Виктор Вавич - Отечественная классика, страница-

КНИГА ТРЕТЬЯ

Велосипеды

В ОТДЕЛЬНОМ кабинете в "Южном" - и дверь на замке, и штора спущена -Виктор сидел на диване. Расстегнул казакин, и стала видна рубашка - белая врозовую полосочку. Через стол в рубашку глянула Женя, прокусила конфету, исироп закапал на платье.

- Ой, все через вас! - крикнула Женя и привскочила со стула.Сеньковский схватил в комок салфетку, стал тереть, больше тер по груди,нажимал с силой.

- Хы-хы! - Болотов с края стола давился куском, держал обе горсти урта, раскачивался. - Как вы... того... с женским полом... по-военному.

- Э, а то не так бывало, - Сеньковский бросил под стол салфетку, сел,- а то... - он погрозил Жене пальцем, - мы и пришпилить умеем.

- Пришпилить! - и Болотов совсем сощурился. - Озорник, ей-богу!

- Гвоздиками! - и Сеньковский присунул лицо к Жене. Женя глянула иперевела по скатерти взгляд на Виктора. Виктор взялся за ус. - Жидовочек! -крикнул Жене Сеньковский. - И жидов тоже. Ух, погодите, мертвымпозавидуете! - И Сеньковский застукал пальцем по столу.

- Я жидовка, чего с жидовкой возитесь? Шли бы себе до русских. А что?Еврейка слаще?

- Конфета, скажите! - и Вавич выпятил губу.

- Может, горчица? - и Болотов налег на стол и глядел то наСеньковского, то на Виктора. - А? - И вдруг один зароготал, откинулся,закашлялся. - Тьфу!

- Не! - и Болотов хитро сощурил глаз. - Не! Теперь вам повадки небудет. Теперь и мы поумнели. Жиды друг за друга - во! Огнем не отожжешь. Амы теперь тоже - союз! - И Болотов вскинул сжатым кулаком и затряс ввоздухе. - Союз! - Болотов встал. - Союз русского народа! Православного! -Болотов грузно поставил кулак на стол и вертел головой. И вдруг ляпнулпальцами по столу как скалкой: - Наливай! Витя! Наливай распроклятую. И ей,пусть пьет. Хочь и подавится.

Виктору пришлось полстакана.

- Требуй еще! - кричал Болотов. - А вы бы, прости вашу мать, - Болотовмахал пальцем чуть не по носу Жени, - сидели бы вы смирно, ни черта бы!Целы были бы. А то забастовки! Ну? Несет он? - крикнул Болотов в двери. - Ато я одного екатеринославского хохла спрашиваю, как, спрашиваю, забастовкау вас-то была? А он говорит, такую, говорит, забастовку зробили, говорит,что ни одного жида не засталося. Ни одного, говорит... Вот это молодец -сразу две приволок, - Болотов стукал ладошкой в донышко, выбивал пробку.

- Куда? Куда? Стой! - Сеньковский ловил Женю. - Ну, садись! Подругу?Пошлем. Звони! - кивнул он Виктору, а сам давил Жене пальцы. Женярванулась, юркнула вокруг стола, села Виктору на колени, ухватила подмундиром рубашку.

- Чего он мне пальцы выкручивает? Нина, Нина! - кричала она: в дверяхстояла высокая блондинка, тяжелая, с густо намазанными бровями. Брезгливоотвела вбок крашеную губу. Подняла плечо.

- За царя, отечество и веру православную! - возглашал Болотов и, стоя,глотал водку из стакана. - Тьфу! - сплюнул Болотов и помотал головой. -Бо-же, царя... - затянул Болотов. - Встать, встать, все встать! Боже, царяхра-ни! и! - и водил рукой, будто кота гладил. Оркестр за стеной сбавилголоса, Виктор тянул тенором, не попадал. - Ура! - крикнул Болотов. Он,стоя, ткнул вилкой в селедку, будто ударил острогой. - Во! И я пошел!Пошел, ребята, не могу. Дай поцелую! - и он тянул к себе через стол Вавича.- Гуляйте. А что? Дело молодое, а супружница в последнем интересе. Пошел я!

- Только ты, Сеньковский, смотри... - Виктор шатнулся и ткнул плечомСеньковского. - Вместе гуляли и не лягавить! - Виктор остановился на мокройпанели и поднял палец. Сеньковский глядел через плечо.

- Пошли! - и он дернул Виктора за рукав. - Зюзя! Под фонарем стал.

- Ты за Женю на меня не обижайся, - Виктор икнул.

- Да с Богом, вали. Не жалко.

- Нет, не то "не жалко", - Виктор опять остановился, он толкалСеньковского. - Нет, ты той не налягавь... - Виктор старался поймать глазаСеньковского. - Ва-Варе... она, я говорю... не любит, чтоб с такими...

- Боится, чтоб не занес чего, - и Сеньковский мазнул глазами черезВикторовы глаза. Повернулся, оставил Виктора.

Коротко позвонили четыре раза. Санька вскочил и пошел отворять. Он ещеприхрамывал простреленной ногой. Больше по привычке уже, а еще больше длядорогой памяти. Но горничная уже отворила, и в двери просунулось сперваколесо велосипеда, легко вздрогнуло на пороге на упругой шине, и следомпротиснулся человек с черными глазами - одни глаза эти и увидел Санька.Глаза ясно, твердо вошли в Саньку, и на миг Санька отшатнулся. Потом глазаотпустили, и Санька увидел, что человек небольшого роста и очень хорошоодет. С тоном одет, а не франтовато. А вон тоже с велосипедом, ПодгорныйАлешка.

- Здорово! Можно? - и Алешка двинул свой велосипед по коридору.

- Прямо, прямо! - Санька сторонился, давал дорогу. Подгорный завернулк Саньке в комнату. Санька вошел, запирал дверь за собой и все глядел нанового человека. А тот аккуратно и прочно устанавливал свой чистенькийвелосипед у Санькиной этажерки.

- Знакомься! - Алешка перевел дух. - Кнэк.

Кнэк быстро сдернул перчатку - какая перчатка! Как масленая, подалруку. Ручку! Но крепкая какая! И придавил по-железному.

- Садитесь! - Санька пододвигал стулья.

- Вот дело, - начал Алешка и глянул на Кнэка.

- Дело очень важное. - Санька всем ухом бросился на этот голос, скорейразгадать. С акцентом. С каким? И очень аккуратно выговаривает, какпечатает. - Важное и спешное к тому же. - Кнэк полез в карман мягкогопиджака, вынул конверт. Санька не сводил глаз - толстый конверт. Кнэк двумяпальцами вытащил черный железный квадрат. Он был с четверть дюйма толщины.Кнэк легко, как бумажный, за кончик протянул его Саньке. - Видите, тутсверлили. - Кнэк мизинцем указал на углубление посредине - легкая щедринка.- Сверло не берет. Он гартованый, каленый значит. Возможно, его возьметкакая есть кислота? Вы химик.

Алешка поглядывал на Саньку и ловил на коленях пальцы в пальцы.

- Ну, одним словом, - гулким полуголосом договорил Алешка, - это шкапнесгораемый. Нужно обвести вот такую дырку, - Алешка начертил в воздухепальцем квадрат, - и сроку четверть часа. Вот и скажи, попробуй и скажи:можно кислотой или не возьмет она?

Санька смотрел то на стальной квадрат, то на Алешку, и каждый раз, какпроволоку, пересекал взгляд Кнэка.

"Вон он Кнэк", - думал Санька и краснел. Про Кнэка давно слышал отАлешки. В первый же раз, как Алешка пришел вдруг в штатском, с русойбородкой. Теперь он Сергей Нехорошее.

Санька в ответ на свою красноту нахмурился и старался сделать солидноеученое лицо, вглядывался в щедринку на стали - пригнулся совсем.

- Хорошо. Испытаю. Есть, конечно, вероятие. Кнэк встал.

- Вам три дня достанет? - и он тряхнул Саньке руку и держал в своей,глядел в глаза. Санька мотнул головой. Кнэк выпустил руку.

- Я очень рад вам, - сказал Кнэк и уж поднял на дыбы велосипед, чтобповернуть в комнате.

Танечка поднималась по лестнице к Тиктиным. На площадке молодойчеловек с велосипедом дал ей дорогу, прижался к стене и легко взмахнулвверх переднее колесо.

- Merci, - сказала Танечка и глянула боком глаза - другой, большой,поднял весь велосипед, как будто замахнулся им на Таню. Таня пригнулась исделала быстрых два шажка.

- Не от вас двое, - спросила Саньку Танечка, - с велоси педами?

- Нет... - и Санька улыбнулся конспиративно.

- От вас, - и Таня медленно кивнула головой.

- Ну от нас. Пускай от нас, а что? - Саньку забавляло, что Таня неузнавала Алешку.

- Ничего. Один, поменьше который...

- Глаза? Да? - и Санька закивал головой - угадал, дескать.

- Нет, не глаза, а просто он очень красивый. Лицо замечательное. Невидала таких.

Санька отошел, будто к пепельнице, и хромал больше, чем всегда, -увереннее.

- Нога ж у вас не болит? - и Таня обернулась навстречу АннеГригорьевне. - Понимаете, Анна Григорьевна...

- Хочу и хромаю, - говорил Санька и волок ногу в двери, чиркнул ссилой спичку, закурил. - Кому какое дело?

Он прошел к себе в комнату, громко придвинул стул, сел за стол и сталдержать в руке тяжелый кнэков квадрат. Щурился на него. Подул. Таня не шла.Он слышал голоса в столовой - завтракали! Санька опустил квадрат в кармантужурки и вышел в переднюю, натягивал шинель и слышал Танин голос:

- ...да нет, просто так и напечатано: для охраны городового - пятьчеловек из жителей данного квартала. Не данного, а как-то там...

Санька надел шапку и толкнул ногой дверь.

Таня слышала, как Санька захлопнул входную дверь.

- Глупо, - тихо сказала Таня и поглядела в окно.

- Что вы говорите? - Анна Григорьевна заглядывала в лицо Тане.

- Глупо, говорю, вот сказано, - Танечка оживленно заговорила, - чтовот кто же кого охраняет: городовой население или население городового?

- Неужели так и сказано?

- Да-да-да! Так и напечатано, - и Тиктин вышел из дверей кабинета.

- Мое почтенье! - он шаркнул Тане и отмахнул вбок рукой с листом. Вдругой сверкнуло пенсне. - Стойте, - он приподнял и тряхнул пенсне.

Таня глядела на Тиктина, и Анна Григорьевна повернула голову. Гребеньвыскакивал, и она подхватила рукой затылок.

Тиктин сел против Тани, разгладил перед собой лист.

- Что такое? - Анна Григорьевна тянулась, перебирая в прическешпильки.

