Жены и дочери - Зарубежная классика, страница-

Часть IV

Глава XXXI. Безразличная кокетка

Трудно было бы ожидать, что стычка, произошедшая между мистером Престоном и Роджером Хэмли, поможет им проникнуться симпатией друг к другу. Они едва ли разговаривали прежде и лишь изредка виделись, поскольку обязанности управляющего до сего времени ограничивались Эшкомом, находившемся в шестнадцати — семнадцати милях от поместья Хэмли. Мистер Престон был старше Роджера на несколько лет, и в то время как Осборн и Роджер учились в школе и колледже, он проживал в графстве. Мистер Престон уже был готов недолюбливать Хэмли, потому что и Синтия, и Молли говорили о братьях с уважением, и были дружны с ними; цветы, присланные ими по случаю бала, предпочли его букету; большинство людей хорошо о них отзывались, — а мистер Престон испытывал инстинктивную животную ревность и враждебность ко всем вызывающим восхищение молодым людям. Несмотря на свою бедность, Хэмли занимали более высокое положение, чем мистер Престон, и более того, он был управляющим знаменитого лорда вига, чьи политические интересы были диаметрально противоположными интересам сквайра, старого приверженца тори.

Не то чтобы лорду Камнору стоило больших трудов прийти к своим политическим убеждениям. Его семья получила от вигов собственность и титул во времена ганноверской династии,[92] и поэтому по традиции он был вигом и в юности состоял членом клуба вигов, где проигрывал в карты значительные суммы денег. Все это было достаточно приятно и закономерно. И если бы лорд Холлингфорд не вернулся в графство ради интересов вигов — как поступил когда-то его отец, до того, как унаследовал титул — вполне возможно, что лорд Камнор посчитал бы, что британская конституция в опасности, и патриотизм его предков неблагодарно игнорируют. Но за исключением выборов он не имел намерения вынуждать вигов и тори произносить партийные лозунги. Он слишком долго жил в Лондоне и был слишком общительным по натуре, чтобы отказать всякому, кто подходил ему по характеру, в гостеприимстве. Напротив, он всегда был готов его предложить, будь тот приятный знакомый вигом, тори или радикалом. Но в графстве, где он был лордом-наместником,[93] давнее политическое различие оставалось по-прежнему предрассудком, в соответствии с которым проверяли, годятся ли кандидаты для избирательной компании. Если случайно кто-либо из вигов оказывался на обеде у тори и наоборот, то еда усваивалась с трудом, а вино и яства критиковали, вместо того чтобы ими наслаждаться. Брак между молодыми людьми из разных политических партий был делом небывалым, их союз был запрещен, как союз Ромео и Джульетты. И конечно, мистер Престон был не из тех, в чьем сердце не находилось места подобным предубеждениям. Напротив, они приводили его в волнение и выявляли весь его талант к интригам в интересах партии, сторонником которой он являлся. Более того, он считал, что доказывает преданность своему нанимателю, «рассеивая его врагов»[94] всеми возможными средствами. Он всегда ненавидел и презирал тори, а после того разговора на болотистом выгоне перед хижиной Сайласа, он возненавидел Хэмли и Роджера особенно сильно, самой лучшей и особенной ненавистью. «Этот щеголь», — как с тех пор он всегда называл Роджера, — «еще заплатит за это», — сказал он себе в виде утешения после того, как отец и сын ушли.

— Что за деревенщина! — произнес он вслед удаляющейся фигуре. — Старик в два раза храбрее, — сквайр в этот момент натянул поводья. — Старая кляча смогла бы лучше найти дорогу, если бы ее не вели, мой дорогой. Но я вижу все твои уловки. Ты боишься, что твой старик отец повернет назад и снова придет в ярость. Вот уж положение! Нищий сквайр, который уволил своих рабочих накануне зимы, и на то, что они чахли и умирали с голода, ему было наплевать — это очень похоже на жестокого старого тори, — так под предлогом сочувствия к уволенным рабочим, мистер Престон с радостью потакал своей собственной личной обиде.

У мистера Престона было много причин для веселья: он смог забыть этот неприятный случай, как он предпочел его назвать, вспомнив, как увеличились доходы и возросла популярность на его новом месте жительства. Весь Холлингфорд оказал уважение новому управляющему графа. Мистер Шипшэнкс был ворчливым, неприветливым старым холостяком, он частенько захаживал в фойе гостиницы в базарные дни, не желая устраивать званые обеды для трех-четырех избранных друзей и знакомых, с которыми в свою очередь обедал время от времени, и с которыми поддерживал дружеское соперничество в вопросе вин. Он «не ценил женского общества», как элегантно озвучила мисс Браунинг его нежелание принимать приглашения от Холлингфордских дам. Он был достаточно неучтив и рассказывал об этих приглашениях своим вышеупомянутым близким друзьям, словно жаловался: «Эти старушки надоедают», — но дамы, конечно, об этом так и не узнали. Маленькие, с четвертинку листа, записки без конвертов — подобное приспособление было еще неизвестно в те дни — складывались и запечатывались в уголках вместо заклеивания, и курсировали между мистером Шипшэнксом и барышнями Браунинг, миссис Гудинаф и другими дамами. Вначале записка гласила: «Мисс Браунинг и ее сестра мисс Фиби Браунинг посылают свои наилучшие пожелания мистеру Шипшэнксу и извещают его, что несколько друзей любезно согласились оказать им честь своим присутствием на чаепитии в следующий четверг. Мисс Браунинг и мисс Фиби сочтут большой любезностью, если мистер Шипшэнкс присоединится к их небольшой компании».

А вот от миссис Гудинаф:

«Миссис Гудинаф выказывает свое почтение мистеру Шипшэнксу и надеется, что он в добром здравии. Она была бы очень рада, если бы он оказал ей любезность своим присутствием на чаепитии в понедельник. Моя дочь из Комбермера прислала мне пару цесарок, и миссис Гудинаф надеется, что мистер Шипшэнкс останется на ужин».

Не было необходимости ставить число. Добродетельные дамы полагали, что настанет конец света, если приглашения разослать за неделю до упоминавшегося в приглашении вечера. Но даже цесарки на ужин не могли прельстить мистера Шипшэнкса. Он вспоминал самодельные вина, которые пробовал в былые дни на холлингфордских вечерах, и вздрагивал. Хлеб и сыр со стаканом горького пива или немного бренди, разведенного водой, старая одежда (разношенная и сильно пропахшая табаком) ему были милее, чем поджаренная дичь и вино, не говоря уж о жестком, неудобном пальто, тугом галстуке и тесных туфлях. Поэтому бывшего управляющего редко видели на холлингфордских чаепитиях. У него была своя форма стандартного отказа, неизменно однообразная.

«Мистер Шипшэнкс шлет поклон мисс Браунинг и ее сестре (миссис Гудинаф или кому-то другому, в зависимости от обстоятельств). Важные дела мешают ему воспользоваться их любезным приглашением, за которое он премного им благодарен».

Но теперь, когда мистер Престон стал его преемником и приехал жить в Холлингфорд, все изменилось.

Он отовсюду принимал комплименты, и соответственно вызвал восхищение. В его честь устраивались приемы, «словно он невеста», как выразилась мисс Фиби Браунинг; и на каждый он приходил.

— Что нужно человеку? — спросил сам себя мистер Шипшэнкс, услышав о приветливости, общительности, дружелюбности своего преемника, а также о многообразии других его достоинств от друзей, которых старый управляющий все еще сохранил в Холлингфорде.

— Престон не тот человек, чтобы выставлять себя напрасно. Он серьезный. Ему нужно что-то посерьезнее, чем популярность.

Проницательный старый холостяк был прав. Мистер Престон искал нечто большее, чем просто популярность. Он приходил туда, где у него была возможность встретиться с Синтией Киркпатрик.

Возможно из-за того, что в то время Молли была более печальной, чем обычно, или из-за того, что Синтия неожиданно для себя ликовала, получая много внимания и восхищения от Роджера днем и от мистера Престона по вечерам, но обе девушки, казалось, разошлись по разным компаниям. Молли оставалась кроткой, но очень серьезной и молчаливой. Синтия, напротив, была весела, сыпала прелестными насмешками и почти не умолкала. Впервые приехав в Холлингфорд, она привлекала к себе тем, что была такой любезной слушательницей, теперь же ее взволнованность, чем бы она ни была вызвана, сделала ее слишком неугомонной и острой на язык. И все же ее слова были слишком милыми, слишком остроумными, но не обворожительными и не блестящими. Мистер Гибсон был единственным человеком, который заметил эту перемену и задумался над причинами, вызвавшими ее.

— У нее некая душевная лихорадка, — подумал он про себя. — Она очень обворожительна, но я не вполне понимаю ее.

Если бы Молли не была так всецело предана своей подруге, она бы подумала, что такое постоянное великолепие немного утомляет, когда привносится в повседневную жизнь. Оно не было похоже на освещенное солнцем безмятежное озеро, скорее это был блеск осколков разбитого зеркала, который смущает и сбивает с толку. Синтия больше не секретничала, прежние предметы их размышлений и разговоров, казалось, потеряли для нее свою ценность. Временами подобное настроение у нее сменялось периодами глубокого молчания, которое показалось бы мрачным, если бы не предшествующее ему оживление. Синтия, как и прежде, была готова относиться с добротой и к мистеру Гибсону, и к Молли, и никогда не отказывалась она выполнить все, что пожелает мать, какого бы беспокойства не доставляла ее прихоть. Но в этом последнем случае взгляд Синтии не оживлялся любовью.

Молли грустила, не зная, почему. Синтия немного отдалилась, но дело было не в этом. У мачехи бывали причудливые настроения, и если Синтия сердила ее, она удручала Молли мелочной добротой и псевдолюбовью. Или же все шло не так, мир переворачивался с ног на голову, а Молли обвиняли в том, что ей не удавалось все исправить. Но у Молли был слишком спокойный характер, чтобы его всерьез могло изменить непостоянство неблагоразумного человека. Она могла быть недовольна или раздражена, но не подавлена. Дело было не в этом. Настоящая причина была безусловно следующей. Роджера тянуло к Синтии, и видеть, как он стремится к ней по своей собственной воле, было жестоко, больно и неловко для сердца Молли. Но это было открытое влечение, то, которое Молли признавала по своей скромности и огромной силе любви самым естественным на свете. Она смотрела на красоту и изящество Синтии и полагала, что никто не может им противиться. И когда она видела все малейшие признаки искренней привязанности, которые Роджер не в силах был скрывать, она думала, вздыхая, что любая девушка вряд ли бы устояла перед такой нежной, сильной заботой, что была заложена в характере Роджера. Она была готова отрубить свою правую руку, если понадобится, чтобы помочь ему покорить сердце Синтии, и такое самопожертвование добавило своеобразной пикантности недостатку счастья. Ее возмущало, что миссис Гибсон неспособна понять эту доброту и достоинство, когда она называла Роджера «деревенщиной», и Молли щипала себя, чтобы хранить молчание. Но, тем не менее, то было спокойное время по сравнению с настоящим, когда она, разглядывая изнанку гобелена, узнала, как обыкновенно узнают все живущие в одном доме с интриганом, что миссис Гибсон совершенно изменила свое отношение к Роджеру по какой-то неизвестной для Молли причине.

Но он всегда оставался все тем же, «надежным, как старые времена», как миссис Гибсон называла его со своей обычной оригинальностью, «скалой силы, под которой сама тень дает отдых», как однажды сказала о нем миссис Хэмли. Поэтому причина изменившегося отношения миссис Гибсон была не в нем. И все же теперь он стал желанным гостем, ему позволялось приходить в любое время. Его шутливо упрекнули за то, что он воспринял слова миссис Гибсон так буквально, и за то, что никогда не приходил до ланча. Но он ответил, что у нее есть веские причины так говорить, и он должен уважать их. И это было сказано с простотой и без оттенка злобы. Дома, в разговорах в кругу семьи, миссис Гибсон постоянно строила планы, как свести Роджера и Синтию вместе, так очевидно желая довести дело до помолвки, что Молли рассердилась на сеть, расставленную так явно, и на слепоту Роджера, который так охотно шел в ловушку. Она забыла, что этому предшествовало его желание, забыла о давних признаках его отважной любви к прекрасной Синтии. Она видела только заговор, в котором он был жертвой, и Синтию в виде сознательной или пассивной приманки. Она понимала, что не смогла бы так поступить, как Синтия, никогда, даже чтобы завоевать любовь Роджера. Синтия слышала и видела столько домашней подоплеки, и все же она приняла роль, предназначенную ей! Несомненно, эта роль будет сыграна ею неосознанно; она сделает это естественно; но потому, что так было установлено — правда, только намеками — Молли сопротивлялась, уходила, например, когда ожидалось, что она останется дома, или засиживалась в саду, когда планировалась длительная прогулка за город. Наконец, из-за того, что она не могла перестать любить Синтию, она решила верить в то, что Синтия совершенно не знает обо всех обстоятельствах; но лишь с усилием заставила себя в это поверить.

Может быть, очень приятно «играть с Неэрой на приволье, Амариллиде кудри потрепать»,[95] но у юношей из этой прозаичной Англии в начале независимой жизни имеется много других забот, которые занимают их время и мысли. Роджер был членом научного общества Тринити, и со стороны, конечно, казалось, что его положение, пока он предпочитает оставаться неженатым, очень стабильное. Тем не менее, не в его натуре было погрязнуть в бесславной праздности, даже если в его распоряжении была стипендия. Он предвкушал деятельную жизнь, но в каком направлении, еще не определился. Он знал свои таланты и склонности и не желал, чтобы первые были зарыты в землю, а последние, которые он считал одаренностью, подходящей для некого специфического занятия, не принимали во внимание или разрушали. Ему скорее нравилось укреплять свои собственные силы, чтобы проложить путь к цели, когда однажды он ясно ее увидит. Он отложил достаточно денег для своих личных нужд, очень скромных, и для поддержки любого предприятия, в котором он мог бы принять участие. Остальная часть его доходов принадлежала Осборну; подобная помощь деньгами необычайно упрочила узы, связывавшие обоих братьев. И только мысли о Синтии выводили Роджера из равновесия. Сильный мужчина во всем остальном Роджер рядом с ней оказывался ребенком. Он знал, что не может жениться и сохранить стипендию; он намеревался воздержаться от выбора какого бы то ни было занятия или профессии, пока не найдет то, что придется ему по душе, поэтому в ближайшем будущем… в ближайшие несколько лет, он не смог бы жениться. И все же он продолжать искать приятного общества Синтии, слушать музыку ее голоса, купаться в ее свете и питать свои чувства всеми возможными способами, как неразумное дитя. Он знал, что это глупо, и все же продолжал это делать; возможно, это заставляло его сочувствовать Осборну. Роджер ломал голову над состоянием дел Осборна намного чаще, чем утруждал себя сам Осборн. На самом деле старший брат в последнее время стал таким болезненным и вялым, что даже сквайр не противился больше его желанию часто менять обстановку, хотя прежде он так много ворчал по поводу неизбежных трат, которые оно вызывало.

— В конце концов, его путешествия не так дорого обходятся, — сказал как-то сквайр Роджеру. — Обычно он приходил и просил у меня двадцать, а теперь просит пять. Но он и я, мы не находим общего языка, вот что с нами! Мой словарь (только он назвал его «словар») понимают неправильно из-за этих пресловутых долгов… которые он никогда не объяснит мне и не расскажет о них… он всегда держит меня на почтительном расстоянии, когда я заговариваю об этом… он отталкивает, Роджер… меня, своего старого отца, которого любил больше всех, когда был маленьким.

Сквайр так часто задумывался об этом таинственном молчании, что постоянно размышляя над одной и той же темой, он становился более замкнутым и мрачным, чем при общении с Осборном, негодуя из-за того что сын отвергает его любовь. Столь часто, что Роджер, который не желал быть вместилищем жалоб отца на Осборна, был вынужден прибегать к отвлекающему средству — к обсуждению дренажных работ. Сквайр очень остро воспринял слова мистера Престона об увольнении рабочих; они повторяли упреки его собственной совести, хотя он неоднократно повторял Роджеру:

— Я ничего не мог поделать с этим… что я мог? У меня иссякли все наличные… мне хотелось, чтобы земля высохла так же, как я сам, — слова, которым он печально улыбнулся, вырвались у него прежде, чем он сам их осознал. — Что я должен был делать, Роджер, я спрашиваю тебя? Я знаю, я был в ярости… я много сделал, чтобы стать таким… и может быть, я не подумал о последствиях, как мне следовало сделать, когда я отдал им распоряжение уходить. Но я не мог бы поступить иначе, даже если бы хладнокровно размышлял в течение года. Последствия! Я ненавижу последствия; они всегда против меня, всегда. Я настолько связан, что не могу удрать, и вот «последствие» того, что имеешь собственность так чертовски хорошо обустроенную. Мне бы хотелось никогда не иметь предков. Да, смейся, сынок! Мне радостно видеть, как ты смеешься, после вытянутого лица Осборна, которое при виде меня всегда вытягивается еще больше!

— Послушайте, отец! — внезапно произнес Роджер. — Как-нибудь я найду деньги для дренажных работ. Доверьтесь мне, дайте мне два месяца, чтобы начать действовать, и у вас будет немного денег, во всяком случае, для начала.

Сквайр посмотрел на него, и его лицо осветилось, как у ребенка, которому пообещал удовольствие тот, кому он мог доверять. Он посерьезнел, но, однако, сказал: — Но как ты справишься? Это достаточно тяжелая работа.

— Не беспокойтесь. Я справлюсь… на первых порах около сотни… я не знаю, как… но помните, отец, я — старший рэнглер и «многообещающий молодой писатель», как назвали меня в той рецензии. О, вы не знаете, какой прекрасный парень достался вам в сыновья. Вам стоит прочитать ту рецензию, чтобы узнать обо всех моих замечательных достоинствах.

— Я знаю, Роджер. Я слышал, как об этом говорил Гибсон, я заставил его рассказать мне. Я бы понял ее лучше, если бы они называли животных по-английски, а не вставляли в нее так много своих французских словечек.

— Но это был ответ на статью французского автора, — защищался Роджер.

— Я бы оставил его в покое! — настоятельно сказал сквайр. — Нам пришлось бить их, и мы сделали это при Ватерлоо. Будь на твоем месте, я бы не унижался, отвечая на их ложь. Но я справился с заметкой, несмотря на все их латинские и французские слова. Я это сделал, и если ты сомневаешься во мне, просто посмотри в конец огромного гроссбуха, переверни его и ты найдешь, что я переписал замечательные слова, которые они сказали о тебе: «внимательный наблюдатель», «англичанин с крепкими нервами», «подающий надежды философ» О! Я могу произнести их почти наизусть, всякий раз, когда я расстроен безнадежными долгами или счетами Осборна или запутался в расчетах, я переворачиваю гроссбух и выкуриваю трубку, пока читаю эти выдержки из рецензии, в которых говорится о тебе, сынок!

Глава XXXII. Грядущие события

Роджер перебрал в уме много планов, с помощью которых он мог бы получить достаточно денег для достижения желаемой цели. Его экономный дед, занимавшийся торговлей в городе, сохранил несколько тысяч и оставил их своей дочери при условии, что если она умрет раньше своего мужа, тот сможет воспользоваться пожизненными процентами с этой суммы, а в случае смерти обоих супругов их второй сын не вступит в право наследования, пока ему не исполнится двадцать пять лет, а если и он умрет, не достигнув этого возраста, деньги, что достались бы ему, перейдут к одному из его кузенов с материнской стороны. Короче говоря, старый торговец предпринял столько мер предосторожности относительно своего наследства, словно у него были десятки тысяч. Конечно, Роджер мог бы проскользнуть сквозь все эти сети, застраховав свою жизнь до достижения указанного возраста, и, возможно, любой юрист предложил бы ему сделать подобный шаг. Но ему не нравилось, что посторонние узнают о том, что его отец испытывает недостаток в деньгах. Он получил копию завещания деда в Коллегии юристов по гражданским делам и подумал, что все возможные случайности, оговоренные в нем, откроются свету природы и здравого смысла. Он немного ошибался, но, тем не менее решил, что деньги, которые у него будут, послужат для того, чтобы выполнить обещание, данное отцу, и для скрытой цели — привносить в жизнь сквайра некую заинтересованность, чтобы отвлечь его от сожалений и забот, от которых он почти пал духом. «Роджер Хэмли, старший рэнглер и член научного общества Тринити, предлагавший наивысшую цену за ремесло, каким бы простым оно не было», сейчас снизошел до роли обычного покупателя на торгах.

Иных трудностей на этот раз Роджеру добавил Осборн, наследник поместья, у которого должен был родиться ребенок. Собственность Хэмли была закреплена за «наследниками мужского рода, родившимися в законном браке». Был ли брак законным? Осборн, казалось, никогда в этом не сомневался — на самом же деле, он дважды задумывался об этом. И если он, муж, не сомневался, насколько же меньше сомневалась в этом Эми, его доверчивая жена? К тому же, кто скажет, сколько страданий в будущем могли доставить намеки на незаконность? Однажды вечером Роджер, сидя рядом с беззаботным и безвольным дилетантом Осборном, начал расспрашивать его о подробностях женитьбы. Подсознательно Осборн знал, что имеет в виду Роджер. Не то чтобы ему не хотелось соблюсти истинную законность по отношению к жене, просто он был так нездоров в то время, что ненавидел, когда его беспокоили. Это было похоже на припев скандинавской прорицательницы Грея: «Мой покой не нарушайте».[96]

— Постарайся рассказать мне, как ты ухитрился это сделать.

— Как ты утомителен, Роджер! — вставил Осборн.

— Пожалуй, так оно и есть. Продолжай!

— Я рассказывал, Моррисон поженил нас. Ты помнишь старину Моррисона из Тринити?

— Да, как доброго парня с глупой головой.

— Ну, он стал священнослужителем, и экзамен на чин священнослужителя измотал его настолько, что он попросил отца дать ему сотню-другую для поездки на континент. Он собирался посетить Рим, поскольку слышал, что там бывают такие приятные зимы. Поэтому он оказался в Меце в августе.

— Я не понимаю, почему.

— Не больше, чем он сам. Ты же знаешь, он никогда не был силен в географии, и так или иначе подумал, что Мец, произносимый на французский манер, должен быть по дороге в Рим. Кто-то сказал ему об этом в шутку. Тем не менее, хорошо, что я его встретил там, потому что я решил жениться, и мне не пришлось терять время.

— Но Эми — католичка?

— Верно! Но, видишь ли, я — нет. Ты же не думаешь, что я поступил с ней нечестно, Роджер? — возмутился Осборн, привстав на кушетке, он внезапно покраснел.

— Нет! Разумеется, ты не хотел ничего подобного, но, видишь ли, скоро родится ребенок, а это поместье майоратное. И мне хотелось бы знать, законный у вас брак или нет? Мне кажется, это деликатный вопрос.

— Ох! — ответил Осборн и откинулся назад, — если это все, я полагаю, что ты следующий наследник мужского рода, я могу доверять тебе как самому себе. Тебе известно, что мой брак заключен с добрыми намерениями, и я думаю, что он законен по своей сути. Мы заехали в Страсбург — Эми нашла подругу, порядочную француженку средних лет, которая годилась и в подружки невесты, и в компаньонки, а затем мы уехали до того, как мэр…префект…как они там называются? Я думаю, Моррисон скорее наслаждался происходящим. Я подписал все возможные бумаги в префектуре. Я не прочел их, боясь, что не смогу подписать их добросовестно. Это был надежный план. Эми била дрожь, я, было, подумал, что она упадет в обморок, а затем мы отправились в ближайшую английскую капеллу, Карлсруэ, но капеллана не было на месте, поэтому Моррисон с легкостью получил ссуду капеллы и, мы поженились на следующий день.

— Но, несомненно, требовалась какая-нибудь запись или документ?

— Моррисон сказал, он заполнит все эти формы, он должен знать свои обязанности. Я довольно хорошо отблагодарил его за хлопоты.

— Ты должен будешь снова жениться, — сказал Роджер, помолчав, — и до того, как родится ребенок. У тебя есть свидетельство о браке?

— Полагаю, что оно есть у Моррисона. Но думаю, что я женат законным браком согласно законам и Англии, и Франции. Это в самом деле так, старина. У меня где-то есть бумаги от префекта.

— Не имеет значения. Ты снова женишься в Англии. Эми посещает Римскую католическую церковь в Престаме, верно?

— Да, она так благочестива, я ни за что не стану мешать ее религиозности.

— Тогда вы оба поженитесь там и в церкви прихода, где она живет, — решительно произнес Роджер.

— Это доставит много хлопот, излишних хлопот и излишних трат, я бы сказал, — ответил Осборн. — Почему бы не оставить все, как есть? Не в нашей с Эми натуре превратиться в негодяев и отрицать законность брака, и если родится мальчик, и мой отец умрет, и я умру, я не сомневаюсь, что ты поступишь с ним по справедливости, старина, так же, как это сделал бы я сам.

— А если я умру в придачу? Принесем в жертву сразу всех живущих Хэмли, раз уж на то пошло. Кто будет наследником?

Осборн на мгновение задумался: — Один из ирландских Хэмли, я полагаю. Думаю, они бедствуют. Возможно, ты прав. Но что за необходимость делать такие мрачные предзнаменования?

— Закон заставляет предвидеть все в таких делах, — ответил Роджер. — Поэтому, я заеду к Эми на следующей неделе, когда буду в городе, и сделаю все необходимые приготовления до твоего приезда. Я думаю, ты будешь счастлив, если все будет сделано.

— Я буду счастливее, если мне, как и тебе, будет дарована возможность повидать мою женушку. Но что влечет тебя в город? Хотелось бы мне иметь деньги, чтобы ездить как ты, вместо того, чтобы быть навечно запертым в этом безрадостном старом доме.

Порой жалуясь, Осборн был склонен сравнивать возможности свои и Роджера, забывая, что их положения были следствием их характеров, а так же, что Роджер отдавал большую часть собственного дохода на содержание жены брата. Но если эта неблагородная мысль ясно появлялась в сознании Осборна, он бил себя в грудь и кричал «Mea culpa»[97] не хуже других. Единственно, он был слишком слаб, чтобы поддерживать совесть без посторонней помощи.

— Я бы и не помыслил о поездке, — сказал Роджер, краснея, словно его обвинили в том, что он тратит чужие деньги вместо своих собственных, — если бы мне не нужно было уехать по делам. Лорд Холлингфорд написал мне. Он знает о моем большом желании быть занятым, и, прослышав о каком-то деле, посчитал его подходящим для меня. Вот его письмо, можешь прочесть. Но в нем не говорится ничего определенного.

Осборн прочел письмо и вернул его Роджеру. Помолчав минуту или две, он сказал:

— Почему тебе нужны деньги? Мы слишком много берем у тебя? Мне очень стыдно, но что я могу поделать? Только предложи мне занятие, и я приступлю к нему завтра же, — он говорил так, словно Роджер упрекал его.

— Мой дорогой брат, не забивай себе голову этими мыслями. Иногда я должен что-то делать для себя, и я подыскал себе дело. Кроме того, мне хочется, чтобы отец продолжил дренажные работы, это пойдет на пользу его здоровью и состоянию духа. Если я смогу ссудить необходимую часть денег, он и ты будете платить мне проценты, пока не вернете всю сумму.

— Роджер, ты сама бережливость в нашей семье, — воскликнул Осборн, внезапно восхитившись поведением своего брата, и позабыв сравнить его со своим собственным.

Роджер уехал в Лондон, Осборн отправился за ним, и две-три недели Гибсоны не видели ни одного из братьев. Но как волна накатывает за волной, так один интерес сменяет другой. «Семья», как называли Камноров, приехала на осеннюю побывку в Тауэрс. И снова дом заполнился посетителями, а слуг, экипажи и ливрейных лакеев видели на двух улицах Холлингфорда так же, как и много раз в прошлые осени.

Так день за днем жизнь совершала свое движение. Миссис Гибсон нашла, что возможность общения с семьей из Тауэрса лично для нее намного увлекательней, чем визиты Роджера или редкие посещения Осборна Хэмли. Синтия испытывала давнюю неприязнь к великому семейству, которое так много сделало для ее матери и так мало для нее самой, и которое она считала в некоторой степени причастным к тому, что так мало видела свою мать в те дни, когда была маленькой девочкой и жаждала любви, но ничего не получала. Более того, Синтия скучала по своему рабу, хотя не испытывала к Роджеру и тысячной доли того, что он испытывал к ней. Тем не менее, она находила, что не так уж неприятно иметь предметом своего внимания мужчину, которого она всецело уважала, и которого вообще уважали люди, радостного исполнителя каждого, едва произносимого желания, человека, в чьих глазах все ее слова были жемчужинами или алмазами, все ее поступки — неземной милостью, и в чьих мыслях она царила безраздельно. У нее не было о себе скромного мнения, и все же она не была тщеславна. Она знала об этом поклонении, и когда из-за сложившихся обстоятельств она лишилась этого, ей его не доставало. Граф и графиня, лорд Холлингфорд и леди Харриет, в общем, лорды и леди, ливреи, платья, сумки, полные дичи, и пересуды дам и кавалеров во время прогулок верхом не входили для нее ни в какое сравнение с отсутствием Роджера. И, тем не менее, она не любила его. Нет, она не любила его. И Молли это знала. Каждый раз, убеждаясь в этом, она сердилась на названную сестру. Мисс Гибсон не понимала собственных чувств. Роджер не испытывал непомерного интереса к тому, какими они могли быть, пока его собственная жизнь зависела от того, что чувствует и о чем думает Синтия. Поэтому Молли с острой проницательностью читала в сердце сестры, и она знала, что Синтия не любит Роджера, Молли могла бы закричать от сожаления при мысли, что Синтия не ценит сокровище, лежавшее у ее ног, и это было бы просто бескорыстное сожаление и давняя, пылкая нежность. «Не желай луну, дорогая, я не могу достать ее». Любовь Синтии была луной, которую желал Роджер, и Молли видела, что она была далека и недостижима, но она бы протянула струны своего сердца, чтобы подарить ее Роджеру.

