случившегося будет дуэль: Валентина женским чутьём поняла, что Моррель будет секундантом Монте-Кристо, и, зная храбрость Максимилиана, его глубокую привязанность к графу, боялась, что он не ограничится пассивной ролью свидетеля.
Поэтому легко понять, с каким нетерпением спрашивала она о подробностях и выслушивала ответы, и Моррель прочёл в глазах своей возлюбленной бесконечную радость, когда она услышала о неожиданно счастливом исходе дуэли.
– А теперь, – сказала Валентина, делая знак Моррелю сесть рядом со стариком и сама усаживаясь на скамеечку, на которой покоились его ноги, – мы можем поговорить и о собственных делах. Вы ведь знаете, Максимилиан, что дедушка одно время хотел уехать из дома господина де Вильфор и поселиться отдельно.
– Да, конечно, – сказал Максимилиан, – я помню этот план, я весьма одобрял его.
– Так я могу вас обрадовать, Максимилиан, – сказала Валентина, – потому что дедушка опять вернулся к этой мысли.
– Отлично! – воскликнул Максимилиан.
– А знаете, – продолжала Валентина, – почему дедушка хочет покинуть этот дом?
Нуартье многозначительно посмотрел на внучку, взглядом приказывая ей замолчать; но Валентина не смотрела на него: её взоры и её улыбка принадлежали Моррелю.
– Чем бы ни объяснялось желание господина Нуартье, я присоединяюсь к нему, – воскликнул Моррель.
– Я тоже, от всей души, – сказала Валентина. – Он утверждает, что воздух предместья Сент-Оноре вреден для моего здоровья.
– А вы знаете, Валентина, – сказал Моррель, – я нахожу, что господин Нуартье совершенно прав; вот уже недели две, как вы, по-моему, не совсем здоровы.
– Да, я нехорошо себя чувствую, – отвечала Валентина, – поэтому дедушка решил сам полечить меня; он всё знает, и я вполне ему доверяю.
– Но, значит, вы в самом деле больны? – быстро спросил Моррель.
– Это не болезнь. Мне просто не по себе, вот и всё; я потеряла аппетит, и у меня такое ощущение, будто мой организм борется с чем-то.
Нуартье не пропускал ни одного слова Валентины.
– А чем вы лечитесь от этой неведомой болезни?
– Просто я каждое утро пью по чайной ложке того лекарства, которое принимает дедушка; я хочу сказать, что я начала с одной ложки, а теперь пью по четыре. Дедушка уверяет, что это средство от всех болезней.
Валентина улыбнулась; но её улыбка была грустной и страдальческой.
Максимилиан, опьянённый любовью, молча смотрел на неё; она была очень хороша собой, но её бледность стала какой-то прозрачной, глаза блестели сильнее обыкновенного, а руки, обычно белые, как перламутр, казались вылепленными из воска, слегка пожелтевшего от времени.
С Валентины Максимилиан перевёл взгляд на Нуартье; тот смотрел своим загадочным, вдумчивым взглядом на внучку, поглощённую своей любовью; но и он, как Моррель, видел эти признаки затаённого страдания, настолько, впрочем, неуловимые, что никто их не замечал, кроме деда и возлюбленного.
– Но ведь это лекарство прописано господину Нуартье? – спросил Моррель.
– Да, оно очень горькое на вкус, – отвечала Валентина, – такое горькое, что после него я во всём, что пью, чувствую горечь.
Нуартье вопросительно взглянул на внучку.
– Правда, дедушка, – сказала Валентина, – только что, идя к вам, я выпила сахарной воды и даже не могла допить стакана, до того мне показалось горько.
Нуартье побледнел и показал, что он хочет что-то сказать.
Валентина встала, чтобы принести словарь.
Нуартье с явной тревогой следил за ней глазами.
Кровь прилила к лицу девушки, и щёки её покраснели.
– Как странно, – весело воскликнула она, – у меня закружилась голова! Неужели от солнца?
И она схватилась за край стола.
– Да ведь нет никакого солнца, – сказал Моррель, которого сильнее обеспокоило выражение лица Нуартье, чем недомогание Валентины.
Он подбежал к ней. Валентина улыбнулась.
– Успокойся, дедушка, – сказала она Нуартье, – успокойтесь, Максимилиан. Ничего, всё уже прошло; но слушайте, кажется, кто-то въехал во двор?
Она открыла дверь, подбежала к окну в коридоре и сейчас же вернулась.
– Да, – сказала она, – приехала госпожа Данглар с дочерью. Прощайте, я убегу, иначе за мной придут сюда; вернее, до свидания; посидите с дедушкой, Максимилиан, я обещаю вам не удерживать их.
Моррель проводил её глазами, видел, как за ней закрылась дверь, и слышал, как она стала подниматься по маленькой лестнице, которая вела в комнату г-жи де Вильфор и в её собственную.