- Pardon! - Андрей Степанович прикрыл лист рукой и посадил пенсне нанос. - Какая б куцая ни была конституция, - строгим голосом начал Тиктин, -но она сейчас единственный несомненный факт

- А городовые с охраной? - и Танечка прищурилась на АндреяСтепановича.

- О городовых мы сейчас поговорим, - лекционным тоном произнес АндрейСтепанович и отмахнул со лба волосы. - Так вот-с.. - он прихлопнул полисту, - и эту конституцию надо использовать. Для этого около выборовдолжна быть построена организация, партии иначе говоря, избирательныепартии, - нажал голосом Тиктин, - с определенной программой, принципами итак далее. Теперь прошу внимания!

Тиктин снял с листа руку и поправил пенсне

- Это проект пока. - Глянул поверх пенсне на Таню - Вот-сСамодержавность народа. Нет! виноват: Правовое самодержавие народа

Воля народа,

Cчастье его,

Свет и свобода

Прежде всего

Бальмонт... Когда обеспечены основные права гражданина и этимподдерживается законность в государстве, народоправство делается правовым.Самодержавие народа в издании им для себя законов, то есть во властизако-но-дательной, - Тиктин глянул на жену, на Таню.

- Ну-ну! - и Таня стукнула каблучком под столом

- Законы, которые определяют форму правления, права властей,учреждений, их обязанности и взаимные отношения называются основными иликонституцией. Она устанавливается на долгое время, и все остальные законыдолжны вытекать из нее. Таким образом, всякое свободное, - громко прочелэто слово Тиктин, - государство должно быть правовым, а следовательно, икон-сти-ту-ционным

И он хлопнул ладонью по листу

- Хорошо, хорошо, а дальше! Дальше-то что?

- Свобода слова! И печати, - Тиктин ткнул Таню глазами, - являетсяпрямым следствием признания свободы совести

- Слушайте! Перейдемте туда, - сказала Анна Григорьевна, - а то здесьсейчас накрывать будут

- Нельзя минуточку? - досадливо сморщился Тиктин.

- Ведь смотри сколько, - Анна Григорьевна поддела пальцем листы

- Эх! Ну ладно! - Тиктин сбросил пенсне, подобрал листы и, не глядя нина кого, прошел в кабинет, запер за собой дверь.

- Ну, я пойду! - и Таня встала. - Спасибо, только что пила. Честноеслово.

Рыбкой

ВИКТОР качнулся и толкнул Фроську.

- Спит? Свет, говоришь, горит? Фроська сдергивала рукава шинели.

- Папаша? Какой папаша? А! Приехал?

Виктор раскидистой походкой пошел по коридору, повернул лихо ручку,распахнул дверь, шагнул и качался, держась за ручку

Петр Саввич сидел у Груниной постели, подобрал ноги под стул иаккуратно переплел руки на груди

Он минуту глядел на Виктора и молча, с улыбкой кивал головой

- Здрасс-сте - Виктор все еще боялся отпустить дверь Петр Саввичподнялся и протянул обе руки, зашагал к Виктору

- Здравствуй, здравствуй! По письму по твоему прикатил! - он положилВикторову руку к себе на ладонь, а другой прихлопнул с размаху. Сунулсяпоцеловаться. Но Виктора качнуло назад. Поцелуй не вышел Груня спускаланоги с кровати В желтом капоте Исподлобья глядела на Виктора, на отца.

- Откуда же? - и Петр Саввич выпустил Викторову руку - Гуляли? - и шаготступил назад

- Чай пить будешь? - Груня смотрела в стену на ходу

- А непременно, не-непременно. Очень рад. С начальством, - сказалВавич, когда Груня вышла, и моргнул бровями.

- Да-да, - говорил Петр Саввич торопливым голоском, - знаю, знаю. Этоуж как же Не откажешься тут. Тут уж конечно. Куда деться?

- Хочешь служить, - вдруг громко вышло у Виктора, - и другим хочешьдать служить, - Виктор с закрытыми глазами наклонил голову, - так уж, - ион вдруг строго глянул на старика, - не отказы-вайся! - и Виктор помахалпальцем перед носом у Петра Саввича. Даже чуть хлопнул по кончику. -Служить надо уметь, - говорил Виктор в столовой, откинулся на кресле. Ивдруг глянул на Груню. Груня тяжелыми глазами глядела из-за медного чайникас того конца стола. - А чего? - Виктор подкинул подбородком на Груню. -Теперь, голубушка, уметь надо. А не шляпой... какой.

Петр Саввич покачивался на стуле и тер в такт коленки. Он глядел наВиктора и мигал меленько.

- Пей да ложись, лучше будет, - сказала хмуро Груня, - наслужился. -Груня запахнула крепче желтый капот, встала, вышла из комнаты.

Петр Саввич поднял брови и чуть дернулся головой за Груней и скорейзамигал на Виктора. Нагнулся.

- Женщины не понимают, - прошептал Петр Саввич.

- А чего там? - громко говорил Виктор. - Очень просто. Вон пятьчеловек городового охраняют, а я один... один хочу. - Виктор сел в креслебоком. - А почему охрана - понятно: запросили городовых-то! Ах, грабят! Ах,режут! Ой, гевалт! - кричал Виктор. - Что? Не вкусно? Пожалуйста - вот вамгородовые, так умейте беречь. А то бьют, как баранов, на каждом углу, а всесмотрят. Когда вот жидов стали бить, так "ой-вей, где городовой?" Городовойпусть ото всего... ото всего народа пусть заслонит, - и Виктор растопырилруки. - А когда городовых стреляют, так это так и надо! Кто ж загородового-то! - орал Виктор.

Он встал. За спиной Фроська затворила дверь из коридора.

- Спит как бы, быть может, мешали, - сказал Сорокин шепотом.

- Спать? А сейчас спросим! - и Виктор криво застукал в дверь - кГруне.

У Груни было темно.

- Мешаем? Спать, спрашиваю, мешаем? - громко, с треском спрашивалВиктор.

Никто из темноты не ответил.

- Как угодно-с! - Виктор повернул назад, дернул дверь. Дверь отскочиланазад, возился, запирал. А тут Петр Саввич все шепотком:

- Да и мне с дороги... того, ко сну, что ли, вроде. Виктор еще раздернул дверь:

- Как угодно-с.

Он сел на свое место. Петра Саввича не было.

- Как угодно-с, - сказал вполголоса Виктор один в столовой и вытащилтолстую папиросу "Реноме". И звенело в ушах.

- А и черт с вами, - громко сказал Виктор в пустой комнате, подцепилдвумя пальцами графинчик, опрокинул горчицу и пошел к себе. Свет так иоставил гореть. - Пожалуйста, не мое это дело.

Он зажег свет у себя и стал пристраивать на стол графинчик, и вдругписьмо. Нитяным незнакомым почерком адрес. А черт с ней - просительница.Виктор сел в кресло. А как она, Женя-то! На диване ловил, а она рыбкой -раз! раз! Наши не могут, наши коровы.

- Хоть дои! - сказал вслух Виктор. - Доить впору. - И вспомнил, какимвесом прошла Груня в желтом капоте. - А ты рыбкой, - шептал Вавич. И вдругстрашно стало, что Сеньковский разболтает. А не от нее ли письмо? А вдруг?И Виктор схватил конверт и быстро вскрыл.

Ровными паутинными буквами крупно записан лист.

"Дорогой Виктор, Витя, дитя мое родное. Не удивляйся, это мама тебепишет. У нас несчастье. Я встала, а Тая слегла. Да и не слегла даже, а хужетого, в больнице она сейчас в земской, в психиатрическом, во втором женскомотделении. Я хожу каждый день - пять верст туда, знаешь. И кто говорит -нервное, кто - психическое на почве потрясений. У нас в театре избивалистатистиков и даже гимназистов, безобразная у нас полиция, и Тая была втеатре, чуть не сгорели все, только ее спас, помнишь, музыкант ИльяСоломонович господин Израильсон. И теперь я не знаю, что будет. Отец незнает, что я тебе пишу. Ужас, что тут было. Всех воров из тюрьмы напустилина людей, и много невинных жертв. И он теперь твоего имени слышать неможет. А она, говорят, все этим музыкантом бредит, а он еврей, да и комунужно сумасшедшую и даже больную милую мою, дорогую мою, Таечку мою бедную.Он очень хороший, и я его всем русским нашим в пример, и мы должны за неговек Бога молить. Один доктор, Герасимов, может, помнишь, старичок, говорил,что, может быть, все пройдет, если ей замуж выйти. Что бывало такое. Унежных людей даже просто от любви бывает такое, а потом проходит, если всехорошо. Меня к ней сейчас не пускают, я ее раз издали видала, милую мою,бедную. Ах, Витя, был бы ты с нами, может быть, всего бы этого не былоЦелую тебя, родной мой, крепко. Может, ты бросишь это и сюда куда-нибудь,хоть на почту, он простит. Он ведь какой хороший у нас.

Твоя мама.

Какое исцеление-то мое горькое".

Виктор запыхался, пока читал письмо. Он оглянулся опасливо, не видалли кто. На цыпочках вышел в столовую, погасил свет, запер дверь на ключ иснова стал читать, чтоб лучше расслышать буквы.

Канавка

САНЬКА обгородил воском канавку на стальном квадрате. Канавку в видебуквы Т. Спросят - оригинальная доска на двери, выжигаю буквы. В канавкуналил царской водки. И вздрагивала рука, когда лил, в голове виделось:ночь, потайные фонарики, шепотом, и страшно, а им все равно, и чья-то волядержит, и нельзя уйти, ноги дрожат, как тогда на лестнице в медицинском. Ине уголовщина, конечно, не уголовщина, коли Алешка. Именно потому и неуголовщина, что прожигать. У воров специалисты-взломщики, отмычники. Дапочему непременно меня попросят? Не решусь отказаться. Санька яснопредставил, как Алешка скажет: поможешь, что ли? И непременно равнодушнопридется сказать: отчего ж, можно. Ведь из трусости только можно отказать,потому что, наверное, на революционные цели.

И Санька и надеялся и боялся, что с кислотой ничего выйдет. Санькапрождал пять минут и смыл кислоту. Смерить, сколько за пять минут проела.Никто не подошел к вытяжному шкафу, никто не глядел, с чем возился Санька.

Было утреннее время, никто еще не приходил, и только служитель Тадеушполоскал новые колбы под краном и тихо пел. И веселое такое пел, короткимикусочками. Санька подошел к большому окну, разглядеть, смерить, высоко,поверх всех домов, видно и неба сколько, будто первый раз увидал. И облакаклубом идут, по-весеннему, прут небом лихо, стаей. И небо за ними веселымглазом мелькнет - скроется. А Тадеуш мазурку наладил какую-то.