— Я его сестра, — говорила она себе. — Эта давняя связь не порвется, хотя он слишком увлечен Синтией, чтобы сейчас говорить об этом. Его мать называла меня «Фанни», все равно, что удочерила. Я должна ждать и наблюдать, и тогда увижу, смогу ли я что-то сделать для своего брата.

Однажды леди Харриет приехала навестить Гибсонов, или скорее миссис Гибсон, поскольку та по-прежнему ревновала всякого в Холлингфорде, кому полагалось быть в близких отношениях с великим семейством, или, по крайней мере, быть знакомым с их планами. Возможно, мистеру Гибсону было известно многое, но в силу своей профессии он был обязан сохранять тайну. За стенами дома миссис Гибсон считала мистера Престона своим соперником, и он, зная об этом, получал удовольствие, поддразнивая ее, притворяясь, что знает семейные планы и подробности дел, о которых она не ведает. В стенах дома она ревновала к привязанности леди Харриет, которую та испытывала к ее приемной дочери, и она ухитрялась чинить тайные препятствия, дабы помешать их частому общению. Эти помехи были чем-то вроде рыцарского щита из древнего предания, к которому с противоположных сторон приближались два путешественника, видя его золотую и серебряную стороны, только леди Харриет видела ровное и сверкающее желтое сияние, тогда как бедная Молли только различала тусклый и тяжелый свинец. Для леди Харриет говорилось: «Молли вышла. Она будет так огорчена, что не застала вас, но ей пришлось уйти, чтобы навестить давних подруг своей матери, которыми ей не следует пренебрегать — как я сказала ей, постоянство — это все. Думаю, это Стерн сказал: „Не покидай друга твоего и друга матери своей“.[98] Но, дорогая леди Харриет, вы ведь останетесь, пока она не вернется домой? Я знаю, как вы ее любите. На самом деле (с небольшой игривостью) я порой говорю, что вы скорее приезжаете повидаться с ней, чем с вашей бедной Клэр».

Для Молли заблаговременно говорилось:

— Сегодня утром приедет леди Харриет. Я не могу допустить, чтобы еще кто-нибудь пришел. Передай Марии, пусть говорит, что меня нет дома. Леди Харриет нужно многое мне рассказать. Дорогая леди Харриет! Я знала все ее секреты с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. Вы обе не должны показываться. Конечно, она спросит о вас из простой вежливости, но вы только помешаете нам, если войдете, как сделали на днях, — теперь обращаясь к Молли: — Мне совсем не нравится так говорить, но я посчитала, что это было очень дерзко.

— Мария сказала мне, что она спрашивала обо мне, — скромно вставила Молли.

— Право слово, очень дерзко! — продолжила миссис Гибсон, не обращая внимания на то, что ее перебили, лишь для того, чтобы усилить слова, которые Молли намеревалась поправить своим скромным замечанием.

— Думаю, на этот раз я должна обезопасить ее светлость от возможностей подобного вторжения, позаботясь о том, чтобы тебя не было дома, Молли. Тебе лучше пройтись до фермы Холли и поговорить по поводу того тернослива, который я заказала, и который никак не пришлют.

— Я пойду, — сказал Синтия, — Это слишком длительная прогулка для Молли. Она простужена, и сейчас не такая сильная, как была две недели назад. Мне нравятся длительные прогулки. Если тебе хочется избавиться от Молли, мама, отошли ее к мисс Браунинг, — они всегда рады ее видеть.

— Я никогда не говорила, что хочу избавиться от Молли, Синтия — ответила миссис Гибсон. — Ты всегда представляешь вещи в слишком преувеличенном… я бы сказала, грубом виде. Я уверена, Молли, милочка, ты могла неправильно меня понять. Это только из-за леди Харриет.

— Мне кажется, я не могу идти так далеко, до фермы Холли; папа отвез бы письмо. Синтии не нужно идти.

— Что ж! Меньше всего мне хочется отнимать у кого бы то ни было силы, я скорее никогда не увижу джема из тернослива. Полагаю, ты пойдешь и повидаешь мисс Браунинг, можешь подольше у нее задержаться — ты знаешь, ей это нравится — и спроси от моего имени, как простуда мисс Фиби. Они были подругами твоей матери, дорогая, и мне бы ни за что на свете не хотелось разрушать старую дружбу. «Постоянство превыше всего» — вот мой девиз, как ты знаешь, о памяти умерших всегда должно заботиться.

— Ну, мама, а куда я должна пойти? — спросила Синтия.

— Хотя леди Харриет не столь интересуется мной, как Молли — скорее наоборот, я бы сказала — все же она может спросить обо мне, и мне лучше убраться с дороги.

— Верно! — произнесла миссис Гибсон задумчиво, не замечая иронии в словах Синтии. — Маловероятно, что она спросит о тебе, моя дорогая; я почти уверена, что ты могла бы остаться дома или пойти на ферму Холли. Мне очень хочется тернослива. Или ты могла бы остаться здесь, в столовой, чтобы быть наготове и красиво накрыть стол, если ей вздумается остаться на ланч. Дорогая леди Харриет очень капризна! Мне бы не хотелось, чтобы она подумала, что из-за того, что она осталась, мы поменяли блюда. «Простая элегантность, — как я говорю ей, — вот та цель, к которой мы всегда стремимся». Но все же ты могла бы поставить наш лучший сервиз, собрать каких-нибудь цветов и спросить кухарку, какие из обеденных блюд она могла бы подать нам на ланч, и устроить так, чтобы все выглядело мило, экспромтом и естественно. Я думаю, тебе лучше остаться дома, Синтия, тогда днем ты смогла бы перехватить Молли по ее возвращении от мисс Браунинг, и вы вдвоем могли бы прогуляться.

— После того, как леди Харриет уйдет! Я понимаю, мама. Пойди прочь, Молли. Поспеши, иначе леди Харриет может прийти и захочет увидеть тебя, как и маму. Я буду осторожна и забуду, куда ты идешь, поэтому никто не узнает от меня, где ты, и буду отвечать, что у мамы плохая память.

— Дитя! Какую чепуху ты говоришь, ты совершенно смутила меня своей глупостью, — сказала миссис Гибсон, волнуясь и сердясь, как всегда, когда на нее набрасывались лилипутские дротики Синтии. Она обратилась за помощью к привычному для нее бесполезному возмездию — даровала немного своей благосклонности Молли, — но это ни чуть не ранило Синтию.

— Молли, дорогая, сегодня очень холодный ветер, хотя погода прекрасная. Тебе лучше надеть мою индийскую шаль, она будет так мило смотреться поверх твоего серого платья — алое на сером — не всякому я позволю ее взять, но ты так аккуратна.

— Благодарю вас, — ответила Молли, оставив миссис Гибсон в неопределенности, примет ли она ее предложение, или нет.

Леди Харриет сожалела, что не застала Молли, поскольку любила девушку. Но она была совершенно согласна с трюизмом миссис Гибсон о «постоянстве» и «старых друзьях»; она не видела больше повода говорить на эту тему, но села на низкий стульчик и поставила ноги на каминную решетку. Эта упомянутая решетка была сделана из блестящей стали, и было строго запрещено всем домочадцам и простолюдинам ставить на нее ноги; и в самом деле, поза, которую при этом принимали, считалась грубой и вульгарной.

— Вот правильно, дорогая леди Харриет! Вы не представляете, какое удовольствие для меня принимать вас у моего собственного камелька, в моем скромном доме.

— Скромном!? Право, Клэр, это несколько глупо, прошу прощения. Я не назову эту милую небольшую гостиную тем «скромным домом». Здесь полно удобств и милых вещичек, как в любой комнате подобного размера.

— Ах! Какой маленькой она, должно быть, кажется вам! Даже мне поначалу приходилось привыкать к ней.

— Что ж, возможно ваша школьная комната была больше, но я помню, какой пустой она была, всего лишь несколько столов, скамеек и циновок. Ох, в самом деле, Клэр, я вполне согласна с мамой, которая все время говорит, что вы поступили на пользу себе и мистеру Гибсону тоже! Какой любезный, хорошо образованный мужчина!

— Да, верно, — ответила его жена медленно, словно ей не хотелось немедленно отказываться от своей роли жертвы обстоятельств. — Он очень любезный, очень, только мы так мало его видим, и конечно, он приходит домой уставший и голодный, и не расположен говорить со своей семьей, а склонен пойти спать.

— Полно, полно! — сказала леди Харриет, — теперь моя очередь. Мы послушали жалобы жены доктора, теперь послушайте стенания дочери пэра. Наш дом настолько переполнен гостями, что буквально сегодня я пришла к вам, чтобы побыть в одиночестве.

— Одиночестве?! — воскликнула миссис Гибсон. — Вы бы предпочли остаться наедине? — немного обиженно.

— Нет, дорогая глупышка; мое одиночество требует слушателя, которому я могу сказать: «Как приятно одиночество!» Но я устала отвечать за развлечение гостей. Папа настолько великодушен, он приглашает приехать и навестить нас каждого друга, которого встретит. Мама серьезно больна, но она не поступится своей репутацией ради хорошего здоровья, всегда считая нездоровье недостатком самоконтроля. Поэтому она устает, ей докучает толпа людей, все из которых ходят, разинув рты, ожидая каких-нибудь развлечений, совсем как выводок оперившихся птенцов в гнезде. Поэтому мне приходится быть птицей-родителем и совать маленькие кусочки в их желтые кожистые клювики, а потом убеждаться, что они проглотили их прежде, чем я смогла придумать, где найти следующие. Ох, это «занимательно» в самом широком, самом буквальном и самом ужасном смысле слова. Поэтому мне пришлось этим утром несколько раз солгать и уехать сюда за покоем и утешением!

Леди Харриет откинулась на спинку стула и зевнула, миссис Гибсон взяла руку ее светлости с мягким сочувствием и прошептала: — Бедная леди Харриет! — а затем нежно замурлыкала.

Помолчав, леди Харриет вскочила и сказала: — Я обычно воспринимала вас как свою судью в правилах нравственности, когда была маленькой девочкой. Скажите мне, вы считаете, что лгать это плохо?

— О, моя дорогая! Как вы можете задавать такие вопросы? Конечно, это очень плохо… очень безнравственно, я бы сказала. Но я уверена, что вы шутили, когда сказали, что солгали.

— Ничуть не шутила. Я так щедро и разнообразно лгала, говорила то, что всем бы хотелось услышать. Я сказала, что «вынуждена поехать в Холлингфорд по делам», а правда в том, что не было никаких обязательств, только невыносимое желание освободиться от гостей на пару часов, и единственно приехать сюда: зевать, жаловаться и расслабиться на досуге. Я действительно думаю, что рассказала историю, как выражаются дети, не к месту.

— Но моя дорогая леди Харриет! — сказала миссис Гибсон, немного озадаченная точным значением слов, что трепетали у нее на языке, — Я уверена, произнося эти слова, вы именно это и подразумевали.

— Нет, — вставила леди Харриет.

— И кроме того, если вы имели ввиду что-то другое, то в этом виноваты те утомительные люди, которые втянули вас в такое затруднительное положение… да, это их вина, не ваша… и потом вам известны традиции общества… какие это помехи!

Леди Харриет помолчала минуту или две, затем спросила: — Признайтесь мне, Клэр, вы ведь иногда говорите неправду?

— Леди Харриет! Я думала, что вы знаете меня лучше. Но я знаю, дорогая, вы не это имели ввиду.

— Нет, это. Во всяком случае, вы, должно быть, говорите невинную ложь. Как вы себя чувствуете после этого?

— Я была бы несчастна, если бы солгала. Я бы умерла от самобичевания. Утверждение «Правда, абсолютная правда и ничего, кроме правды» всегда казалось мне таким замечательным. Но в моем характере столько непреклонного, а в кругу нашей жизни столь мало искушений. Если мы скромные, мы к тому же просты и освобождены от этикета.

— Тогда вы всерьез меня осуждаете? Если бы кто-то другой меня осудил, я бы не была так расстроена из-за того, что сказала этим утром.

— Я никогда не винила вас, даже в глубине сердца, дорогая леди Харриет! Винить вас! Это было бы нахальством с моей стороны.

— Думаю, я возьму себе духовника! И это будете не вы, Клэр, потому что вы всегда были слишком снисходительны ко мне.

Помолчав, она добавила: — Вы не угостите меня ланчем, Клэр? Я не намерена возвращаться домой до трех часов. До сего часа я буду занята своими «делами», как должным образом проинформированы все в Тауэрсе.

— Конечно, я буду рада. Но, знаете ли, наши привычки очень скромны.

— О, я бы съела кусочек хлеба с маслом и, возможно, ломтик холодного мяса… вы не должны утруждать себя, Клэр… может, вы в это время обедаете? Позвольте мне сесть за стол как члену вашей семьи.

— Да, пожалуйста. Я не стану ничего менять. Будет так приятно разделить с вами нашу семейную трапезу, дорогая леди Харриет. Но мы поздно обедаем, сейчас у нас только ланч. Как слабо горит огонь. По правде говоря, от удовольствия нашего разговора наедине я забыла обо всем.

Она дважды позвонила в колокольчик: довольно отчетливо и, сделав длинную паузу между звонками. Мария принесла угли.

Но Синтия поняла сигнал также хорошо, как слуги Лукулла[99] выражение — «Зал Аполлона». Пару куропаток, предназначавшихся для позднего обеда, немедленно поставили на огонь; достали прелестнейший фарфоровый сервиз, Синтия украсила стол цветами и фруктами, расставив их со своей привычной ловкостью и вкусом. Поэтому, когда объявили, что ланч готов, и леди Харриет вошла в комнату, она не могла не подумать, что извинения хозяйки излишни, и все больше и больше убеждалась, что Клэр довольно хорошо устроилась. Синтия присоединилась к дамам, милая и элегантная, как всегда; но так или иначе она не полюбилась леди Харриет; та замечала ее только потому, что Синтия была дочерью своей матери. Ее присутствие лишило разговор непринужденности, и леди Харриет поделилась новостями, не столь важными для нее, но которые всегда обсуждали в кругу гостей, собиравшихся в Тауэрсе.

— Лорд Холлингфорд должен был приехать с нами, — сказала она, как бы между прочим, — но он вынужден или полагает, что вынужден, что одно и то же, остаться в городе по поводу этого наследства Кричтона.

— Наследства? Лорду Холлингфорду? Я так рада!

— Не торопитесь радоваться! Оно не доставляет ему ничего, кроме беспокойства. Вы не слышали об этом богатом чудаке мистере Кричтоне, который умер не так давно, и, как я полагаю, загоревшись примером лорда Бриджуотера,[100] оставил деньги в распоряжении доверенных лиц — одним из которых является мой брат, — чтобы отправить человека с множеством прекрасных качеств в научное путешествие с целью привезти образцы фауны из далеких стран, и тем самым основать музей, который должен быть назван Музеем Кричтона, и таким образом увековечить имя основателя. Какие разнообразные формы приобретает человеческое тщеславие! Иногда оно поощряет филантропию; иногда любовь к науке!

— Мне кажется, это очень достойный и полезный объект, без сомнения, — сказала миссис Гибсон с уверенностью.

— Полагаю, что так и есть, рассматривая его с точки зрения общественного блага. Но для нас лично, это довольно утомительно, поскольку держит Холлингфорда в городе… или между ним и Кэмбриджем… и все эти места такие скучные и пустые, а нам хочется, чтобы он вернулся в Тауэрс. Дело должно было быть решено давным-давно, есть опасность, что наследство потеряет силу. Двое других распорядителей сбежали на континент, всецело ему доверяя, как они говорят, но на самом деле, уклоняясь от своих обязанностей. Тем не менее, мне кажется, ему это нравится, поэтому я не должна ворчать. Он думает, что ему повезло выбрать своего человека… и он тоже из этого графства… молодой Хэмли из Хэмли, если только его смогут отпустить из колледжа, потому что он член научного общества, старший рэнглер или что-то в этом роде. И они не так глупы, чтобы отправлять своего замечательного человека на съедение львам и тиграм!

— Должно быть это Роджер Хэмли! — воскликнула Синтия, ее глаза заблестели, а щеки порозовели.

— Он не старший сын. Вряд ли его можно назвать Хэмли из Хэмли! — заметила миссис Гибсон.

— Человек Холлингфорда — член научного общества, как я уже сказала.

— Тогда это мистер Роджер Хэмли, — сказала Синтия, — он уехал в Лондон по каким-то делам. Какая будет новость для Молли, когда она вернется домой!

— А какое Молли до этого дело? — спросила леди Харриет. — Она..? — и она взглянула в лицо миссис Гибсон, ища ответа. Миссис Гибсон в ответ посмотрела на Синтию очень выразительным взглядом, который та, тем не менее, не поняла.

— О, нет! Нисколько, — и миссис Гибсон слегка кивнула в сторону дочери, как бы говоря: «Если уж кто, то эта».

Леди Харриет начала посматривать на прелестную мисс Киркпатрик с возобновившимся интересом; ее брат так восхвалял этого молодого мистера Хэмли, что любой, связанный с Фениксом, был достоин наблюдения. Затем, как будто упоминание имени Молли снова всплыло в ее памяти, леди Харриет спросила: — А где сейчас Молли? Я бы хотела повидать свою маленькую воспитательницу. Я слышала, она очень выросла с тех пор.

— О! Когда она уходит посплетничать с мисс Браунинг, никогда не знаешь, когда она придет домой, — ответила миссис Гибсон.

— Мисс Браунинг? Ох, я так рада, что вы упомянули о них! Я очень их люблю. Пекси и Флэпси. Я могу их так называть в отсутствие Молли. Я пойду и навещу их до отъезда домой, а затем, возможно, увижусь с моей маленькой Молли. Вы знаете, Клэр, я почти полюбила эту девочку!

Поэтому миссис Гибсон несмотря на все ее предосторожности пришлось подчиниться тому, что леди Харриет покинула ее на полчаса раньше, чем планировала ранее, чтобы «опроститься» (как выразилась миссис Гибсон), навестив барышень Браунинг.

Но Молли ушла до того, как прибыла леди Харриет.

Испытывая раскаяние, Молли пошла длинной дорогой к ферме Холли, чтобы заказать тернослив. Она злилась из-за того, что мачеха отослала ее из дома под таким очевидным предлогом. С Синтией она не встретилась, поэтому пошла в одиночестве по прелестным тропинкам, с поросшими травой обочинами, и вдоль высоких живых изгородей, подстриженных отнюдь не в стиле современной агрономии. Поначалу ей было неловко спрашивать себя, как долго будет правильным не замечать маленькие домашние недостатки — заговоры и умолчания, которые господствовали в их доме с тех самых пор, как отец женился второй раз. Ей очень часто хотелось протестовать, но она не делала этого из желания избавить отца от разлада в семье. Она видела на его лице понимание, что некоторые поступки его жены не столь благородны, и знала, что это причиняет ему боль. Молли гадала, правильно ли хранить молчание. Из-за недостатка терпимости у девушки, из-за отсутствия у нее опыта, который бы научил ее преодолевать обстоятельства, из-за искушения, она часто была готова высказать мачехе веские истины о покое в доме. Но возможно, пример молчавшего отца, а часто некоторые крохи доброты со стороны миссис Гибсон (в хорошем расположении духа, она была очень добра к Молли) заставляли ее держать язык за зубами.

Тем же вечером за обедом миссис Гибсон пересказала свою беседу с леди Харриет, как всегда сильно ее приукрасив; она передала почти весь разговор, хотя и намекала, что большая часть сказанного была строго доверительной, и что она связана клятвой не повторять этого. Три слушателя внимали ей, не перебивая, на самом же деле они не слишком внимательно слушали, что говорила миссис Гибсон, пока она не дошла до факта присутствия лорда Холлингфорда в Лондоне и причин его пребывания.

— Роджер Хэмли отправляется в научную экспедицию! — воскликнул мистер Гибсон, внезапно оживая.

— Да. Во всяком случае, это еще не окончательно решено. Но так как лорд Холлингфорд — единственный распорядитель, который проявляет интерес… и является сыном лорда Камнора… это почти определенно.

— Думаю, я должен выразить свое мнение по этому поводу, — сказал мистер Гибсон. Он снова впал в молчание, тем не менее, с этого времени прислушиваясь к разговору.

— Как долго его не будет? — спросила Синтия. — Мы будем сильно по нему скучать.

Губы Молли сложились в подтверждающее «да», но не произнесли ни звука. В ее ушах раздавался звон, словно присутствующие продолжали разговор, но произносимые ими слова казались нечеткими и невнятными. Это были просто догадки, они не мешали самой большой новости. Остальным казалось, что Молли ест свой обед как обычно, и, если она молчит, то всего лишь слушает нескончаемый лепет миссис Гибсон и замечания мистера Гибсона и Синтии.

Глава XXXIII. Блестящие перспективы

Пару дней спустя мистер Гибсон поспешил заехать к Хэмли, чтобы узнать подробности планирующегося путешествия Роджера. Он ломал голову над вопросом, должен ли вмешаться в этот проект или нет. Дела обстояли следующим образом: симптомы Осборна по мнению мистера Гибсона были признаками смертельного заболевания. Мнение доктора Николса отличалось от его собственного, и мистер Гибсон знал, что у старого доктора за плечами был большой опыт, и его считали очень искусным медиком. И все же он был убежден в своей правоте, а если так, то болезнь могла продолжаться в нынешнем ее состоянии многие годы, или могла довести молодого человека до могилы через час или минуту.

Предполагая, что мистер Гибсон прав, не лучше было бы Роджеру не уезжать на два года туда, откуда нельзя будет внезапно его вызвать? И все же, если дело решено, то вмешательство медика могло ускорить ту самую беду, которой боялись. Тем не менее, доктор Николс мог оказаться прав, и симптомы болезни могли происходить из какого-то другого источника. Могли? Да. Вероятно так и было? Нет. Мистер Гибсон не мог заставить себя ответить «да» на этот последний вопрос. Поэтому он ехал, размышляя: опустив поводья и немного склонив голову. Стоял один из тех спокойных и прекрасных осенних дней, когда на красные и желтые листья наброшены покрытые росой блестящие паутинки; когда живые изгороди, густо увитые ползучей ежевикой, ломятся от зрелых ягод; когда воздух наполнен прощальными свистами и ясным и коротким щебетанием, а не долгими, сочными горловыми трелями весенних призывов; когда из жнивья доносится шум крыльев куропатки, будто острое копыто ударяет по мощеной тропинке; когда то здесь, то там на землю плавно опускается лист, хотя нет ни дуновения ветерка. Деревенский доктор чувствовал красоту времен года намного острее, чем большинство людей. Он видел ее днем, ночью, в ненастье и в солнечный день, или же в спокойную, тихую и облачную погоду. Он никогда не говорил, что чувствовал при этом, он не облекал свои чувства в слова даже для себя самого. Но если его настроение когда-либо было близко к сентиментальному, это происходило в один из таких дней. Он заехал на конюшню, передал свою лошадь конюху и вошел в дом с бокового входа. В коридоре он встретил сквайра.

— Это превосходно, Гибсон! Каким попутным ветром вас занесло? Вы пообедаете? Стол уже накрыт, я как раз вышел из комнаты, — и, продолжая трясти руку охотно согласившегося мистера Гибсона, он усадил его за прекрасно накрытый обеденный стол.

— Что это я слышал о Роджере? — спросил мистер Гибсон, сразу переходя к теме разговора.

— Ага! Значит вы слышали? Это уже известно? Мальчиком можно гордиться. Старина Роджер. Верный Роджер. Мы привыкли думать, что он медлителен, но мне кажется, что медлительность и уверенность выиграют скачки. Но расскажите мне, что вы слышали? Сколь много известно? Нет, вы должны наполнить бокал. Это старый эль, такой сейчас не варят. Он ровесник Осборна. Мы сварили его в ту осень, когда он родился, и назвали его элем юного сквайра. Я думал откупорить бутылку на его свадьбе, но я не знаю, когда это произойдет, поэтому мы вскрыли ее сейчас, в честь Роджера.

Старый сквайр явно насладился «элем юного сквайра» до грани благоразумия. Напиток был таким, как он сказал — «крепким, как бренди», и мистеру Гибсону пришлось потягивать его очень осторожно, пока он ел холодный ростбиф.

— Ну, и что же вы слышали? Ходит много слухов, и все хорошие, хотя я буду скучать по мальчику, я знаю это.

— Я не знал, что дело уже решено. Я слышал только, что оно решается.

— Оно решалось, как вы выразились, до прошлого вторника. Хотя он ничего мне не рассказывал об этом. Он говорит, что полагал, будто я стану беспокойным, обдумывая все «за» и «против». Поэтому я ничего не знал до тех пор, пока не получил письмо от лорда Холлингфорда… где же оно? — он достал огромный черный кожаный ящик для разного рода бумаг. И, надев очки, стал читать вслух их заголовки.

— «Обмер строевого леса, новые изгороди», «лекарство для коров от фермера Хаза», «счета Добсона», …гм…гм… вот оно. Теперь прочтите это письмо, — он протянул его мистеру Гибсону.

Это было эмоциональное и благоразумное письмо, объясняющее старому отцу очень простым языком, какие услуги требовались по условиям завещания, распорядителями которого были он и еще трое; как щедрое денежное пособие на расходы и еще более щедрое вознаграждение прельстили нескольких довольно известных людей, которые предложили себя кандидатами на эту должность. Затем лорд Холлингфорд продолжил рассказывать, что после того, как он много раз встречался с Роджером со времени опубликования его статьи в ответ французскому остеологу, у него появились причины думать, что в лице Роджера распорядители найдут все необходимые качества в большей степени, чем у любых других кандидатов. Роджер был глубоко заинтересован этой темой; он приобрел много знаний, и в то же время обладал огромными природными способностями к сравнению и классификации фактов; он показал себя наблюдателем замечательным и скрупулезным, у него был подходящий возраст — самый расцвет здоровья и сил, и он не был связан семейными узами. Здесь мистер Гибсон, размышляя, замолчал. Ему едва ли хотелось выяснять, какими действиями был достигнут результат, он уже знал, что результат есть. Но его размышления снова затормозились, когда взгляд остановился на предложенном вознаграждении, которое, надо признать, было очень щедрым. Затем он внимательно прочитал высокие похвалы, которыми в этом письме осыпали сына перед отцом. Сквайр наблюдал за мистером Гибсоном, ожидая, пока тот дойдет до этой части, и, потерев ладони, он произнес:

— Да! Наконец, вы дошли до этого. Это лучшая часть из всех, правда? Да благословит Бог мальчика! И из вигов, заметьте, что делает успех более значительным. И достигнет еще большего. Говорю вам, Гибсон, думаю, удача, наконец, повернулась ко мне лицом, — протягивая ему для чтения другое письмо. — Это пришло сегодня утром; но я уже подсуетился и сразу послал за старшим рабочим на дренажных работах. И завтра, бог даст, они снова начнут копать.

Мистер Гибсон прочел второе письмо, от Роджера. В некоторой степени это было скромное повторение слов лорда Холлингфорда с пояснением, как он отважился на такой решительный шаг в своей жизни, не посоветовавшись с отцом. Он не хотел оставлять его в неведении, но чувствовал, как никто другой на свете, что, приняв это предложение, он начинал ту жизнь, для которой более всего подходил. А затем он целиком погрузился в деловые вопросы. Он писал, что хорошо знает, через какие страдания прошел его отец, когда ему пришлось бросить дренажные работы из-за нехватки денег; что у него, Роджера, есть возможность занять деньги, которые он должен получить в качестве вознаграждения за свои двухгодичные исследования; и что он также застраховал свою жизнь, чтобы обеспечить выплаты денег, которые он занял, в случае, если не вернется в Англию живым. Он писал, что сумма, которую он одолжил за это поручительство, будет сразу же отправлена его отцу.

Мистер Гибсон положил письмо, не говоря ни слова какое-то время, затем сказал:

— Ему придется заплатить изрядную сумму, чтобы застраховать свою жизнь за морем.

— У него есть стипендия, — ответил сквайр, немного подавленный замечанием мистера Гибсона.

— Да. Верно. И он сильный юноша, насколько я знаю.

— Хотелось бы мне рассказать его матери, — произнес сквайр приглушенным голосом.

— Кажется, все теперь улажено, — сказал мистер Гибсон, скорее в ответ на свои собственные мысли, чем на слова сквайра.

— Да! — ответил сквайр, — и они не позволят ему мешкать. Он должен уехать сразу же, как только соберет свои научные пожитки. Мне уже почти хочется, чтобы он не уезжал. Кажется, вам не вполне это нравится, доктор?

