Глава II
В Бризигелле был базарный день. Из соседних деревень и сел съехались крестьяне – кто с домашней птицей и свиньями, кто с молочными продуктами, кто со стадами полудикого горного скота. Толпа народу двигалась взад и вперед по базарной площади, смеясь, отпуская шутки, торгуясь с продавцами дешевых пряников, сухих винных ягод и подсолнечных семян. Загорелые босоногие мальчишки валялись ничком на мостовой под горячими лучами солнца, а матери их разместились под деревьями с корзинами яиц и масла. Монтанелли вышел на площадь пожелать народу доброго утра.
Разговаривая с крестьянами, Монтанелли медленно подвигался вперед. Его сразу окружила шумная толпа детей, протягивая ему огромные пучки ирисов, красных маков и нежных белых нарциссов, сорванных на холмах. Его любовь к диким цветам была известна, как одна из слабостей, которые к лицу очень мудрым людям. Если бы другой на его месте наполнял свой дом травами и растениями, над ним бы, наверное, смеялись, но «святой кардинал» мог позволить себе несколько невинных странностей.
Когда он вернулся в свой дворец, базар открылся. Хромой человек в синей блузе, со шрамом на левой щеке и целой шапкой черных волос, свешивавшихся ему на глаза, подошел к одному из бараков и спросил себе лимонаду на ломаном итальянском языке.
– Вы, видно, не из здешних мест, – сказала женщина, наливая лимонад и внимательно разглядывая незнакомца.
– Нет. Я с Корсики.
– Небось работу ищете?
– Да. Теперь ведь скоро сенокос. Один господин – у него под Равенной своя ферма – приезжал на днях в Бастию и говорил мне, что около Равенны работы много.
– Дай бог, дай бог вам пристроиться; только времена‑то в этих краях нынче тяжелые.
– А на Корсике, тетушка, и того хуже. Прямо приходится нам, бедным людям, с голоду помирать.
– Вы один оттуда приехали?
– Нет, с товарищем. Вон с тем, что в красной рубашке. Эй, Паоло!
Услыхав, что его зовут, Микеле заложил руки в карманы и ленивой походкой направился к ним. Он имел вид заправского корсиканца, несмотря на рыжий парик, который он надел, чтобы сделать себя неузнаваемым. Овод же воплощал в совершенстве тип корсиканского безработного.
Они пошли вместе слоняться по базарной площади. Микеле насвистывал сквозь зубы, а Овод шел с трудом, изгибаясь под тяжестью узла, который он нес через плечо, и волоча ноги, чтобы сделать менее заметной свою хромоту. Они ждали товарища, который должен был получить от них и отвезти дальше важные сообщения.
– Смотрите: это едет Марконе; вон, за тем углом, – вдруг прошептал Микеле.
Овод, еще более согнувшись, потащился по направлению к всаднику.
– Вам, барин, косаря не надо ли? – сказал он, прикладывая руку к изорванному картузу, и потом слегка дотронулся до поводьев лошади.
Это был условный знак. Всадник, которого можно было по виду признать за управляющего имением, сошел с лошади и забросил поводья ей на спину.
– А ты какую работу можешь делать?
Овод мял в руках картуз.
– Косить траву, ставить плетни, – начал он и продолжал, не изменив голос: – В час ночи у входа в круглую пещеру. Понадобятся телега и две хорошие лошади. Я буду ждать в пещере… И копать умею, сударь, и…
– Ладно, этого довольно. Мне косарь только нужен. Ты уж в людях когда‑нибудь жил?
– Да, жил один раз. Имейте в виду, что надо быть хорошо вооруженным. Нам придется, может быть, встретиться с летучим отрядом. Не ходите лесной дорожкой – другой стороной будет безопаснее. Если встретите шпиона, не тратьте время на пустые разговоры – стреляйте немедленно… Уж так бы я рад был стать на работу, сударь.
– Так‑то оно так, мне нужен человек, хорошо знающий дело. Нет у меня сегодня мелочи, старина.