Мувье паненка,

Цо те разбендзе.

И в Саньку лихой дух вошел.

Нех поховаюць,

Ксендза не тшеба!

И Санька совсем веселым разбойником глядел и щурился в канавку, будтонож отточил и пробует. И на облака глянул, как на товарищей, и подтянулТадеушу:

Нех поховаюць,

Ксендза не тшеба!

Проело мало, на три четверти миллиметра. Санька завернул квадрат вфильтровальную бумагу, сунул в карман, запел под Тадеуша:

С этим не вышло,

Другим пособим!

И захотелось на улицу, новым духом всех оглядеть. Стукнул дорогойТадеуша по плечу:

Другим пособим!

- А нам кто пособлять будет? - смеялся Тадеуш, тряс мокрые руки.

Санька бежал по внутренней лестнице и стукал кулаком по перилам всепод мазурку:

Нех поховаюць,

Ксендза не тшеба!

Санька круто поворачивал на последней площадке, не глядел навстречного, и тот вдруг положил ему на плечо руку. Санька с разгонупролетел две ступеньки и все еще пел в уме:

Ксендза не тшеба!

А это Кнэк.

- Я к вам.

Санька все собирал брови в серьезный вид.

- Вы начали. А не надо уже. Уж иначе и очень легко. Спасибо.

- Да я тут уж... - Санька полез в карман. Кнэк мягко придержалСанькину руку.

- Не беспокойтесь. - Кнэк стал сходить с лестницы. Они уж были вдверях. - Скажите Башкину, - Кнэк на миг глянул Саньке в глаза, - что я егоубью, где встречу: на улице, в церкви, в театре. Скажите ему, что товарищаКороткова повесили. Этой ночью.

Кнэк приподнял шляпу, очень мягкую, ласковую такую шляпу.

Санька смотрел, как Кнэк улыбался, очень вежливо и так открыто, иСанька был рад, что вот такой, и с каким доверием, с каким уважением, и вто же время понятно, что не надо вместе идти.

"Это вот настоящий, настоящий", - думал Санька и шел, как тогда изгимназии с выпускным свидетельством, и улыбался - вежливо и снисходительновсем прохожим. "А он убьет, наверно, так и трахнет на первом же углу этогоБашкина... - И на миг запнулось дыхание. - Повесили одного". - Санька хотелперевести себя на давешнюю песню, не мог вспомнить.

Санька шел сбивчивыми ногами, чуть не толкнул даму. Подошел к витрине,глядел на выставленные подтяжки и хмурился, не видя. Вошел в чужой двор,отыскал уборную, оглянулся и быстро швырнул в дыру стальной квадрат.

- А нет, так займи! - кричал Наде Филипп. - У старухи поди займи. Нучего стоишь? Что тебе трудно полтинник спросить?

Полтинник этот на водку. Филипп не допил, а еще полбутылки , дажеменьше, осовеет, будет только плеваться по углам и харкать. Мычать ихаркать. А потом сразу повалится спать и папироски не потушит.

- Филя! Голова болит? - Наденьке хотелось, чтоб с ласковой жалобойсказал, что болит - ведь, наверно, болит. Наденька накинула на голову шаль.

- Да иди ж ты! - Филипп обернулся, сморщился.

Надя вышла - на сырой темный двор, на веселый ветер - торопливый,замашистый. На ветру побрякивала пустая кляшка на соседских дверях.Наденька стукнула.

- Не заперто, входи! Кто? - и морщится в темноту старуха от плиты икрепко пахнет жареным луком.

- Добрый вечер, - у Нади простой ласковый голос.

- А что надо? - старуха в сковородку смотрит и мешает, скребетножиком.

- Полтинника у вас не найдется до завтра? Старуха и не повернулась.

- ...до утра, - прибавила Надя. - Нету, может быть, - говорит Надясочувственным голосом и даже двинулась идти.

- Почему нема? Есть в мене полтинник. И рубль есть. - И все ковыряетножиком. - А не дам! - и повернулась всем лицом. - Краля!

- Так и скажите, что...

- А как тебе говорить? Ты кто есть такая? Лахудра! Наденькаповернулась, не сразу открыла, возилась с щеколдой.

- Иди, иди, жалейся своему хахарю! Тьфу! Лук через тебя, шлюху...

Наденька хлопнула за собой дверью.

- Ты мне побросайся чужими дверями! Забастовщики!

Наденька, не помня ног, шла по коридору. Два голоса бубнили в комнате.Наденька с размаху распахнула дверь. Филипп на ходу обернулся:

- Ну?

Гость смотрел со стула на Надю с любопытством.

- Я не могу! - и Надя кинула срыву шаль на кровать.

- Тьфу! - Филипп с силой плюнул, как стукнул об пол. Надя схватилашаль, бросилась вон.

- Да стой ты! - кричал вдогонку Филипп. - Чего ты?

Наденька шла все быстрей, быстрей, стала перебегать перекрестки, аветер мотал шаль, завевал в лицо, теребил подол, а Надя будто не чуялаветра, а только крепче била ногой, когда дуло навстречу.

- Ну вот, гляди! - говорил Филипп. - Это я ее полтинник послалспросить, - и Филипп кивнул большим пальцем за спину. - Ну не дала, кдругой поди. Скажи, большое дело.

- Нервная вполне, - говорил гость и поворачивал в руках фуражку.

- Не нервная, а хочешь по-нашему, по-рабочему, так и вались ужпо-пролетарски. А мы-то? Сами-то? Мы-то, я говорю, как? Понятно не дает, -через минуту говорил Филипп, - знают все тут, что я без делов.

В это время дверь входная звякнула, и шаги женские быстрые покоридору. И Филипп и гость смотрели на дверь. Дверь отпахнулась, истаруха-соседка закричала с порога:

- Дверями еще швыряются. Через вас, через вас, сволочей, Гришка мой востроге гниеть. А через кого? Сманули черти собачьи, а теперь дверямихлопать ей? Да? Ты скажи ей, скажи своей лярве, что я ей, шлюхе...

- Да я тебя, сука... - Филипп рванулся на старуху. Гость поймал зарукав, Филька вывернулся на месте. - Рухлядь твою в смерть!

- Докажу на всех, на всех, кто вы есть, сволочи! - кричала старуха изкоридора и звякнула во всю мочь дверью.

Трубочка

КНЭК сидел за столом и весь присунулся к лампе. Он щурился и морщился,разглядывал на просвет трубочку: стеклянную, запаянную трубочку сжидкостью, с круглой пулей на дне.

Он привстал, взял в руки лампу и чуть не спихнул со стола маузер, чтолежал на правом краю.

- Не, не годится, Анелю.

Анеля совсем низко присела и глядела снизу то в лицо мужу, то натрубочку.

- Перекалено стекло! Я пускал из рук, с высоты аршина, то не должныбыть трещины. От! Смотри! - Кнэк подставлял Анеле трубку и крепким холенымногтем показывал, где трещинка.

Анеля кивала головой.

- Нет, смотри, вот и другая! - перевел ноготь Кнэк. - Человек идет насмерть - снаряд должен быть вернее смерти. Ты как думаешь, Анелю? А споднятых рук, пусть и без силы брошу - трубка должна вовсе разбиться.Непременно, наверно. Одна из трех наверно. Как курок. Вот это.

Кнэк положил на стол трубку и быстро взял с подоконника толстую книгу,толстую, как словарь.

- Вот это я упущу сейчас на пол из рук, и тут пять фунтов динамиту, ия не боюсь, что будет несчастье.

Кнэк шагнул на середину комнатки. Он держал снаряд за корешок навытянутой вниз, руке. Анеля шагнула к Кнэку и крепко положила ему на плечоруку, наклонилась поспешно к нему и отставила вбок легкую ногу. Зажмурилаглаза.

- Вот! - сказал Кнэк, и снаряд-книга тяжело стукнул об пол. Анелявздернула вверх руку. - А если я вот так высоко подыму, - Кнэк нагнулся,поднял снаряд над головою, - и если сейчас брошу, то наверное здесь ничего,ничего не останется.

Анеля серьезными глазами смотрела вверх на книгу, Кнэк бережно положилснаряд на место.

- А все трубки надо отпустить. Это я сам. Ставь чайник, Анелю.

Пусть убивает

БАШКИН из передней уже слышал, что много народа у Тиктиных в столовой:голоса, и поверх всех бьет бас Андрея Степановича:

- Еще раз повторяю... еще раз повторяю...

На звонок высунулись в коридор Анна Григорьевна и Санька. Санькапрошел живыми шагами и, как поздоровался, так и взял за руку и повел прямок себе в комнату. Повернул выключатель, притворил дверь.

Башкин ходил из угла в угол и кланялся туловом в такт шагу. Сморкался.

- Что за таинственности? - сказал Башкин все еще в носовой платок ибоком глянул: Санька сидел на кровати, расставил колени и что-то больно ужкруто упер локоть в колено и уродовал в пальцах папиросу.

- Да просто... - Санька глядел в пол. - Меня просил вам передать одинчеловек, что он вас при первой встрече убьет. - И Санька на секунду глянулна Башкина. Башкин остановил шаги.

- Убьет? - и брови поднялись и тряхнулась губа.

- Короткова повесили, - сказал Санька, и круто в пол свернулись слова,и Санька засосал папиросу.

Башкин заходил. Заходил быстро, как будто старался дальше, дальшеуйти.

- Короткова? Я-то... я-то тут... Я вообще... пусть убивает. Пустьубивает! - крикнул во все горло Башкин над Санькиной головой, крикнул,будто звал на помощь. - А почему ты мне это говоришь? - вдруг на тызаговорил Башкин и заспешил дальше, глядя по стенам. - Пусть он сам придети убьет. Пусть сейчас придет и пусть стреляет.

Башкин на миг остановился и раздернул пиджак на груди.

- Если ему угодно! Пожалуйста! - Башкин еще скорее зашагал по комнате.- Что ж он хочет сказать? Что я предатель? - Башкин с красными пятнами налице вдруг стал против Саньки.

Санька помаленьку исподлобья взглядывал через дым папиросы.

- Да? - Башкин шагнул к кровати. - Так почему же он передает такие...такие за... за... замахи такие? Я же, значит, могу и его предать... уж колив таком случае. Да просто, по-уголовному: убить грозится - хорошенькие... -Башкин опять заходил. - Хорошенькие цветочки! Черт возьми... А, однако,значит, он не боится, что пойду и нафискалю.. Даже когда смертью грозятся.Так где же... логика?.. А Корсакова... это еще, может быть, и неправдавовсе. Кто тебе сказал? - Башкин стоял и из угла глядел, прищурясь, наСаньку.