— Да нет же, — ответил мистер Гибсон более радостным тоном. — «Теперь ничего не поделаешь, разве что причинишь вред», — подумал он про себя. — Право, сквайр, я думаю, это большая честь иметь такого сына. Я, признаться, завидую вам. Вот юноша двадцати трех — двадцати четырех лет отличился во многих отношениях, и такой простой и любящий дома, каким нужно быть парню… и без всякой помощи.

— Да, да. Он намного больше мне сын, чем Осборн, которому всю его жизнь помогали совсем ни за что, как можно сказать.

— Полно, сквайр. Я не должен слышать ни слова против Осборна. Мы можем хвалить одного, но не бить другого. У Осборна не такое крепкое здоровье, как у Роджера, оно не позволило ему так усердно работать. На днях я встретил человека, который знал его преподавателя в Тринити, и конечно, мы начали болтать о Роджере — не каждый день можно причислить старшего рэнглера к своим друзьям, и я горжусь парнем, почти как вы. Этот мистер Мейсон рассказал мне, что его преподаватель сказал, что только половиной успеха Роджер обязан своим умственным способностям; другой половиной он обязан своему превосходному здоровью, которое дало ему возможность работать более усердно и непрерывно, чем могут большинство людей, не причиняя себе страданий. Он сказал, что за весь свой жизненный опыт не знал никого с подобной способностью к умственному труду, и что Роджер мог возвращаться со свежим желанием к занятиям после более короткого перерыва на отдых, чем большинство людей. Теперь я, как доктор, нахожу, что большинством своих преимуществ он обязан физической основе достаточно хорошего телосложения, которого нет у Осборна.

— У Осборна тоже могло бы быть хорошее телосложение, если бы он больше выходил из дома, — уныло произнес сквайр. — Но кроме тех случаев, когда он может побездельничать в Холлингфорде, он не имеет желания выходить вообще. Я надеюсь, — продолжил он, взглянув с внезапным подозрением на мистера Гибсона, — он не засматривается на одну из ваших девочек? Я не хочу обидеть, вы знаете, но он унаследует поместье, и брак не будет свободным, он должен жениться на деньгах. Думаю, что мог бы позволить это Роджеру, но Осборн — старший сын.

Мистер Гибсон покраснел. На мгновение он обиделся. Затем, уловив в словах сквайра частичную правду, он вспомнил их старинную дружбу, и поэтому заговорил тихо и кратко.

— Я не думаю, что происходит что-то подобное. Я не так много времени провожу дома, вы знаете, но я никогда не слышал и не видел ничего, что заставило бы меня предположить, что таковое имеет место. Когда увижу, я дам вам знать.

— Ну же, Гибсон, не уходите и не обижайтесь. Я рад, что мальчики ходят в приятный дом, и я благодарен вам и миссис Гибсон за то, что сделали его приятным. Только избегайте любви. Она не принесет пользы. Это все. Я не верю, что Осборн когда-нибудь заработает фартинг, чтобы содержать жену, пока я жив, и если мне было бы суждено умереть завтра, она бы принесла немного денег, чтобы вычистить поместье. И если я говорю, как мне не следовало делать прежде… немного резко… так вот, это потому, что меня беспокоит множество забот, о которых никто не знает.

— Я не собираюсь обижаться, — сказал мистер Гибсон, — но давайте лучше поймем друг друга. Если вы не хотите, чтобы ваши сыновья так часто приходили в мой дом, скажите это им сами. Мне нравятся юноши, и я рад повидаться с ними. Но если они приходят, вы должны принять последствия, какими бы они ни были, и не винить ни меня, ни их за то, что может случиться из-за частого общения двух молодых людей и двух юных девушек. И более того, хотя, как я сказал, я не вижу ничего, что пугает вас в данный момент, и пообещал рассказать вам о первых симптомах, которые замечу, и все же дальше этого я не пойду. Если в будущем возникнет привязанность, я не стану вмешиваться.

— Я бы не столь возражал, если бы Роджер влюбился в вашу Молли. Он может постоять за себя, и она необычная, прелестная девушка. Моя бедная жена так любила ее, — ответил сквайр. — Я думаю об Осборне и поместье!

— Хорошо, тогда скажите ему не приходить к нам. Мне будет жаль, но вы будете спокойны.

— Я подумаю об этом. Но им трудно управлять. Я всегда выхожу из себя, прежде чем смогу высказать ему свое мнение.

Мистер Гибсон выходил из комнаты, но при этих словах повернулся и накрыл ладонью руку сквайра.

— Примите мой совет, сквайр. Как я сказал, еще не сделано никакого вреда, насколько я знаю. Предупреждение лучше лечения. Поговорите, но поговорите мягко с Осборном и сделайте это сразу. Я пойму, если он не покажется в моем доме несколько месяцев. Если вы мягко поговорите с ним, он примет совет от друга. Если он заверит вас, что опасности нет, конечно, он будет приходить как обычно, когда захочет.

Было замечательно дать сквайру этот добрый совет; но так как Осборн уже вступил в брак, против которого так возражал его отец, то совет не возымел того действия, на которое так надеялся мистер Гибсон. Сквайр начал разговор с необычным самообладанием, но он стал раздражаться, когда Осборн отверг право отца вмешиваться в любой брак, который он мог бы задумать. Отверг его с определенной степенью упрямства и усталости, что привело сквайра в ярость. И хотя, поразмыслив, он вспомнил, что теперь у него есть обещание и клятвенное слово сына не думать ни о Синтии, ни о Молли, как о будущей жене, все же отец и сын прошли через одну из тех ссор, которые отдаляют людей на всю жизнь. Они высказали друг другу горькие истины, и если бы братская привязанность между Осборном и Роджером не была такой искренней, они могли бы отвернуться друг от друга вследствие чрезмерного и необдуманного сравнения сквайром их характеров и поступков. Но так как Роджер в отрочестве, пренебрегая своей собственной явной неуклюжестью и медлительностью, любил Осборна слишком сильно, чтобы ревновать к похвалам и обожанию, которые получал старший сын, прекрасный, замечательный юноша, то теперь Осборн изо всех сил боролся против любого чувства зависти и ревности. Но его попытки были осознанными, а Роджера — простым следствием чувства, и, в конце концов, бедный Осборн стал угрюмым и подавленным телом и душой. Но оба, и отец, и сын, скрывали свои чувства в присутствии Роджера. Когда он приехал домой перед отплытием, деятельный и счастливый, сквайр заразился его энергией, а Осборн взбодрился и был весел.

Времени было в обрез. Роджер направлялся в жаркий климат и должен был воспользоваться всеми возможными преимуществами зимних месяцев. Сначала он собирался поехать в Париж, чтобы переговорить там с некоторыми учеными. Кое-что из его снаряжения, инструментов и т. д. следовало за ним в Гавр, в этом порту он садился на корабль, закончив дела в Париже. Сквайр изучил все его приготовления и планы, и даже пытался в послеобеденных разговорах вникнуть в вопросы, касающиеся исследований, которые собирался сделать его сын. Но пребывание Роджера дома не могло продлиться больше двух дней.

В последний день он поехал в Холлингфорд немного раньше, чем отправлялся экипаж в Лондон, он намеревался попрощаться с Гибсонами. Некоторое время Роджер был слишком занят, чтобы на досуге предаваться мыслям о Синтии. Но в свежих размышлениях на эту тему не было нужды. Ее образ, как приз, которого нужно было добиваться, служить ему в течение семи лет и еще семи лет, был надежно спрятан в сердце. Этот отъезд был очень болезненным, и, прощаясь с ней на два долгих года, он спрашивал себя во время поездки, в какой мере ему следует оправдываться, беседуя с ее матерью, возможно, беседуя с самой девушкой, что возможно сначала она будет ошеломлена и даже разгневана. Но потом она узнает, как глубоко она любима тем, кто отсутствует, как среди всех трудностей и опасностей мысли о ней будут для него полярной звездой, сияющей высоко в небесах, и так далее, и тому подобное. Со всей быстротой воображения влюбленного и банальностью фантазии он называл ее звездой, цветком, нимфой, колдуньей, ангелом, русалкой, соловьем, сиреной, когда та или иная ее черта возникала в его памяти.

Глава XXXIV. Ошибка влюбленного

Это случилось после полудня. Молли вышла прогуляться. Миссис Гибсон отправилась с визитами. Синтия из лености отказалась сопровождать и ту, и другую. Она не нуждалась в ежедневном движении так, как Молли. В прекрасный день или с приятной целью, или когда ей овладевал очередной каприз, она могла забрести очень далеко. Но это было скорее исключением. Как правило, она была не склонна утруждать себя прогулками на свежем воздухе. На самом деле, знай дамы, что Роджер находится поблизости, ни одна из них не вышла бы из дома. Они думали, что он должен зайти как раз перед отъездом и не сможет надолго задержаться, и им всем хотелось попрощаться с ним перед его долгим отсутствием. Но они предполагали, что он не приедет в поместье до следующей недели, поэтому этим днем с полной свободой занялись собственными делами.

Молли предпочла прогулку, поскольку полюбила ее с тех пор, как была ребенком. Кое-что произошло перед тем, как она вышла из дома, и поэтому она начала размышлять, насколько будет правильным ради сохранения мира в доме молча мириться с теми отклонениями от правил, которые замечаешь в своей семье. Так как подобные поступки обычно совершаются для определенных целей, а не просто случайно, не существует ли у членов семьи обязанностей, касающихся этой стороны жизни, и не снижается ли собственный эталон морали, постоянно сталкиваясь с чужими слабостями. Практическое применение этих мыслей привело Молли в затруднение: ей было неизвестно, знает ли отец, что мачеха постоянно отступает от истины, и была ли его слепота намеренной или нет. Несмотря на свою уверенность в том, что между ней и ее отцом нет отчужденности, она горевала о том, что их общению постоянно чинились препятствия. Вздохнув, она подумала, что если бы он вмешался своей властью, он мог бы расчистить себе путь к прежним, близким отношениям с дочерью, и что они могли бы как раньше ходить на прогулки, разговаривать, сыпать остротами и фантазировать, снова ощутить проблеск истинного доверия между ними. Ее мачеха не ценила подобные вещи, но тем не менее она, как собака на сене, мешала Молли наслаждаться ими. И все же Молли была еще девочкой, не так давно расставшейся с детством; погрузившись в свои серьезные сожаления и затруднения, она отвлеклась на прекрасные, зрелые ягоды ежевики, высоко висевшие на живой изгороди среди алых ягод шиповника и зеленых и красно-коричневых листьев. Ей не столько самой хотелось этих ягод, но она слышала, что они нравились Синтии. И кроме того, в том, чтобы вскарабкаться и собрать их, было некое очарование. Поэтому она, забыв обо всех своих неприятностях, взобралась на изгородь, хватая почти недосягаемую добычу, и соскользнула вниз победительницей, собираясь отнести ягоды в огромном листе, служившем ей корзиной. Она попробовала пару ягодок, но они показались ей безвкусными. Юбка ее хорошенького ситцевого платья оказалась порванной колючками, а «ее прелестные губы испачканы ежевичным соком»[101] когда, собрав намного больше, чем могла нести, она отправилась домой, надеясь скрыться в своей комнате и починить платье, прежде чем его вид потревожит миссис Гибсон, любившую аккуратность. Входная дверь легко открылась снаружи, и Молли, оказавшись в затененном холле, заметила, что кто-то выглядывает из столовой, но после яркого света улицы, не сразу узнала его. Тогда миссис Гибсон вышла, мягко ступая, и поманила ее в комнату. Когда Молли вошла, миссис Гибсон закрыла дверь. Бедная Молли ожидала выговора за порванное платье и неопрятный вид, но вскоре успокоилась, увидев выражение лица миссис Гибсон — таинственное и сияющее.

— Я ждала тебя, дорогая. Не поднимайся в гостиную, милая. Сейчас ты можешь помешать. Там Роджер Хэмли с Синтией. И у меня есть основание думать… по правде говоря, я незаметно открыла дверь, но снова тихо ее закрыла, я не думаю, что они слышали меня. Разве не очаровательно? Юношеская любовь, ах, как она приятна!

— Вы имеете в виду, что Роджер сделал предложение Синтии? — спросила Молли.

— Не только это. Но я не знаю. Конечно, я не знаю ничего. Только я слышала, как он говорит ей, что намеревался покинуть Англию, не рассказав о своей любви, и что искушение увидеться с ней наедине оказалось для него слишком велико. Это было симптоматично, правда, дорогая? И все, что мне хотелось, это довести дело до кризиса, не вмешиваясь. Поэтому я выглядывала тебя, чтобы помешать тебе войти и побеспокоить их.

— Но разве мне нельзя пойти в свою комнату? — умоляюще спросила Молли.

— Конечно, — ответила миссис Гибсон немного раздражительно. — Только я ждала от тебя сочувствия в такой волнующий момент.

Но Молли не услышала ее последних слов. Она скрылась наверху, закрыла за собой дверь. Подсознательно она все еще несла лист, полный ежевики. Но зачем теперь нужна ежевика Синтии? Молли казалось, будто она ничего не понимает. Но что она могла понять? Несколько минут она оставалась в смятении, ощущая что несется в земном дневном движении вместе со скалами, камнями, деревьями и без собственной воли, словно она мертвая. Затем в комнате стало душно, и Молли инстинктивно бросившись к открытой створке окна, наклонилась, чтобы вздохнуть. Постепенно осознание тихого, мирного пейзажа прокралось в ее мысли и успокоило жужжащее смятение. Там, купаясь в ровных лучах осеннего солнца, раскинулся пейзаж, который она знала и любила с детства. Такой же спокойный, наполненный тихим гудением жизни, каким был в этот час для многих поколений. Осенние цветы пламенели в саду, ленивые коровы паслись на дальних лугах, пережевывая свою жвачку из травы, выросшей на месте скошенной. В далеких коттеджах затопили камины, готовились к приходу мужей, мягкие клубы голубого дыма поднимались в неподвижном воздухе. Дети, выпущенные из школы, весело кричали вдалеке, и она… Как раз в этот момент она услышала приближавшиеся звуки: открывшуюся дверь, шаги на нижнем пролете лестницы. Он не мог уйти, не повидавшись с ней. Он никогда, никогда не поступил бы так жестоко… никогда бы не забыл о бедной маленькой Молли, как бы счастлив он ни был! Нет! Послышались шаги и голоса, открылась дверь гостиной и снова закрылась. Она положила голову на руки, покоившиеся на подоконнике, и заплакала, — она была так недоверчива, что позволила закрасться мысли, будто бы он мог уйти, не попрощавшись с ней, … с ней, которую так любила его мать и называла именем его младшей, умершей сестры. И как только Молли подумала о нежной любви миссис Хэмли, которую та испытывала к ней, она заплакала еще сильнее из-за того, что такой любви к ней больше нет на земле. Внезапно дверь гостиной отворилась, и стало слышно, как кто-то поднимается наверх. Она узнала шаги Синтии. Молли поспешно утерла глаза и встала, стараясь выглядеть беспечной. Это все, что она успела сделать, прежде чем Синтия, немного помедлив у закрытой двери, постучала. И, получив ответ, сказала, не открывая дверь:

— Молли! Мистер Роджер Хэмли здесь и хочет попрощаться с тобой до отъезда.

Затем она спустилась вниз, словно в эту самую минуту ей хотелось избежать короткого разговора наедине с Молли. Вздохнув, и приняв решение, как ребенок, который смирился с тем, что ему нужно проглотить противное лекарство, Молли немедленно спустилась вниз.

Роджер убедительно говорил с миссис Гибсон в арке окна, когда вошла Молли. Синтия стояла рядом, слушала, но не принимала участия в разговоре. Ее взгляд был потуплен, она не подняла глаз, когда Молли робко приблизилась.

Роджер говорил:

— Я бы никогда себе не простил, если бы принял от нее обещание. Она останется свободной до моего возвращения. Но надежда, ее слова, ее милая добродетель сделали меня чрезмерно счастливым. О, Молли! — внезапно заметив ее присутствие, он повернулся к ней и взял ее руки в свои. — Я думаю, вы давно догадались о моей тайне, правда? Я подумывал поговорить с вами до отъезда и во всем признаться. Но искушение было слишком велико… Я рассказал Синтии, как сильно я ее люблю, насколько это можно выразить словами. И она говорит…, - он посмотрел на Синтию с пылким восхищением и, казалось, забыл в этом взгляде, что оставил недоговоренным предложение для Молли.

Синтия, казалось, была не намерена повторять свои слова, какими бы они ни были, но за нее заговорила ее мать.

— Без сомнения, моя дорогая девочка ценит вашу любовь, как ее должно ценить. Думаю, — взглянув на Синтию и Роджера с понимающим лукавством, — я могла бы рассказать истории о причинах ее весенних недомоганий.

— Мама, — внезапно произнесла Синтия, — вы же знаете, ничего подобного не было. Прошу, не выдумывайте обо мне историй. Я обручилась с мистером Роджером Хэмли, и этого достаточно.

— Достаточно! Более чем достаточно! — воскликнул Роджер. — Я не приму вашего обещания. Я связан, а вы — свободны. Мне нравится быть связанным словом, это делает меня счастливым и спокойным, но из-за всех случайностей, что влекут за собой следующие два года, вы не должны обременять себя обещаниями.

Синтия заговорила не сразу. Она явно что-то обдумывала. Миссис Гибсон взяла слово.

— Вы очень великодушны, несомненно. Возможно, лучше не упоминать об этом.

— Я бы скорее сохранила это в секрете, — перебила ее Синтия.

— Конечно, милая. Я как раз это собиралась сказать. Я когда-то знала молодую леди, узнавшую о смерти в Америке молодого человека, которого она очень хорошо знала. И она немедленно сказала, что была помолвлена с ним, и даже зашла так далеко, что надела вдовий траур. Но эти сведения оказались ошибочными, поскольку он вернулся здоровым и полным жизни, и объявил всем, что никогда не задумывался о женитьбе на ней. Ей было ужасно неловко. Такие новости лучше держать в секрете, пока не придет время их обнародовать.

И тут же Синтия не могла отказать себе в искушении сказать:

— Мама, я обещаю не надевать вдовий траур, какие бы новости не пришли о мистере Роджере Хэмли.

— Зовите меня Роджер, пожалуйста! — вставил он нежным шепотом.

— А вы все будете свидетелями его признания, что он будет думать обо мне, если впоследствии поддастся искушению отрицать этот факт. Но в то же время мне хочется, чтобы это хранилось в секрете до его возвращения… и я уверена, вы все будете так добры и внимательны к моему желанию. Прошу, Роджер ! Прошу, Молли! Мама, я особенно должна просить об этом тебя.

Роджер даровал бы все, что угодно, когда она обратилась к нему по имени и таким тоном. Он взял ее за руку в молчаливом обещании. Молли была уверена, что не сможет болтать об этом событии. Поэтому только миссис Гибсон ответила громко.

— Мое дорогое дитя! Почему «особенно» относится ко мне несчастной? Ты же знаешь, я самый надежный человек на свете!

Маленький маятник на камине пробил полчаса.

— Я должен идти! — сказал Роджер в смятении. — Я не представлял, что уже так поздно. Я напишу из Парижа. Экипаж прибудет к «Георгу» уже через пять минут. Дражайшая Синтия… — он взял ее за руку, а затем, словно искушение было неодолимо, привлек ее к себе и поцеловал. — Только помните, вы — свободны! — сказал он, отпуская ее и переходя к миссис Гибсон.

— Если бы я считала себя свободной, — ответила Синтия, чуть покраснев, но приготовив напоследок свой остроумный ответ, — если бы я представляла себя свободной, думаете, мне бы это позволили?

Затем настала очередь Молли, и прежняя, братская нежность вернулась в его взгляд, голос, его манеры.

— Молли, вы не забудете меня, я знаю. Я никогда не забуду вас, ни вашу доброту к… ней.

Его голос начал дрожать, и лучше было уйти. Миссис Гибсон дала волю слезам, не слыша и не замечая слов прощания. Не осознавая своих действий, Синтия переставляла цветы в вазе на столе: она заметила, что они расставлены неправильно и ее чувство художника не могло смириться с этим. Молли стояла, оцепенев; ни радости, ни сожаления, ничего кроме оторопи. Она почувствовала слабое пожатие теплой руки. Она подняла глаза — до сих пор ее взгляд был потуплен, словно на веках был тяжелый груз — место, где он стоял, было пустым. Его быстрые шаги были слышны на лестнице, передняя дверь отворилась и закрылась. И затем Молли с быстротой молнии побежала в мансарду — в чулан, из его окон можно было видеть улицу, по которой он должен пройти. Защелкой на окне давно не пользовались, и она туго открывалась, Молли дергала ее пока та не открылась, а затем высунула голову наружу, чтобы не упустить этот последний шанс.

— Я должна снова его увидеть. Я должна! Я должна! — причитала она, дергая. Вот и он, бежал, чтобы успеть на лондонский экипаж. Свой багаж он оставил в «Георге» прежде чем пойти к Гибсонам попрощаться. Молли видела, как он, несмотря на спешку, оборачивается, и прикрывает глаза от лучей заходящего солнца, оглядывает дом, надеясь еще раз увидеть Синтию. Но очевидно он никого не увидел, даже Молли в чердачном окне, поскольку она откинулась назад, когда он обернулся, и спряталась в тени. Она не имела права выставлять себя, словно высматривает и жаждет прощальных знаков. Никто не появился… и через мгновение он скрылся из виду на годы!

Молли осторожно закрыла окно, все ее тело охватила дрожь. Она вышла из мансарды и направилась к себе в комнату, но не стала снимать уличную одежду, пока не услышала шаги Синтии на лестнице. Затем поспешно подошла к туалетному столику и начала развязывать ленты шляпки, но они запутались в узел, и на то, чтобы их распутать ушло время. Шаги Синтии затихли у двери Молли, она приоткрыла ее немного и спросила:

— Можно мне войти, Молли?

— Конечно, — ответила та, сильно желая ответить «нет». Молли не повернулась к ней, поэтому Синтия встала у нее за спиной и обняла Молли за талию, заглянув через плечо и вытянув губы для поцелуя. Молли не могла сопротивляться этим действиям — немой просьбе о ласке. Но мгновение назад она поймала в зеркале отражение двух девушек. Ее самой: с бледным лицом и красными глазами, губы испачканы ежевичным соком, локоны спутаны, шляпка криво надета, а платье порвано. И такой непохожей Синтии: с ярким румянцем на лице, в нарядном, элегантном платье. «Ох, неудивительно!» — подумала Молли, поворачиваясь и обнимая Синтию, она на мгновение положила голову ей на плечо — тяжелую, больную голову, что искала преданную подушку в эту минуту безысходности. В следующий миг она поднялась и, взяв руки Синтии в свои, подержала их немного, чтобы лучше читать на ее лице.

— Синтия, ты ведь сильно его любишь?

Синтия слегка вздрогнула от проницательной неподвижности этих глаз.

— Ты произносишь это, как торжественное заклинание, Молли! — сказала она, рассмеявшись, чтобы скрыть свою нервозность, а затем посмотрела на Молли. — Ты считаешь, я не предоставила тому доказательств? Но ты же знаешь, я часто говорила тебе, что у меня нет таланта любить. Я говорила ему почти то же самое. Я умею уважать, и, думаю, умею восхищаться, и я умею нравиться, но я никогда не чувствовала, что меня целиком захватила любовь к кому-то, даже к тебе, малышка Молли, а я уверена, что люблю тебя больше, чем…

— Нет, не говори, — сказала Молли, закрывая рот Синтии рукой, почти в нетерпении. — Нет, нет, я не стану тебя слушать… Я не должна была спрашивать тебя… это заставляет тебя лгать!

— Почему, Молли?! — воскликнула Синтия, в свою очередь пытаясь прочесть на лице Молли. — Что с тобой? Можно подумать, что ты сама любишь его.

— Я? — спросила Молли, вся кровь внезапно прилила к ее сердцу, затем отхлынула, и она нашла мужество заговорить, и она сказала правду, как считала, хотя не настоящую правду.

— Я люблю его. Я думаю, ты завоевала любовь принца среди мужчин. Я горжусь, вспоминая, что он был мне как брат, и я люблю его как сестра, и я люблю тебя вдвойне, потому что он удостоил тебя своей любовью.

— Полно, это совсем не лестно! — произнесла Синтия, смеясь, довольная тем, что услышала похвалы в адрес возлюбленного, и даже пожелала принизить его, чтобы услышать больше.

— Полагаю, он вполне приятный, и слишком образован и умен для такой глупой девушки, как я. Но даже ты должна признать, что он очень прост и неуклюж. А я люблю милые вещицы и милых людей.

— Синтия, я не стану разговаривать с тобой о нем. Ты не думаешь того, что говоришь, и ты говоришь это только из противоречия, потому что я хвалю его. Он не будет очернен тобой даже в шутку.

— Хорошо, тогда мы совсем не будем говорить о нем. Я была так удивлена, когда он начал говорить… поэтому… — Синтия выглядела прелестно, краснея и вспоминая его слова и взгляды, улыбаясь так, что на щеках появлялись ямочки. Внезапно она вернулась в настоящее, и ее взгляд упал на лист, полный ежевики — широкий, зеленый лист, такой свежий и жесткий, когда Молли сорвала его около часа назад, а теперь мягкий и вялый, уже увядающий. Молли тоже это увидела и почувствовала странное сочувствие и жалость к бедному неживому листу.

— О! Какая ежевика! Ты собрала ее для меня, я знаю! — сказала Синтия, села и принялась есть ягоды, легко касаясь их кончиками тонких пальчиков, и бросая каждую зрелую ягодку в открытый рот. Съев около половины, она внезапно резко остановилась.

— Как бы мне хотелось уехать с ним в Париж! — воскликнула она. — Думаю, это было бы неприлично, но зато как приятно! Помню в Булони (еще ягодка), я обычно завидовала англичанам, которые отправлялись в Париж. Мне тогда казалось, будто бы никто не останавливается в Булони кроме скучных, глупых школьниц!

— Когда он там будет? — спросила Молли.

— В среду, он сказал. Я должна написать ему туда. Во всяком случае, он собирался написать мне.

Молли продолжила приводить платье в порядок, молча, тихо и деловито. Синтия, хотя и сидела неподвижно, казалась очень беспокойной. Как сильно Молли хотелось, чтобы она ушла!

— Возможно, в конце концов, — заметила Синтия, видимо, поразмышляв, — мы никогда не поженимся.

— Почему ты так говоришь? — спросила Молли почти с горечью. — У тебя нет причин так думать, поэтому мне удивительно, как ты можешь такое предполагать, даже на мгновение.

— Ох! — ответила Синтия, — ты не должна воспринимать меня au grand serieux. Я не думаю того, что говорю, но сейчас все кажется сном. И все же я думаю, шансы равны… шансы за и против нашего брака, я имею ввиду. Два года! Это долгий срок! Он может изменить свое решение, или я могу. Или кто-нибудь еще появится, и я могу обручиться с ним. Что ты думаешь об этом, Молли? Я совершенно не беру во внимание такие мрачные вещи, как смерть. Все же за два года многое может случиться.

— Не говори так, Синтия, пожалуйста, не надо, — жалобно сказала Молли. — Можно подумать, что ты не любишь его, а он так любит тебя.

— Разве я говорила, что не люблю его? Я только подсчитывала шансы. Я надеюсь, что ничего не случится и не помешает нашему браку. Только ты знаешь, что это может случиться, думаю, я мудро поступаю, ожидая все несчастья, что могут произойти. Без сомнения, все мудрые люди, которых я знала, считали благоразумным учитывать мрачные предсказания. Но вижу, ты не расположена к мудрости или благоразумию. Поэтому я пойду и подготовлюсь к ужину, оставляю тебя с твоим платьем.

Она обхватила лицо Молли руками и до того, как та поняла ее намерение, шутливо ее поцеловала. Затем ушла, предоставив Молли самой себе.

Глава XXXV. Материнские маневры

Мистер Гибсон не пришел домой к ужину — вероятно, его задержал какой-нибудь пациент. Подобные задержки не были для него редкостью; но миссис Гибсон довольно редко спускалась в столовую и сидела с мужем, пока он ел оставленный для него ужин, вернувшись на час или два позже обычного. Обычно она предпочитала большое, удобное кресло или уголок дивана наверху в гостиной, и очень редко бывало, чтобы она позволила Молли воспользоваться привилегией, которой пренебрегала сама. Молли с радостью спускалась бы вниз и составляла компанию отцу каждый вечер, когда ему приходилось ужинать в одиночестве; но ради мира и спокойствия она не уступала этим своим желаниям.

Миссис Гибсон устроилась у камина в столовой и терпеливо ждала благоприятного момента, когда мистер Гибсон, удовлетворив свой здоровый аппетит, отвернется от стола и займет место рядом с ней. Она поднялась и с непривычным вниманием подвинула вино и стаканы, чтобы он мог выпить, не вставая со стула.

— Ну вот! Вы удовлетворены? У меня есть для вас потрясающая новость, — сказала она, когда все было убрано.

— Чего-то подобного я ждал, — сказал он, улыбаясь. — Ну, начнем!

— Роджер Хэмли заезжал днем, чтобы попрощаться.

— Попрощаться!? Он уехал? Я не знал, что он уезжает так скоро! — воскликнул мистер Гибсон.

— Да. Не беспокойтесь, дело не в этом.

— Ну расскажите мне. Он уже покинул графство? Я хотел повидаться с ним.

