ТЕПЛО И СВЕТ
Со времени случайного "музыкального вечера" для Наташи и Николая Васильевича будто началась новая жизнь. Казалось, в квартире Петровых стало теплее и светлее. Наташа ожила; в ее больших грустных глазах по временам вспыхивали веселые огоньки; она стала двигаться живее, часто порывалась заговаривать с "большими", за что всегда получала сердитые окрики тетки:
- Наталья, ты с ума сошла? Чего ты лезешь с глупыми разговорами? Чему ты все ухмыляешься так же, как и твой идиот дядюшка?! Вот-то наказанье! Нечего сказать, наградил Господь родственничками!
Николай Васильевич все чаще и чаще посматривал на маленькую девочку с отеческой нежностью, молча ей улыбался и кивал головой; иногда он приносил ей из лавки пастилку или леденчик и передавал украдкой. Наташа взглядами благодарила его, думая о том, какой он добрый и хороший: ведь так ее никто еще не баловал.
Однажды тетка застала Наташу на кухне. Она стояла, облокотившись на колени дяди, смотрела ему в глаза и непринужденно болтала.
Разразилась целая буря.
-Наталья, ступай в комнату, - гневно закричала Марья Ивановна, прошла за племянницей, плотно прикрыла дверь и стала ее бранить:
- Ты что, голубушка?! Это еще что за смешки с оборванцем дядюшкой? Что у тебя другого занятия нет?!
- Подумай, Липочка, какие нежности! Нашла себе подходящего друга! В глаза этому полупомешанному смотрит, глупости болтают, и оба смеются. Чтобы этих разговоров никогда не было! Слышишь?! А не то не обрадуешься!!!
- Ты, Наталья, становишься совсем нехорошая, своевольная девчонка! - вялым голосом прибавила Липа.
Наташа понять не могла, почему тетенька и двоюродная сестра не позволяют ей говорить с Николаем Васильевичем, и недоумевала, что же тут дурного? Марья Ивановна и Липа тоже, конечно, не могли бы указать тут дурного, но им нравилось проявлять свою власть.
Для Наташи и Николая Васильевича выдавались, хотя и нечасто, веселые, отрадные вечера, которые они потом долго вспоминали. Как только хозяева уходили в гости, Наташа, сияющая, появлялась в кухне.
- Поиграйте на вашей флейте, Николай Васильевич, - просила она.
И Николай Васильевич играл без конца все, что он знал.
- Наташенька, вы, может, знаете какие-нибудь песни? - спросил он раз девочку.
- Знаю "Люди добрые, внемлите печали сердца моего", которую Липочка поет.
- Этой я не могу играть. А еще не знаете ли какой?
- Еще помню немножко: "В селе малом Ваня жил". Давно-давно мне ее папа пел. Я тогда была еще маленькая.
- Вот-вот! Это отличная песня. Послушайте! Так что ли?
Николай Васильевич заиграл.
-Да, она самая, - сказала Наташа. - Дальше там:
"Ваня дудочку берет,
Тане песенку поет.
Ай, люли, ай, люли!
Тане песенку поет".
- Попробуйте, спойте, Наташенька, - предложил Николай Васильевич.
- Нет. Мне стыдно, - отвечала девочка и застенчиво улыбнулась.
Николай Васильевич тоже улыбнулся.
- Чего же стыдиться-то?! Вот тоже сказали! Тут дурного ничего нет. Певицы поют перед тысячью народа и не стыдятся. Спойте, спойте, Наташенька!
Раздались звуки флейты, наигрывающей "Ваню и Таню". Наташа сначала не пела, а только говорила песню шепотом речитативом, дрожащим голосом, глотая слова.
- Погромче, Наташенька! Чего вы боитесь? - И Николай Васильевич запел сам хриплым, прерывающимся голосом:
"В селе малом Ваня жил..."
Наташа ему подтягивала.
- Ну, пойте теперь как следует. Ведь у вас голосок есть! Право!
Николай Васильевич снова заиграл на флейте.
Пение стало раздаваться все громче и громче. Свежий чистый голосок маленькой певицы звучал, как серебряный колокольчик, и переливался вместе с флейтой.
-Очень хорошо выходит, Наташенька! Расчудесно! Вы точно настоящая певица! - восторгался Николай Васильевич. - Ну-ка, еще разок!
И ободренная девочка, раскрасневшаяся, улыбающаяся, с блестящими глазами, заливалась, как соловей.
У обоих на душе было хорошо и весело. Песня и музыка находят отклики в сердце каждого человека и будят в душе лучшие чувства и мысли.
После игры и пения в длинные зимние вечера Наташа и Николай Васильевич вели нескончаемые разговоры, и тут девочка узнала много нового: иной мир открывался ее просветлевшим глазам.
Николай Васильевич рассказывал, как живут другие люди за пределами их маленькой квартиры, рассказывал, как учатся дети в школах. Иногда он передавал девочке, что помнил, из Священной истории, говорил стихи или басни.
- Еще, еще скажите, - шепотом просила Наташа, восторженно переживавшая сладость новых познаний.
- Эх, Наташенька, поучил бы я вас, да сам почти все забыл. Не могу! Перезабыл... Так досадно!
- Как мне хочется учиться и про все узнать. Как это хорошо! - мечтательно говорила девочка.
-Надо учиться. Молите Бога, Наташенька, Он услышит детскую молитву. Все будет тогда к лучшему. Может, и учиться станете.
Наташа глубоко задумывалась...