- Ну, одним словом так... - и Санька встал и вышел из комнаты, невзглянул на Башкина.

- Да скажите... пожалуйста... по-жа-луйста! - громко говорил Башкин,выходя в коридор. - Я сам пойду с ним объясняться!

- Здравствуйте! - Башкин кланялся, головой только встряхивал, совсемвраждебно встряхивал, но в столовой было шумно, и одна Анна Григорьевнаответила на поклон Башкина.

Какой-то незнакомый Башкину бородатый господин расхаживал по столовой.Башкин нахмурился, с злым лицом пересек столовую, задел плечом незнакомогогосподина и сел в угол подоконника. Шевелил губами, будто жевал соломинку.

- Так вот народ! - говорил бородатый. - Вот пожалуйте: народ и сказалсвое слово, - и он повернул свою бороду к Тиктину и шаркнул, кланялся,рукой отводил, - пожалуйте! Русский нар-род. Не французы. Погромщики,скажете? Специальные?

- Да! да! Специальные! - крикнул Башкин. Андрей Степанович дернулсяиспуганно, оглянулся за спину. Башкин уже стоял в углу у окна. Все на негоглядели. - Специальные! Специальные! - и Башкин вытянул длинную руку надголовой Андрея Степановича и тыкал пальцем на гостя. - Знаю, доподлиннознаю, что специально выступили! Снарядили! - выкрикивал Башкин. - Охраняличуть не пушками! Всю уголовщину. Нечего бородой... то есть головой трясти,у меня документы есть.

- А в деревнях, а в усадьбах? В экономиях? - и гость боком сощурилсячерез очки на Башкина. - Это тоже полиция организовала?

- Передергиваете! - крикнул Башкин. - Шулер, милости вый государь!Что? Не испугался! Стрелять будете? - и Башкин сощурил глаза на гостя. -Стреляйте! Пожалуйста! - и Башкин давешним жестом растянул пиджак на груди.Он секунду так стоял и вдруг сел на подоконник.

- Дайте мне яблоко, - сказал он пересохшим горлом. Соседка быстропередала яблоко. Башкин с хрустом куснул, встал и с яблоком в руках, ни накого не глядя, вышел вон.

Секунду все молчали.

- Он... - хмуро начал Тиктин.

- Он больной, совсем больной, - быстро заговорила Анна Григорьевна, -вы его простите. Он совершенно...

Гость через плечо глядел молча на дверь, куда вышел Башкин.

- Оппонент скрылся. Так-с. - Гость вынул папироску. - Возражать, -говорил он, закуривая, - выходит, некому.

- Нет, есть. - Андрей Степанович громко положил вилку на стол. - То,что вы говорили...

- Я говорил про язык народа. И в деревнях и в городе - язык один. Вот,вот, - тряс он головой, - это так называемый голос народа! - И онповернулся спиной и зашагал в угол.

- А стражников в деревне разоружают, бьют! - Тиктин говорил это зычнойнотой. - Это тоже голос народа? - и Тиктин дернул бородой вверх. - Так вотэтот-то голос, небось, умеют заткнуть! - и Тиктин привстал со стула.

- И статистиков, земцев! - кивал головой очкастый из угла.

- Да-с! этих-то бьют. Под охраной и при содействии власти-с. Власти-с!- крикнул, уже стоя, Андрей Степанович. - А стражников, уж извините,самостоятельно-с!

- А во время холеры и врачей! Врачей! Тоже очень-с, очень-ссамостоятельно-с! - и гость зло расшаркнулся и выпятил лицо на АндреяСтепановича. - Врачей-с!

- Мы о разных вещах говорим! - крикнул Тиктин.

- Я о русском народе, - гость стал боком и руками в карманах подтянулбрюки, - а вы о чем, я не знаю.

- А я говорю о правительстве, - Тиктин сел и прямо глянул в лицо жене,- о правительстве, которое устроило массовые убийства в городах.

- А кто в деревнях? В усадьбах? В экономиях? Это самостоятельно?Дух... народный?

- Простите! - и Тиктин строго взглянул на гостя. - Простите, ИванКириллович, я таким способом спор продолжать не стану. Да-да! Просто нестану. - Тиктин повернулся боком к столу и завертел ложкой в чайномстакане.

В это время Анна Григорьевна вдруг обернулась к открытым в коридордверям, закивала головой. Она налила стакан чаю, плохо цепляла щипчикамисахар.

- Виновата! - прошептала Анна Григорьевна и вышла со стаканом вкоридор.

- Ничего, Дуняша, я сама, сама снесу, - говорила Анна Григорьевнагорничной и поспешными шагами прошла в Наденькину комнату.

Надя сидела с ногами на кушетке, обхватила колени руками. Абажур былнизко спущен, но Анна Григорьевна видела, как Надя жевала нижнюю губу. Онапоставила стакан на письменный Надин стол. Теперь неживой совсем: пыльнаякрышка от швейной машинки стояла посреди стола.

Анна Григорьевна села рядом с Надей. Надя глядела в сторону, вверх,прикусила, терла в зубах нижнюю губу.

- Чаю-то стакан выпей, - Анна Григорьевна осторожно взялась заблюдечко.

- Ах, закрой туда двери, всю эту гадость сюда слышно. - Надя с больюотмахивалась головой.

Анна Григорьевна вышла на цыпочках, вернулась.

- Чего этот болван там орал? В кого стрелять? Ах, чушь, чушь какая! -Надя зло била кулачком по коленке.

- Да он несчастный, - шепотом говорила Анна Григорьевна.

- Да, да! Несчастный! - и Наденька прижала затылок к стене, втянуласудорожно воздух. - Несчастный, несчастный, - Наденька мотала головой,глядела в темный потолок. - У него голова болит после удара этого. Онзабывает... Как мыши, говорит, стали. А он только работать, работать может.- Надя порывисто всхлипывала и все глотала, глотала горлом. - А не оратьпошлости! Пошлости! - громко всхлипнула Надя и в тоске метнулась вбок.

Анна Григорьевна ловила ее голову, Надя отбрасывала ее руку досадливымрывком.

- А я не могу! Я дура! Дура, дура! - вскрикивала Надя, вцепиласьпальцами в виски и стукала голову о спинку кушетки. Анна Григорьевнавскочила, бросилась по коридору.

- Дуняша, - тревожным шепотом кричала Анна Григорьевна, - воды!

А из прихожей густым голосом кто-то долбил:

- Эка - повесил! Да вы, батенька, на его месте не десять, а сточеловек вздернули бы. Ей-богу! Прямо удивляюсь. Готов даже уважать. Я ж нео системе, я о человеке...

Дуня быстро топала со стаканом на блюдечке, Андрей Степанович тревожнообернулся, не видел протянутой руки гостя.

- Qu'est-ce qu'il est arrive?[12] Ax, виноват, - обернулся Тиктин, впопыхах схватил руку гостя.

Не потому

ПЕТР Саввич ночевал на новом месте: в своей комнате свою икону прибилв углу. Прибил, перекрестился и уж как свои оглядел белые штукатуренныестены. Кстати и насчет тараканов. Не в общей казарме, а уважение сделали,будто семейному дали комнату. Рука у него, у зятя, видать, есть. Да и ненадо бы одолжений-то уж таких-то от него. Вспомнил, как Грунечке он сказал:"Да вот вожусь с твоим стариком. Надзирателем, говорит, губернской тюрьмы,это тебе..." И Сорокин нахмурился на комнату, сморщился на лампочку подпотолком. Затолкал сундучок под койку, развязал узел, постелил постель. Селна кровать, распер руки по сторонам и стал глядеть в пол. И полетели дымомнад головой воспоминания. И опять Груня - невеселая все, а тут еще коритвроде. И не надобно, не надобно мне, ничего бы не надобно, и губернскойэтой. В уголку бы где-нибудь, лапти бы плел или плотву где на речке удил,хоть с десяточек плотвичек, на бережку, сам бы утречком раненько, подвербочкой, и не видит тебя никто, и без греха, и водица утренняя, и рыбкачирк и круги.

Петр Саввич оторвал глаз от пола, обвел серую штукатурку. "Что ж это?Как арестант, в камере словно бы". Петр Саввич даже рот приоткрыл, ворочалголовой, и плотным камнем замурована вся серая штукатурка.

Петр Саввич встал, повернул выключатель, полез впотьмах под койку,вытянул сундучок, отомкнул на ощупь, тихонько, как вор, покопал, нащупалбутылку - в числе прочего Грунюшка снарядила, - покосился на мутное окно истал помаленьку вышибать пробку.

Башкин на извозчике приехал домой Было половина двенадцатого ночи.

- Чаю? Нет, не буду - И через секунду крикнул в дверь - А впрочем,дайте, пожалуйста! Непременно кофею. Очень! - И Башкин торопливо зашагал покомнате - Не выходить из дому? Или ступать по тротуару, будто волчьи ямыкругом? Скажите, какой Ринальдо! - громко, на всю комнату, сказал Башкин.

И представлялось шумный угол, прохожие, конки - и вдруг глаза эти, иноги сами станут вмиг. И глаза все время совались в мозгу, как два дула.

- Марья Софроновна, вы тоже испейте со мной, это ничего, что в капоте.Вот варенье у меня, киевское! Балабуха! Башкин кинулся к шкафу.

- Марья Софроновна! Вы завтра разбудите меня. Рано.

- Благовещенье завтра, чего это?

- Марья Софроновна! Меня хотят убить разбойники.

- Да что вы! что вы? - хозяйка бросила кофейник на поднос.

- Нет, серьезно. Вот вам крест! - Башкин перекрестился.

- Какие ж теперь разбойники? Христос с вами! Страсть какая! Вы вполицию скорей.

- А знаете вы, что полиция, эта полиция самая мне сказала? - Башкинвскочил, заходил - Прямо сказал мне один важный, одним словом, а нас,думаете, не хотят убить? А мы еще все в форме ходим - сами суемся нате,бейте. А вы уезжать! Не смейте, говорят, уезжать.

- И уезжать даже. Полиция? - Хозяйка привстала.

- Да, сам сам губернатор велел. Когда, говорит, вас убьют мы их ипоймаем. А если я сам уеду? Возьму и завтра уеду. Утром? - Башкин широкодышал и всматривался в лицо хозяйки

Марья Софроновна опустила глаза.

- Да что уж вы, Семен Петрович, и на ночь. Да нет! Не так что-нибудь.Это по ночам, пишут, вот неизвестные молодые люди с резинками. Так вы неходите ночью Да нет! Нарочно это вы.

Хозяйка махнула сухарем и обмакнула в кофе.

- Разбудите меня завтра в семь нет, в шесть утра. В шесть! - Башкинпритопнул ногой. Башкин вдруг метнулся в сторону - Марья Софроновна!Пожалуйста! - вскрикнул Башкин - Газету! Сегодняшнюю!