— Да, да. Он передал вам привет, сожаление и все, что говорится в таких случаях. Теперь позвольте мне продолжить мой рассказ: он застал Синтию одну, сделал ей предложение, и она приняла его.

— Синтия? Роджер сделал ей предложение, и она приняла его? — медленно повторил мистер Гибсон.

— Да, разумеется. А почему бы нет? Вы говорите так, словно это вас очень удивляет.

— Неужели? Но я удивлен. Он замечательный молодой человек, и я желаю Синтии счастья. Вы довольны? Это будет очень долгая помолвка.

— Возможно, — многозначительно ответила она.

— Во всяком случае, его не будет два года, — заметил мистер Гибсон.

— За два года многое может случиться, — сказала она.

— Вот именно! Ему придется много раз рисковать, подвергаться опасностям, и вернется он не с теми возможностями, чтобы содержать жену, с которыми уезжал.

— Я не согласна, — ответила она игривым тоном, как тот, кто превосходно осведомлен. — Маленькая птичка начирикала мне, что жизнь Осборна в опасности; и тогда… кем станет Роджер? Наследником поместья.

— Кто рассказал вам об Осборне? — спросил он, поворачиваясь к ней лицом и пугая ее своей внезапной суровостью в голосе и манерах. Казалось, будто из его черных, мрачных глаз вылетает огонь. — Кто вам сказал, я спрашиваю?

Она сделала слабую попытку вернуться к прежней игривости.

— Вы станете это отрицать? Разве это не так?

— Я еще раз спрашиваю вас, Гиацинта, кто сказал вам, что жизнь Осборна Хэмли находится в большей опасности, чем моя… или ваша?

— О, не пугайте меня. Моя жизнь вне опасности, я уверена, как и ваша, мой дорогой, я надеюсь.

Он раздраженно махнул рукой и сбросил стакан со стола. Она была признательна за то, что его внимание отвлеклось, и занялась собиранием осколков:

— Осколки стекла так опасны, — произнесла миссис Гибсон. Но вздрогнула от резкого голоса мужа, показавшегося ей незнакомым.

— Забудьте о стекле. Я снова спрашиваю вас, Гиацинта, кто рассказал вам о состоянии здоровья Осборна Хэмли?

— Я не желаю ему вреда, и смею сказать, он в очень добром здравии, как вы говорите, — прошептала она наконец.

— Кто рассказал…? — начал он снова, тверже, чем прежде.

— Что ж, если вы знаете и поднимаете столько шума из-за этого, — сказала она, доведенная до крайности, — это были вы сами… вы или доктор Николс, я забыла, кто именно.

— Я никогда не говорил с вами на эту тему, и полагаю, что и доктор Николс тоже. Вам лучше сказать мне сразу, на что вы намекаете, поскольку я настроен выяснить это прежде, чем мы выйдем из комнаты.

— Лучше бы мне не выходить больше замуж, — произнесла она, плача и оглядывая комнату в тщетных поисках мышиной норки, чтобы там спрятаться. Затем, словно вид двери в кладовую придал ей смелости, она повернулась к нему лицом.

— Вам не следует так громко говорить о ваших врачебных тайнах, если вы не хотите, чтобы их услышали. Мне пришлось пойти в кладовую в тот день, когда у нас был доктор Николс; кухарке понадобился кувшинчик джема, и она остановила меня как раз в ту минуту, когда я собиралась уйти… уверяю вас, я не испытывала удовольствия, потому что я ужасно боюсь липких перчаток… все для того, чтобы у вас был приятный ужин.

Казалось, она снова собиралась заплакать, но он жестом показал ей продолжать, просто сказав:

— Так! Полагаю, вы подслушали наш разговор?

— Немного, — пылко ответила она, почти с облегчением от того, что ей помогли высказать вынужденное признание. — Только пару фраз.

— И каких? — спросил он.

— Ну, вы что-то сказали, а доктор Николс ответил: «Если у него аневризма аорты, его дни сочтены».

— Так, что еще?

— Да, вы сказали: «Дай Бог, чтобы я ошибся. Но на мой взгляд, у него довольно явные симптомы».

— Как вы узнали, что мы говорим об Осборне Хэмли? — спросил он, вероятно, надеясь сбить ее со следа. Но как только она поняла, что он опускается до ее уровня уловок, она набралась мужества и сказала совершенно иным тоном, противоположным ее обычной трусливой манере.

— Ах, да. Я услышала, как вы оба упоминали его имя до того, как я начала слушать.

— Значит вы признаете, что подслушали?

— Да, — ответила она, немного смешавшись.

— Скажите, как вы смогли так точно запомнить название болезни, о которой мы говорили?

— Потому что я пошла… не сердитесь, я в самом деле не вижу вреда в том, что сделала…

— Не умаляйте гнев. Вы пошли…

— В кабинет и выяснила. Почему я не могла это сделать?

Мистер Гибсон не ответил, не взглянул на нее. Его лицо было бледным, лоб нахмурен, а губы сжаты. Наконец, он поднялся, вздохнул и произнес:

— Что ж! Полагаю, что стряпаешь, то и должен печь.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, — она надула губы.

— Возможно, нет, — ответил он. — Я думаю, то, что вы услышали случайно, заставило вас изменить свое отношение к Роджеру Хэмли? Я заметил, что в последнее время вы стали с ним намного вежливее.

— Если вы имеете в виду, что он начал мне нравиться столь же сильно, как Осборн, то вы очень ошибаетесь. Нет не начал, хотя он сделал предложение Синтии и будет моим зятем.

— Расскажите мне все по порядку. Вы подслушали… я признаюсь, что мы говорили именно об Осборне, хотя у меня будет что сказать об этом чуть позже… а потом, если я правильно вас понимаю, вы изменили свое отношение к Роджеру, и он стал более желанным гостем в этом доме, чем прежде, вы стали относиться к нему как к следующему наследнику поместья Хэмли?

— Я не знаю, что вы имеете в виду под «следующим».

— Пойдите в кабинет и посмотрите в словаре, — произнес он, впервые теряя терпение за время разговора.

— Я знала, — ответила она сквозь слезы и рыдания, — что Роджер влюбился в Синтию — любой мог это заметить. И поскольку Роджер всего лишь младший сын, без профессии, без денег, кроме стипендии, я подумала, что будет правильным не поощрять его, так поступил бы любой, у кого есть крупица здравого смысла. Более нескладного, более простого, неуклюжего, глупого юноши я никогда не видела… чтобы называться «знатным наследником», я имею в виду.

— Берегитесь — вам придется взять свои слова назад, когда вы представите, что в один прекрасный день он станет владельцем Хэмли.

— Нет, не придется, — сказала она, не уловив точный смысл его слов. — Вы сейчас раздражены, потому что он влюблен не в Молли. И я называю это несправедливым и нечестным отношением к моей бедной девочке, выросшей без отца. Я всегда старалась содействовать интересам Молли, как будто она моя собственная дочь.

Мистер Гибсон был слишком безразличен к подобному обвинению, чтобы обращать на него внимание. Он вернулся к тому, что было для него важнее.

— Вопрос, который я хочу прояснить, следующий. Вы изменили или не изменили свое отношение к Роджеру после того, как подслушали мой профессиональный разговор с доктором Николсом? Разве с тех пор вы не одобряли его ухаживание за Синтией, вынеся из того разговора мысль, что у него есть отличная возможность унаследовать Хэмли?

— Думаю, да, — мрачно ответила она. — И если я так поступила, в чем не вижу вреда, почему меня расспрашивают так, словно я на трибуне для дачи свидетельских показаний. Он влюбился в Синтию задолго до того разговора, и она тоже сильно полюбила его. Не мне было переходить дорогу истинной любви. Я не понимаю, как еще мать может показать свою любовь к дочери, если не обратить случайные обстоятельства в ее пользу. Возможно, Синтия могла бы умереть, если бы ей перечили в любви. Ее бедный отец был болезненным человеком.

— Разве вы не знаете, что все медицинские разговоры конфиденциальны? Что для меня будет самым бесчестным поступком, если я стану выдавать секреты, которые узнаю в силу своей профессии?

— Да, конечно.

— А разве мы с вами не одна плоть? Вы не можете совершить бесчестный поступок без того, чтобы на меня не пало обвинение в бесчестии. Если для меня ужасным бесчестием является выдача профессиональной тайны, то что же будет, если я воспользуюсь этим знанием?

Ему с трудом удавалось сохранять спокойствие, так как подобное коварство нестерпимо его возмущало.

— Я не знаю, что вы имеете в виду под словом «воспользоваться». Я бы никогда не воспользовалась влюбленностью дочери. Я думала, что вы скорее обрадуетесь тому, что удачно выдадите Синтию замуж и избавитесь от нее.

Мистер Гибсон встал и прошелся по комнате, держа руки в карманах. Пару раз он начинал говорить, но замолкал от раздражения, не в состоянии продолжить.

— Я не знаю, что вам сказать, — произнес он наконец. — Вы не можете и не поймете, что я имею в виду. Я очень рад, что Синтия живет здесь. Я оказал ей радушный прием и искренне надеюсь, что она будет считать этот дом своим, как и моя собственная дочь. Но в будущем я должен присматривать за дверями и запирать их на двойной замок, если я так глуп, что… Тем не менее, это в прошлом; мне остается, насколько в моих силах, предотвратить повторение подобного в будущем. Теперь давайте послушаем, как обстоят дела в настоящем.

— Не думаю, что я должна рассказывать вам об этом. Это секрет, такой же, как ваши тайны.

— Очень хорошо. Вы рассказали мне достаточно, чтобы я действовал, что я несомненно и сделаю. Только на днях я обещал сквайру известить его, если что-либо заподозрю… любой роман или затруднительное положение, пусть даже менее всего похожее на помолвку, между его сыновьями и нашими девочками.

— Но это не помолвка. Он не позволит этого. Если вы только послушаете меня, я смогу вам все объяснить. Я только надеюсь, что вы не поедете и не расскажете всем и сквайру. Синтия так просила, чтобы об этом никто не знал. Только моя несчастная откровенность довела меня до этой неприятности. Я никогда не могла утаить секрет от тех, кого люблю.

— Я должен рассказать сквайру. Я не буду упоминать об этом при ком-либо еще. И вы в самом деле думаете, что подслушивание и умалчивание согласовались с вашей обычной откровенностью? Я мог бы тогда рассказать вам, что мнение доктора Николса решительно отличается от моего, и что он полагает, что расстройство, о котором я консультировался с ним от имени Осборна, было просто временным. Доктор Николс рассказал бы вам, что Осборн, как и любой другой мужчина, может жить, жениться и породить детей.

Если говоря эти слова, мистер Гибсон и использовал некую хитрость, то для того, чтобы скрыть свое собственное мнение, миссис Гибсон была недостаточно прозорлива, чтобы это понять. Известие ее потрясло, и мистер Гибсон наслаждался ее смятением; оно вернуло его в прежнее расположение духа.

— Давайте предвидеть эту неудачу, я вижу, вы ее таковой считаете, — сказал он.

— Нет, не совсем неудачей, — ответила она. — Но конечно, если бы я знала мнение доктора Николса… — она заколебалась.

— Вы поняли, насколько полезно всегда советоваться со мной, — продолжил он серьезно. — Но Синтия обручилась…

— Не обручилась, я уже говорила вам. Он не позволит ей считать себя помолвленной.

— Что ж, она втянута в роман с юношей двадцати трех лет, у которого ничего нет, кроме стипендии и шанса унаследовать обремененное поместье, не имеющим профессии и вынужденным провести два года за границей. Я должен завтра же пойти и рассказать обо всем его отцу.

— О боже! Прошу скажите, что если ему это не понравится, ему достаточно только высказать свое мнение…

— Не думаю, что вы должны действовать без Синтии. И если я не ошибаюсь, Синтия проявит довольно сильную волю в этом деле.

— О, я не думаю, что она сильно его любит. Она не из тех, кто способен на глубокие чувства, и она не принимает все близко к сердцу. Но, конечно, никто не будет действовать неожиданно, два года отсутствия дают уйму времени, чтобы отказаться.

— Но несколько минут назад нам грозили чахотка и ранняя смерть Синтии, если ее чувствам станут мешать.

— О, дорогой мой, как вы помните все мои глупые слова! Вы знаете, это возможно. Бедный мистер Киркпатрик страдал чахоткой, и Синтия могла ее унаследовать, а огромное горе может взрастить скрытые семена. Временами я так боюсь за нее. Но смею сказать, это невозможно, поскольку я не думаю, что она принимает все близко к сердцу.

— Тогда, действуя от имени Синтии, я вполне свободно могу отказаться от этого романа, если сквайр его не одобрит?

Этот вопрос поставил миссис Гибсон в тупик.

— Нет! — сказала она наконец. — Мы не должны отказываться. Я уверена, Синтия не откажется. Особенно, если она думает, что другие действуют от ее имени. И он очень сильно влюблен в нее. Как бы я хотела, чтобы он был на месте Осборна.

— Сказать вам, как бы я поступил? — спросил мистер Гибсон вполне серьезно. — К чему бы это ни привело, двое молодых людей любят друг друга. Он — замечательный молодой человек, лучший из всех; она — прелестная, живая, милая девушка. Отцу молодого человека нужно рассказать, и, скорее всего, он будет шуметь и возражать, поскольку нет сомнений в том, что они совершили опрометчивый поступок. Но позволим им быть непоколебимыми и терпеливыми, и лучшего удела не нужно ждать молодой девушке. Мне бы только хотелось, чтобы Молли посчастливилось встретить такую же любовь.

— Я подыщу кого-нибудь для нее. Я постараюсь, не сомневайтесь, — сказала миссис Гибсон, почувствовав облегчение от того, что он сменил тон.

— Не стоит. Это единственное, что я вам запрещаю. Я не буду никого «подыскивать» для Молли.

— Ну, не сердитесь, мой дорогой! Вы знаете, как я испугалась, когда вы стали сердиться.

— Это было бы бесполезно! — заметил он мрачно, вставая, и обрывая разговор.

Его жена была только рада сбежать.

Семейная беседа не удовлетворила ни одного из супругов. Мистер Гибсон вынужден был посмотреть в лицо фактам и признать, что его жена предпочла руководствоваться правилами, далекими от тех, которых он придерживался всю свою жизнь, и которые надеялся привить своей дочери. Он был возмущен сильнее, чем показывал. Однако он упрекал прежде всего себя, и поэтому не высказывал возмущения открыто, не позволяя чувству недоверия и недовольства своей женой вырасти в душе настолько, что оно распространилось бы на ничего не подозревавшую Синтию, ошарашив ее внезапной суровостью. Но как бы там ни было, войдя следом за женой в гостиную он серьезно поздравил изумленную падчерицу.

— Мама рассказала вам? — спросила она, бросив на мать возмущенный взгляд. — Это не совсем помолвка, все присутствующие поклялись сохранить тайну, мама была среди них.

— Но, моя дорогая Синтия, ты не могла ожидать… тебе ведь не хотелось, чтобы я сохранила эту тайну от мужа? — умоляюще спросила миссис Гибсон.

— Нет, возможно, нет. Во всяком случае, сэр, — ответила Синтия, с сердечной искренностью, — я рада, что вы узнали обо всем. Вы всегда были мне самым добрым другом, и, думаю, я рассказала бы вам сама, но мне не хотелось об этом упоминать. Прошу вас, это должно остаться тайной. На самом деле, это нельзя назвать помолвкой… он… — (она покраснела и сверкнула глазами от иносказательности слова, которое намекало, что в настоящий момент единственно «он» присутствует в ее мыслях), — он бы не позволил мне связывать себя каким-либо обещанием до его возвращения.

Мистер Гибсон строго посмотрел на нее, не отвечая на ее взгляды, так как ее манеры сейчас невольно напоминали ему манеры матери. Потом он взял ее за руку и произнес решительно:

— Я надеюсь, ты достойна его, Синтия, потому что ты завоевала приз. Я никогда не знал сердца вернее и надежнее, чем у Роджера. Я знал его мальчиком и мужчиной.

Молли казалось, что ее названная сестра могла бы вслух поблагодарить отца за признание достоинств того, кто уехал. Но Синтия немного надула губы, прежде чем улыбнуться.

— Ваши слова совсем не лестны, верно, мистер Гибсон? — спросила она.

— Полагаю, он считает меня достойной, и если вы такого высокого мнения о нем, вы должны уважать его суждение обо мне.

Если она надеялась вызвать его на комплимент, то ее ждало разочарование, поскольку мистер Гибсон с отсутствующим видом отпустил ее руку и сел в мягкое кресло у камина, всматриваясь в угли, словно надеялся прочитать в них будущее. Молли увидела, как глаза Синтии наполнились слезами, и последовала за ней в другой конец комнаты, куда та ушла искать какие-то рабочие материалы.

— Милая Синтия, — все, что она сказала, но сжала ей руку, пытаясь помочь в поисках.

— О, Молли, я так люблю твоего отца. Отчего он так говорил со мной сегодня?

— Я не знаю, — ответила Молли, — возможно, он устал.

От дальнейшего разговора их оторвал мистер Гибсон. Он стряхнул с себя задумчивость и теперь обратился к Синтии.

— Я надеюсь, ты не будешь считать это нарушением доверия, Синтия, но я должен рассказать сквайру о… о том, что произошло сегодня между тобой и его сыном. Я связан обещанием. Он боялся — я тоже скажу тебе правду — он боялся — (ударение на последнем слове), — что нечто подобное может возникнуть между его сыновьями и вами обеими. Только на днях я заверил его, что ничего подобного не существует. И я сказал, что сообщу ему сразу, как замечу какие-нибудь признаки.

Синтия выглядела недовольной.

— Единственно, что я требую, — секретности.

— Но почему? — спросил мистер Гибсон. — Я понимаю, что в нынешних обстоятельствах ты не хочешь предавать это огласке. Но как же друзья с обеих сторон! Разумеется, ты не можешь возражать против этого?

— Нет, возражаю, — ответила Синтия. — Если ничего нельзя поделать, я бы не хотела, чтобы кто-либо знал.

— Я почти уверен, что Роджер расскажет своему отцу.

— Нет, не расскажет, — сказала Синтия. — Я взяла с него обещание и считаю, что он из тех, кто уважает обещания, — она взглянула на мать, которая, чувствуя себя в немилости у мужа и у дочери, придерживалась благоразумного молчания.

— Ну, во всяком случае, он несомненно будет красноречивее и убедительней, поэтому я дам ему шанс. Я не поеду в Хэмли Холл до конца недели. До этого времени он может написать и рассказать обо всем своему отцу.

Синтия сдержала первые слова, готовые сорваться с языка. Затем произнесла со слезами на глазах:

— Обещание мужчины выше желания женщины, так?

— Я не вижу причины, почему не стоит этого делать.

— Вы поверите в мои причины, когда я скажу вам, что если все станет известно, это причинит мне огромные страдания? — она произнесла это таким умоляющим тоном, что если бы мистер Гибсон не был недоволен и раздражен предыдущим разговором с ее матерью, он должно быть, уступил бы ей. Но поскольку этого не произошло, он холодно произнес:

— Рассказать отцу Роджера не значит предать огласке. Мне не нравится это непомерное желание оставить все в тайне, Синтия. Мне кажется, что за этим скрывается что-то…

— Пойдем, Молли, — внезапно сказала Синтия. — Давай споем тот дуэт, которому я тебя научила. Это лучше, чем вести подобные разговоры.

Это был веселый французский дуэт. Молли пела его невнимательно, с тяжестью на сердце; но Синтия пела его с воодушевлением и видимой веселостью. Только под конец она разразилась слезами и взлетела вверх по лестнице в собственную комнату. Молли, больше ни на что не обращая внимание — ни на отца, ни на слова миссис Гибсон — последовала за ней и обнаружила, что дверь ее комнаты заперта, и в ответ на все свои просьбы позволить войти, она слышала всхлипывания и рыдания Синтии.

Прошло более недели после описанных выше событий, прежде чем мистер Гибсон нашел время заехать к сквайру; он искренне надеялся, что его обгонит письмо Роджера из Парижа, в котором тот обо всем расскажет своему отцу. Но с первого взгляда доктор понял, что сквайр не слышал ничего необычного, что могло бы нарушить его спокойствие. Он выглядел лучше, чем все прошедшие месяцы: в его глазах светилась надежда; лицо было окрашено здоровым румянцем, частично из-за возобновившихся прогулок на свежем воздухе для контроля за дренажными работами, и частично из-за радости, которую ему недавно доставил Роджер, — все это заставляло кровь в его жилах бежать быстрее. Ему не хватало Роджера, это правда, но всякий раз, когда печаль расставания слишком тяжело давила на него, он наполнял трубку табаком и выкуривал ее за долгим, неспешным и размеренным перечитыванием письма лорда Холлингфорда, каждое слово из которого он знал наизусть. И выражения, в которых он, притворяясь для себя, сомневался, давали ему лишний повод просматривать похвалы сыну. Покончив с приветствием, мистер Гибсон сразу перешел к делу.

— Есть новости от Роджера?

— О, да. Вот его письмо, — сказал сквайр, принеся свой черный, кожаный ящик, в котором письмо Роджера лежало среди других бумаг различного содержания. Мистер Гибсон прочел его, одним беглым взглядом уверившись, что в нем нет упоминания о Синтии.

— Хм! Я вижу он не упомянул об одном очень важном событии, которое произошло перед его отъездом, — произнес мистер Гибсон, ухватившись за первые слова, что пришли ему на ум. — С одной стороны я понимаю, что нарушаю доверие, но я собираюсь сдержать обещание, которое дал в мой последний визит сюда. Я нахожу, что случилось… случилось нечто, чего вы опасались… вы понимаете… между ним и моей приемной дочерью, Синтией Киркпатрик. Он заезжал к нам попрощаться, пока ждал отправления экипажа на Лондон, застал ее одну и поговорил с ней. Они не называют это помолвкой, но, разумеется, оно так и есть.

— Верните мне письмо, — произнес сквайр неестественным голосом. Он снова прочел его, словно ранее не усвоил его содержание, и словно в нем остались несколько предложений, которые он проглядел.

— Нет! — произнес он наконец со вздохом. — Он ничего не пишет об этом. Сыновья могут играть с отцами в доверительность, но они многое скрывают.

Казалось, сквайр больше разочарован тем, что получил известие не из уст Роджера, нежели недоволен самим известием, подумал мистер Гибсон. Но он дал ему время собраться с мыслями.

— Он не старший сын, — продолжил сквайр, как будто разговаривал с самим собой. — Но это не та партия, которую я задумал для него. Как это случилось, сэр, — сказал он, внезапно набрасываясь на мистера Гибсона, — что в последний раз, когда вы были здесь, вы сказали, что между моими сыновьями и вашими девочками ничего нет? Должно быть, это продолжалось все это время!

— Боюсь, так оно и было. Но я ничего не знал, как наивное дитя. Я услышал об этом только вечером того дня, когда уезжал Роджер.

— А это было неделю назад, сэр. Что заставляло вас молчать?

— Я думал, что Роджер сам вам расскажет.

— Это говорит о том, что у вас нет сыновей. Большая половина их жизни неизвестна отцам. Вот Осборн здесь, мы живем вместе… иначе говоря, мы вместе обедаем, спим под одной крышей… и еще… Что ж! Что ж! Жизнь такова, какой ее делает Бог. Вы говорите, это еще не помолвка? Но интересно, что мне делать? Надеяться на то, что мой сын разочаруется в том глупом поступке, на который он решился… как раз тогда, когда он помогает мне. Это глупо, не правда ли? Я спрашиваю вас, Гибсон, вы должны знать эту девочку. Предполагаю, у нее не столь много денег?

— Ей выплачиваются пожизненные проценты ее матери, около тридцати фунтов в год.

— Вот так так! Хорошо, что он не Осборн. Им придется подождать. Из какой она семьи? Полагаю, никто из них не занимался торговлей, от того она так бедна.

— Думаю, ее отец приходился внуком некоего сэра Джералда Киркпатрика. Ее мать рассказывала мне, что у него был титул баронета. Мне ничего неизвестно о подобных вещах.

— Это уже что-то. Мне кое-что известно о подобных вещах, как вы предпочли назвать их. Мне нравится благородная кровь.

Мистеру Гибсону ничего не оставалось, как сказать:

— Но я боюсь, что только одна восьмая крови Синтии благородная. Мне ничего неизвестно о ее родственниках кроме того, что ее отец был викарием.

— Имел профессию. Во всяком случае, эта ступень выше торговли. Сколько ей лет?

— Восемнадцать или девятнадцать.

— Мила?

— Да, думаю так. Большинство так думает, но все это дело вкуса. Поедемте, сквайр, оцените сами. Приезжайте и пообедайте с нами в любой день, когда захотите. Меня может не быть дома, но ее мать будет там, и вы сможете познакомиться с будущей женой вашего сына.

Мистер Гибсон поспешил с этим предложением, слишком полагаясь на спокойствие, с которым сквайр расспрашивал его. Мистер Хэмли замкнулся в себе и, отвечал угрюмым тоном.

— «Будущая жена» Роджера! Он поумнеет к тому времени, когда вернется домой. Два года, проведенные среди чернокожих, добавят ему больше здравого смысла.

— Возможно, но не обязательно, я бы сказал, — ответил мистер Гибсон. — Думаю, чернокожие не столь знамениты своими способностями к рассуждениям, поэтому у них не так много шансов изменить его мнение своими доводами, даже если они поймут язык друг друга. И конечно, если он разделяет мой вкус, особенность их кожи только заставит его еще больше ценить белокожих.

— Но вы сказали, это не была помолвка, — прорычал сквайр. — Если он лучше подумает, вы ведь не станете принуждать его к ней?

— Если он пожелает разорвать помолвку, я, разумеется, посоветую Синтии пожелать того же, вот все, что я могу сказать. И я не вижу причины дальше обсуждать это. Я рассказал вам, как обстоят дела, потому что я обещал рассказать, если увижу, что нечто подобное происходит. Но в настоящих обстоятельствах мы не можем решать их судьбу, мы можем только ждать, — и он взял свою шляпу, собираясь уйти. Но сквайр был недоволен.

— Не уходите, Гибсон. Не обижайтесь на то, что я сказал, хотя я не знаю, почему я это сделал. Что девочка представляет из себя?

— Я не понимаю, что вы имеете ввиду, — ответил мистер Гибсон. Он прекрасно знал, о чем спрашивал сквайр, только был рассержен и предпочел не понимать.

— Она… хороша, такая же, как ваша Молли?… с мягким характером и благоразумная… ее перчатки всегда заштопаны, а обувь опрятная, она готова сделать все, что ее попросят, словно больше всего на свете ей нравится выполнять просьбы?

Черты лица мистера Гибсона расслабились, он понял все недосказанные предложения сквайра и все его невыраженные значения.

— Начну с того, что она намного красивее Молли, и у нее очень обворожительные манеры. Она всегда хорошо одета и выглядит опрятно, я знаю, что она не тратит много на одежду, и всегда выполняет то, о чем ее попросят, у нее всегда готовы милые, живые ответы. Не думаю, что когда-либо видел, как она выходит из себя, но я и не уверен, что она принимает вещи близко к сердцу, а некая приглушенность чувств идет на пользу человеку мягкого нрава, как я заметил. В целом, я думаю, таких, как Синтия — одна на сотню.

Сквайр немного подумал.

— На мой взгляд ваша Молли — одна на тысячу. Но видите ли, у нее нет знатных родственников… и я не думаю, что у нее будет возможность получить много денег, — он произнес эти слова, как будто рассуждал вслух, безотносительно к мистеру Гибсону, но это уязвило последнего, и он ответил немного нетерпеливо:

— Так как Молли здесь не при чем, я не понимаю, какой смысл упоминать ее имя, а также обсуждать ее семью и ее состояние.

— Нет, конечно, нет, — сказал сквайр, поднимаясь. — В своих мыслях я зашел слишком далеко, признаюсь, я думал только о том, какая жалость, что она не подойдет Осборну. Но, разумеется, это не обсуждается… не обсуждается.

— Да, — согласился мистер Гибсон, — и если вы извините меня, сквайр, я должен сейчас уйти, и тогда вы будете свободно, без помех, предаваться своим мыслям.

Он уже был у двери, когда сквайр окликнул его. Доктор стоял, нетерпеливо постукивая хлыстом о сапоги, ожидая бесконечных последних слов.

— Послушайте, Гибсон, мы старые друзья, а вы глупец, если воспринимаете все, что я говорю, как обиду. Мы не поладили с мадам, вашей женой, в тот единственный раз, когда я видел ее. Я не скажу, что она глупа, но думаю, что один из нас глупец, и это не я. Тем не менее, мы прошли через это. Полагаю, вы привезете ее и эту девочку Синтию (это самое нелепое из христианских имен, что мне доводилось слышать), и маленькую Молли сюда как-нибудь на ланч — мне удобнее в своем собственном доме — и я уверен, что буду вежлив с ними. Нам не нужно ничего говорить о Роджере — ни девушке, ни мне — и вы, если сможете, придержите язык вашей жены. Это послужит только комплиментом вашему браку… не нужно воспринимать это как нечто большее. Запомните, никаких намеков и упоминаний о Роджере и этой глупости. Я повидаюсь с девочкой и сам смогу судить, поскольку, как вы выразились, это будет лучшим планом. Осборн тоже будет здесь. Он всегда находится в своей стихии, когда разговаривает с женщинами. Иногда я думаю, что он наполовину женщина — он тратит столько же денег и так же неблагоразумен.