Как только она ушла, Нуартье сделал знак Моррелю взять словарь.
Моррель исполнил его желание; он под руководством Валентины быстро научился понимать старика.
Однако, так как приходилось всякий раз перебирать алфавит и отыскивать в словаре каждое слово, прошло целых десять минут, пока мысль старика выразилась в следующих словах:
«Достаньте стакан с водой и графин из комнаты Валентины».
Моррель немедленно позвонил лакею, заменившему Барруа, и от имени Нуартье передал ему это приказание.
Через минуту лакей вернулся.
Графин и стакан были совершенно пусты.
Нуартье показал, что желает что-то сказать.
– Почему графин и стакан пусты? – спросил он. – Ведь Валентина сказала, что не допила стакана.
Передача этой мысли словами потребовала новых пяти минут.
– Не знаю, – ответил лакей, – но в комнату мадемуазель Валентины прошла горничная; может быть, это она выплеснула.
– Спросите у неё об этом, – сказал Моррель, по взгляду поняв мысль Нуартье.
Лакей вышел и тотчас же вернулся.
– Мадемуазель Валентина заходила сейчас в свою комнату, – сказал он, – и допила всё, что осталось в стакане; а из графина всё вылил господин Эдуард, чтобы устроить пруд для своих уток.
Нуартье поднял глаза к небу, словно игрок, поставивший на карту всё своё состояние.
Затем глаза старика обратились к двери и уже не отрывались от неё.
Валентина не ошиблась, говоря, что приехала г-жа Данглар с дочерью; их провели в комнату г-жи де Вильфор, которая сказала, что примет их у себя; вот почему Валентина и прошла через свою комнату; эта комната была в одном этаже с комнатой мачехи, и их разделяла только комната Эдуарда.
Гостьи вошли в будуар с несколько официальным видом, очевидно, готовясь сообщить важную новость.
Люди одного круга легко улавливают всякие оттенки в обращении. Г-жа де Вильфор в ответ на торжественность обеих дам также приняла торжественный вид.
В эту минуту вошла Валентина, и приветствия возобновились.
– Дорогой друг, – сказала баронесса, меж тем как девушки взялись за руки, – я приехала к вам вместе с Эжени, чтобы первой сообщить вам о предстоящей в ближайшем будущем свадьбе моей дочери с князем Кавальканти.
Данглар настаивал на титуле князя. Банкир-демократ находил, что это звучит лучше, чем граф.
– В таком случае разрешите вас искренно поздравить, – ответила г-жа де Вильфор. – Я нахожу, что князь Кавальканти – молодой человек, полный редких достоинств.
– Если говорить по-дружески, – сказала, улыбаясь, баронесса, – то я скажу, что князь ещё не тот человек, кем обещает стать впоследствии. В нём ещё много тех странностей, по которым мы, французы, с первого взгляда узнаем итальянского или немецкого аристократа. Всё же у него, по-видимому, доброе сердце, тонкий ум, а что касается практической стороны, то господин Данглар утверждает, что состояние у него грандиозное; он так и выразился.
– А кроме того, – сказала Эжени, перелистывая альбом г-жи де Вильфор, – прибавьте, сударыня, что вы питаете к этому молодому человеку особую благосклонность.
– Мне незачем спрашивать вас, – заметила г-жа де Вильфор, – разделяете ли вы эту благосклонность?
– Ни в малейшей степени, сударыня, – отвечала Эжени с обычной своей самоуверенностью. – Я не чувствую никакой склонности связывать себя хозяйственными заботами или исполнением мужских прихотей, кто бы этот мужчина ни был. Моё призвание быть артисткой и, следовательно, свободно распоряжаться своим сердцем, своей особой и своими мыслями.
Эжени произнесла эти слова таким решительным и твёрдым тоном, что Валентина вспыхнула. Робкая девушка не могла понять этой сильной натуры, в которой не чувствовалось и тени женской застенчивости.
– Впрочем, – продолжала та, – раз уж мне суждено выйти замуж, я должна благодарить провидение, избавившее меня по крайней мере от притязаний господина де Морсер; не вмешайся провидение, я была бы теперь женой обесчещенного человека.
– А ведь правда, – сказала баронесса с той странной наивностью, которой иногда отличаются аристократки и от которой их не может отучить даже общение с плебеями, – правда, если бы Морсеры не колебались, моя дочь уже была бы замужем за Альбером; генерал очень хотел этого брака, он даже сам приезжал к господину Данглару, чтобы вырвать его согласие; мы счастливо отделались.
– Но разве позор отца бросает тень на сына? – робко заметила Валентина. – Мне кажется, что виконт нисколько не повинен в предательстве генерала.
– Простите, дорогая, – сказала неумолимая Эжени, – виконт недалеко от этого ушёл; говорят, что, вызвав вчера в Опере графа Монте-Кристо на дуэль, он сегодня утром принёс ему свои извинения у барьера.