Хозяйка вскочила.

- Несу, несу!

Башкин быстро прихлопнул за ней дверь, схватил трубку телефона, вгорячке завертел ручку звонка.

- Раз! два! три! - задыхаясь, просчитал Башкин и с размаху повесилтрубку Он прошагал от телефона в угол. Секунду постоял и вдруг опятьрванулся к телефону. Но в этот момент хозяйка распахнула дверь.

- Вот, вот, нашла! - и совала газету Башкин держал газету в кулаке,как салфетку.

- Говорите скоро конь или лошадь? - крикнул он хозяйке.

- Да ведь все равно, - и хозяйка глядела, подняв брови.

- Вам, конечно, все равно. Всем все равно! - крикнул Башкин -Убирайтесь! - Он порвал сложенную газету, швырнул вслед хозяйке.

В шесть часов утра Марья Софроновна постучала в дверь. Потомприоткрыла Башкина не было. И постель не смята.

- Не потому! Не потому! - говорил Алешка - А ведь главное. И Санька нерасслышал, что главное-то так треснул рядом в лузу бильярдный шар. Трибильярда работали, толпа "мазунов" охала, вскрикивала над каждым шаром, извенела улица через открытое окно - из одного болота в другое! - слышалСанька.

Алешка пристукнул по столику, по мрамору пивной кружкой.

- Да не торопи! - Алешка совсем налег на маленький столик, Санькавытянулся, повернул ухо. - Ведь спокойствие и мирное житие - это значиткого-нибудь подмяли и он уж не пыхтит, а мирно покряхтывает.

И опять выкрики и щелк забили Алешкины слова.

- ...в рассрочку... веревку на себе натянут с пломбой, с гербом...сами себя боятся... Что? что? Санька ничего не говорил.

- Муравейник, что ли, идеал? Песен там не поют. Катилина вмуравейнике! - крикнул Алешка - А остальное судороги страха поют же проразбойника - и рот прикрыл и за карман свой ухватился.

Алешка постучал пустой кружкой.

- Получайте! Пошли - Но официант не шел - и я это насквозь вижу, -говорил Алешка в стол - Все разгорожено невидимым этим страхом, - и Алешкаделил ладонью столик, - а дух этот из века идет вспыхивает, и у всякоготайком за забором сердце ахнет, вспыхнет на миг.

"О Занд, твой век уже на плахе, но добродетели святой..." Можно дожитьв фуражке с кокардой... и без кокарды...

- А Занд кто был? Занд, Занд, я спрашиваю.

- Не знаю. Все хотел у Брокгауза... А это пламя поверх всего. - ИАлешка глянул на Саньку, и вдруг собралось все лицо в глаза, и никогдаСанька не видел на Алешке этих глаз - совсем вплотную к сердцу и насквозьвсего. - "Началось, началось у него, - думал Санька, - сам все придвинул ксебе без страха. Не как я. Я все жду, что раскроется что-то. Как вот любовьнаходит" - и Санька смотрел Алешке в глаза, хоть растаял уж взгляд.

- Ты чего так смотришь? Кошу немного... Это он давил мне глаза... ещелучше стал видеть. - Алешка отвернулся. - Ну, получите же!

Дверь в бильярдную хлопнула, табачный дым метнулся к окну.

- Человек! - крикнул Алешка.

- Не спешите.

Санька дернулся на этот ровный голос.

Кнэк снял шляпу и без шляпы пожимал руки Саньке, Алешке.

- Я передал! - сказал Санька, стоя, и чуть покраснел.

- Очень благодарен, - и Кнэк слегка шаркнул и надел шляпу на точныйблестящий пробор.

- Садитесь, садитесь!

- Нет, мне надо. Серьезно. - Санька чувствовал, что совсем покраснел.Он выдернул часы. - Правда, опоздал. - И стал протискиваться к дверям.

Веселый воздух обхватил Саньку на улице, и солнце вспышками освещалолюдей, и блестела мокрая панель, и мальчишки с листками по мостовойнаперегонки, и вон все хватают, наспех платят.

- Экстренное приложенье! - звонкой нотой пел мальчишка.

Санька совал пятак и уж видел крупные буквы:

ДЕРЗКОЕ ОГРАБЛЕНИЕ АЗОВСКО-ДОНСКОГО БАНКА".

И потом жирно цифра - 175 тысяч.

Санька сложил листок, страшно было читать тут, поблизости бильярдной.Санька шел, и дыхание сбивалось, и слышал сзади, сбоку: "и никого,вообразите, не поймали..." "Прожгли автогеном. Прямо американцы!" - и немог понять: радость бьется в голосах? И все чудился за спиной этот второйэтаж, и в дыму у бильярдов сидят вот эти люди. И слушают, как все говорят.Наверно, сейчас в бильярдной все читают. Санька запрятал листок в карман.Дома он заперся у себя в комнате и пять раз, задыхаясь, прочел "Экстренноеприложение".

За обедом отец сказал:

- Да! Несомненно, не жулики. Это бесспорно. Потом поглядел на Саньку,на Анну Григорьевну, выпрямился на стуле:

- Теперь вот вопрос: мне! - и Тиктин ударил гулко горстью в грудь. -Мне - стрелять или не стрелять?

Анна Григорьевна смотрела во все глаза на мужа.

- Да-да! Вот явятся ко мне в банк, в масках - руки вверх! У меняревольвер на конторке. Да-да! - почти крикнул Андрей Степанович. - Этораспоряжение, всем выдали! Так вот - в кого я стреляю? Может быть, в такогоже вот, как он, - и Андрей Степанович, весь красный, ткнул через стол рукойна Саньку и держал так секунду.

- Да, во всяком случае... - начала Анна Григорьевна.

- Нет, нет, нет! - затряс головой Андрей Степанович. - Тут абсолютноничего знать нельзя, - и он наклонился к тарелке. - Абсолютно!.. абсолютно!- притаптывал голосом Тиктин, хотя никто не возражал. - Абсолютно!

Наденька шла, запыхавшись, по мосткам, соскочила для скорости, чтоб немешали встречные, спотыкалась, не чуяла, как устали, как сбиваются ноги.Вот сейчас, сейчас - дома ли только. Ох, коли б дома.

- Филя, Филенька! - шептала Надя. - И пусть пьяный, пусть какойугодно, ругательный пусть, приду и сразу обойму, обойму со всей силы, - иподымались, дергались локти под шалью. - Как говорил-то: один, говорил,пойду от себя прямо к грузчикам, пусть убьют, буду говорить. - Ивспоминался, как стоял боком, и голову зло завернул, и кулаком по стулу, поспинке, по ребру, больно. - Филенька! - дохнула на ходу Надя. Она откалитки перебежала двор. Дверь была не заперта. Коридор упористо заслонялаАннушка.

- Явилася! - шепотом выцедила Аннушка. Никогда с Наденькой неговорила. - Сгубила и явилася!

У Нади колом стало дыхание и глаза похолодели. Стояла, глядела наАннушку. Аннушка покачивала головой, руки под фартуком.

- Ступай, полюбуйся-ка! - и Аннушка отступила к кухне.

Наденька не помнила; будто одним шагом пролетела коридор. Толкнуладверь. Какой-то непонятный человек, приземистый, серый, поднимался тихо состула, голова в плечи, и смотрит - нацеливается, - Наденька раскрытымиглазами глядела на него миг, как на Филиппа - в кого он обратился? - ивдруг дернулась назад.

- Э! Стойте, стойте! Куда? Мадамочка! Надя рванулась в коридор. Наместе Аннушки темной тушей стоял городовой.

Наденька прислонилась к стене, закрыла лицо руками.

Попахивает

БЫЛ день рождения Варвары Андреевны. Виктор в двенадцать часовпозвонил у дверей. Горничная взяла визитную карточку, а Виктор стоял вприхожей, прижимал к шинели укутанную в бумаги корзинку цветов - за три днязаказал в цветочном магазине.

"Выйдет? Не выйдет?" - гадал, прислушивался Виктор.

Горничная вернулась.

- Поставьте сюда, - и указала на столик в гостиной.

Виктор на цыпочках шагнул и осторожно поставил корзинку. Старалсяпограциознее, а может быть, смотрит тайком. Любит это.

- Просили вечером, в девять, - сказала горничная, когда Виктор,нахмуренный, брал фуражку. Горничная как-то глазами на пол шмыгнула, ибудто вроде улыбочки у подлюги. А потом набралась деревянности и прямо влицо: - К чаю просили, - и взялась за дверь.

"Наверно, уж дошло что-нибудь", - думал Виктор, и ступеньки и коверкрасный злыми глядели, проклятые.

- А я вовсе не приду, - говорил сердито Виктор и хоть не хлопнул, а совсей силы придавил за собой дверь.

"Нафискалил, прохвост", - думал про Сеньковского.

А в участке сразу насунулся Грачек, за плечо, за рукав отволок молча кокну, глухо спросил:

- Тиктину Надежду знаешь? В лицо опознаешь? - и глядит поверх головы ив сторону и скулами шевелит.

- Опознаю.

- Она тебя видела?

- Да.

Грачек мотнул шинелью на повороте.

"Да ведь это старуха, старуху Тиктину я знаю, Надежды-то не было, чтож я?" - хватился Виктор, но Грачек уж завернул в коридоре туда, в свойкабинет. Неловко бежать сзади, как мальчик, "дяденька, соврал, соврал я,похвастал", - а черт с ней! - Виктор плюнул в пол, хотел скинуть, повеситьшинель - из коридора Сеньковский и уж издали тревожно, спешно рукой зовет.Виктор надуто шел - фискал, сволочь!

- Сам велел, идем.. Там дырка в матовом стекле, ты гляди. Она противдырки как раз посажена. Если она, - говорил в ухо на ходу Сеньковский , -стукнешь в дверь два раза. А нет - стукни три, а он все равно крикнет:нельзя, обождите. Понял? И сейчас же уходи, чтоб она тебя не видела.

Виктор хмуро мотнул головой.

- Тихо! - шептал Сеньковский. - Вот гляди, - он направлял рукойВикторов затылок. Виктор резко отмахнулся головой. Он видел в профильдевушку какую-то, вглядывался - "первый раз вижу!" - злился Виктор.

- А вот это вам знакомо, госпожа Кудрявцева? Нет? - слышал Викторголос Грачека и видел его рукав и картонку фотографической карточки, идевушка сейчас же повернулась на карточку и прямо en face стала виднаВиктору, и вдруг Виктор узнал! - узнал старика Тиктина. Нахмурилась-то,нахмурилась на карточку! Только бороду - и он. Кричал-то: бол-ван! - иВиктор, не жалея пальца, трахнул два раза по раме.