Сквайр остался доволен собственной речью и собственной мыслью, и немного улыбнулся, когда заканчивал говорить. Мистер Гибсон был одновременно доволен и позабавлен, он тоже улыбнулся, уходя. Решили, что в следующий четверг мистер Гибсон привезет своих дочерей в Хэмли Холл. Доктор думал, что, в целом, разговор прошел лучше, чем он ожидал, и гордился тем приглашением, которое должен был передать. Поэтому поведение миссис Гибсон, когда она получила его, немного раздосадовало его. С вечера того дня, как уехал Роджер, она считала себя оскорбленной. Зачем кому-то говорить, будто бы шансы, что жизнь Осборна продлится, ничтожно малы, если фактически вопрос нерешен? Ей очень нравился Осборн, намного больше Роджера, и она бы охотно предназначила его для Синтии, если бы не вздрагивала от мысли, что ее дочь станет вдовой. Если миссис Киркпатрик и переживала что-то остро, так это смерть мистера Киркпатрика. Будучи равно любезной и черствой в большинстве случаев, она все же не хотела подвергать дочь тем же самым страданиям, которые перенесла сама. Но если бы она только знала мнение доктора Николса, она бы никогда не потворствовала ухаживаниям Роджера, никогда. И сам мистер Гибсон. Почему он так холоден и сдержан в общении с ней с того самого вечера объяснений? Она не сделала ничего плохого, и все же с ней обращались так, словно она пребывала в немилости. До сих пор жизнь в доме текла ровно. Она даже заскучала по волнению, которое доставляли визиты Роджера, и наблюдениям за тем как развиваются отношения у юной четы. Синтия тоже предпочитала отмалчиваться. А что касается Молли, она была ужасно уныла и не в духе, а ее душевное состояние так беспокоило миссис Гибсон, что она выразила свое недовольство бедной девушке, не опасаясь, получить от нее протест или остроумный ответ.

Глава XXXVI. Домашняя дипломатия

Вечером того дня, когда мистер Гибсон виделся со сквайром, три женщины одиноко сидели в гостиной, поскольку хозяин дома уехал далеко и до сих пор не вернулся. Им пришлось ждать его к ужину, и некоторое время спустя по его возвращении все были заняты исключительно едой. Мистер Гибсон, возможно, был удовлетворен тем, что ему удалось сделать за день, как никто из них четверых. Этот визит к сквайру лежал камнем у него на сердце с тех самых пор, как он услышал о помолвке Роджера и Синтии. Ему не хотелось принудительно ехать и рассказывать о романе вскоре после того, как он решительно заявил, что такового не существует. Признавать свои ошибки неприятно большинству людей. Если бы сквайр не был таким доверчивым и простодушным по натуре человеком, он мог бы заподозрить, что его собеседник намеренно пытался скрыть факты и усомниться в абсолютной честности мистера Гибсона. Но благодаря его натуре, не стоило опасаться несправедливого недоразумения. Все же мистер Гибсон знал о вспыльчивом, несдержанном характере, с которым ему приходилось иметь дело, и ожидал более жестоких слов, чем услышал в действительности. А последняя договоренность, что Синтия со своей матерью и Молли — которая, как, улыбнувшись, подумал мистер Гибсон, станет примирительницей и подсластит общение — должны были поехать в поместье Хэмли и познакомиться со сквайром, казалась мистеру Гибсону большим успехом, достижение которого он не приписывал своим заслугам. В целом, он был веселее и добродушнее, чем в последние дни, и когда зашел в гостиную на несколько минут после ужина, прежде чем снова отправиться к своим городским пациентам, он тихо насвистывал, стоя спиной к огню, смотрел на Синтию и думал, что не оценил ее должным образом, когда описывал сквайру. Этот тихий, почти беззвучный свист мистера Гибсона был подобен мурлыканью кота. Когда на душе у него было беспокойно, или когда его раздражала человеческая глупость, или когда был голоден, он не мог свистеть, как не мог летать по воздуху. Молли все это интуитивно знала и бессознательно почувствовала себя счастливой, как только услышала тихий свист, в котором совсем не было музыки. Но миссис Гибсон не понравилась эта выходка мужа, по ее мнению это было не изысканно, и даже «не артистично», если бы она могла назвать его свист таким прекрасным словом, оно бы восполнило ей отсутствие изысканности. Сегодня вечером свист особенно действовал ей на нервы, но со времени ее разговора с мистером Гибсоном о помолвке Синтии она не чувствовала себя в том положении, чтобы жаловаться.

Мистер Гибсон начал:

— Синтия, сегодня я виделся со сквайром и чистосердечно во всем признался.

Синтия быстро взглянула на него, спрашивая взглядом. Молли перестала вязать, чтобы послушать, никто не произнес ни слова.

— Вы все поедете туда в четверг на ланч. Он пригласил всех вас, и я пообещал, что вы приедете.

Ответа по-прежнему не было. Вполне естественно, но очень глупо.

— Ты будешь очень рада этому, Синтия, так ведь? — спросил мистер Гибсон. — Может быть, поездка немного тебя пугает, но я надеюсь, что эта встреча положит начало взаимопониманию между вами.

— Спасибо! — выдавила она с усилием. — Но… но разве это не сделает нашу помолвку публичной? Мне бы так хотелось, чтобы о ней никто не знал и не говорил, пока он не вернется или дело не приблизится к свадьбе.

— Я не понимаю, почему это сделает помолвку публичной, — ответил мистер Гибсон. — Моя жена едет на ланч к моему другу и берет с собой дочерей… в этом нет ничего необычного, верно?

— Не уверена, что поеду, — вставила миссис Гибсон. Она не знала, почему это сказала, поскольку была намерена поехать. Но сказав, она обрекла себя на необходимость некоторое время придерживаться собственных слов. А с таким мужем, как у нее, ей приходилось также находить причины для своих высказываний. И вопрос последовал, быстрый и резкий.

— Почему? — спросил он, оборачиваясь к ней.

— О, потому что… потому что я считаю, что он первым обязан навестить Синтию. Я так чувствительна, мне невыносимо думать, что ее презирают из-за того, что она бедна.

— Чепуха! — воскликнул мистер Гибсон. — Я уверяю вас, никакого презрения не было и в помине. Он не желает говорить об этой помолвке с кем бы то ни было — даже с Осборном — это ведь и твое желание, Синтия? Так же он не намерен упоминать о ней никому из вас, когда вы приедете туда. Но, вполне естественно, что ему хочется познакомиться с будущей невесткой. Если бы он настолько отошел от своего обычного поведения, что заехал бы сюда…

— Я не хочу, чтобы он заезжал сюда, — прервала его миссис Гибсон. — Он был не очень любезен в тот единственный раз, когда был здесь. Но у меня такой характер, что я не могу мириться с пренебрежительным отношением к людям, которых люблю, просто потому что им не улыбнулась удача, — она вздохнула немного нарочито, заканчивая предложение.

— Что ж, тогда не ездите! — сказал мистер Гибсон, разозлившись, не желая далее продолжать спор, особенно когда он чувствовал, что выходит из себя.

— Тебе этого хочется, Синтия? — спросила миссис Гибсон, желая найти предлог, чтобы сдаться.

Но ее дочь не поняла мотива этого вопроса и ответила тихо: — Не особенно, мама. Я бы охотнее отказалась от приглашения.

— Оно уже принято, — сказал мистер Гибсон, почти готовый поклясться никогда не вмешиваться в женские дела, что эффективно оградило бы его ото всех любовных дел в будущем. Его тронула уступка сквайра, он был доволен, что придумал, как доставить другим удовольствие, и вот как все закончилось!

— О, поедем, Синтия! — взмолилась Молли, умоляя не только словами, но и взглядом. — Поедем. Я уверена, тебе понравится сквайр. Это такое милое место, он будет так разочарован.

— Мне бы не хотелось терять достоинство, — сдержанно ответила Синтия. — Ты слышала, что сказала мама.

С ее стороны это были очень злые слова. Она намеревалась поехать и была абсолютно уверена, что мать уже в уме планирует, какое платье надеть по этому случаю. Мистер Гибсон, тем не менее, каким бы хорошим доктором ни был, не изучал анатомическое строение женского сердца, поэтому воспринял все слова буквально, и ужасно рассердился и на Синтию, и на ее мать. Настолько рассердился, что даже не осмелился заговорить. Он быстро прошел к двери, намереваясь выйти из комнаты, но голос жены задержал его. Она сказала:

— Мой дорогой, вам хочется, чтобы мы поехали? Если так, я оставлю свои чувства в стороне.

— Конечно, хочу! — произнес он коротко и сурово и вышел из комнаты.

— Тогда я поеду! — произнесла миссис Гибсон голосом жертвы — эти слова предназначались ему, но он едва ли услышал их. — Мы закажем пролетку у «Георга» и возьмем для Томаса ливрею, которую я давно жду, только дорогому мистеру Гибсону это не понравится. Но в подобном случае он не станет возражать. Томас поедет на козлах и…

— Но мама, у меня тоже есть чувства, — заметила Синтия.

— Чепуха, дитя! Когда все так прекрасно устроено.

Итак, они отправились в путь в назначенный день. Мистер Гибсон узнал, что дамы изменили свои планы, и что, в конце концов, они решили поехать. Но он настолько был рассержен тем, как его жена приняла приглашение, которое сквайр высказал с большей добротой, нежели ожидал мистер Гибсон, зная сквайра и его желания касательно женитьбы сына, что не высказал интереса, ни к самому визиту, ни к приему, который им оказали. Безразличие Синтии к тому, принять приглашение или нет, раздосадовало мистера Гибсона. Он не знал о принятых у них с матерью уловках и не понимал, сколько из этого высказанного безразличия было напускным, необходимым для того, чтобы отразить притворство и фальшивые чувства миссис Гибсон. Но несмотря на это раздражение ему, на самом деле, ужасно хотелось узнать, как прошел визит, поэтому он воспользовался первой же возможностью, чтобы остаться с Молли наедине, и расспросил ее о том, как вчера прошел ланч в Хэмли Холле.

— Значит вчера вы ездили в Хэмли?

— Да, я думала, и ты поедешь. Кажется, сквайр ждал тебя.

— Поначалу я думал поехать туда, но изменил свое решение, как и некоторые другие. Не понимаю, почему женщины должны удерживать монополию на непостоянство. Ну! Как все прошло? Весело, я полагаю, поскольку и твоя мама, и Синтия вернулись прошлым вечером в приподнятом настроении.

— Да, старый добрый сквайр принарядился, соблюдал правила приличия и был очень внимателен к Синтии, а она была так красива, гуляла с ним и слушала все его рассказы о саде и ферме. Мама устала и осталась в доме, поэтому они очень хорошо поладили и много времени провели друг с другом.

— А моя малышка бежала следом?

— О, да. Ты знаешь, там я была почти как дома, и кроме того… конечно…, - Молли покраснела и не закончила предложение.

— Ты думаешь, она достойна его? — спросил ее отец, словно она закончила свои слова.

— Роджера, папа? Она очень мила, и очень, очень очаровательна.

— Очень очаровательна, если хочешь, но почему-то я не совсем понимаю ее. Почему она хочет все сохранить в секрете? Почему ей так не хотелось ехать и оказать уважение отцу Роджера? Она восприняла это приглашение так прохладно, словно я пригласил ее пойти в церковь!

— Не думаю, что она восприняла его прохладно. Я не совсем понимаю ее, но, тем не менее, люблю так же сильно.

— Гм. Мне нравится, когда я полностью понимаю людей, но я знаю, для женщин в этом нет необходимости. Ты в самом деле думаешь, что она достойна его?

— О, папа… — начала Молли, а затем остановилась. Ей хотелось высказаться в пользу Синтии, но она не смогла подобрать слова, которые бы обрадовали отца. Мистера Гибсона же, казалось, не слишком волновало, услышит он ответ или нет, потому что он следовал за своими собственными мыслями и в итоге спросил Молли, получила ли Синтия письмо от Роджера.

— Да, утром в среду.

— Она показывала его тебе? Но, конечно же, нет. Кроме того, я прочел письмо сквайра, в котором все рассказано о нем.

Синтия к большому удивлению Молли сказала, что та может читать письма, если хочет, но Молли отказалась воспользоваться разрешением из-за Роджера. Она подумала, что он, возможно, изливает свое сердце одному единственному человеку, и что будет несправедливо читать его признания.

— Осборн был дома? — спросил мистер Гибсон. — Сквайр не думал, что он вернется, но этот юноша так непостоянен…

— Нет, его еще не было дома, — ответила Молли и вся залилась краской, поскольку ей пришла в голову мысль, что Осборн, возможно, был у своей жены… той таинственной жены, о чьем существовании она была осведомлена, но о которой она знала так мало, и о которой отцу было ничего не известно. Мистера Гибсона встревожил ее румянец. Что он означал? Достаточно мучительно узнавать, что один из драгоценных сыновей сквайра влюбился в девушку запретного сословия. И что нужно говорить и делать, если что-то чистое возникло между Осборном и Молли? Он решил заговорить об этом сразу, чтобы освободиться от нового опасения.

— Молли, для меня стал сюрпризом роман между Синтией и Роджером Хэмли…если еще есть что обсудить, дай мне знать сразу, честно и открыто. Я знаю, тебе неловко отвечать на этот вопрос, но я бы не спросил, если бы не имел для этого убедительных причин, — он взял ее за руку. Молли посмотрела на него чистыми, честными глазами, которые наполнились слезами, когда она заговорила. Она не знала, почему появились слезы, возможно потому, что она уже не была такой сильной, как прежде.

— Если ты боишься, что Осборн думает обо мне, как Роджер — о Синтии, папа, ты ошибаешься. Мы с Осборном друзья и только, и более никогда не будет. Это все, что я могу сказать тебе.

— Этого вполне достаточно, малышка. Это большое облегчение. Мне не хочется, чтобы сейчас мою Молли похитил какой-нибудь юноша. Я бы очень по ней скучал, — он не мог не сказать этого, когда чувства переполняли его, но его удивил эффект, который произвели эти несколько нежных слов. Молли бросилась ему на шею и начала горько рыдать, положив голову ему на плечо. — Ну! Ну! — произнес он, похлопав ее по спине и отведя к софе. — Будет! За день я достаточно насмотрелся слез, пролитых по настоящим причинам, не хотелось бы видеть их дома, где, я надеюсь, они проливаются без всяких причин. Ничего на самом деле не случилось, верно, моя дорогая? — продолжил он, немного отстраняя ее от себя, чтобы заглянуть ей в лицо. Она улыбнулась ему сквозь слезы, и он не увидел печали во взгляде, которая вновь появилась в ее глазах после того, как он ушел.

— Ничего, дорогой папочка… теперь ничего. Это такое утешение, когда ты весь мой… я так счастлива.

Мистер Гибсон понял все, что подразумевали эти слова, и почувствовал, что его слова не слишком помогли в данной ситуации. Для них обоих было лучше больше не говорить откровенно. Поэтому он поцеловал ее и сказал:

— Это правильно, милая! Теперь я могу оставить тебя утешенной, на самом деле я уже слишком задержался, болтая с тобой. Выйди и прогуляйся… возьми с собой Синтию, если хочешь. Мне нужно идти. До свидания, малышка.

Его ничем не примечательные слова произвели на раздраженные нервы Молли сильный эффект. Он рассчитывал, что так и будет, он был искренне добр к ней, но ушел от нее с острой болью в сердце, которая притупилась, как только он смог всерьез заняться делами и заботой о других.

Глава XXXVII. Удача, и что из этого вышло

Честь и слава иметь собственного возлюбленного вскоре выпали и на долю Молли. Хотя, конечно, слава быстро померкла, а честь оказалась с изъяном, поскольку молодой человек, который приехал с намерением сделать ей предложение, закончил тем, что сделал предложение Синтии. Это был мистер Кокс, который вернулся в Холлингфорд, чтобы следовать цели, о которой он сообщил мистеру Гибсону почти два года назад, убедить Молли стать его женой, как только он унаследует состояние своего дяди. Теперь он был богат, но остался таким же рыжеволосым. Он остановился в гостинице «Георг», привезя своих собственных лошадей и грума. Не то, чтобы он намеревался очень много разъезжать верхом, просто думал, что выставленные напоказ богатства помогут ему в сватовстве. И он был так справедливо скромен в суждениях о собственной персоне, что полагал, будто ему требуется помощь извне. Он кичился своим постоянством и в самом деле считал, что его настолько сдерживает долг, чувства и возможность получения наследства от старого ворчливого дяди, что он не может часто бывать в обществе, а того реже — в обществе юных девиц, и что такая преданность Молли заслуживает похвалы, по крайней мере, в его собственных глазах. Мистера Гибсона очень тронуло его постоянство, и он посчитал делом чести предоставить ему поле деятельности, все время искренне надеясь, что Молли не окажется такой простушкой, и не будет благосклонно выслушивать юнца, который не помнит разницы между апофизом[102] и эпифизом.[103] Он подумал так же, что было бы хорошо не рассказывать жене о прошлом мистера Кокса, разве что упомянуть, что он бывший его ученик, и что он оставил профессию доктора, потому что старый дядя завещал ему достаточно денег, чтобы не работать. Миссис Гибсон, которая чувствовала, что утратила расположение мужа, забрала себе в голову, что может восстановить прежние отношения, если ей удастся подыскать хорошую партию для Молли. Она знала, что мистер Гибсон запретил ей пытаться это делать настолько определенно, насколько можно выразить запрет словами. Но ее собственные слова так редко выражали ее намерение, а если и выражали, то она придерживалась своего мнения настолько небрежно, что думала также и о других. Соответственно она оказала мистеру Коксу очень радушный и любезный прием.

— Для меня такое удовольствие познакомиться с бывшими учениками моего мужа. Он так часто говорил мне о вас, что мне кажется, будто вы член семьи, я уверена, мистер Гибсон таковым вас и считает.

Мистер Кокс почувствовал себя чрезмерно польщенным и воспринял ее слова как счастливое предзнаменование для своего любовного увлечения.

— Мисс Гибсон дома? — спросил он, сильно покраснев. — Я знал ее раньше… то есть я жил в одном с ней доме более двух лет, и было бы огромным удовольствием… по…по…

— Конечно, я уверена, она будет очень рада повидать вас. Я послала ее и Синтию — думаю, вы не знакомы с моей дочерью Синтией, мистер Кокс? Они с Молли очень большие подруги — немного прогуляться в этот морозный день, но думаю, они вскоре вернутся.

Она продолжила расточать приятные глупости молодому человеку, который воспринимал ее любезности с определенным самодовольством, но все это время был более занят тем, что прислушивался к хорошо знакомому щелчку входной двери — ее закрыли по-хозяйски осторожно, и к звуку знакомых шагов на лестнице. Наконец, они пришли. Синтия вошла первая, радостная и цветущая: со свежем румянцем, ярким цветом губ и свежим блеском в глазах. Она вздрогнула при виде незнакомца и на мгновение остановилась в дверях, как будто была удивлена. За ней тихо вошла Молли, улыбающаяся, счастливая, с ямочками на щеках, но не блещущая такой яркой красотой, как Синтия.

— О, мистер Кокс, это вы? — спросила она, подходя к нему с протянутой рукой и приветствуя его с простой дружелюбностью.

— Да. Прошло так много времени с тех пор, как я видел вас. Вы так сильно выросли… так сильно… полагаю, я не должен говорить как, — ответил он торопливо, все это время удерживая руку Молли, и ставя ее в замешательство. Затем миссис Гибсон представила свою дочь, и обе девушки рассказали, какое удовольствие они получили от прогулки. Мистер Кокс испортил все дело в этом самом первом разговоре, если у него действительно был хоть какой-то шанс, поспешив показать свои чувства, и миссис Гибсон помогла ему все испортить, стараясь помочь. Молли утратила свою открытую дружелюбность и в некотором смысле начала избегать его, отчего он посчитал ее поведение неблагодарным ответом за всю его преданность ей в последние два года. И все же она не была той изумительной красавицей, которую рисовали его фантазия или любовь. Эта мисс Киркпатрик была намного красивее, и к ней было легче подступиться. Синтия была во всеоружии своих прелестных манер: выражение неподдельного интереса к тому, что ей говорилось, словно тема разговора единственная в целом свете волновала ее; невысказанное уважение, — короче говоря, весь непроизвольный шарм, которым она инстинктивно обладала, щекотал тщеславие мужчин. Поэтому пока Молли тихо отталкивала его, Синтия притягивала его к себе своими мягкими чарами, и его постоянство пало перед ее обаянием. Он был доволен, что отношения с Молли не зашли слишком далеко, и признателен мистеру Гибсону за то, что тот запретил объясняться в любви два года назад, поскольку Синтия и только Синтия могла сделать его счастливым. Спустя две недели, за время которых он совершенно изменил курс своей преданности, он посчитал, что желательно поговорить с мистером Гибсоном. Он испытывал некое ликование от своего правильного поведения в этом деле, но в то же время весьма стыдился признаться в собственном непостоянстве. Случилось так, что мистер Гибсон необычно мало бывал дома в течение этих двух недель, которые мистер Кокс якобы безвылазно просидел в «Георге», а в действительности большую часть времени провел в доме мистера Гибсона — поэтому он мало виделся со своим бывшим учеником, а в целом считал, что тот изменился в лучшую сторону, особенно после того, как поведение Молли заверило отца, что у мистера Кокса в этом отношении нет ни единого шанса. Но мистеру Гибсону было совершенно неизвестно о том, какое впечатление произвела Синтия на молодого человека. Если бы он узнал об этом, он бы довольно быстро пресек это в корне, поскольку не понимал, как девушка, пусть даже негласно обрученная с мужчиной, может получать предложения от других. Мистер Кокс напросился на личный разговор, они сидели в старой приемной, которая теперь называлась кабинетом, но настолько напоминала ему прежнюю комнату, что это было последним местом, в котором мистер Кокс мог бы чувствовать себя непринужденно. Он покраснел до корней рыжих волос, продолжая крутить новую блестящую шляпу, не в силах найти подходящее начало своей речи, наконец, он решился:

— Мистер Гибсон, полагаю, вы будете удивлены тому… тем, что я хочу сказать. Но думаю, это дело благородного человека, как вы сами говорили, сэр, год или два назад, по… поговорить сначала с отцом, и так как вы, сэр, стали теперь отцом мисс Киркпатрик, мне бы хотелось выразить свои чувства, мои чаяния, или быть может мне стоит сказать желания, короче говоря…

— Мисс Киркпатрик? — переспросил мистер Гибсон, немало удивившись.

— Да, сэр! — продолжил мистер Кокс, затараторив, поскольку зашел уже далеко. — Я знаю, это может показаться непостоянством и изменчивостью, но я уверяю вас, я приехал сюда с сердцем, настолько преданным вашей дочери, какое когда-либо билось в груди человека. Я вполне собирался предложить себя и все, что у меня есть, ей прежде чем уеду. Но на самом деле, сэр, если вы заметили ее отношение ко мне, — всякий раз я пытался немного добиться ее благосклонности — это было более чем недосягаемо, абсолютно отталкивалось, в этом не может быть ошибки… тогда как мисс Киркпатрик… — он скромно потупил взгляд и, разровняв сукно на своей шляпе, робко улыбнулся.

— Тогда как мисс Киркпатрик..? — повторил мистер Гибсон таким строгим голосом, что мистер Кокс, ныне владеющий землей эсквайр, довольно сильно смутился, словно почувствовал себя подмастерьем, с которым когда-то мистер Гибсон разговаривал подобным образом.

— Я только собирался сказать, сэр, что насколько можно судить по поведению и готовности слушать, и по явному удовольствию от моих визитов — по всему вместе, думаю, я осмелюсь надеяться, что я не совсем безразличен мисс Киркпатрик… и я бы подождал… у вас нет возражений, верно, сэр, против того, чтобы я поговорил с ней? — сказал мистер Кокс, немного обеспокоенный выражением лица мистера Гибсона. — Уверяю вас, у меня нет шансов с мисс Гибсон, — продолжил он, не зная, что сказать, и вообразив, что его непостоянство терзает сердце мистера Гибсона.

— Нет! Полагаю, что нет. Перестаньте воображать, что это меня беспокоит. Вы ошибаетесь на счет мисс Киркпатрик. Не думаю, что у нее было намерение поощрять вас.

Лицо мистера Кокса ощутимо побледнело. Его чувства, даже мимолетные, явно были сильными.

— Я думаю, сэр, если бы вы могли увидеть ее… я не считаю себя тщеславным, а поведение так трудно описать. Во всяком случае, вы не возражаете, чтобы я воспользовался возможностью и поговорил с ней.

— Конечно, если вас иначе не убедить, я не возражаю. Но если вы примите мой совет, вы избавите себя от боли отказа. Возможно, я могу нарушить ее доверие, но считаю, мне следует вам сказать, что она не свободна.

— Не может быть! — воскликнул мистер Кокс. — Мистер Гибсон, это должно быть ошибка. Я зашел настолько далеко, насколько осмелился выразить свои чувства, а ее поведение было самым любезным. Не думаю, что она могла неверно понять мои намерения. Возможно, она передумала? Возможно, поразмыслив, она решила предпочесть другого, верно?

— Полагаю, под «другим» вы подразумеваете себя? Я могу поверить в такое непостоянство (в душе он не мог не посмеяться), но мне будет очень жаль думать, что мисс Киркпатрик может быть в этом виновна.

— Но она может… это случайность. Вы позволите мне увидеться с ней?

— Конечно, мой бедный друг…, - вместе с некоторым презрением в его словах прозвучало немало уважения простоте, возвышенности, силе чувства, пусть даже чувство было мимолетным… — Я незамедлительно пришлю ее к вам.

— Благодарю вас, сэр. Бог благословит вас за доброту.

Мистер Гибсон поднялся наверх в гостиную, где, как он был уверен, найдет Синтию. Она была там, цветущая и беззаботная, как обычно, колдовала над шляпкой для матери и болтала с Молли.

— Синтия, ты очень обяжешь меня, если тот час спустишься в мой кабинет. Мистер Кокс желает поговорить с тобой.

— Мистер Кокс? — переспросила Синтия. — Что ему нужно от меня?

Очевидно, она ответила на свой вопрос, как только задала его, потому что покраснела и избегала встречаться с суровым, бескомпромиссным взглядом мистера Гибсона. Как только она вышла из комнаты, мистер Гибсон сел и взял новый выпуск «Эдинбурга»,[104] лежавший на столе, как предлог не начинать разговор. Было ли что-нибудь в статье, что заставило его спустя пару минут обратиться к Молли, которая сидела молча и размышляла:

— Молли, ты никогда не должна играть любовью честного человека. Ты не знаешь, какую боль можешь ему причинить.

Некоторое время спустя Синтия вернулась в гостиную, она выглядела очень смущенной. Вполне вероятно она бы не вернулась, если бы знала, что мистер Гибсон все еще там. Настолько непривычно было видеть его в этой комнате в середине дня, читающим или делающим вид, что ей бы и в голову не пришло, что он остался. Он взглянул на нее в ту же минуту, как она вошла, поэтому ей ничего не оставалось, как надеть самоуверенное выражение лица и вернуться к рукоделию.

— Мистер Кокс все еще внизу? — спросил мистер Гибсон.

— Нет. Он ушел. Он попросил меня передать вам обоим наилучшие пожелания. Полагаю, он уедет сегодня днем, — Синтия старалась вести себя как можно непринужденнее, но не поднимала глаз, и ее голос немного дрожал.

Мистер Гибсон продолжал несколько минут просматривать свою книгу, но Синтия чувствовала, что грядет нечто большее, и только желала, чтобы все закончилось быстро, поскольку ей было тяжело выносить суровую тишину. Наконец, это произошло.

— Синтия, я надеюсь, это больше не повторится! — произнес он с мрачным недовольством. — Меня бы не устроило, если бы моя дочь, какой бы свободной она ни была, с самодовольством начала принимать явные ухаживания молодого человека, и тем самым вынудила его сделать предложение, которое никогда не собиралась принимать. Но что я должен думать о девушке в твоем положении, помолвленной… и все же «принимающей очень любезно», именно так выразился мистер Кокс… заигрывания другого мужчины? Ты подумала, какую ненужную боль ты причинила ему своим бездумным поведением? Я называю его бездумным, но это самый мягкий эпитет, который я могу применить. Я прошу, чтобы подобное больше не случилось, иначе мне придется охарактеризовать твое поведение более сурово.

Молли не могла представить, какой могла быть «более суровая» характеристика, выговор отца казался ей верхом жесткости. Синтия сильно покраснела, затем побледнела и, наконец, подняла свои прекрасные умоляющие глаза, полные слез, на мистера Гибсона. Его тронул этот взгляд, но он незамедлительно решил не поддаваться никаким ее физическим чарам, а сохранить трезвое суждение относительно ее поведения.

— Прошу вас, мистер Гибсон, послушайте мою часть истории, прежде чем так жестоко говорить со мной. Я не думала… флиртовать. Я просто хотела быть любезной… я ничего не могу поделать,… а этот простофиля мистер Кокс, кажется, вообразил, что я поощряю его.

— Ты хочешь сказать, что не знала того, что он влюблен в тебя? — мистер Гибсон уже был готов поддаться очарованию этого милого голоса и умоляющих глаз.