Старый нищий, весь в лохмотьях, подошел к ним тяжелой походкой и затянул жалобным, монотонным голосом:
– Во имя Пресвятой Девы сжальтесь над бедным, слепым стариком… Исчезайте немедленно отсюда, едет летучий отряд… Пресвятая Царица Небесная, Дева Непорочная… вас ищут, Риварес; через две минуты они будут здесь… Да наградят вас святые угодники… Вам придется прорвать их ряды: всюду полно шпионов, и нет никакой надежды уйти незамеченными.
Марконе сунул Оводу поводья:
– Торопитесь! Выезжайте на мост, отпустите там лошадь, а сами спрячьтесь в овраге. Мы все вооружены, и я уверен, нам удастся задержать их минут десять.
– Нет, нет! Я не хочу, чтобы всех вас забрали. Держитесь вместе и стреляйте вслед за мной по порядку. Двигайтесь по направлению к нашим лошадям – вон они привязаны у дворцового крыльца, – и готовьте оружие. Мы отступим, сражаясь, а когда я брошу картуз наземь, вы перережете недоуздки, и каждый вскочит на ближайшую лошадь. Так нам, вероятно, всем удастся добраться до леса.
Разговор велся вполголоса и таким спокойным тоном, что даже стоявшие рядом не могли бы заподозрить, что речь идет кое о чем поопаснее сенокоса.
Марконе взял свою кобылу под уздцы и повел ее к привязанным лошадям; Овод поплелся рядом, волоча по‑прежнему ноги, а нищий шел за ними с протянутой рукой и не переставая жалобно голосить. Микеле, посвистывая, направился к ним: нищий успел предупредить его, проходя мимо, а он подошел как ни в чем не бывало к трем крестьянам, лакомившимся под деревом луком, и сообщил им новость.
Они сейчас же поднялись и пошли за ним. Таким образом, все семеро, не возбудив ничьего внимания, стояли теперь вместе у ступенек дворца; каждый держал одной рукой спрятанный в кармане пистолет, и все старались не отходить далеко от привязанных у крыльца лошадей.
– Не выдавайте себя, прежде чем я не подам сигнала, – сказал Овод тихим, но внятным голосом. – Они, может быть, нас и не узнают. Когда я выстрелю, открывайте огонь и вы. Но не в людей, а лошадям в ноги: тогда им нельзя будет нас преследовать. Стреляйте поочередно. Трое пусть стреляют, а трое заряжают. Если кто‑нибудь встанет между нами и нашими лошадьми – убивайте. Я беру себе саврасую; как только я брошу свою шапку на землю, бегите, кто куда может, и не останавливайтесь ни в коем случае.
– Вот они едут, – сказал Микеле.
Овод обернулся, сделав наивное и глупо‑изумленное лицо. Торговля вдруг приостановилась, и все лица повернулись к переулку, из которого шагом выезжали пятнадцать вооруженных всадников. Они медленно продвигались вперед, с трудом прокладывая себе дорогу через толпу. Если бы не шпионы, расставленные на всех углах, все семь заговорщиков могли бы спокойно скрыться, пока толпа глазела на солдат. Микеле слегка придвинулся к Оводу.
– Не уйти ли нам теперь?
– Это невозможно: мы окружены шпионами, и один из них уже узнал меня. Вот он послал сказать об этом капитану. Наш единственный выход – это ранить их лошадей.
– Где он, этот шпион?
– Это первый человек, в которого я буду стрелять. Все ли готовы? Они уж проложили себе дорогу к нам. Сейчас атакуют.
– Прочь с дороги! – крикнул капитан. – Именем его святейшества приказываю вам расступиться!
Толпа раздалась, испуганная и удивленная, и солдаты быстро ринулись на кучку людей, стоявших у дворцового крыльца. Овод вытащил из‑под блузы пистолет и выстрелил, но не в приближающийся отряд, а в шпиона, подходившего в эту минуту к лошадям. Тот сразу упал с раздробленной ключицей. Почти в ту же секунду раздались один за другим еще шесть выстрелов, и заговорщики начали отступать к своим лошадям.