- Обождать! - крикнул Грачек.

Виктор, топая, прошел в дежурную. Сеньковский стоял у барьера.

- Ты уходи совсем из участка на час на целый, сам велел. Викторсердито глядел мимо Сеньковского, будто и не слышит, однако прошел к выходуи бросил за собой дверь.

- Здесь не Московский! - крикнул сверху Сеньковский. Виктор еще крепчехлопнул наружной дверью, и задребезжали стекла, парадные, мытые.

- А к чертовой рвани матери!

В половине десятого Виктор на извозчике подкатил к полицмейстерскомудому, запыхавшись, вбежал на лестницу. Он стоял перед дверьми. Топнул поковрику и повернул назад.

Спустился до пол-лестницы, повернул, подошел с разгону к дверям иударил пальцем в кнопку звонка.

В прихожей он уж слышал голоса, чинное звяканье посуды. Виктор вошел:полицмейстер, Грачек, Сеньковский, чиновники из управления, какие-то дамышикарные. Виктор шел к ручке, к Варваре Андреевне.

Варвара Андреевна стояла с чайником в руках и издали замахаласвободной рукой.

- Опаздывать невежливо! - и мотала назидательно головкой. - Это что?Уездная важность?

Руку дала левую, глядела в чашки.

Горничная посадила Виктора рядом с каким-то мальчиком в матросскойкурточке.

- Господин Вавич! Угощайте соседа, - говорила через стол ВарвараАндреевна, - вы не в отдельном кабинете.

Вавич покраснел до слез. Сеньковский сощурился через стол.

- Да-с, - бубнил Грачек, - а та, вот что на похоронах была, бомба какбы, вот что вы говорите моя-то - это вестовая была. Предупредительная.

- Вот видишь, - говорила Варвара Андреевна, - Адам Францевич всегдавсе наперед... Колдун! - кивнула она Грачеку и улыбнулась приветливо.Грачек наклонился и весь пошел щелками.

- Так-с! - и полицмейстер откачнулся на стуле, поглядел на дам. -Значит, теперь пойдут настоящие!

- Да-с, да-с, да-с, - Грачек искал глазами по столу, соседка протянуласыр. - Да-с, скоро и образчик, Бог даст, получим.

- Ужас какой! - говорили дамы. Обводили всех глазами.

Полицмейстер довольно улыбался и улыбкой показывал дамам на Грачека.Грачек укладывал сыр на бутерброд, смотрел в стол.

- А эта, сегодняшняя? - и полицмейстер глянул на дам - слушайте мол.

- Какая? - Грачек устроил бутерброд.

- Да эта, барышня-крестьянка, как ее. В шали и в ботинках от Вейса.

- Кудрявцева? - Грачек бровями повел на Вавича. Виктор подрагивающейрукой положил в рот кекс.

- Кудрявцева ли? - спросил раскатисто полицмейстер.

- Да наверно Кудрявцева и есть. Дура, извините, она. Ей носки штопать.Выпустил. Без толку. Не богадельня.

- Xa, xa! Богадельня! - полицмейстер закинул голову, потряхивался.

Смеялись следом и чиновники, негромко, в меру.

- Да вы подливайте в чай коньяку, - говорила Варвара Андреевна. -Доня! Подлей коньяку Адам Францевичу. Полицмейстер занес графинчик.

- Не-не! - прикрыл рукой стакан Грачек. - Никаких спиртов. Увольте.

- Ну, для новорожденной! - Варвара Андреевна наклонила головку набок.

Когда Виктор прощался, Варвара Андреевна довольно громк�� сказала:

- А ваш-то старичок, мне говорили, кажется того - попивает. - И онавнушительно кивала головой.

Виктор смотрел, приоткрыв рот. Хотел сказать. Но чиновник подполз кручке и оттеснил Вавича.

Виктор дома приказал Фроське:

- Собирай ужинать.

Но ужин уж стоял и ждал, прикрытый опрокинутыми тарелками. Фроськазажгла свет, ушлепала к себе в кухню. Виктор двигал с шумом стульями,уронил громко ножик. Груня не выходила.

- Аграфена Петровна, - громко сказал наконец Виктор, - на пару слов.

Виктор отпер дверь в Грунину комнату и крикнул:

- Очень важно, тут поговорить надо, а не...

Он оборвал речь, слышал, как в темноте заскрипела кровать,заворочалась Груня. Вышла, морщилась на свет, опять в этом желтом капоте,шаркала незастегнутыми ботинками, села напротив.

- Ну что?

- А вот то, - начал Виктор и подергал бровями вверх-вниз, - а вот то,что папаша-то ваш того!

И Виктор отогнул голову на плечо и щелкнул себя пальцем под скулой.Вышло хлестко, громко: шпок!

- Да-с! Говорили мне: по-па-хивает. - И Виктор несколько раз мотнул отгуб и напирал глазами на Груню. Груня хмуро поглядела себе в колени.

- А ты письмо от мамаши получил? - и Груня сонно прищурилась наВиктора.

- Да, ну да, - дернулся Виктор.

- Она и мне писала. Пишет, чтоб рожать к ним ехать.

- Ну? - Виктор зло глядел на Груню, на отекшее лицо, на сонныепостельные волосы с пушинками.

- Что ну? - ровным голосом говорила Груня. - Тебя я спрашиваю.

- Да я?.. - и Виктору на миг страшно показалось, и вдруг ярко удариланадежда - один! и вот глаз бы этих прищуренных, на него прищуренных... инойраз так бы и трахнул тарелкой через стол. Тьфу! Еще угадает, что рад, - иВиктор нахмурился в пол и чувствовал, как смотрит ему в лоб Груня, нащупатьмог бы это место. - Да как хочешь, голубушка, - сказал через минуту Виктори из-под бровей подглянул на Груню.

Груня медленно поднялась и, откинувшись назад, прошла, шаркаякаблуками, к себе. Плотно и тихо притворила дверь.

Пиф-паф!

БЫЛО совсем рано. Коля встал первый и тихонько чистил под краном зубы.И вдруг звонок. Коле показалось, что так и ждал, что сейчас позвонят. Коляположил на плиту щеточку и на цыпочках побежал отпирать.

Башкин с силой вмахнулся боком в дверь.

- Коля! - уличным голосом вскрикнул Башкин.

- Тсс! - Коля поднял мокрый палец, мотнул головой назад - спят.

Но в комнатах уже зашевелились.

- Идем, идем! - шептал Башкин и тянул Колю в кухню. - Коля! У меня ктебе просьба, величайшая просьба, - Башкин топтался от окна к плите. -Коля! Проводи меня на вокзал, сейчас. Я сейчас уезжаю. Может быть,навсегда, навеки, как покойник. Насовсем! - и Башкин, глядя в окно,притопнул ногой.

- Мне к обедне, - вполголоса говорил Коля, - записывают, кто не был. -Коля взялся за щеточку.

- Но я тебя прошу! - Башкин шагнул к Коле и с размаху прихлопнул,прижал руками плечи, потряс с судорогой. - Поспеешь, милый мальчик мой, вполовине восьмого поезд. - Башкин вынул часы и совал их Коле, чуть не мочилпод краном. - Мне непременно, непременно, чтоб ты!

- Мы тоже, может быть, едем. К папе. В Сибирь. И все продаем. - У Колибасовито даже вышло, и все устанавливал щетку в стаканчик, не глядел наБашкина. Не спеша, закрывал порошок. Все вниз глядел.

- Мне нельзя ни минуты оставаться, - Башкин снова затоптался у плиты.Он схватил с плиты поваренную ложку, прижал к груди и глядел в окно. -Коля! Ведь есть Бог? - вдруг повернулся Башкин. - Ну, хоть еврейский, хотькакой-нибудь Бог?

Коля тер нахмуренное лицо полотенцем. Башкин все стоял, весьнаклонившись вперед.

- Соломончика убили и папу его тоже. Тех, что в лавочке тогда, когдапрятался. Насмерть.

И Коля кинул на плечо полотенце и вышел.

- Коля! Коля! - почти взвизгнул Башкин и бросился вслед.

- Что такое? Что такое это? - и Колина мать, полуодетая, морщилась изтемной прихожей на Башкина. - Ах, - она сунулась назад в двери, - а яслышу, ничего понять не могу, с кем это он?

- Да я не хочу с ним, - слышал Башкин Колин голос из комнаты, - опятькакой-нибудь. И мне в церковь все равно. Воскресенье.

- Можно? Можно? - стучался Башкин в дверь.

- Войдите.

Башкин рванулся в комнату, как был, в шапке, в пальто, в калошах.

- Коля! Мы на извозчике поедем. Никого не будет. Тот в тюрьме сидит,ей-богу, в тюрьме. Коля! Он просто сумасшедший и мерзавец, он и там променя гадости говорит... всякие гадости. Коля! И назад поедешь на извозчике,честное слово. Колечка!

- Что такое, Семен Петрович? Что случилось? Я сейчас! - из-за двериголос Колиной мамы - булавки, должно быть, во рту, одевается.

- Дорогая моя!.. - с жаром начал Башкин и вдруг замолчал и с размахусел на диван. - Да ничего, - вдруг веселым голосом заговорил Башкин. Оннаклонился, положил локти на колени. - А я в шапке, как дурак! - и Башкинснял шапку, подержал, улыбаясь, и подбросил к потолку. Поймал неловко,захлопнул между ладошками, как моль. - Фу! - и он снова отвалился наспинку, откинул ногу.

Он улыбался толстыми губами, хмыкал смешком и вертел в носу длиннымпальцем.

- Ты думаешь, - говорил, смеясь, Башкин, - что я твоего Соломончикаубил? Коля прошел к матери.

- А может быть, меня сейчас убьют. Пи-иф! Па-аф! - тянул Башкинсмешливым голосом. Он услышал, что скрипнула дверная ручка, вскочил. - Авпрочем, черт с вами! - Он сразу повернулся спиной, видел боком глаза, каквходила Колина мать, и разваренной походкой зашаркал калошами в прихожую,толкнул плечом дверь.

- Ко чер-тям! -

пел Башкин в дверях.

Ко зеленым,

Зеленым

Чертям! -

притаптывал на ходу ногой Башкин.

За воротами Башкин огляделся. Он шел широкими шагами к извозчику, всеускорял шаг.

- Подавай, подавай! - закричал Башкин и вскочил, не рядясь.

- Да ты как хочешь, - говорил Алешка. Санька увидал, что бережновдруг, ласково поглядел на него Алешка. - Найдем двенадцатого. Ты думай, -и опять так поглядел.

"Неужели они так все между собой, ласково, бережно, - думал Санька, -а смерть тут между ними ходит. Оттого, может, и бережно, что смерть. И всенадо по-настоящему, по самому, что только знаешь, лучшему. Что, может быть,последний раз. Чтоб вместе умереть. Оттого и знают, как жить надо".