— Полагаю, я должна сказать правду, — Синтия покраснела и улыбнулась — лишь слегка — но это была улыбка, и сердце мистера Гибсона снова ожесточилось. — Пару раз я подумала, что он стал говорить больше комплиментов, чем требовалось, но я ненавижу выливать ушат холодной воды на людей, и никогда не думала, что в его глупую голову взбредет мысль, будто бы он серьезно влюблен, и тем самым устроить неразбериху спустя всего две недели знакомства.

— Кажется, ты была довольно хорошо осведомлена о его глупости (я скорее бы назвал это простотой). Ты не думаешь, что тебе следовало бы помнить, что такое поведение может привести к тому, что он станет преувеличивать все твои поступки и слова и решит, что ты ободряешь его?

— Возможно, что я во всем ошибаюсь, а он — прав, — ответила уязвленная Синтия, надув губы. — Мы во Франции обычно говорим, 'les absens ont toujours tort' ,[105] но на самом деле кажется, словно здесь… — она замолчала. Ей не хотелось дерзить человеку, которого она уважала и любила. Она выбрала другую точку своей защиты и сделала все еще хуже. — Кроме того, Роджер не позволил бы мне считать себя окончательно помолвленной с ним. Я бы охотно это сделала, но он не позволил бы мне.

— Чепуха. Давай не будем говорить об этом, Синтия! Я сказал все, что намерен был сказать. Я считаю, что ты вела себя бездумно, как сказал тебе ранее. Не позволяй этому снова произойти, — он тотчас вышел из комнаты, чтобы положить конец разговору, продолжать который было бессмысленно, и, который, возможно, только рассердил бы его.

— Невиновна, но мы рекомендуем заключенному больше этого не делать. Почти то же самое, правда, Молли? — спросила Синтия, позволяя себе плакать, даже когда улыбалась. — Я все еще верю, что твой отец сделает из меня добродетельную женщину, если бы он только постарался не быть таким суровым. Думать об этом глупом юноше, принесшем все эти неприятности! Он притворился, что принял мой отказ близко к сердцу, словно любил меня несколько лет, а не какие-то несколько дней. Я бы сказала часов, если уж говорить правду.

— Я боялась, что он начинает сильно влюбляться в тебя, — сказала Молли, — по крайней мере, несколько раз это поразило меня. Но я знала, что он не останется надолго, и подумала, что ты будешь чувствовать себя неловко, если я скажу об этом. Теперь я жалею, что не сказала!

— Это мало бы что изменило, — ответила Синтия. — Я знала, что нравлюсь ему, и мне хотелось нравиться. Это врожденное — заставить каждого мужчину рядом с собой любить себя. Но им не стоит заходить слишком далеко, поскольку иначе это причиняет много беспокойства. Я буду ненавидеть рыжеволосых всю оставшуюся жизнь. Думать о таком мужчине, который стал причиной недовольства твоего отца!

У Молли на языке вертелся вопрос, который ей хотелось задать. Она знала, что это неблагоразумно, но, наконец, он сорвался у нее помимо ее воли.

— Ты расскажешь об этом Роджеру?

Синтия ответила: — Я не думала об этом… нет! Не думаю, что расскажу… в этом нет нужды. Возможно, если мы когда-нибудь поженимся…

— Когда-нибудь поженимся?! — воскликнула Молли, задохнувшись. Но Синтия не обратила внимания на восклицание, пока не закончила предложение, на котором ее прервали.

— … и я смогу видеть его лицо, знать его настроение, я смогу рассказать ему об этом. Но не в письме, когда его нет рядом. Это может рассердить его.

— Боюсь, ему будет неловко, — просто заметила Молли. — И тем не менее, должно быть так приятно иметь возможность поведать ему обо всех… всех своих трудностях и тревогах.

— Да, только я не беспокою его подобными вещами. Лучше писать ему веселые письма, и веселить его среди чернокожих. Совсем недавно ты повторила «когда-нибудь поженимся». Ты знаешь, Молли, я не думаю, что когда-нибудь выйду за него замуж. Я не знаю, почему, но у меня сильное предчувствие, поэтому лучше всего не рассказывать ему все мои секреты, поскольку ему будет от этого неловко, если мы никогда не поженимся.

Молли отбросила рукоделие и сидела молча, заглядывая в будущее. Наконец, она сказала:

— Я думаю, это разобьет ему сердце, Синтия!

— Чепуха. Я уверена, что мистер Кокс приехал сюда с намерением влюбиться в тебя… не нужно краснеть так сильно. Без сомнения, ты поняла это так же ясно, как я, только ты стала неприветливой, а я сжалилась над ним и утешила его раненое тщеславие.

— Ты можешь… ты смеешь сравнивать Роджера Хэмли с мистером Коксом? — с негодованием спросила Молли.

— Нет, нет, — ответила Синтия через мгновение. — Они совершенно разные люди. Не принимай все так всерьез, Молли. Ты как будто подавлена горьким упреком, словно я передала тебе тот нагоняй, что получила от твоего отца.

— Потому что мне кажется, что ты не ценишь Роджера так, как следует, Синтия! — мужественно произнесла Молли, ей потребовалась изрядная доля мужества, чтобы заставить себя произнести эти слова, хотя она не могла бы сказать, почему не уклонилась от ответа.

— Нет, ценю! Не в моей натуре впадать в экстаз, и полагаю, что я никогда не буду, что называется «влюблена». Но я рада, что он любит меня, мне нравится делать его счастливым, я считаю его самым лучшим и самым приятным человеком из всех, кого я знаю, исключая твоего отца, когда он не злится на меня. Что мне еще сказать Молли? Тебе бы хотелось, чтобы я сказала, что считаю его красивым?

— Я знаю, многие считают его обыкновенным, но…

— Тогда я придерживаюсь мнения большинства, они не так уж не правы. Но мне нравится его лицо… о, оно в десять тысяч раз лучше, чем красота мистера Престона! — впервые за время разговора Синтия казалась вполне искренней. Почему всплыло имя мистера Престона ни она, ни Молли не знали. Оно возникло и пропало как внезапный порыв. Но как только Синтия произнесла его имя, в ее взгляде появилась жестокость, а мягкие губы сжались. Молли и прежде замечала у нее этот взгляд, он всегда появлялся при упоминании имени этого человека.

— Синтия, почему ты так не любишь мистера Престона?

— А ты разве любишь? Почему ты спрашиваешь меня? И, тем не менее, Молли, — сказала она, внезапно впав в уныние не просто голосом и взглядом, но опустив руки, — … Молли, что ты обо мне подумаешь, если, в конце концов, я выйду за него?

— Выйдешь за него?! Он просил тебя?

Но Синтия вместо того, чтобы ответить на вопрос, продолжила говорить, излагая собственные мысли. — И более маловероятные вещи случаются. Разве ты никогда не слышала о сильной воле, подчиняющей себе слабую? Одна из девушек у мадам Лефевр поступила гувернанткой в русскую семью, которая живет недалеко от Москвы. Порой я думаю написать ей и узнать, не найдется ли мне место в России, просто чтобы не видеть этого человека каждый день!

— Но иногда кажется, что ты довольно хорошо знакома с ним, и говоришь с ним…

— Что я могу поделать? — нетерпеливо перебила Синтия. Затем придя в себя, добавила: — Мы хорошо знали его в Эшкоме, и он не из тех людей, от которых легко избавиться, могу сказать тебе. Я должна быть вежлива с ним не потому, что он нравится мне, и ему это известно, я сказала ему об этом. Тем не менее, мы не будем говорить о нем. Я не знаю, как мы дошли до этого, но я уверена: тот факт, что он существует, и то, что он находится в полумиле от нас, достаточно плохой. О, как бы мне хотелось, чтобы Роджер был дома, и богат, и мог сразу жениться на мне и увезти меня от этого человека! Если бы я думала об этом, я в самом деле приняла бы предложение бедного, рыжеволосого мистера Кокса.

— Я ничего не понимаю, — сказала Молли. — Мне не нравится мистер Престон, но я бы никогда не подумала предпринимать такие отчаянные шаги, о которых ты говорила, чтобы избавиться от его соседства.

— Нет, потому что ты разумна, милая, — заметила Синтия, вернувшись к своей обычной манере, и, подойдя к Молли, поцеловала ее. — По крайней мере, ты узнаешь, что я умею хорошо ненавидеть.

— Да, но я все еще не понимаю этого.

— О, не бери в голову! Это давние затруднения с нашими делами в Эшкоме. В корне всего лежат деньги. Ужасная бедность… давай поговорим о чем-нибудь еще! Лучше всего позволь мне пойти и закончить письмо Роджеру, иначе я опоздаю к африканской почте.

— Разве она не ушла? О, мне следовало напомнить тебе! Будет слишком поздно. Разве ты не видела на почте записку, что письма должны быть в Лондоне утром 10-го числа, а не вечером. О, мне так жаль!

— Как и мне, но ничего не поделаешь. Остается надеяться, что когда он получит это письмо, оно станет для него огромным удовольствием. У меня на сердце большая тяжесть, потому что твой отец, кажется, недоволен мной. Я любила его, а теперь он делает из меня трусиху. Видишь ли, Молли, — продолжила она немного жалостливо, — я никогда прежде не жила с людьми таких высоких правил, я и совершенно не знаю, как себя вести.

— Ты должна научиться, — нежно ответила Молли. — Ты узнаешь, что Роджер такой же прямой в своих представлениях о правильном и неправильном.

— Ах, но он любит меня! — сказала Синтия, прекрасно осознавая свою власть.

Молли отвернулась и молчала, было бесполезно бороться за правду, и она, бедняжка, постаралась не чувствовать ее — не чувствовать, что у нее на сердце тоже лежит огромная тяжесть, над причиной которой она старалась не задумываться. Всю зиму ей казалось, будто солнце укрыто серым туманом и больше не может ярко сиять для нее. Она просыпалась утром с безрадостным ощущением, что происходит что-то неправильное: мир перевернулся с ног на голову, и если бы она родилась для того, чтобы восстановить порядок, то она бы не знала, как это сделать. Она не могла не понимать, что ее отец недоволен выбранной женой. Долгое время Молли удивлялась его кажущемуся удовлетворению; порой она совершенно бескорыстно радовалась тому, что он доволен, но миссис Гибсон все чаще проявляла свои худшие черты, и Молли почти сердилась на слепоту отца. Что-то, тем не менее, изменило его: что-то, что произошло во время помолвки Синтии. Он стал нервно чувствительным к недостаткам жены, и стал холодно и саркастично относиться не только к ней, но порой и к Синтии — и даже, что случалось очень редко, — к самой Молли. Он был не из тех, кто подвержен вспышкам страстей и эмоций — они бы ослабили его и даже унизили в собственных глазах; но он стал суровым, а порой жестоким в словах и поступках. Молли теперь ждала гроз, после того, как спала пелена, в которой ее отец прожил первый год брака, и все же нарушений домашнего спокойствия не произошло. Можно было придти к выводу, что мистер Гибсон «принял неизбежное», он сказал бы о себе более обыденным языком, «что не стоит плакать над пролитым молоком», и, из принципа, избегал всех разногласий с женой, предпочитая обрывать спор саркастичным замечанием или выходя из комнаты. Более того, у миссис Гибсон был очень терпимый характер, и ее кошачья натура мурлыкала и наслаждалась миром и приятным спокойствием. Ей было нелегко понять саркастичные замечания мужа, и это беспокоило ее. Но поскольку она не слишком быстро разгадывала значение его слов, ей было неприятно думать об этом, поэтому она забывала о них как можно скорее. И, тем не менее, миссис Гибсон часто видела, что находится в немилости у мужа, и это тревожило ее. В этом она походила на Синтию: ей нравилось нравиться, и ей хотелось снова обрести уважение, которое она, не понимая этого, утратила навсегда. Иногда Молли в тайне становилась на сторону мачехи; она чувствовала, что сама не смогла бы выносить жестокие слова отца так терпеливо, они бы глубоко ранили ее, и она должна была бы либо требовать объяснения и глубоко бередить рану, либо оставаться отчаявшейся и несчастной. Вместо этого миссис Гибсон покидала комнату, и говорила позже скорее со смущением, чем с обидой.

— Думаю, сегодня дорогой отец немного расстроен. Мы должны проследить, чтобы на ужин у него было все, что он любит, когда вернется домой. Я поняла, что все зависит от того, насколько уютно себя чувствует мужчина в собственном доме.

И так она продолжала выискивать способы, как вернуть себе его расположение — и в самом деле старалась, согласно собственным принципам, вынуждая Молли часто жалеть ее против воли, хотя она видела, что мачеха является причиной повышенной строгости отца. Поскольку он впал в тот тип чрезмерной восприимчивости к проступкам жены, которая может проявляться в виде физического раздражения, вызываемого постоянным повторением какого-нибудь особенного шума: те, которые оказывались в пределах его слышимости, склонны быть всегда начеку и ожидать повторения, если однажды они заметили его, то находятся в раздраженном нервном состоянии.

Поэтому бедная Молли провела безрадостную зиму, даже если не принимать во внимание личные горести, что лежали у нее на сердце. Она выглядела не очень хорошо, но скорее она постепенно слабела здоровьем, нежели серьезно заболевала. Ее сердце билось слабее и медленнее, оживляющий стимул надежды — даже непризнанной надежды — ушел из ее жизни. Казалось, что не было и никогда не могло быть в этом мире спасения от молчаливого разногласия между отцом и его женой. День за днем, месяц за месяцем, год за годом Молли придется сочувствовать своему отцу, жалеть мачеху, остро переживая за обоих, и конечно больше сочувствуя себе, чем миссис Гибсон. Молли не могла представить, как одно время она желала, чтобы отец прозрел, и как она могла представлять, что если бы такое произошло, он смог бы изменить характер миссис Гибсон. Все было безнадежно, и она могла чувствовать себя лучше, только пытаясь думать об этом, как можно меньше. Отношение Синтии к Роджеру также доставило Молли немало беспокойства. Она не верила, что Синтия достаточно сильно любит его, во всяком случае, не той любовью, которую она бы сама даровала, если бы была так счастлива… нет, это не то… будь она на месте Синтии. Она пришла бы к нему, раскрыв объятия, наполненные и переполненные нежностью, и она была бы благодарна за каждое слово бесценного доверия, дарованного ей. Тем не менее, Синтия получала его письма с самым беззаботным видом, читала их со странным безразличием, тогда как Молли садилась на корточки и смотрела такими жалостными глазами, как собака, ожидающая крошек и случайной милости.

Она пыталась быть терпеливой в таких случаях, но, в конце концов, она должна спросить:

— Где он, Синтия? Что он пишет?

Синтия уже положила письмо на столик рядом с собой и немного улыбалась время от времени, вспоминая любовные комплименты, написанные Роджером.

— Где? О, я не посмотрела точно… где-то в Абиссинии — в Гуоне. Я не могу прочесть слово, оно мало значит для меня, поскольку не дает мне представления о месте, где сейчас Роджер.

— Он здоров? — жадно спросила Молли.

— Теперь да. Он пишет, у него была легкая форма лихорадки. Но сейчас все прошло, и он надеется, что акклиматизируется.

— Лихорадки?!.. И кто о нем заботился? Он нуждается в уходе… и так далеко от дома. О, Синтия!

— Я не думаю, что за ним, беднягой, ухаживают! В Абиссинии не стоит ждать ухода, госпиталя и докторов, но у него с собой много хинина, и я полагаю, что это самое лучшее лекарство. Во всяком случае, он пишет, что сейчас он здоров!

Молли сидела молча минуту или две.

— Каким числом датировано письмо, Синтия?

— Я не посмотрела. Декабрем… десятым декабря.

— Это почти два месяца назад, — заметила Молли.

— Да, но когда он уехал, я решила, что не стану тревожиться понапрасну. Если что-нибудь произойдет… пойдет не так, ты понимаешь, — сказала Синтия, используя эвфемизм, говоря о смерти, как делает большинство (это слово неприятно произносить открыто в самом расцвете лет), — все будет кончено до того, как я узнаю о его болезни, и я буду ему бесполезна, не правда ли Молли?

— Да, полагаю все это правда, только мне кажется, что сквайр не воспримет это известие так легко.

— Я всегда пишу ему коротенькую записку, когда получаю письмо от Роджера, но не думаю, что упомяну об этом приступе лихорадки, так ведь, Молли?

— Я не знаю, — ответила Молли. — Говорят, что должно знать, но лучше бы мне не слышать об этом. Прошу скажи, он пишет еще что-нибудь, что я могу слышать?

— О, любовные письма такие глупые, и мне кажется, это письмо глупее, чем обычно, — сказала Синтия, снова проглядывая письмо. — Вот этот кусочек ты можешь прочитать, и потом от этой строчки до этой, — она указала на два отрывка. — Сама я не прочитала его до конца, оно выглядит скучным… все об Аристотеле и Плинии… а мне хочется закончить эту шляпку до того, как мы отправимся с визитами.

Молли взяла письмо, в ее голове мелькнула мысль, что он трогал его, держал в руках в этих далеких пустынных землях, где он мог бы затеряться, и ни один человек не знал бы о его судьбе. Даже теперь, пока она читала, ее изящные загорелые пальчики почти ласкали тонкую бумагу нежными прикосновениями. Она заметила сноски на книги, которые с небольшими трудностями можно будет достать здесь, в Холлингфорде, возможно, подробности и отсылки сделали бы письмо скучным и сухим для некоторых, но не для нее, благодаря прежнему обучению и интересу, который он пробудил у нее к своим занятиям. Но как он написал, извиняясь, о чем ему рассказывать в этой дикой земле, как не о своей любви, исследованиях и путешествиях? В Абиссинской пустыне не было общества, не было развлечений, не было новых книг, не было слухов.

Молли была не крепка здоровьем, и, возможно, это сделало ее немного странной. Но определенно, что ее мысли днем и сны ночью были поглощены Роджером, больным и покинутым в этих диких землях. Ее непрерывная молитва: «О, господин мой! Отдайте ей этого ребенка живого и не умерщвляйте его»[106] исходила из сердца так же искренне, как у настоящей матери на суде царя Соломона. «Оставь его в живых. Оставь его в живых, даже если я никогда не остановлю на нем взгляд. Прояви сострадание к его отцу! Даруй ему возможность вернуться домой невредимым и жить счастливо с той, которую он любит так нежно… так нежно. О, Господи». А затем она расплакалась, и, рыдая, погрузилась в сон.

Глава XXXVIII. Мистер Киркпатрик, королевский адвокат

Синтия не изменила своего отношения к Молли: она всегда была любезна, добра, готова помочь, изображала огромную любовь, и возможно чувствовала к сводной сестре не меньше, чем к любому другому человеку на свете. Но Молли познала эту кажущуюся глубину чувств и привязанности в первые недели проживания Синтии в доме своего отца; и если бы она была натурой, склонной анализировать характеры тех, кого она сильно любила, она могла бы понять, что, несмотря на всю видимую откровенность Синтии, существуют некие границы, за которые ее доверие не распространяется: там начиналась ее скрытность, и ее истинное «я» было покрыто тайной. Например, ее отношения с мистером Престоном очень часто озадачивали Молли. Она была уверена, что прежде, в Эшкоме, они были более близко знакомы, и что воспоминания об этом знакомстве очень часто возмущали и раздражали Синтию, которая явно желала забыть его, мистеру Престону же хотелось заставить ее помнить. Но почему это близкое знакомство прекратилось, почему он так сильно не нравился Синтии теперь, и многие другие необъяснимые обстоятельства, связанные с этими двумя фактами, являлись тайной Синтии. В те дни, когда их дружба только зарождалась, она ловко расстраивала все невинные попытки Молли выяснить прошлое своей подруги. Всякий раз Молли натыкалась на глухую стену, которую не могла пробить — по крайней мере, тем деликатным орудием, которым она предпочитала пользоваться. Возможно, Синтия и рассказала бы все более настойчивому и любопытному человеку, который знал, как обратить каждую оговорку и порыв гнева к собственному удовлетворению. Но Молли интересовали чувства, а не просто грубое желание узнать все ради небольшого волнения. И как только она поняла, что Синтия не хочет ничего рассказывать ей о том периоде своей жизни, Молли перестала упоминать о нем. Но если Синтия сохранила невозмутимое поведение и неизменную доброту к сводной сестре в течение зимы, то в настоящий момент Молли осталась единственным человеком, к которому отношение красавицы не изменилось. Влияние мистера Гибсона шло ей на пользу до тех пор, пока она видела, что нравится ему; она старалась сохранить о себе как можно более высокое мнение и сдерживала многие саркастические замечания в адрес своей матери, когда он был рядом. Теперь же постоянное беспокойство делало ее более трусливой, чем прежде. И даже ее сторонница, Молли, не могла не знать о явно уклончивых ответах сестры, которыми та иногда пользовалась, когда что-нибудь в словах или поведении мистера Гибсона слишком на нее давило. Ее остроумные ответы матери стали менее частыми, чем прежде, но чаще появлялась необычная раздражительность по отношению к ней. Эти упомянутые перемены в настроении и характере были сами по себе чередой едва заметных изменений в поведении с родственниками, которые продолжались многие месяцы — долгие зимние месяцы длинных вечеров и плохой погоды, которые привносят разлад в характеры, как холодная вода обесцвечивает цвета на старых фресках.

Мистер Престон много времени проводил в Эшкоме — лорд Холлингфорд не смог найти управляющего, который бы захотел занять место мистера Престона; и пока должность подчиненного оставалась свободной, мистер Престон исполнял обязанности обоих. Миссис Гудинаф всерьез заболела, и маленькое общество Холлингфорда не желало встречаться, пока здоровье одного из его постоянных членов не окажется вне опасности. Поэтому визитов наносилось очень мало, и хотя мисс Браунинг сказала, что после развлечений прошлой осени, когда каждую неделю устраивались вечера в честь мистера Престона, отсутствие соблазнов очень полезно для развития умов, мисс Фиби призналась по секрету, что у них с сестрой вошло в привычку ложиться спать в девять часов, поскольку играть в криббидж вечер за вечером с пяти до десяти, это уж чересчур. По правде говоря, эта зима пусть и спокойная, прошла в Холлингфорде монотонно, и все знатное общество радовалось взбудоражившему его в марте известию, что мистер Киркпатрик, новоиспеченный королевский адвокат, приезжает с визитом на пару дней к своей невестке миссис Гибсон. Комната миссис Гудинаф оказалась центром сплетен, сплетни были для нее хлебом насущным всю ее жизнь, и сейчас они доставляли ей огромное удовольствие.

— Боже мой! — произнесла старая леди и, опираясь на руки, приподнялась, чтобы сесть прямее в кресле. — Кто бы мог подумать, что у нее такие знатные родственники! Мистер Эштон как-то сказал мне, что королевский адвокат[107] так же похож на судью, как котенок на кота. И подумать только, она все равно что сестра судьи! Я видела такого однажды, и подумала, что мне бы не хотелось лучшей зимней накидки, чем его старая мантия, если бы только я могла узнать, где достать подержанную. Мне известно, что она перелицовывала, красила и чистила свои шелковые платья, затем снова перелицовывала, пока жила в Эшкоме. Держала школу, и все это время была в таком близком родстве с королевским адвокатом! Разумеется, это была не столько школа — всего десять девочек в лучшие времена; поэтому, возможно, он никогда не слышал о ней.

— Интересно, что они подадут ему на ужин, — сказала мисс Браунинг. — Сейчас не лучшее время для гостей. Дичи нет, баранина запоздала в этом году, да и курицу не найдешь ни за какие деньги.

— Ему придется довольствоваться телячьей головой, — торжественно заметила миссис Гудинаф. — Если бы у меня было прежнее здоровье, я бы переписала рецепт рулета из телячьей головы, доставшийся мне от моей бабушки, и послала бы его миссис Гибсон — доктор был очень добр ко мне все то время, пока мне нездоровилось. Хотелось бы мне, чтобы моя дочь из Комбермера прислала мне несколько осенних куриц, я бы переслала их доктору. Но она перебила их всех и прислала мне, написав в записке, что это последние.

— Интересно, устроят ли они вечер в его честь? — предположила мисс Фиби. — Мне бы хотелось посмотреть на королевского адвоката хоть раз в жизни. Я видела копьеносцев,[108] но это величайшая из юридических границ, которую я когда-либо переступала.

— Конечно, они пригласят мистера Эштона, — сказала мисс Браунинг. — Три черных грации — Юриспруденция, Медицина и Богословие, как поется в песне. Всякий раз, когда в меню есть второе блюдо, любая знатная семья приглашает священника из прихода.

— Интересно, женат ли он? — спросила миссис Гудинаф. Мисс Фиби интересовало то же самое, но она из скромности даже не допускала мысли спросить об этом у собственной сестры, которая оказалась в курсе всех новостей, встретив миссис Гибсон по пути к миссис Гудинаф.

— Да, он женат, и должно быть у него несколько детей, поскольку миссис Гибсон сказала, что Синтия Киркпатрик навещала их в Лондоне и проводила занятия у своих кузенов. И еще она добавила, что его жена — самая утонченная женщина, из хорошей семьи, хотя и не принесла мужу состояния.

— Без сомнения, это очень похвальное родство, мне только любопытно знать, почему мы так мало слышали о нем раньше, — заметила миссис Гудинаф. — На первый взгляд я бы не подумала, что миссис Гибсон из тех, кто скрывает свое знатное родство из скромности. Коли на то пошло, всем нам нравится выворачивать самые лучшие полотнища платьев на лицо. Говоря о полотнищах, я помню, как неоднократно переделывала свои юбки, чтобы пятно или засаленное место оказалось рядом с бедным мистером Гудинафом. У него было такое доброе сердце, когда мы только поженились, и он сказал: «Пэтти, соедини свою правую руку с моей левой рукой, тогда ты будешь ближе к моему сердцу». И это вошло у нас в привычку, и ему, бедняжке, приходилось больше помнить, с какой стороны у него сердце, нежели ухаживать. Поэтому, как я сказала, я всегда выставляла испорченное полотнище с правой стороны, и когда мы прогуливались рука об руку, никто ни о чем не догадывался.

— Я ничуть не удивлюсь, если он еще раз пригласит Синтию навестить его в Лондоне, — сказала мисс Браунинг. — Если он пригласил ее, когда был бедным, то в двадцать раз вероятнее, что он сделает это сейчас, когда является королевским адвокатом.

— Да, действуй по правилу трех, и у нее — хорошие шансы. Я только надеюсь, что поездка в Лондон в ее возрасте не вскружит ей голову. Мне было пятьдесят, когда я поехала!

— Но она жила во Франции. Она довольно много путешествовала, — вставила мисс Фиби.

Миссис Гудинаф трясла головой целую минуту, прежде чем высказать свое мнение.

— Это риск, — сказала она, — большой риск. Мне не хочется так говорить доктору, но будь я на его месте, мне бы не понравилось, если бы моя дочь находилась бок о бок с девушкой, которая воспитывалась в стране, где родились Робеспьер и Бунапарт.

— Но Бонапарт был корсиканцем, — заметила мисс Браунинг, которая обладала более глубокими познаниями и большей широтой взглядов, чем миссис Гудинаф. — А общение с другими странами предоставляет огромную возможность для развития ума. Я всегда восхищаюсь грациозностью манер Синтии, она никогда не робеет говорить, и никогда не выставляет себя наперед. Она просто спасение для вечера, и если она немного жеманна, это естественно в ее возрасте! Теперь что касается милочки Молли, в ней есть какая-то неуклюжесть — она разбила одну из наших фарфоровых чашек, когда была на вечере в нашем доме в последний раз, разлила кофе на новый ковер, а затем так сконфузилась, что ничего не делала, а только сидела в уголке и держала язык за зубами весь остаток вечера.

— Она так огорчилась из-за того, что сделала, сестра, — произнесла мисс Фиби с мягким упреком — она всегда была предана Молли.

— А разве я сказала, что нет? Но кому нужно, чтобы потом она скучала весь вечер?

— Но ты была довольно резка… чересчур недовольна…

— Я считаю, что это мой долг быть резкой, да, и сердитой тоже, когда я вижу, как небрежна молодежь. И когда я ясно понимаю свой долг, я исполняю его. Я не из тех, кто уклоняется от него, они должны быть признательны мне. Не каждый возьмет на себя заботу порицать их, как известно миссис Гудинаф. Я очень люблю Молли Гибсон, очень, ради нее самой и ради ее матери. Не думаю, что она стоит полудюжины Синтий, но, несмотря на все, та не стала бы разбивать мою лучшую фарфоровую чашку, а затем сидеть, ничего не делая весь остаток вечера.

К этому времени миссис Гудинаф уже подавала явные знаки усталости. Проступки Молли и разбитая чашка мисс Браунинг являлись не такой волнующей темой для разговора, как новоявленная удача миссис Гибсон в лице ее родственника — успешного лондонского адвоката.