– Не может быть! – сказала г-жа де Вильфор.
– Ах, дорогая, – отвечала г-жа Данглар с той же наивностью, которую мы только что отметили, – это наверное так; я это знаю от господина Дебрэ, который присутствовал при объяснении.
Валентина тоже знала всё, но промолчала. От дуэли мысль её перенеслась в комнату Нуартье, где её ждал Моррель.
Погружённая в задумчивость, Валентина уже несколько минут не принимала участия в разговоре; она даже не могла бы сказать, о чём шла речь, как вдруг г-жа Данглар дотронулась до её руки.
– Что вам угодно, сударыня? – сказала Валентина, вздрогнув от этого прикосновения, словно от электрического разряда.
– Вы больны, дорогая Валентина? – спросила баронесса.
– Больна? – удивилась девушка, проводя рукой по своему горячему лбу.
– Да; посмотрите на себя в зеркало; за последнюю минуту вы раза четыре менялись в лице.
– В самом деле, – воскликнула Эжени, – ты страшно бледна!
– Не беспокойся, Эжени; со мной это уже несколько дней.
И, несмотря на всё своё простодушие, Валентина поняла, что может воспользоваться этим предлогом, чтобы уйти. Впрочем, г-жа де Вильфор сама пришла ей на помощь.
– Идите к себе, Валентина, – сказала она, – вы в самом деле нездоровы; наши гостьи извинят вас; выпейте стакан холодной воды, вам станет легче.
Валентина поцеловала Эжени, поклонилась г-же Данглар, которая уже поднялась с места и начала прощаться, и вышла из комнаты.
– Бедная девочка, – сказала г-жа де Вильфор, когда дверь за Валентиной закрылась, – она не на шутку меня беспокоит, и я боюсь, что она серьёзно заболеет.
Между тем Валентина в каком-то безотчётном возбуждении прошла через комнату Эдуарда, не ответив на злую выходку, которой он её встретил, и, миновав свою спальню, вышла на маленькую лестницу. Ей оставалось спуститься только три ступени, она уже слышала голос Морреля, как вдруг туман застлал ей глаза, её онемевшая нога оступилась, перила выскользнули из-под руки, и, припав к стене, она уже не сошла, а скатилась по ступеням.
Моррель стремительно открыл дверь и увидел Валентину, лежащую на площадке.
Он подхватил её на руки и усадил в кресло.
Валентина открыла глаза.
– Какая я неловкая! – сказала она с лихорадочной живостью. – Я, кажется, разучилась держаться на ногах. Как я могла забыть, что до площадки оставалось ещё три ступеньки.
– Вы не ушиблись, Валентина? – воскликнул Моррель.
Валентина окинула взглядом комнату; в глазах Нуартье она прочла величайший испуг.
– Успокойся, дедушка, – сказала она, пытаясь улыбнуться, – это пустяки… у меня просто закружилась голова.
– Опять головокружение! – сказал Моррель, в отчаянии сжимая руки. Поберегите себя, Валентина, умоляю вас!
– Да ведь всё уже прошло, – сказала Валентина, – говорю же я вам, что это пустяки. А теперь послушайте, я скажу вам новость: через педелю Эжени выходит замуж, а через три дня назначено большое пиршество в честь обручения. Мы все приглашены – мой отец, госпожа де Вильфор и я… Так я по крайней мере поняла.
– Когда же, наконец, настанет наша очередь? Ах, Валентина, вы имеете такое влияние на своего дедушку, постарайтесь, чтобы он ответил вам: скоро!
– Так вы рассчитываете на меня, чтобы торопить дедушку и напоминать ему? – отвечала Валентина.
– Да, – воскликнул Моррель. – Ради бога поспешите. Пока вы не будете моей, Валентина, мне всегда будет казаться, что я вас потеряю.
– Право, Максимилиан, – отвечала Валентина, судорожно вздрогнув, – вы слишком боязливы. Вы же офицер, про которого говорят, что он не знает страха. Ха-ха-ха!
И она разразилась резким, болезненным смехом; руки её напряглись, голова запрокинулась, и она осталась недвижима.
Крик ужаса, который не мог сорваться с уст Нуартье, застыл в его взгляде.
Моррель понял: нужно звать на помощь.
Он изо всех сил дёрнул звонок; горничная, находившаяся в комнате Валентины, и лакей, заступивший место Барруа, вместе вбежали в комнату.
Валентина была так бледна, так холодна и неподвижна, что, не слушая того, что им говорят, они поддались царившему в этом проклятом доме страху и с воплями бросились бежать по коридорам.
Госпожа Данглар и Эжени как раз в эту минуту уезжали; они ещё успели узнать причину переполоха.
– Я вам говорила! – воскликнула г-жа де Вильфор. – Бедняжка!