Одна из кавалерийских лошадей поскользнулась и сделала скачок в сторону. Другая упала на землю с громким болезненным ржанием. В толпе, охваченной паникой, послышались крики. Потом, покрывая их, раздался властный голос офицера, командовавшего эскадроном. Он поднялся на стременах и, взмахнув саблей, закричал:
– Сюда, ребята! За мной!
Вдруг он закачался в седле и опрокинулся на спину: Овод снова выстрелил и не промахнулся. Алым ручейком полилась кровь по мундиру капитана, но страшным усилием, цепляясь за гриву коня, он снова выпрямился в седле и яростно крикнул:
– Убейте этого хромого дьявола, если не можете взять его живым! Это Риварес!
– Еще по выстрелу, живо! – крикнул Овод своему отряду. – А потом бегите! – И он бросил наземь свою шапку.
Это было как раз вовремя: сабли разъяренных солдат мелькали уже над самой его головой.
– Бросьте оружие! Все!
С этим возгласом кардинал Монтанелли кинулся между сражающимися.
И вслед за тем раздался полный ужаса крик одного из солдат:
– Ваше преосвященство! Боже мой, вас убьют!
Но Монтанелли сделал еще шаг вперед и стал перед дулом пистолета Овода.
Пятеро заговорщиков уже были на конях и мчались вверх по крутой улице. Марконе только что вскочил в седло. Но, прежде чем ускакать, он обернулся посмотреть, не нуждается ли в помощи их предводитель. Саврасый стоял тут же. Еще миг – и все семеро были бы спасены. Но в ту минуту, когда фигура в пунцовой рясе выступила вперед, Овод вдруг покачнулся, и рука, державшая пистолет, опустилась. Это мгновение определило исход дела. Его немедленно окружили и грубо повалили на землю; один из солдат ударил его саблею плашмя и выбил оружие из его руки. Марконе дал своей лошади шпоры. Копыта кавалерийских лошадей грохотали по холму в двух шагах от него. Было бы бесполезно остаться и быть тоже взятым. Он повернулся в седле, чтобы послать последний выстрел в упор ближайшему преследователю, и увидел Овода еще раз. Лицо его было залито кровью. Лошади, солдаты и шпионы топтали его ногами, и Марконе слышал яростные проклятия победителей и их визгливые, полные злобного торжества голоса.
Монтанелли не видел, что произошло. Он отошел от крыльца и пытался успокоить объятых страхом людей. Но вдруг, в то время как он наклонился над раненым шпионом, толпа испуганно всколыхнулась, и это заставило его поднять голову.
Солдаты пересекали площадь, волоча своего пленника за веревку, которой были связаны его руки. Он задыхался. Лицо его сделалось багровым от боли. Он обернулся в сторону кардинала и, улыбаясь побелевшими губами, прошептал:
– П‑поздравляю, ваше преосвященство!..
Пять дней спустя Мартини подъезжал к Форли. Джемма прислала ему по почте пачку печатных объявлений – условный сигнал, что присутствие его необходимо ввиду чрезвычайных событий. Он вспомнил разговор на террасе и сразу угадал истину. Всю дорогу он не переставал твердить себе, что с Оводом, вероятно, не случилось ничего особенного. Но чем основательнее рассуждал он в этом направлении, тем сильнее овладевала им уверенность в том, что несчастье случилось именно с Оводом.
– Я угадал, что случилось. Риварес взят, не так ли? – сказал он, входя к Джемме.
– Он арестован в прошлый четверг в Бризигелле. Он отчаянно защищался и ранил начальника отряда и шпиона. Вооруженное сопротивление. Дело плохо!
– Ему‑то все равно. Он был так серьезно скомпрометирован, что лишний выстрел не многим изменит дело.
– Что они, по‑вашему, с ним сделают?
Бледное лицо Джеммы стало еще бледнее.
– Я думаю, нам незачем ждать, пока мы это узнаем.
– Вы думаете, нам удастся освободить его?