Мистер Киркпатрик, как и большинство других мужчин, пробивался на профессиональном поприще и был обременен большой семьей. Он был готов оказать хорошую услугу своим родственникам, если это не стоило ему потери времени, и если (что, возможно, было главным условием) он помнил об их существовании. После того, как он как-то предложил своей добродушной жене пригласить девочку к ним в гости, визит Синтии на Даути-стрит девять или десять лет назад не произвел на него большого впечатления. Скорее всякий раз он удивлялся присутствию хорошенькой девочки среди собственных детей, когда они выходили к десерту, и ему приходилось напоминать себе, кто она такая. Но поскольку в его привычке было покидать стол почти сразу и удаляться в маленькую заднюю комнату, называемую кабинетом, чтобы погрузиться в бумаги на остаток вечера, девочка не произвела на него большого впечатления; и, возможно, следующий раз он вспомнил о ее существовании, когда миссис Киркпатрик написала ему и попросила приютить на ночь Синтию, направлявшуюся в школу в Булони. Та же самая просьба последовала по ее возвращении; но так случилось, что он не видел девушку ни в первый, ни во второй раз, и только смутно вспоминал какие-то замечания, которые сделала его жена по этому случаю — ей казалось довольно неразумным посылать такую юную девушку в такое далекое путешествие, не позаботившись достаточно о ее безопасности. Он знал, что его жена восполнит все, чего будет недоставать, словно Синтия ее собственная дочь, и больше не думал о ней, пока не получил приглашение посетить бракосочетание миссис Киркпатрик с мистером Гибсоном, высокоуважаемым доктором из Холлингфорда, и т. д. и т. д. — подобное внимание скорее рассердило его, нежели порадовало.

— Неужели эта женщина думает, что мне нечего делать, кроме как бегать по деревне в поисках невест и женихов, когда грядет великое дело Хоутона против Хоутона, и мне не следует терять ни минуты? — спросил он у своей жены.

— Возможно, она никогда не слышала о нем, — предположила миссис Киркпатрик.

— Чепуха! Вот уже несколько дней об этом деле пишут газеты.

— Но она может не знать, что ты занят в нем.

— Может и не знать, — протянул он задумчиво, — такое незнание возможно.

Но теперь великое дело Хоутона против Хоутона было в прошлом, жестокая борьба закончилась, королевское адвокатство — еще одно плато на пути к вершине — было завоевано, и у мистера Киркпатрика появилось свободное время для домашних чувств и воспоминаний. Однажды во время пасхальных каникул он оказался возле Холлингфорда. У него в запасе было воскресенье, и он написал письмо, напросившись в гости к Гибсонам с пятницы до понедельника, изображая, что испытывает сильное желание (которое чувствовал в меньшей степени) познакомиться с мистером Гибсоном. Мистер Гибсон, хотя и был занят своими профессиональными делами, всегда был гостеприимен, и более того, ему всегда доставляло удовольствие сбежать от замкнутой атмосферы, в которой он задыхался, и вдохнуть глоток свежего воздуха: взглянуть на то, что происходит в большом мире за пределами его ежедневных мыслей и действий. Поэтому он готов был оказать сердечный прием своему незнакомому родственнику. Миссис Гибсон пребывала в волнении от сентиментального удовольствия, которое посчитала семейной привязанностью, и которое бы не было столь пьянящим, если бы мистер Киркпатрик оставался в своем прежнем положении пробивавшегося юриста, проживавшего на Даути-стрит с семью детьми.

Когда два джентльмена встретились, их привлекла друг в друге схожесть характеров, а расхождение во мнениях позволило приобрести друг у друга опыт, на котором были основаны эти мнения, ценные для обоих. Мистер Киркпатрик был внимательно вежлив с миссис Гибсон, хотя в их общении родственным узам не придавалось большого значения, и он был очень рад, что она нашла себе достойную партию, выйдя замуж за разумного и приятного человека, который мог содержать ее в достатке и относится к ее дочери без предрассудков. Молли произвела на него впечатление хрупкой девушки, которая могла быть очень милой, если бы выглядела более здоровой и оживленной. Осмотрев ее критически, он отметил красивые черты ее лица: мягкие серые глаза, черные завитые ресницы, редко появляющиеся ямочки, прекрасные зубы, — но на всем этом была вялость, тихое уныние, которые напрашивалось на невыгодное сравнение с цветущей Синтией — блистательной, энергичной, грациозной и остроумной. Как потом мистер Киркпатрик рассказал своей жене, он совершенно влюбился в ту девушку. И Синтия, готовая очаровывать незнакомцев, как любая девочка трех или четырех лет, оказалась на высоте положения, забыв о своих заботах и унынии, больше не вспоминая, что сожалела, утратив доброе мнение мистера Гибсона, слушала увлеченно и вставляла кроткие реплики, перемешанные с наивными забавными остротами, пока мистер Киркпатрик не оказался всецело ею очарован. Он уезжал из Холлингфорда, удивляясь тому, что исполнил свой долг и получил от этого удовольствие. К миссис Гибсон и Молли он испытывал обычные дружеские чувства, и ему было все равно, увидит ли он их снова. Но к мистеру Гибсону он испытывал теплое уважение, сильную личную симпатию и был бы рад, если бы она переросла в дружбу, для которой бы нашлось время в этом беспокойном мире. И он определенно решил больше видеться с Синтией; его жена должна узнать ее; она должна остановиться у них в Лондоне и показать себя свету. Но, вернувшись домой, мистер Киркпатрик обнаружил, что его ждет очень много работы, и ему придется запереть зародившуюся дружбу и добрые планы в надежном шкафу своей души и отдаться душой и телом неотложным делам. Но в мае у него нашлось время, он взял свою жену на Академическую выставку, где выставленные портреты настолько поразили его своей схожестью с Синтией, что он рассказал своей жене о ней и о своей поездке в Холлингфорд больше, чем сделал это ранее. В результате, на следующий день миссис Гибсон было отправлено письмо, в котором Синтию пригласили навестить кузенов в Лондоне, и напомнили ей много незначительных случаев, которые произошли, когда она бывала у них ребенком, чтобы протянуть нить дружбы из прошлого в настоящее. По получении это письмо было по разному воспринято четырьмя людьми, сидевшими за утренним столом. Сначала миссис Гибсон сама прочитала его. Затем, умолчав о том, о чем в нем говорится, дабы ее слушатели пребывали в неведении, к чему относятся ее замечания, она сказала:

— Думаю, они вспомнили, что я им более близкая родня, чем она, но никто не думает о семейной привязанности в наши дни. Он мне очень понравился, купил мне новую поваренную книгу, все для того, чтобы сделать приятное и угодить, как он привык, — она произнесла эти слова печальным, обиженным тоном, но так как никто не знал, о чем она говорит, было трудно ее утешить. Ее муж заговорил первым:

— Если вы хотите, чтобы мы посочувствовали вам, расскажите нам, какова природа вашего горя.

— Полагаю, он предполагал оказать дружеское внимание, только я думаю, что сначала следовало спросить меня, а не Синтию, — ответила она, снова прочитывая письмо.

— Кто это он? И что вы подразумеваете под «дружеским вниманием»?

— Мистер Киркпатрик, разумеется. Это письмо от него, и он хочет, чтобы Синтия поехала и навестила их, и ни слова ни обо мне, ни о вас, мой дорогой. Я уверена, мы сделали все возможное, чтобы его пребывание у нас было приятным, и ему следовало сначала пригласить нас.

— Так как у меня нет возможности поехать, мне это неважно.

— Но я могла бы поехать, во всяком случае, ему следовало оказать нам любезность: это всего лишь надлежащий знак уважения. К тому же так неблагодарно с его стороны, когда я намеренно отдала ему свою гардеробную!

— А я переодевался к ужину каждый день, пока он был здесь, если уж перечислять жертвы, на которые каждый из нас пошел ради него. Но, несмотря на это, я не ждал, что он пригласит меня к себе. Я буду только очень рад, если он снова приедет ко мне.

— Я склонна запретить Синтии ехать, — задумчиво произнесла миссис Гибсон.

— Я не могу ехать, мама, — краснея, сказала Синтия. — Все мои платья такие поношенные, а мою старую шляпку нужно переделать на летнюю.

— Но ты можешь купить новую. Я уверена, сейчас самое время купить тебе другое шелковое платье. Ты, должно быть, много отложила, я не помню, когда ты покупала себе новую одежду.

Синтия начала что-то говорить, но резко остановилась. Она продолжила намазывать масло на тост, но держала его в руке, не откусив ни кусочка. Не глядя ни на кого, спустя пару минут молчания, она снова заговорила:

— Я не могу ехать. Мне бы очень понравилась эта поездка, но я действительно не могу. Пожалуйста, мама, напиши ответ немедленно и откажись.

— Чепуха, дитя! Когда человек в положении мистера Киркпатрика предлагает свое расположение, не стоит отказываться, не предоставив основательных причин. С его стороны это так любезно!

— А что если тебе поехать вместо меня? — предположила Синтия.

— Нет, нет! Так не пойдет, — решительно возразил мистер Гибсон. — Ты не можешь передавать приглашение таким образом. На самом деле, Синтия, эта отговорка из-за одежды кажется очень банальной, если у тебя нет других причин для отказа.

— Это настоящая, истинная причина для меня, — сказала Синтия, взглянув на него. — Вы должны позволить мне судить себя самой. Не стоит ехать туда в потрепанной одежде, даже на Даути-стрит, насколько я помню, моя тетя очень привередлива в одежде. И теперь, когда Маргарет и Хелен уже выросли, и они так много выходят… пожалуйста, не говорите больше ничего об этом, я знаю, этого не стоит делать.

— Мне интересно, что ты сделала со всеми своими деньгами? — спросила миссис Гибсон. — Ты получаешь двадцать фунтов в год, благодаря мистеру Гибсону и мне. Я уверена, ты не потратила больше десяти.

— Мне не хватало многих вещей, когда я вернулась из Франции, — ответила Синтия тихим голосом, явно обеспокоенная всеми этими расспросами. — Прошу, давайте решим сразу. Я не поеду, и точка, — она встала и вышла из комнаты довольно внезапно.

— Я ничего не понимаю, — заметила миссис Гибсон. — А ты, Молли?

— Я тоже, я знаю, что ей не нравится тратить деньги на платья, и она очень экономна, — Молли сказала так много, а затем испугалась, что причинила сестре вред.

— Но тогда у нее где-то должны быть деньги. Я всегда полагала, что если у вас нет экстравагантных привычек и вы не живете свыше ваших доходов, то к концу года у вас должна лежать некая сумма. Разве я не часто так говорила, мистер Гибсон?

— Возможно.

— Что ж, тогда применим тот же самый довод в случае Синтии. И я спрашиваю, что стало с деньгами?

— Не могу сказать, — ответила Молли, видя, что к ней обращаются. — Она могла отдать их кому-нибудь, кто в них нуждается.

Мистер Гибсон отложил свою газету.

— Совершенно ясно, что у нее нет ни платья, ни денег, необходимых для поездки в Лондон, и что она не хочет, чтобы ее расспрашивали на эту тему. Ей нравятся тайны, я же их не выношу. Тем не менее, я считаю, что для нее желательно поддержать знакомство, дружбу, все равно, как это назвать, с семьей отца. И я охотно дам ей десять фунтов, и если этого недостаточно, что ж, либо вы должны помочь ей, либо она должна обойтись без лишних предметов одежды или чего-то другого.

— Вы никогда не были так добры, дорогой, вы щедрый человек, мистер Гибсон! — воскликнула его жена. — А ведь вы всего лишь отчим! А так добры к моей бедной девочке, выросшей без отца! Но, Молли, милая, думаю, ты признаешь, что тебе тоже очень повезло с мачехой. Разве не так, дорогая? А какие приятные беседы мы будем вести наедине, когда Синтия уедет в Лондон! Не уверена, лучше ли мы ладим с тобой, чем с ней, хотя она мое родное дитя. Как правильно говорит дорогой отец, в ней есть любовь к тайнам. И если я ненавижу что-то, то это малейшие утаивания или скрытность. Десять фунтов! Они вполне ее обеспечат, купим ей пару платьев, новую шляпку и я не знаю, что еще! Дорогой мистер Гибсон, как вы щедры!

Что-то похожее на «фу» донеслось из-за газеты.

— Могу я пойти и рассказать ей? — спросила Молли, поднимаясь.

— Да, конечно, милая. Скажи ей, что неблагодарно отказываться. И скажи ей, что твой отец желает, чтобы она поехала. И скажи ей тоже, что будет неправильно не воспользоваться удобным случаем, который может со временем распространиться и на остальных членов семьи. Несомненно, если они пригласят меня, — что, конечно, им следовало сделать, — я не стану говорить, до того, как приглашать Синтию, потому что я не думаю о себе, и я самый всепрощающий человек на свете, когда приходится прощать пренебрежение. Но когда они пригласят меня, что они непременно сделают, я не буду довольствоваться незначительными намеками там и сям и заставлю их прислать тебе приглашение. Пара месяцев в Лондоне очень пойдет тебе на пользу, Молли.

Молли покинула комнату до того, как эта речь закончилась, а мистер Гибсон был занят своей газетой. Но миссис Гибсон заканчивала ее для себя ради собственного удовлетворения. В конце концов, лучше пусть кто-нибудь один из семьи, пусть даже не она, отправится в гости, чем вовсе отказываться, и никогда не иметь возможности что-нибудь сказать об этом. Так как мистер Гибсон был добр к Синтии, она тоже будет добра к Молли, и оденет ее надлежащим образом, и пригласит в дом молодых людей. Сделает все то, что Молли и ее отец не хотят делать, и помешает их общению, хотя единственное, чего им хотелось, это разговаривать много, свободно и открыто, без постоянных опасений из-за ее ревности.

Глава XXXIX. Секреты распространяются

Молли нашла Синтию в гостиной, та стояла у окна и смотрела в сад. Она вздрогнула, когда Молли подошла к ней.

— О, Молли, — произнесла Синтия, протягивая руки ей навстречу. — Я всегда так радуюсь, когда ты со мной!

Именно подобные вспышки любви всегда укрепляли веру Молли, если она когда-либо неосознанно сомневалась в своей преданности Синтии. Внизу ей хотелось, чтобы Синтия была менее скрытной и не имела столько тайн, но здесь Молли казалось предательством желать, чтобы та была какой-то иной. Никто кроме Синтии не обладал в такой мере властью, о которой Голдсмит написал в строчках:

«Он отпустил друзей, как охотник — собак,

Зная, что на свист те сбегутся опять».

— Думаю, ты будешь рада услышать то, что я скажу, — сказала Молли. — Тебе очень бы хотелось поехать в Лондон, правда?

— Да, но желать бесполезно, — ответила Синтия. — Не начинай снова это разговор, Молли, дело уже решенное. Я не могу сказать тебе, почему, но я не могу ехать.

— Всего лишь из-за денег, дорогая. Папа был так добр. Он хочет, чтобы ты поехала. Он считает, что ты должна поддерживать родственные отношения, и собирается дать тебе десять фунтов.

— Как он добр! — воскликнула Синтия. — Но я не должна их брать. Если бы я узнала тебя много лет назад, я была бы совершенно другой.

— Не тревожься об этом! Мы любим тебя такой, какая ты есть. Мы не хотим, чтобы ты менялась. Ты очень обидишь папу, если откажешься взять деньги. Почему ты колеблешься? Ты думаешь, это не понравится Роджеру?

— Роджеру?! Нет, я не думала о нем! Ему-то что за дело? Я поеду туда и вернусь до того, как он узнает об этом.

— Значит ты поедешь? — спросила Молли.

Синтия раздумывала минуту или две.

— Да, поеду, — сказала она наконец. — Полагаю, это не разумно, но будет приятно, и я поеду. Где мистер Гибсон? Я хочу поблагодарить его. О, как он добр! Молли, ты счастливица!

— Я? — переспросила Молли, немного удивленная этими словами. Ей казалось, что многое идет не так, что никогда больше не пойдет правильно.

— Вот он! — сказала Синтия. — Я слышу его голос в холле! — спустившись вниз, она обхватила руку мистера Гибсона и поблагодарила его с такой теплотой и пылкостью, и в таких милых и ласковых выражениях, что он почувствовал к ней прежнюю симпатию, и на время забыл, почему был недоволен ее поведением.

— Полно, полно! — сказал он. — Достаточно, моя дорогая! Тебе следует поддерживать отношения с родственниками, и больше не будем говорить об этом.

— Я думаю, твой отец — самый очаровательный из всех известных мне мужчин, — заметила Синтия, вернувшись к Молли, — поэтому я всегда боюсь лишиться его доброго мнения и так волнуюсь, когда думаю, что он недоволен мной. А теперь давай подумаем об этом визите в Лондон. Он будет восхитительным, правда? Я могу потратить десять фунтов; в некотором смысле уехать из Холлингфорда будет так отрадно.

— Отрадно? — переспросила Молли довольно жалобно.

— О, да! Ты же знаешь, я вовсе не хочу сказать, что с радостью покину тебя. Это все, что угодно, но не радость. Но, тем не менее, провинциальный город есть провинциальный город, а Лондон — это Лондон. Не нужно улыбаться моему трюизму. Я всегда испытывала симпатию к месье де Ла Палиссу:[109]

de la Palisse est mort

En perdant sa vie;

Un quart d'heure avant sa mort

Il etait en vie.[110]

Эти строчки она пропела так весело, что, как это часто бывало, озадачила Молли переменой в своем настроении: мрачная решимость, с которой она отказалась принять приглашение полчаса назад, сменилась весельем. Внезапно Синтия обхватила Молли за талию и начала вальсировать с ней по комнате, неизбежно рискуя наткнуться на заполонившие гостиную маленькие столики, заставленные «objets d'art» [111] (как миссис Гибсон нравилось их называть). Она уклонялась от них со своей обычной ловкостью; наконец, обе девушки остановились, захваченные врасплох миссис Гибсон, которая стояла в дверях и смотрела на их кружение.

— Видит Бог, я только надеюсь, что вы обе не сошли с ума! В чем дело?

— Я так рада, что еду в Лондон, мама, — сдержанно ответила Синтия.

— Не уверена, нужно ли помолвленной молодой девушке настолько выходить из себя от радости. В мое время самым большим удовольствием было думать о возлюбленном в его отсутствие.

— Я было подумала, что это причиняло тебе боль, потому что тебе приходилось вспоминать, что он далеко, и это делало тебя несчастной. Говоря по правде, как раз в ту минуту я совершенно забыла о Роджере. Надеюсь, это не очень неправильно. Осборн выглядит так, словно разделяет мое беспокойство за Роджера. Каким больным он казался вчера!

— Да, — согласилась Молли. — Я не думала, что кроме меня это кто-нибудь заметил. Я была ужасно огорчена.

— Ах, — произнесла миссис Гибсон, — боюсь, этот молодой человек не проживет долго… очень боюсь, — и, она печально покачала головой.

— Что будет, если он умрет?! — воскликнула Молли, внезапно подумав о незнакомой таинственной жене, которая никогда не появлялась, и о чьем существовании никогда не говорилось… и к тому же Роджер в отъезде!

— Что ж, это будет очень грустно, и мы все будем сильно переживать, без сомнения. Я всегда очень любила Осборна. По правде говоря, до того, как появился Роджер, мои родные, мне больше нравился Осборн. Но мы не должны забывать о живущих, дорогая Молли (глаза Молли наполнились слезами от мрачных раздумий). Наш дорогой Роджер, я уверена, сделает все, что в его силах, чтобы занять место Осборна. И его женитьбу не нужно будет надолго откладывать.

— Не говори об этом тем же тоном, что и о жизни Осборна, — поспешно сказала Синтия.

— Почему, моя дорогая, вполне естественно так думать. Ради бедного Роджера, никто не пожелает, чтобы помолвка была очень, очень долгой; и я только отвечаю на вопрос Молли. Нельзя не придерживаться собственных мыслей. Люди должны умирать… как молодыми, так и старыми.

— Если я когда-нибудь заподозрю Роджера в том, что он придерживается собственных мыслей подобным образом, — заметила Синтия, — я больше никогда не заговорю с ним.

— Такого не будет, — в свою очередь с теплотой заметила Молли. — Ты же знаешь, он никогда так не поступит, и тебе не следует подозревать его, Синтия… не следует, даже на мгновение.

— Со своей стороны я не вижу в этом большого вреда, — печально произнесла миссис Гибсон. — Молодой человек поражает нас всех своим больным видом… уверяю, мне очень жаль. Но болезнь очень часто приводит к смерти. Разумеется, в этом вы согласитесь со мной, и какой вред от того, что я так говорю? Затем Молли спрашивает, что будет, если он умрет, и я пытаюсь ответить на ее вопрос. Мне не нравится говорить и думать о смерти больше, чем кому-либо. Но я бы подумала, что мне не хватает силы духа, если я не могу предвидеть последствия смерти. Думаю, где-то в Библии или в молитвеннике нам приказывают поступать так.

— А последствия моей смерти ты тоже предвидишь, мама? — спросила Синтия.

— Ты самая бесчувственная девушка из всех, — ответила миссис Гибсон, всерьез задетая ее словами. — Как бы мне хотелось передать тебе немного своей чувствительности, у меня ее слишком много для счастья. Давайте больше не будем говорить о том, как выглядит Осборн; десять против одного, это была всего лишь какая-нибудь временная усталость, волнение за Роджера, или возможно небольшой приступ несварения желудка. С моей стороны было глупо относиться к этому более серьезно, и ваш дорогой отец был бы недоволен, если бы узнал, что я так сделала. Докторам не нравится, что другие строят предположения относительно здоровья. Они рассматривают это как посягательство в их собственную сферу деятельности, очень специфическую. Теперь давай поговорим о твоих платьях, Синтия. Я не могу понять, как ты потратила свои деньги, и ничего не купила.

— Мама! Это может прозвучать очень зло, но я должна сказать Молли, тебе, и всем, раз и навсегда, что так как я не нуждаюсь в деньгах и не прошу больше положенного мне денежного пособия, я не собираюсь отвечать на вопросы о том, что я делаю с деньгами.

Она произнесла эти слова с должным уважением и со спокойной решимостью, которой на некоторое время подчинилась ее мать. Хотя с тех пор довольно часто случалось, что когда миссис Гибсон и Молли оставались наедине, первая начинала размышлять о том, что могла Синтия сделать со своими деньгами, и выдвигала различные догадки, пока не уставала.

Захватывающей охоте в «долинах сомнений» посвящался целый день. В настоящий момент, тем не менее, она ограничилась практическими вопросами. Талант к дамским шляпкам и платьям, присущий и матери, и дочери, вскоре разрешил великое множество запутанных вопросов изобретательности и вкуса, а затем все трое уселись «из старья шить заново убор».[112]

Отношения Синтии со сквайром оставались неизменными с тех самых пор, когда прошлой осенью она навестила его в поместье Хэмли. Каждый раз он принимал их радушно и вежливо, и был более очарован Синтией, чем хотел себе признаться.

— Она милая девушка, без сомнения, — думал он, — к тому же у нее любезные манеры, и ей нравится учиться у стариков, что является хорошим знаком. Но мне не нравится ее мать. Но, тем не менее, она ее мать, а девочка — ее дочь. Все же она пару раз говорила с ней так, как мне бы не хотелось, что бы наша маленькая Фанни говорила с нами, если бы Бог смилостивился и оставил ее в живых. Нет, это неправильно, и может быть немного старомодно, а я люблю поступать правильно. И снова она завладела мной, как можно сказать, и малышке Молли, совсем как маленькой собачонке на коротких лапках, пришлось бежать за нами по садовой аллее, которая оказалась слишком узкой для троих. А та была слишком занята, слушая меня, она ни разу не обернулась, чтобы сказать Молли слово. Я не хочу сказать, что они не любят друг друга, и это на пользу возлюбленной Роджера. С моей стороны очень неблагодарно выискивать ошибки у девочки, которая была так вежлива со мной, и которая так мило ловила каждое оброненное мной слово. Что ж! за два года многое может прийти и уйти! А парень ничего не говорит мне об этом. Я буду таким же таинственным, как он, и не буду больше обращать внимания на это дело, пока он сам не приедет и не расскажет мне.

Хотя сквайру и нравилось получать небольшие записочки от Синтии, которые та присылала ему, когда получала письмо от Роджера, и хотя подобное внимание с ее стороны растапливало сердце, он старался быть твердым, сдерживался и писал ей краткие благодарности. Формальные по выражению, его слова имели глубокий смысл. Сама Синтия не слишком задумывалась над ними, довольствуясь тем, что совершает добрые поступки. Но ее мать критиковала и обдумывала их. Она считала, что обнаружила истину, когда решила, что его ответы были очень старомодными, и что он, его дом и его мебель — все нуждается в некотором усовершенствовании и шлифовке, которые те непременно получат, когда… — ей никогда не нравилось заканчивать предложение определенными словами, хотя она постоянно повторяла про себя, что «в том нет вреда».

Вернемся к сквайру. Будучи теперь занятым, он восстановил здоровье и обрел прежнюю жизнерадостность. Если бы Осборн уступил ему, то возможно, что отец с сыном могли бы возобновить прежние отношения, но Осборн либо, в самом деле, чувствовал себя больным, либо опускался до привычек больного, поэтому не делал попыток к объединению. Если отец заставлял его выходить — пару раз он проглатывал свою гордость и просил Осборна сопровождать его — Осборн подходил к окну и находил, что порыв ветра или облачность являются причиной для того, чтобы остаться дома с книгами. Он прогуливался на солнечной стороне дома шагом, который сквайр считал вялым и немужественным. Но если появлялась возможность уехать из дома, которой Осборн довольно часто пользовался в это время, он хватался за нее с лихорадочной энергией: тучи на небе, восточный ветер, влажность воздуха при этом не имели для него значения. И поскольку сквайр не знал истинную, таинственную причину этого стремления уехать, он забрал себе в голову, что это происходит из нелюбви Осборна к поместью Хэмли и к однообразному отцовскому обществу.

— Это была ошибка, — думал сквайр. — Я понял это сейчас. Я никогда не умел заводить друзей. Я всегда считал, что эти парни из Оксфорда и Кэмбриджа воротят от меня свои носы из-за того, что я деревенский болван, я опередил их, и у меня никого нет. Но когда мальчики уехали в Рагби и Кэмбридж, я позволил им завести собственных друзей, пусть даже они смотрели на меня свысока. Это самое худшее, что они могли сделать мне; а теперь несколько моих друзей отдалились от меня, умерли так или иначе, а я наделил молодого человека унылым для него занятием. Но он мог бы постараться не показывать мне свою скуку так явно, я становлюсь черствым, но иногда это задевает меня за живое… задевает. А когда-то он так любил своего отца! Если бы я мог осушить землю, я бы нашел для него оправдание и позволил поехать в Лондон или туда, куда он хочет. Может быть, на этот раз он поступит умнее, или может быть, разорится. Но возможно, это заставит его думать немного лучше о своем старом отце… мне бы хотелось, чтобы он так думал, мне бы хотелось!

Возможно, что Осборна можно было бы убедить рассказать отцу о женитьбе за время их длительного уединенного общения, если бы сквайр в неподходящий момент не поведал ему о помолвке Роджера и Синтии. Это случилось сырым воскресным днем, когда отец и сын сидели вместе в огромной пустой гостиной. Осборн не ходил в церковь утром, а сквайр посетил службу и теперь усердно пытался читать одну из проповедей Блэра. Они рано пообедали, как всегда делали в воскресенье, и либо из-за проповеди, либо из-за безнадежной сырости день казался сквайру бесконечно долгим. У него существовали определенные неписанные правила, как вести себя в воскресенье. Холодное мясо, чтение проповедей, запрет на курение до вечерних молитв, как можно меньше думать о состоянии земли и условиях урожая, и не менее почтенное времяпровождение дома в лучшей своей одежде, которое согласовалось с прогулкой в церковь дважды в день, а также проговаривание ответствий[113] громче клирика. Сегодня дождь шел так беспрерывно, что сквайр отменил дневную прогулку в церковь; но, даже наслаждаясь дремотой — какой долгой она казалась — он увидел, что слуги поместья устало возвращаются домой по луговой тропинке — целый выводок зонтов. Он стоял у окна последние полчаса, засунув руки в карманы, его губы часто складывались в обычный греховный свист, но так же часто их сдерживала внезапная серьезность, которая в девяти случаях из десяти заканчивалась зевотой. Он искоса поглядывал на Осборна, тот сидел у огня, погрузившись в книгу. Бедный сквайр был похож на маленького мальчика из детской сказки, который просит всех птиц и животных прийти и поиграть с ним, и каждый раз получает серьезный ответ, что они слишком заняты, чтобы тратить свободное время на пустяковые развлечения. Отцу хотелось, чтобы сын отложил книгу и поговорил с ним: было так сыро, так скучно, и небольшая беседа позволила бы приятно провести время. Но Осборн, сидя спиной к окну, у которого стоял отец, не видел ничего этого и продолжал читать. Он согласился с замечанием отца, что день был очень сырым, но не поддержал беседу и не воспользовался тем ассортиментом избитых истин, которые допускала тема разговора. Должно быть, нужно начать с чего-то более воодушевляющего, почувствовал сквайр. Воспоминание о романе между Роджером и Синтией пришло ему на ум, и, не дав себе минуты на размышление, он начал:

— Осборн! Ты что-нибудь знаешь об этой… этой симпатии Роджера?

Довольно успешно. Осборн положил книгу на мгновение и повернулся к отцу.

— Симпатии? Роджера? Нет! Я никогда не слышал об этом — мне трудно в это поверить — то есть, я полагаю, к…

И тут он замолчал, поскольку подумал, что не имеет права выдавать собственное предположение, что объектом симпатии была Синтия Киркпатрик.

— Да. Тем не менее, это так. Можешь предположить, к кому? Не к той, что мне особенно нравится… не партия, на мой взгляд… и все же она очень милая девушка. И я полагаю, в первую очередь винить нужно меня.

— И?