Санька перекинул руку через спинку скамейки, повернулся к Алешке.

А за скамейкой из свежих прутиков выбивала сирень листки, и свежестьстояла над сиренью. И Саньке казалось, что если умирать, то навек останетсясвежая веселая сирень, и вот сейчас, если так думать, - она вечная, вечная,если это мой последний взгляд. И Санька медленно, всей грудью, натянулвоздуху. Вечного. И сладким и вечным миг показалс��. И чистую правду можноговорить. И в голове будто стало чище, спокойней.

- А как же это? - спросил Санька и сам удивился, каким ровнымпрозрачным голосом.

- А ты решай, тогда будем говорить. - Алешка поднял камешек с мокройдорожки, подкидывал на ладони и все так же мягко глядел в Санькино лицо.

- Да я решил, - сказал Санька, и вздох на миг запнулся в груди, иоткатом жаркое полилось внутри.

- Может, подумаешь?

- Нет-нет! - замотал головой Санька и крепко взялся за спинкускамейки.

Алешка обвел взглядом сквозные кусты. В парке было пусто.

- В двенадцать тридцать идет поезд на Киев, курьерский. В багажномвагоне будет ящик железный, там из Государственного банка триставосемьдесят тысяч.

Алешка придвинулся ближе.

- В вагоне артельщик и жандарм. Пассажирских семь вагонов. В каждомвагоне свой человек.

Санька чувствовал, как волнение подпирает грудь, и не хотел, чтобзаметил Алешка.

- Ты сядешь в поезд. Через десять с половиною минут будет мостик...

Санька уж плохо слышал, что говорил Алешка, - он видел себя, как сел впоезд и как равнодушно будто бы смотрит в окно и ждет эту последнюю минуту,и сейчас должен громыхнуть под колесами мостик...

- Как ты говоришь? - всем духом спросил Санька.

Алешка обводил глазами кругом. Санька полез за папиросой, но не сталдоставать, боялся, чтоб не дрогнула рука, когда будет закуривать.

- Я говорю, сразу же повернешь тормозной кран. Их два: в вагоне и наплощадке, на тамбуре. Видал? Санька закивал головой.

- Ты оставайся в вагоне. Если какая сука сунется...

- Ну да! - сказал Санька и вышло громко, рывком дернул сам голос. -Если офицер какой-нибудь храбрость показать, Георгия или...

- Такого ему Георгия влеплю! - и Алешка тряхнул рукой, будто в нейревольвер. И глаза вдруг похолодели, брови дернулись. - Тебе, значит, -совсем тихо говорил Алешка, - дадут оружие и сади. Сунется там стрелять изокна - сади. Уйдешь с нами. Штатское я тебе дам. Пенсне и бачки наклей.Бачки никогда не видать, что наклеены.

- Пройдем немного, - сказал Санька шепотом. Санька отвернулся, когдазакуривал, будто от ветра, хоть было совсем тихо.

Будь

САНЬКА шел домой, и ему казалось, что вот звенит, гремит улица, людина извозчиках спешат и, запыхавшись, прошагал - старик ведь! - и затылок впоту, головой вертит - воздуху ищет. Полны тротуары, и все не видят,накинуто на них что-то, бьются, как жуки под тряпкой, и небо от них закрыли- и вдруг дернет рука, сорвет - раз! и все станут на миг и увидят небо ичто все ерунда, чепуха, бестолочь и суетня. И Саньке совсем стало казаться,что он отделился от всех этих людей, смотрит как иностранец на чужуюбеготню, как мудрый и добрый иноземец. И Санька старался удержать эточувство и эту походку - походка стала неспешная, спокойная. Саньке этимновым духом захотелось на все, на все переглядеть. На Таню... И он той жепрогулочной, чуть усталой походкой пошел на Дворянскую. Тихонько, ровноподнялся на лестницу, медленно нажал звонок. Открыла незнакомая горничная вчерном платье.

- Как доложить?

- Татьяну Александровну, - начал было Санька, и вдруг из гостиной Таня- вся в черном блестящем платье: платье блестело и казалось мокрым, и будтомокрое облегает фигуру, и веселый кружевной воротник вокруг шеи. Танясмеется задорно и так приветливо, разбежалась, скользит с разгону попаркету.

- Санька!

А сзади какой-то господин. Высокий, плотный и старается замять в губахсмех. Пиджак серый, мягкий, благодушный.

- Знакомься! - кричит Танечка. - Это мой папа! - и тянет Саньку прямов шинели в гостиную навстречу господину.

- Очень рад! Ржевский. - Танин папа тряс Саньке руку. --Очень рад,потому - вы уж извините, что мы с Танькой спорим тут, деремся даже. Можетбыть, - говорил уже в передней Ржевский, пока Санька вешал шинель, - можетбыть, вы нас разнимете. Беда прямо, - и Ржевский стал рядом с Таней и обнялза талию.

Санька вдруг схватился, показалось, что дух отлетел, что некуда егосейчас присунуть.

- Да мы тут об этом ограблении спорили. Читали, что в Азовском банке?Я в вагоне еще прочел. Присаживайтесь. - Ржевский кивнул на диван.

- Нет, нет! - Таня ударяла отца кулачком по руке.

- Да не нет, а просто сознайся, голубушка, что тебе нравится смелость.Какие девицы не мечтали о разбойниках. Верно ведь? Да брось, милая моя, всетурниры дамскими взорами держались. А мы, дураки, и рады: садим друг дружкужелезными вертелами.

- И все че-пу-ха! - говорила Таня, она отвернулась от отца, пошла кокнам, поворачиваясь в такт на каждой ноге. - Че-пу-ха!

- Не чепуха, - говорил Ржевский, - а просто половой подбор. Вы неестественник? - он подался корпусом к Саньке.

- Он не естественник! - вдруг повернула Таня. - Сейчас вот какой-тодобренькой старушкой смотрит.

- Ну-ну, - весело закричал Ржевский, - конечно! А вот на коне, -Ржевский оттопнул ногой в сторону, поднял кулак, - с мечом, из глаз огонь,рожа зверская! - и Ржевский скорчил дикую морду. - Трудное наше положение,- и он легко хлопнул Саньку по плечу. - Курите? - Ржевский мягко приселрядом с Санькой, достал черепаховый портсигар.

- Че-пу-ха, - тихо напевала Таня.

- Политика одно, а турниры, милая, и гладиаторы - это altera pars[13].

- Хорошо, а этот дух не политика, то есть не делает политики? - Санькасразу испугался, не глупость ли, и сейчас же решил - а все равно, так инадо, пусть хоть глупость.

И сразу увидал -- Таня глядела на него от окна и руку подняла кподбородку.

- А вы знаете, - и Ржевский сморщил губы и глядел на папироску, -когда, знаете ли, читаешь "приговор приведен в исполнение", у каждого... дау меня хотя бы! - тут вот тошнота холодная... Да у большинства...Это,знаете ли, тоже - дух! И тоже свою политику делает. - И скучным вздохомРжевский пустил дым в сторону.

- Да, - крикнула Таня, - а они переступают через это, и это четырежды!- в сто раз политику делает. Да, да! да! - и Таня стукнула рукой по роялю.

- Я ведь был прокурором, - говорил вполголоса Ржевский, - в Киевскомокруге. И по обязанности пришлось. Публично это устраивали. А он просилменя, чтоб я стал, чтоб ему меня видеть и чтоб я глядел на него допоследней минуты, и я обещал, разумеется. И он глядел, держался за меняглазами, не отрывал взгляда, вот как железные пруты протянуты...Прогвождено... Он не слышал, как читали, да и я ничего не слышал и толькоглядел. Белое лицо, борода как не своя стала, и одни глаза, и из глаз все вменя входило, что в нем делалось. Палач саван накинул. Я дышать перестал ивсе глядел ему в глаза, то есть туда, где должны быть глаза, и не моготвести. А-ф-ф! - Ржевский отряхивал голову, глядел в пол.

Таня положила локти на рояль, смотрела в угол.

Ржевский встал, прошел к трюмо, бросил в пепельницу окурок.

- Ну, Господь с ним. Слушай, скажи, пусть нам чай устроят. - Ржевскийпрошелся по комнате.

- А мы в винт играем, - полным вздохом сказала Таня и вышла, гляделапрямо в двери.

- Да, понимаете, - вполголоса говорил Ржевский, шагая по паркету, -что ж мы-то можем? Ну, пусть один, два, три! Ну, пусть тысяча. Пусть сдрекольем, хоть с мечами. Умеем. Гладиаторы пусть все. Ну а что, скажите...Ну, что бы вы думали, - вдруг громко заговорил Ржевский, встал передСанькой, крепко распер в стороны ноги, - ну, явился Спартак, скажем! Пустьпобедил бы. Так ведь на другой же день, - Ржевский весь перегнулся кСаньке, - завтра же гладиаторы-то эти сидели бы на скамьях в цирке исмотрели бы, как господ сенаторов рвут звери. Уверяю вас! Нет - скажете?Вернейшими наследниками были бы этого порядка. Поручусь!

- Возможно, что началось бы с этого, - сказал Санька, чтобы начатьговорить, потому что бледное лицо, и глаза, и борода как не своя - всестало внутри, как доска, и душно становилось молчать и думать.

- Не только что возможно, а я вам поручусь! - и Ржевский сновазаходил. - Не людей убивать, а порядок, и убивать его в мозгах людей.

"Если б Танечка стояла и я б ей глядел, глядел в глаза", - думалСанька и глядел на рояль, на то место, где стояла Танечка.

- А вот каким способом, - и Ржевский развел руками, - но, во всякомслучае, не тем, что по канату через Ниагару. Что ж она чай-то?

- Нет, простите, я пойду, - и Санька поднялся.

- Таня, Татьяна! - крикнул в двери Ржевский. - Ну, видно,запропастилась. Душевно рад, что с вами познакомился, - и Ржевский улыбалсяи очень сильно жал Саньке руку.

В передней сам подал пальто.

Саньке хотелось скорей к себе в комнату, он бегом слетел с лестницы.

Санька хотел скорей запереться в своей компате и наглухо, побытьодному, и оно придет, то, что было в парке и всю дорогу, и все выйдетверно, и опять будет дышаться втрое шире груди, как тогда. И Санька бегомспешил вверх по лестнице. В прихожей стал быстро срывать с себя шинель.Что-то там говорят в столовой, пускай, Бог с ними. И вдруг Саньку дернуловсего: Танечкин голос!

- ...rien qu'une provocation! - кричала Танечка. - Je suis sure...pour les idiots que des conspirateurs, sapristi, commissaire de police luidisait[14], той дуре...

И голоса заглохли и хлопнули двери.