– Мы должны это сделать.
Он отвернулся и начал насвистывать, заложив руки за спину. Джемма не мешала ему думать. Она сама вся ушла в свои думы.
– Вы его видели? – спросил Мартини, перестав на минуту шагать взад и вперед.
– Нет, мы должны были встретиться с ним здесь на следующее утро.
– Да, да. Я помню. Где он сидит?
– В крепости, под усиленной охраной и, как говорят, в кандалах.
Он пожал плечами.
– О, это не важно, хороший напильник справится с какими угодно кандалами, если только он не ранен…
– Кажется, ранен, но насколько серьезно, мы не знаем. Да вот послушайте лучше Микеле: он был при аресте.
– Каким же образом он уцелел тогда? Неужели он убежал и оставил Ривареса одного в решительную минуту?
– Это не его вина. Он сражался не хуже других и исполнял в точности все распоряжения. Да и никто ни в чем не отступал от них, за исключением самого Ривареса. Он как будто вдруг забыл их или допустил какую‑то ошибку в последнюю минуту. Все это как‑то странно, и никто не может понять его поведения. Подождите, я сейчас позову Микеле.
Она вышла из комнаты и вскоре вернулась с Микеле и с каким‑то широкоплечим крестьянином‑горцем.
– Это Марко, один из наших контрабандистов, – сказала она. – Вы слышали о нем. Он только что приехал и сможет, вероятно, дополнить рассказ Микеле. Микеле, это Чезаре Мартини, о котором я вам говорила. Расскажите ему сами все, что произошло на ваших глазах.
Микеле рассказал вкратце о схватке между заговорщиками и эскадроном солдат.
– Я до сих пор не могу понять, как все это случилось, – сказал он под конец. – Никто из нас не уехал бы, если бы мы предвидели, что его возьмут; но он дал нам точные распоряжения, что и как делать, и нам в голову не приходило, что, бросив шапку на землю, он останется на месте схватки и позволит солдатам окружить себя. Он был уже рядом со своим конем, я видел, как он перерезывал недоуздок, и я собственноручно подал ему заряженный пистолет, прежде чем вскочить на свою лошадь. Может быть, он из‑за своей хромоты оступился, садясь на коня, – вот единственное, что я могу предположить. Но ведь и в этом случае он мог бы выстрелить.
– Нет, не то, – вмешался Марконе. – Он и не садился на лошадь. Я видел, что произошло. Моя кобыла испугалась выстрелов и стала кидаться в сторону: мне поэтому пришлось уехать последним. Отъезжая, я оглянулся посмотреть, все ли обстоит благополучно. Он отлично мог бы уйти, если бы не кардинал.
– А! – вполголоса воскликнула Джемма, а Мартини повторил в изумлении:
– Кардинал?
– Да, он бросился вперед и стал прямо под дуло пистолета, черт бы его побрал! Риварес, вероятно, вздрогнул от неожиданности; рука его, державшая пистолет, опустилась, а другую он поднял вот так. – Марконе приложил кулак левой руки к глазам. – Тут‑то они на него, конечно, все и набросились.
– Ничего не понимаю, – сказал Микеле. – Совсем не похоже на Ривареса терять голову в опасности.
– Но он, вероятно, опустил свой пистолет из боязни убить безоружного, – заметил Мартини.
Микеле пожал плечами:
– Безоружным незачем совать нос туда, где дерутся. Война – так война. Пусть бы Риварес угостил пулей его преосвященство, а не дался им в лапы, как ручной кролик! На свете было бы тогда одним честным человеком больше и одним сатаной меньше.
Он отвернулся, закусив усы. Еще минута, и гнев его прорвался бы слезами.
– Как бы там ни было, – сказал Мартини, – а дело кончено, и обсуждать, как все это произошло, – значит терять даром время. Теперь перед нами стоит вопрос, как организовать побег. Полагаю, что все согласны рискнуть на это?
Микеле не удостоил даже ответом этот праздный вопрос, а контрабандист сказал с усмешкой:
– Я убил бы родного брата, если бы он не был согласен.