Иногда Николай Васильевич рассказывал девочке про театры, про актеров, про разные представления: как поют певцы и певицы, как играют на разных инструментах, как народ от восторга бьет в ладоши, сколько там горит огней и как бывает весело.
- Вот, Наташенька, может, и вы будете певицей, когда вырастете, - прибавлял он.
- Мы уж лучше вместе. Вы будете играть на флейте, а я стану петь. Это будет очень хорошо! - отвечала девочка.
- Нет, Наташенька, я уж не гожусь! Меня тогда и на свете не будет, - говорил Николай Васильевич.
- Нет, вы годитесь. Я не хочу без вас! Вы всегда будете на свете, - дрожащим голосом возражала Наташа. У нее на глазах навертывались слезы, и она доверчиво прижималась к дяде.
- Хорошая вы девочка, жалостливая! Малы вы еще, Наташенька, ничего не понимаете! - взволнованно шептал Николай Васильевич. - Наши идут! - вдруг неожиданно прерывал он беседу, заслышав шаги.
Музыкальные способности Николая Васильевича скоро открылись и произвели в семье переполох.
Дело было вечером. Марьи Ивановны и Петра Васильевича не было дома. Липа лежала на диване и читала книгу. Наташа сидела в своем обычном уголке.
Совершенно неожиданно в кухне раздались тихие едва слышные звуки флейты.
Липа приподнялась на диване, отложила книгу в сторону и, сдвинув брови, недоумевая, стала прислушиваться; очевидно она не понимала, что это за музыка и откуда она несется.
Наташа привстала и, вытянув худенькую шею, не спускала с двоюродной сестры торжествующего взгляда; ее рот расплылся в улыбку, глазенки блестели; все ее довольное, счастливое личико, казалось, говорило: "Ты удивлена? Ты не понимаешь, что это и откуда? А я знаю и восхищаюсь".
Девочка не выдержала.
- Липочка, ведь это Николай Васильевич играет. Как хорошо! Он может и другие песни сыграть еще лучше. Хотите, я попрошу?
Тут произошло нечто неожиданное. Липа стремительно сорвалась с места, лицо ее стало красное и злое, она распахнула дверь в прихожую и прокричала.
- Николай Васильевич, вы, должно быть, совсем помешались?! Я - дома, занята, читаю, а вы свистите на какой-то дудке?!
- Извините, Олимпиада Петровна! Я думал, что вы не услышите. Я тихонько, - отвечал Николай Васильевич переконфузившись.
- Думают только индейские петухи! - отвечала резко Липа и снова легла на диван. - А тебе, Наталья, еще достанется. Ты очень большую волю берешь.
Наташа словно застыла на своей скамейке за диваном, без слов, без движения, с большой обидой на сердце. "Бедный, бедный Николай Васильевич! Ему ничего не позволяют. И за все-то его бранят! Сама Липа "приер дивиер" играет - как иногда гремит - все ничего. А Николаю Васильевичу и тихонько поиграть нельзя", - с горечью размышляла стриженая головка и сильнее, искреннее желала вырасти скорее большой, взять к себе жить Николая Васильевича, позволить ему играть громко на всю квартиру и не пускать к себе Липу.
Когда вернулась домой Марья Ивановна, Липа, раскрасневшись, с негодованием рассказала матери происшедшее.
-Вообразите, мама, дядюшка вздумал сегодня на всю квартиру на дудке свистеть! Вот флейтист явился!
- Что же, ты его, надеюсь, отчитала как следует? - Конечно! Так на него закричала, что в другой раз не засвистит.
-Это ужас, что за народ нынче! Им делаешь благодеяние, поишь, кормишь, даешь угол, а они норовят на шею сесть. Неблагодарные!
- А эта глупая девчонка изволит восхищаться, говорит: "Хотите, Липочка, я его попрошу еще сыграть?" -передразнивала девушка Наташу.
- О! И доберусь же я до нее! Да как ты смеешь?! Становись сейчас в угол! Вот наказание! - сердилась Марья Ивановна.
Наташа заплакала и стала в угол.
-Петр Васильевич, - жаловалась вечером Марья Ивановна мужу, - потрудись приказать твоему флейтисту братцу не разводить в моей квартире концертов... От них только голова трещит... Да вели Наталье язык за зубами держать. Очень она дерзка становится! Измучили они меня!
Петр Васильевич по обыкновению молчал, хмурился, и на лбу его глубже и резче ложились морщины.
С тех пор Марья Ивановна и Липа иначе не называли Николая Васильевича, как "дядюшка-флейтист". И с какой насмешкой произносилось это прозвище.
Николай Васильевич не выдержал гнета. Пришла и на него беда. Вернулся он как-то из лавки в необыкновенно веселом настроении: сначала что-то бормотал сам с собою, потом стал петь, смеяться и, шатаясь, заговаривал с Марьей Ивановной.
- Да вы пьяны?! - закричала та вне себя. - Вон! Сейчас вон! Чтобы духу вашего не было.
- Куда я пойду? Извините! Вы не беспокойтесь, Марья Ивановна! Мне некуда идти... И не пойду! Конечно, я немножко... Вы извините, - бормотал Николай Васильевич, затем лег в кухне на полу и тотчас же заснул.
Марья Ивановна очень сердилась и требовала, что бы муж прогнал брата. Но потом дело как-то умолкло. Петр Васильевич уговорил жену простить Колю, а того сильно пристыдил.
Наташа перетрусила не на шутку и долго после того, ничего не говоря, смотрела на Николая Васильевича с укором, печально и серьезно.