— Не стоит ходить вокруг да около. Я зашел далеко, я могу рассказать тебе все. Это мисс Киркпатрик, приемная дочь Гибсона. Но это не помолвка, запомни…

— Я очень рад… надеюсь, ей тоже нравится Роджер…

— Нравится… для нее это слишком хорошая партия, чтобы не понравиться: если Роджер не изменит своего решения, когда вернется домой, клянусь, она будет только счастлива!

— Интересно, почему Роджер не говорил мне, — произнес Осборн, немного задетый молчанием брата, теперь он начал сам задумываться.

— Он и мне не говорил, — ответил сквайр. — Это Гибсон пришел сюда и чистосердечно во всем признался, как человек чести. Я говорил с ним, я бы не допустил, чтобы вы оба сблизились с его девочками. Признаюсь, именно за тебя я боялся… с Роджером получилось достаточно скверно, и может быть, в конце концов, ничем не закончится; но, будь ты на его месте, я бы скорее порвал с Гибсоном и всеми без исключения, чем позволил этому продолжаться, так я и сказал Гибсону.

— Прошу прощения, что перебиваю вас, но раз и навсегда я требую права самому выбрать себе жену, не подчиняясь ничьему вмешательству, — с жаром произнес Осборн.

— Тогда ты будешь содержать свою жену без чьего-либо вмешательства, вот и все. Ни одного пенни ты не получишь от меня, сынок, пока не женишься, чтобы немного угодить мне, а так же немало угодить себе. Вот все, о чем я тебя прошу. Я не привередлив ни к красоте, ни к уму, ни к игре на пианино и подобным вещам. Если Роджер женится на этой девушке, в нашей семье этого будет достаточно. Я бы не возражал, чтобы она была немного старше тебя, но она должна быть благородна по рождению, и чем больше денег она принесет, тем лучше для старого поместья.

— Я снова повторю, отец, я сам выберу себе жену, я не принимаю ничьего права распоряжаться.

— Ну ладно, ладно! — сказал сквайр, в свою очередь немного распаляясь. — Если я в этом деле не должен быть отцом, ты не будешь сыном. Иди против меня в том, на что я решился, и тебе не поздоровится, вот и все. Но давай не будем сердиться, прежде всего, сегодня воскресенье, а это грех, и, кроме того, я не закончил свой рассказ.

Осборн снова взял свою книгу и, притворяясь, что читает, погрузился в себя. Он едва ли отложил бы ее даже по просьбе отца.

— Как я говорил, Гибсон сказал, когда мы впервые заговорили об этом, что между вами четверыми ничего нет, и что если бы таковое было, он бы сообщил мне. Поэтому позднее он приходит и рассказывает мне об этом.

— О чем… я не понимаю, как далеко это зашло?

В голосе Осборна послышались нотки, которые не понравились сквайру, и он начал отвечать довольно сердито.

— Об этом, разумеется — о чем я тебе рассказываю — Роджер пошел и признался в любви этой девушке, в день отъезда, после того, как ушел отсюда, и ждал «Арбитра» в Холлингфорде. Можно подумать, что порой ты бываешь довольно глуп, Осборн.

— Я могу только сказать, что эти подробности мне неизвестны, ты никогда не упоминал о них прежде, уверяю тебя.

— Ладно, неважно, упоминал я об этом или нет. Уверен, я сказал, что Роджер симпатизировал мисс Киркпатрик и привязался к ней, и ты мог бы понять все остальное как нечто собой разумеющееся.

— Возможно, — вежливо сказал Осборн. — Можно я спрошу, ответила ли мисс Киркпатрик, которая всегда казалась мне очень приятной девушкой, на чувства Роджера?

— Очень быстро, клянусь, — мрачно ответил сквайр. — Хэмли из Хэмли предлагают в мужья не каждый день. Теперь я скажу тебе, Осборн, что ты единственный остался в брачном возрасте, и я снова хочу возродить старинную семью. Не иди против меня, если ты это сделаешь, это разобьет мне сердце.

— Отец, не говорите так, — сказал Осборн. — Я сделаю все, что могу, чтобы угодить вам, кроме…

— Кроме единственной вещи, которую мне хочется, чтобы ты сделал.

— Ладно, ладно, давай сейчас оставим это. В настоящий момент у меня нет возможности жениться. Я нездоров и не бываю в обществе, чтобы встретить молодых леди и им подобных, даже если бы у меня была возможность бывать в подобающем обществе.

— Ты должен получить эту возможность достаточно быстро. Бог даст, через пару лет у нас будет больше денег. А что касается твоего здоровья, откуда взяться здоровью, если ты, съежившись, сидишь у огня весь день и содрогаешься от кружки настоящего доброго пива, словно в нем яд.

— Так и есть для меня, — вяло ответил Осборн, играя с книгой, словно хотел закончить разговор и снова приняться за чтение. Сквайр заметил его движения и понял их.

— Что ж, — сказал он, — я пойду и поговорю с Уиллом о бедной старой Черной Бесс. Достаточно ей работать в воскресенье, справлюсь о болячках бессловесного животного.

Но после того, как его отец вышел из комнаты, Осборн не вернулся к чтению своей книги. Он положил ее на стол перед собой, откинулся на стуле и закрыл глаза рукой. Состояние здоровья сделало его безразличным ко многим вещам, хотя к тем, которые представляли для него большую угрозу, он был безразличен менее всего. Долгое утаивание женитьбы от отца сделало открытие тайны гораздо более трудным, чем это было бы в начале. Без поддержки Роджера как он мог объяснить это все такому вспыльчивому человеку, как сквайр? Как рассказать об искушении, тайной женитьбе, последующем счастье и, увы! последующих страданиях? — Осборн страдал и страдал весьма сильно, оказавшись в неблагоприятных обстоятельствах. Он не видел выхода из этой ситуации, кроме одного решительного действия, к которому он чувствовал себя неспособным. Поэтому с тяжелым сердцем он снова принялся за чтение. Все, казалось, встало на его пути, а он обладал недостаточно сильным характером, чтобы преодолеть затруднения. Осборн предпринял единственный открытый шаг после того, как узнал новости от своего отца, — он поехал в Холлингфорд в первый же погожий день и повидался с Синтией и Гибсонами. Он не был у них уже давно, плохая погода вместе со слабостью мешали ему. Он застал их за приготовлениями и обсуждениями предстоящего визита Синтии в Лондон, а ее саму вовсе не в том сентиментальном настроении, в каком ей надлежало находиться после его деликатного упоминания о том, как он обрадовался счастью брата. Прошло много времени, прежде чем Синтия поняла, что он недавно узнал эту новость, и его чувства еще не успокоились. Склонив голову немного на бок, она обдумывала, какой эффект произведет бант из лент, когда он произнес тихим шепотом, наклонившись к ней:

— Синтия… теперь я могу называть вас Синтией, можно?.. Я так рад этой новости, я только недавно узнал об этом, но я так рад!

— Какую новость вы имеете ввиду? — у нее были подозрения, но она сердилась от того, что ее секрет передается от одного человека к другому, пока не станет известен всем. Все же, Синтия всегда могла скрывать свое раздражение, когда хотела. — Почему вы теперь должны называть меня Синтией? — продолжила она, улыбаясь. — Ужасное слово сорвалось с ваших губ до этого, вы знаете?

Эта легкомысленность в ответ на его нежные поздравления не вполне удовлетворила Осборна, который пребывал в сентиментальном настроении и около минуты оставался молчаливым. Затем, закончив завязывать бант из лент, она повернулась к нему и продолжила говорить быстрым, тихим голосом, желая воспользоваться той минутой, пока ее мать разговаривает с Молли:

— Думаю, я могу догадаться, почему вы сейчас завели этот милый разговор. Но известно ли вам, что вы не должны об этом рассказывать? Ему бы не хотелось этого. Теперь я не скажу больше ни слова, и вы не должны. Прошу, запомните, вы не должны были знать, это мой личный секрет, и мне особенно хочется, чтобы о нем не говорили. Мне не нравится, что об этом говорится. Вода просачивается через маленькую дырочку.

И она присоединилась к беседе двух других людей, поддержав общий разговор.

Осборн был весьма расстроен своими неудавшимися поздравлениями: он рисовал себе томящуюся от любви девушку, чуткую к восторгу и радости участливого наперсника. Он едва ли знал характер Синтии. Чем больше она подозревала, что от нее требуется показать чувства, тем меньше она их показывала. И чувства всегда находились под контролем ее воли. Он приложил усилие, чтобы приехать и повидаться с ней, а теперь откинулся на стуле, уставший и немного подавленный.

— Бедный молодой человек, — подходя к нему, сказала миссис Гибсон в своей мягкой, успокаивающей манере, — какой у вас усталый вид! Возьмите этот одеколон и протрите виски. Эта весенняя погода тоже меня изнуряет. Primavera,[114] так, кажется, ее называют итальянцы. Но она очень утомительна для хрупкого телосложения, сколь из-за ее сообщества, столь из-за изменчивости температур. Я постоянно вздыхаю, но я такая чувствительная. Дорогая леди Камнор обычно говорила, что я подобна термометру. Вы слышали, как она была больна?

— Нет, — ответил Осборн, не слишком этим интересуясь.

— О, да. Ей сейчас лучше. Но беспокойство о ней так утомило меня: меня задержали здесь, конечно, мои обязанности, но я так далека от всех вестей, и не знаю, что может принести следующая почта.

— А где она? — спросил Осборн, становясь более участливым.

— На курорте. Так далеко! Почта идет три дня! Вы не представляете себе, как я переживаю. Я жила с ней многие годы, была так привязана к семье.

— Но леди Харриет в своем последнем письме написала, что они надеются, что она будет крепче здоровьем, чем в прежние годы, — невинно произнесла Молли.

— Да… леди Харриет… конечно… каждый, кто знаком с леди Харриет, знает, что у нее слишком сангвинический темперамент, чтобы абсолютно полагаться на ее утверждения. В целом, незнакомых людей леди Харриет часто вводит в заблуждение… ее бесцеремонность обманывает их: но она и в половину не думает того, что говорит.

— Мы надеемся, что в этом случае она говорит то, что думает, — коротко заметила Синтия. — Они сейчас в Лондоне, и леди Камнор не пострадала от своего путешествия.

— Они так говорят, — сказала миссис Гибсон, покачивая головой, и делая ударение на слове «говорят». — Я, возможно, чересчур беспокоюсь, но мне хочется… хочется увидеть ее и судить самой. Это был бы единственный способ устранить мое беспокойство. Я думаю поехать с тобой, Синтия, на пару дней, чтобы увидеть ее собственными глазами. Я не совсем люблю путешествовать одна. Мы подумаем об этом, и ты напишешь мистеру Киркпатрику и предложишь, если мы решимся на это. Ты можешь написать ему о моем беспокойстве, я разделю с тобой постель всего лишь пару ночей.

Глава XL. Молли Гибсон дышит свободно

Именно таким образом миссис Гибсон впервые объявила о своем намерении составить Синтии компанию в Лондоне на несколько дней. Она ловко представила свой новый план человеку, который не принадлежал кругу семьи, чтобы, если домашние не одобрят ее замыслов, сдержать их первое недовольство до тех пор, пока они не свыкнутся с этой мыслью. Молли этот план казался весьма заманчивым. Она никогда не позволяла признаться себе в том, что сдерживается в присутствии мачехи; но неожиданно осознала это, когда ее сердце затрепетало при мысли, что — самое малое целых три дня — она будет совершенно свободно общаться с отцом, и как в прежние времена они будут обедать без постоянной суеты и формальностей.

«Мы будем ужинать хлебом и сыром и будем делить его на коленях; этим мы возместим себе за то время, когда нам приходилось есть жидкие пудинги вилками вместо ложек, и подносить ножи ко рту, опасаясь порезаться. Папа нальет чай себе в блюдце, когда будет торопиться, а если я захочу пить, я смогу отхлебнуть воды прямо из полоскательницы. Да, может быть мне удастся достать, купить, одолжить или украсть какую-нибудь старую лошадь; моя серая юбка уже не новая, но она подойдет… Это будет так восхитительно! В конце концов, я думаю, что снова смогу быть счастлива. Долгие месяцы мне казалось, будто я слишком состарилась, чтобы снова испытать удовольствие, жалкое подобие счастья».

Так думала Молли. И все же она покраснела, словно была виновата, когда Синтия, прочитав ее мысли, сказала ей однажды:

— Молли, ты ведь рада от нас избавиться?

— Не от тебя, Синтия, по крайней мере, я не думаю, что рада. Только, если бы ты знала, как я люблю папу, и как я привыкла видеть его намного больше, чем сейчас…

— Ах! Я часто думаю, должно быть, кажется, будто мы вмешиваемся в чужие дела, а на самом деле…

— Я не считаю тебя такой. Ты, во всяком случае, стала для меня новой радостью… сестрой, и я прежде не знала, каким очаровательным может быть такое родство.

— А мама? — спросила Синтия, отчасти с подозрением, отчасти с горечью.

— Она — папина жена, — тихо ответила Молли. — Я не хочу сказать, что почти не сожалею о том, что я больше не самая главная в его жизни, но именно… — неистовый румянец вспыхнул на ее щеках, а глаза загорелись, и она внезапно почувствовала, что вот-вот расплачется. Плакучий ясень, несчастье, медленно переходящее в утешение, и утешитель так живо возникли перед ней… — именно Роджер! — она продолжала глядеть на Синтию, преодолев легкое замешательство при упоминании его имени… — Роджер сказал мне, как я должна принять папину женитьбу, когда поначалу я испугалась и огорчилась этому известию. О, Синтия, как должно быть великолепно быть любимой им!

Синтия покраснела, она казалась взволнованной и довольной.

— Да, полагаю, это так. В то же время, Молли, я боюсь, он будет ждать, что я всегда буду такой, какой он сейчас меня представляет, и мне придется ходить на цыпочках всю оставшуюся жизнь.

— Но ты хорошая, Синтия, — вставила Молли.

— Нет. Ты ошибаешься так же, как и он. И когда-нибудь я упаду в твоих глазах, совсем как часы в холле, когда на днях у них сломалась пружина.

— Я думаю, он будет любить тебя так же сильно, — сказала Молли.

— А ты? Ты будешь моим другом, если… если окажется, что я совершила очень нехороший поступок? Будешь ли ты помнить, как порой мне бывает очень трудно поступать правильно? — произнося эти слова, она взяла Молли за руку. — Мы не станем говорить о маме ради тебя, а так же ради нее и меня. Но ты должна понимать, что она не из тех, кто может помочь девушке добрым советом или добрым… О, Молли, ты не знаешь, как мною пренебрегали как раз в то время, когда я больше всего нуждалась в друзьях. Мама не знает этого, не в ее характере знать, какой я могла бы стать, если бы попала к мудрым, добрым людям. Но я это знаю, и более того, — продолжила она, внезапно застыдившись своего непривычного изъявления чувств. — Я стараюсь не думать об этом, что, смею сказать, удается мне довольно плохо, но если я однажды всерьез задумаюсь, я заморю себя до смерти.

— Хотелось бы мне помочь тебе или хотя бы понять тебя, — сказала Молли спустя несколько минут печального недоумения.

— Ты можешь помочь мне, — ответила Синтия, резко сменив настроение. — Я умею украшать шляпки и укладывать прически, но, так или иначе, я не умею складывать платья и воротнички, как это делают твои ловкие пальчики. Пожалуйста, помоги мне упаковать вещи? Это настоящая, ощутимая доброта, а не слезливое утешение сентиментальных страданий, которые к тому же могут быть плодом моего воображения.

В большинстве случаев, именно люди, которые остаются на месте, склонны поддаваться унынию при расставании. Путешественники же, как бы горько они не переживали разлуку, находят в смене пейзажей то, что помогает им смягчить сожаление в самый первый час. Но Молли, проводив миссис Гибсон и Синтию в Лондон на экипаж «Арбитра», шла домой с отцом и едва не пританцовывала.

— Вот, папа, — сказала она, — я собираюсь заполучить тебя в свое распоряжение на целую неделю. Ты должен быть очень послушным.

— Тогда не будь тираном. Ты слишком быстро идешь, я запыхался, в спешке мы пропустим миссис Гудинаф.

Они перешли улицу, чтобы поговорить с миссис Гудинаф.

— Мы только что проводили мою жену и ее дочь в Лондон. Миссис Гибсон уехала на неделю.

— Боже, боже, в Лондон, и только на неделю! Я помню, как туда добирались три дня! Вам, мисс Молли, будет очень одиноко без вашей подруги!

— Да, — ответила Молли, внезапно чувствуя, что ей следует принять это видение ситуации. — Я буду очень скучать по Синтии.

— А вы, мистер Гибсон. Вы словно опять стали вдовцом! Вы должны прийти и выпить со мной чаю как-нибудь вечером. Мы должны постараться взбодрить вас немного. Приедете во вторник?

Несмотря на то, что Молли ощутимо ущипнула его за руку, мистер Гибсон принял приглашение к большому удовольствию пожилой дамы.

— Папа, как ты можешь идти и тратить один из наших вечеров! У нас их всего шесть, а теперь осталось всего пять, а я так рассчитывала, что мы будем все делать вместе.

— Что все?

— О, я не знаю, все, что неизысканно и неблагородно, — добавила она лукаво, заглядывая отцу в лицо.

В его глазах мелькнул огонек, но лицо оставалось совершенно серьезным.

— Я не собираюсь становиться испорченным. Усиленным трудом я достиг очень высокой степени совершенства. Я не буду пятиться назад.

— Нет, будешь, папа. С этого самого дня у нас на ланч будет хлеб с сыром. И ты будешь носить тапочки в гостиной, каждый вечер ты будешь спокойно проводить дома. И, папа, как ты думаешь, могла бы я покататься на Норе Крейна? Я подыскала старую серую юбку, и, думаю, могла бы одеться пристойно.

— А где мы возьмем дамское седло?

— Разумеется, старое не подойдет для той огромной ирландской кобылы. Но я не привередлива, папа. Думаю, я как-нибудь справлюсь.

— Спасибо. Но я не собираюсь возвращаться к варварству. Может быть, у меня испорченный вкус, но мне бы хотелось видеть, что моя дочь сидит на лошади должным образом.

— Подумай о том, чтобы вместе проехаться по тропинкам — шиповник, должно быть, весь в цвету, и жимолость, и сено — как бы мне снова хотелось увидеть ферму Мерримана! Папа, позволь мне разочек поехать с тобой. Пожалуйста! Я уверена, мы как-нибудь справимся.

И «как-нибудь» они справились. «Как-нибудь» стали сбываться все желания Молли; лишь одно на этой неделе мешало отдыху и счастливому общению с отцом. Все приглашали их на чай, словно они были женихом и невестой. Дело в том, что поздние обеды, которые миссис Гибсон завела в собственном доме, были ужасно неудобны с точки зрения скромных чаепитий в Холлингфорде. Как приглашать людей на чай в шесть, если они обедают в это время? Как быть, если они отказываются от пирожных и сэндвичей в полдевятого? Как убедить других гостей, которые действительно голодны, трапезничать под невозмутимым и язвительным взглядом новой жены доктора? Поэтому в Холлингфорде Гибсонов больше не приглашали на чаепития. Миссис Гибсон, чьей целью было протиснуться в «местную знать», восприняла тот факт, что ее лишили более скромных празднеств, с большой невозмутимостью. Но Молли скучала по сердечной простоте вечеров, на которые она ходила время от времени, с тех пор, как себя помнила. И хотя, как только приносили треугольную записку, она немного ворчала, что приходится терять еще один очаровательный вечер с отцом, она была искренне рада, как и прежде, оказаться среди старых друзей. Мисс Браунинг и мисс Фиби особенно жалостливо относились к ней. Будь на то их воля, она бы обедала у них каждый день; и ей приходилось навещать их очень часто, чтобы они не чувствовали себя уязвленными из-за того, что она отказывается у них обедать. Миссис Гибсон написала два письма мужу за время своего недельного отсутствия. Эта новость вполне удовлетворила барышень Браунинг, которые в последнее время держались в стороне от дома, где, как они предпочитали считать, их присутствие было нежелательно. Зимними вечерами они часто обсуждали семейство мистера Гибсона, и, кроме того, строя гипотезы, они обнаружили, что эта тема бесконечна, поскольку они могут строить новые предположения каждый день. В этот раз они обсуждали, как мистер и миссис Гибсон ладят друг с другом, в другой — экстравагантна ли миссис Гибсон или нет. А теперь два письма за неделю ее отсутствия указали на то, что в те дни считалось надлежащим количеством супружеских чувств. Не чрезмерно большим — из-за почтовых расходов в одиннадцать с половиной пенсов. Третье письмо было бы расточительством. Сестры переглянулись и одобрительно кивнули, когда Молли упомянула о втором письме, пришедшем в Холлингфорд за день до того, как должна была вернуться миссис Гибсон. Меж собой они порешили, что два письма показывают надлежащее количество добрых чувств и должное понимание в семье Гибсонов: третье письмо стало бы излишеством; а всего лишь одно — простым исполнением долга. У мисс Браунинг и мисс Фиби возник вопрос — кому должно быть адресовано второе письмо. Было бы очень по-супружески дважды написать мистеру Гибсону, и все же было бы очень мило, если бы Молли тоже выпала такая честь.

— Вы получили еще одно письмо, так ты сказала, милочка? — спросила мисс Браунинг. — Полагаю, на этот раз миссис Гибсон написала тебе?

— Оно на большом листе, на одной половине Синтия написала мне, а другая адресована папе.

— Безусловно, это замечательная идея. И что пишет Синтия? Она довольна?

— О, да. Я так думаю. У них был званый вечер. А однажды вечером, когда мама была у леди Камнор, Синтия пошла играть со своими кузенами.

— Честное слово! И все на одной неделе? Я называю это разгульным образом жизни. Четверг следовало занять путешествием, пятницу — отдыхом, а воскресенье — на всем белом свете воскресенье; и им следовало писать во вторник. Что ж! Я надеюсь, Синтия не найдет Холлингфорд скучным, когда вернется домой.

— Не думаю, что это вероятно, — сказала мисс Фиби с немного притворным и хитрым выражением, которое придало странности ее приятному невинному лицу. — Ты часто видишься с мистером Престоном, Молли?

— Мистером Престоном?! — воскликнула Молли, краснея от неожиданности. — Нет! Не часто. Он всю зиму провел в Эшкоме! Он только что вернулся, чтобы здесь обосноваться. Что заставило вас так думать?

— О, маленькая птичка начирикала нам, — ответила мисс Браунинг. Молли знала эту маленькую птичку с детства, всегда не терпела ее и хотела свернуть ей шею. Почему бы людям просто не сказать, что они не намерены выдавать имя своего информанта? Но это была любимая форма отговорки барышень Браунинг, а для мисс Фиби это была наивысшая точка остроумия.

— Маленькая птичка однажды летала на Хит-лейн и увидела, что мистер Престон и юная леди… мы не скажем, кто… прогуливаются вместе как добрые друзья, то есть он был верхом на лошади. Но тропинка поднималась над дорогой, как раз там, где небольшой деревянный мост над ручьем…

— Возможно Молли посвящена в тайну, и нам не следует спрашивать ее об этом, — сказала мисс Фиби, видя крайнее смущение и досаду Молли.

— Не может быть, что это большая тайна, — заметила мисс Браунинг, произнеся выражение маленькой птички и напуская на себя манеру величественного упрека за то, что мисс Фиби перебила ее, — мисс Хорнблауэр говорит, что сам мистер Престон помолвлен…

— Во всяком случае, не с Синтией, это я знаю определенно, — ответила Молли с какой-то горячностью. — И, пожалуйста, перестаньте распространять подобные слухи, вы не знаете, какой вред они могут причинить. Я терпеть не могу подобную болтовню! — разумеется, со стороны Молли было не слишком уважительно говорить таким тоном, но она думала только о Роджере; и мысли о страданиях, которые могут причинить подобные слухи, если когда-нибудь дойдут до него (в центре Африки!) заставили ее покраснеть от раздражения.

— Ай-ай-ай! Мисс Молли! Разве вы не помните, что я намного старше вашей матери, и с вашей стороны недостойно так говорить с нами… со мной! «Болтовню». В самом деле, Молли…

— Прошу прощения, — сказала Молли, только отчасти раскаиваясь.

— Полагаю, ты не хотела так говорить с сестрой, — сказала мисс Фиби, стараясь помириться.

Молли не сразу ответила. Ей хотелось объяснить, сколько вреда могут причинить подобные слухи.

— Но разве вы не понимаете, — продолжила она, все еще краснея от раздражения. — Насколько плохо говорить о таких вещах подобным образом? Предположим, один из них не безразличен кому-то еще, и что может случиться, вы знаете. Мистер Престон, например, может быть с кем-то помолвлен?

— Молли! Мне жаль эту женщину! Действительно, жаль. Я очень плохого мнения о мистере Престоне, — заметила мисс Браунинг предостерегающим тоном, ей на ум пришла новая мысль.

— Хорошо, но женщина, или молодая девушка не хотела бы услышать подобные слухи о мистере Престоне.

— Возможно, и нет. Но, тем не менее, помяни мое слово, он большой сердцеед, и молодым девушкам лучше не иметь с ним дел.

— Думаю, они случайно встретились на Хит-лейн, — вставила мисс Фиби.

— Мне ничего об этом неизвестно, — ответила Молли, — признаю, я была грубой, только, пожалуйста, не говорите больше об этом. У меня есть причины просить вас, — она встала, по удару церковных часов поняв, что уже намного позднее, чем она ожидала, и, зная, что к этому времени ее отец возвращается домой. Она наклонилась и поцеловала серьезную и невозмутимую мисс Браунинг.

— Как ты выросла, Молли! — сказала мисс Фиби, беспокоясь о том, как бы сгладить недовольство сестры. — «Высокая и стройная, как тополь», как поется в старой песне.

— Возрастай в благодати, Молли, а так же, будь красивой! — произнесла мисс Браунинг, провожая девушку глазами. И как только Молли ушла, мисс Браунинг поднялась и закрыла дверь довольно плотно, а затем села рядом с сестрой и сказала тихим голосом: — Фиби, это сама Молли была на Хит-лейн с мистером Престоном в тот день, когда их вместе видела миссис Гудинаф!

— Боже милостивый! — воскликнула мисс Фиби, принимая ее слова за бесспорную истину. — Откуда ты знаешь?

— Сложила два и два. Разве ты не заметила, как покраснела Молли, а затем побледнела, и как она сказала, что ей точно известно, что мистер Престон и Синтия Киркпатрик не помолвлены?

— Возможно, и не помолвлены. Но миссис Гудинаф видела, как они прогуливались вместе, вдвоем…

— Миссис Гудинаф только пересекала Хит-лейн у Шайэ Оак, проезжая в своем фаэтоне, — сказала мисс Браунинг нравоучительно. — Нам всем известно, как она трусит ездить в экипаже, поэтому вполне вероятно, что она лишь отчасти поняла, что к чему, она не слишком хорошо видит, даже когда устойчиво стоит на земле. У Молли и Синтии похожие новые шали из шотландки, и они одинаково украшают свои шляпки, а с Рождества Молли вытянулась ростом с Синтию. Я всегда боялась, что она будет невысокой и толстой, но теперь она такая высокая и стройная, как нужно. Я ручаюсь, миссис Гудинаф видела Молли и приняла ее за Синтию.

Когда мисс Браунинг произнесла «ручаюсь», мисс Фиби перестала сомневаться. Она несколько минут сидела в молчании, обдумывая услышанное. Затем она сказала:

— В конце концов, это будет не такая плохая партия, сестра, — она говорила очень кротко, ожидая одобрения.

— Фиби, это будет плохая партия для дочери Мэри Пирсон. Если бы я знала то, что я знаю сейчас, мы бы не стали пить с ним чай в прошлом сентябре.

— Почему, что ты знаешь? — спросила мисс Фиби.

— Мисс Хорнблауэр рассказала мне многое: я думаю, некоторые вещи тебе не следует знать, Фиби. Он был помолвлен с очень красивой мисс Грегсон в Хенвике, откуда он родом, а ее отец порасспрашивал и узнал о нем столько плохого, что заставил дочь разорвать помолвку, а она умерла.

— Как ужасно! — воскликнула мисс Фиби, очень впечатленная словами сестры.

— Кроме того, он играет на бильярде, ставит на скачках, а некоторые говорили, что он держит скаковых лошадей.

— Но разве не странно, что граф нанял его своим управляющим?

— Нет! Возможно, нет. Мистер Престон очень умело управляется с земельной собственностью и очень сообразителен во всех юридических делах. А милорд не склонен обращать внимание… если на самом деле знает… на манеры мистера Престона, когда он выпьет слишком много вина.

— Выпьет слишком много вина! О, сестра, так он пьяница? И мы приглашали его на чай!

— Я не сказала, что он пьяница, Фиби, — раздраженно ответила мисс Браунинг. — Мужчина изредка может выпить слишком много вина, и не быть при этом пьяницей. Я не хочу слышать, как ты употребляешь такие грубые слова, Фиби!

После этого упрека мисс Фиби некоторое время молчала. Наконец, она сказала:

— Я все-таки надеюсь, что это была не Молли Гибсон.

— Ты можешь надеяться столько, сколько тебе нравится, но я совершенно уверена, это была она. Тем не менее, нам лучше ничего не говорить об этом миссис Гудинаф. Она забрала себе в голову, что это была Синтия, и пусть так и думает.

Страница 4 из 8«‹345 ›»

Предыдущая Следующая