– Прекрасно. Приступим тогда к делу. Прежде всего, есть ли у вас план крепости?
Джемма отперла ящик и вынула оттуда несколько листов бумаги.
– Я составила все планы. Вот первый этаж крепости. А это – нижние и верхние этажи башен. Вот план укреплений. Тут дороги, ведущие в долину; а тут тропинки и тайные пристанища в горах и подземные проходы.
– А вы знаете, в какой он башне?
– Восточной. В круглой камере с решетчатым окном. Я отметила ее на плане.
– Откуда вы получили эти сведения?
– От солдата крепостной стражи, по прозвищу Сверчок. Он двоюродный брат Джино, одного из наших.
– Скоро вы справились.
– Нельзя терять времени. Джино немедленно отправился в Бризигеллу, а кое‑какие планы были у нас уже раньше. Список тайных пристанищ в горах составлен самим Риваресом; видите – его почерк.
– Что за люди солдаты стражи?
– С ними нам пока не удалось познакомиться. Сверчок только недавно туда попал и не знает еще своих товарищей.
– Нужно расспросить Джино, что за человек сам Сверчок. Известны ли намерения правительства? Где будет суд? В Бризигелле или в Равенне?
– Этого мы еще не знаем. Равенна – главный город легатства{71}, и по закону важные дела должны разбираться в суде первой инстанции только там. Но в Папской области с законом не особенно считаются. Он меняется по прихоти того, кто в данную минуту стоит у власти.
– В Равенну его не повезут, – вмешался Микеле.
– Почему вы это думаете?
– Я в этом уверен. Полковник Феррари, военный начальник Бризигеллы, – дядя офицера, которого ранил Риварес. Это мстительное животное: он не упустит случая отомстить врагу.
– Вы думаете, что он станет добиваться, чтобы Ривареса оставили в Бризигелле?
– Я думаю, он постарается, чтобы Риварес был повешен.
Мартини взглянул на Джемму. Она была очень бледна, но лицо ее не изменилось при этих словах. Очевидно, она уже освоилась с этой мыслью.
– Нельзя, однако, обойтись без необходимых формальностей, – спокойно сказала она. – Он, вероятно, добьется военного суда, выдумав для этого какой‑нибудь предлог, а потом будет говорить в свое оправдание, что был вынужден сделать это ради спокойствия города.
– Ну а кардинал? Разве он согласится на такое беззаконие?
– В военных делах он не является юридической инстанцией.
– Но он пользуется огромным влиянием. Полковник, конечно, не отважится на такой шаг без его согласия.
– Ну, согласия‑то он никогда не добьется, – вмешался Марконе. – Монтанелли был всегда против всяких военных судов. Пока Риварес в Бризигелле, положение еще не очень опасно. Кардинал всегда примет сторону обвиняемого. Больше всего я боюсь, чтобы они не перевезли его в Равенну. Там уж он наверное погиб.
– Нельзя допустить, чтобы его туда довезли, – сказал Микеле. – Мы можем устроить побег с дороги. Ну а уйти из здешней крепости будет потруднее.
– Я думаю, – сказала Джемма, – что бесполезно ждать, пока его станут перевозить. Мы должны попытаться освободить его в Бризигелле, и терять времени нельзя. Чезаре, давайте‑ка мы с вами займемся планом крепости и придумаем, как организовать побег. У меня уже есть идея, только я не могу еще разрешить одного затруднения.
– Идем, Марконе, – сказал Микеле, вставая, – оставим их придумывать план побега; мне нужно отправиться в Фолипьяно сегодня, и я хотел бы взять вас с собой. Винченцо не прислал нам патронов, а они должны были быть здесь еще третьего дня.
Когда они оба ушли, Мартини подошел к Джемме и молча протянул ей руку. Она на минуту положила в нее свою.
– Вы всегда были добрым другом, Чезаре, – сказала она наконец, – и всегда помогали мне в тяжелые минуты. А теперь давайте говорить о деле.