"В гостиной теперь!" - Санька вбежал в гостиную.

Танечка стояла красная, Анна Григорьевна сидела на диване, подняла налоб брови и снизу глядела на Танечку.

- Вот-вот! - Танечка шагнула к Саньке. - Вот только я пошла тогда,понимаешь, сказать чаю, с черного хода какая-то дура принесла записку - вотэдакий, - и Танечка размахнула руки, - рапорт. Понимаешь, - Танечка горячимшепотом обращалась только к Саньке, - Надька пошла к своему увриеру, а тамвсе готово и засада. Уверяет, что пристав ее отпустил как Кудрявцеву - этопо ее дурацкой - уверена! - фальшивке. Убеждена, что дурацкая. И теперьдумает, как спасать Филиппа этого. И будет, дурища, ходить по всем своим,такие вот, может быть, корреспонденции рассылать. За ней стаей сейчасшпики. Десяток! Дюжинами послали. Дурища! Ах, дурища несчастная!

- Что же делать? Что делать? - шаталась в тоске Анна Григорьевна.

- Что делать! Теперь вот "что делать"? - Танечка обеими рукамипоказывала Саньке на Анну Григорьевну. Показывала, как союзнику, и Санькагорел всем лицом навстречу Танечке. - Да поймать и этапом куда-нибудь, да кчерту на рога - "вдеревнюктетке", не знаю! На необитаемый остров. А она жевсех провалит, идиотка. Да-да! Идиотка! - крикнула в голос Таня прямо влицо Анне Григорьевне.

- Знаю, знаю... - с болью шептала Анна Григорьевна. - Ну, найти,найти!

- Как ее найти? Ты можешь ее найти? - Таня глядела Саньке в лицо и такглядела, как своему совсем, как будто ближе сестры, ближе жены, все, всетакой можно сказать. Саньке казалось, что душа его выступила наружу изгруди, и вот тут вся перед ним, и пусть Таня возьмет, руками прямо возьмет,как пакет, пусть даже не посмотрит, а просто, не глядя, на ходу. - Найдешьты, что ли? - крикнула Таня.

И Санька испугался, что сейчас отвернутся, и поспешил со словами:

- Башкин разве!

- Ах да! - вскинулась Анна Григорьевна. - Башкин!

- Башкины за ней и ходят! - и Санька браво глянул на Таню.

- Ходят-то, положим, не Башкины... - тихо сказала Таня и посмотрелавниз.

Вдруг оба глянули на Анну Григорьевну. Она тихо плакала, почтибеззвучно, с платком у лица, сгорбилась по-старушечьи - устроилась плакатьнадолго.

Санька сделал шаг, не знал, как Таня, но Таня мигом стала на колени, уАнны Григорьевны поймала руки.

- Слушайте, мусенька, миленькая, мышенька моя, - и она легко обхватиластаруху за шею, - честное слово, сегодня же найдем Надьку и упрячем вдебри, в деревню! Жудженька, миленькая! Я папе скажу, папа все для менясделает! - и Таня прижала лицо и целовала седой висок, ухо, как целуютмаленьких, помногу, часто. - У папы есть такие знакомые, он сделает,честное слово!

Анна Григорьевна мокрыми глазами смотрела на Танечку, смотрела, какребенок, не знала, не решалась утешаться.

- Мусюнечка! - и Таня, смеясь, поцеловала Анну Григорьевну в нос.

Анна Григорьевна улыбалась. Санька сидел рядом, он гладил мать поспине, по затылку и встречал Танины ласковые, нежные руки - только ненарочно! ни за что! - и крал, кусочками крал нежность, и какое может бытьгоре, если всегда такие руки! И Санька гордился, что, может быть, мамадумает, что это его Танечка. Ну, хоть немножко. Его Танечки руки.

Танечка встала. Анна Григорьевна смущенно глядела все еще с улыбкойТане в лицо. И вдруг платком, что держала в руках, стала обмахивать Танинуюбку на коленках и смеялась маленьким смешком - почти счастливым.

- А за вашей квартирой следят. Имей в виду,- сказала Таня, когдаСанька подавал ей кофточку.

- Имею, - сказал Санька. Таня стояла у дверей боком к Саньке, гляделавнимательно в глаза, сторожко, с думой. Протягивала медленно руку.

- Ну, будь... - порывисто сказала Таня, сильно притянула Саньку заруку, прямо в губы крепко, с порывом, поцеловала, закрыв глаза. Повернуласьи вмиг толкнула дверь, захлопнула.

Был уже второй час ночи. Виктор сидел перед своим письменным столом,подпер виски руками и глядел на белый лист - как? Как его писать? - иВиктор отхлебнул из стакана холодного чаю.

- Так-с! - сказал Вавич, выпрямился, достал папироску. Курил, хмурилсядля мысли. Лист смирно лежал на красном клякспапире.

"Знать бы, поедет она к нашим или не поедет? - думал Виктор про Груню.- Нарасскажет там с три короба".

- Да ну, черт! - сказал вслух Вавич и схватил перо.

"Милая и дорогая мамаша, - быстро писал Виктор, - я так занят сейчас,прямо по горло дел и всяких оказий, что даже не знаю, поедет ли Груня квам. Может быть, поедет, а может быть, не поедет".

Вавич наклонился совсем над бумагой. - И действительно - черт егознает? А эта: вам тут не в отдельном - сволочь! - кабинете! А тотобрадовался и ну водку хлестать. Дорвался. При всех говорит. Дурак, чтопошел! - и Виктор стукнул по столу и свалил пепел на лист. Мерзость какаяеще, - сдувал Виктор пепел, - все равно сволочь, и теперь начнут все подбока садить и тогда... - и представилось, что снова в Московский перевели,а там уже покажут... А вот к черту!

"Я думаю, что к черту, - написал крепко Виктор, и брызнуло перо, - совсей этой службой и не только что на почту, а мне никакой чести не надо, ямогу конторщиком на товарной станции, мне все равно на какой труд божий. Итебя бы посмотреть, как это чудо с тобой такое, прямо понять не могу, и сГрунечкой тогда очень просто, что все ладно будет. Она в сомнении каком-тосейчас, даже непонятно. А евреи некоторые бывают, я даже сам видел, прямокак русские, и даже не обижаются, сами говорят - я жид, и смеются. Бываютславные. И крестятся некоторые, так что совсем как русские, и даже своихжидов ругают. И с Тайкой это все, может быть, даже к лучшему. Я приеду ирешим. Поищем должность".

Виктор положил перо, чтоб передохнуть. И представлялось, как приедет,и мама на ногах, и потом старик вдруг видит в штатском... Да, потом погороду - в чуйке какой-нибудь... и все знают, что был квартальным. Выгнали,скажут. Чем больше уверять, больше смеху. А как она тогда-то, с бомбойкогда: сумасшедший, что ты делаешь! Бежала, небось, за мной. Надо сделать,сделать что-нибудь, - и Виктор заерзал на кресле и сжал рукой подлокотник.Поймать какого-нибудь, самого отчаянного. Все бегут за углы, а Вавич, вот,пожалуйте! Прет и никаких. Тот пулей ляп! - промах, а тут цап его зашиворот, раз! и об землю, как щенка, - и потрескивал под рукой подлокотник.Ах, ох! - нет-с, ни ах, ни ох - а к черту-с!

- Сумасшедший!

- Ладно-с, знаем вас, сударыня-с. Баста! Пожалуйте-ка того: ухожу.Куда? К чертям-с. - И Виктор злыми глазами обводил комнату.

- Медаль дадим.

- Благодарствуйте! - и Виктор поклонился - совершенно пронзительно.

Полицмейстер к себе на квартиру: Да что вы? Почему? И эта, конечно,тут, смотрит собачьими глазами.

- Поговоримте.

- Мы не в отдельном кабинете, о чем говорить-с, сударыня-с? Виктордолго глядел в штору, и Варвара Андреевна плакала виновато, просительно. Иголовкой этак вперед.

- Надо было раньше думать! - громко сказал Виктор.

Тускло глянуло письмо со стола. Будто не он писал. Порвать? Викторсгреб в кулак верх листа. Пустил. Расправил. Кинул в ящик стола. И быстростал раздеваться.

Вот оно

САНЬКА в бачках, в пенсне с черной тесьмой, в черной, в шикарнойчерной шляпе, в штатском элегантном пальто сразу почувствовал, что он ужене он, не Санька, и что в этом надо, неутомимо теперь уж надо делать то,для чего это все. Как вот если б в солдатах и сразу одели бы в форму. ИСаньке казалось, что он в чем-то сидит, вроде кареты или ящика, и смотритоттуда из окошечка, как из бойницы. Санька даже другим, совсем незнакомымголосом позвал извозчика. А холодок внутри как встал, так и держался крепков одном месте, и теперь надо в этом проехать этот путь и лишь бы скорейкончилось. Он будто ехал с ледяной горы и уж оттолкнулся, и начался разгон,и шибче, шибче летит, и уж теперь не удержать, и уж только держись крепче ижди. "На крайний случай застрелюсь", - и Санька рукой потрогал карман:тяжело и твердо лежал браунинг. Серьезно. Нахмурившись.

Чемодан был небольшой, кожаный, заграничный. И Санька совсем будто ине был тут - кто-то другой за него, вот этот, с заграничными манерами, идаже говорит как-то в нос. Сам без него, без Саньки, спрашивает:

- Проводник! Место номер одиннадцать. Это где же?

И в этом человеке в холодке где-то замер Санька и ждал, что будет сэтим человеком - в пенсне, в замшевых серых перчатках.

Прошелся по коридору вагона. Осталось пять минут до отхода. Санькинычасы у этого человека, как украл точно. Рядом в купе - офицер.Штабс-капитан... Пехотный. И сердце туго стукнуло. Несколько раз всего, иопять что-то прижало под ложечкой, будто корсет. Тормозной кран сразуувидел, вот он, с красным наконечником. С папироской прошел на площадку -другой. И пломбочка на шпагатике. Он третий в своем купе. Две дамы, одна сребенком. Девочка лет шести. Девочка уселась, уютится, одевает мишкуплюшевого, что-то приговаривает и взглядывает по-картиночному кокетливо намолодого человека в пенсне.

Три звонка. Вот они ударили - внутри стукнули, никогда так звука неслышал - как удар изнутри. Знал уж, не слышал, что поезд свистнул.Тронулся. Санька совсем сжался там внутри, сощурил глаза и замер. А тот,другой человек остался будто совсем пустым и один.

Пошел на площадку. Офицер курил в проходе. С площадки еще развзглянул: да, стоит. Через десять с половиной минут мостик - осталосьвосемь с половиной. Фонари реяли в окне, и что за места - как чужие. Поездшел полным ходом. Надо переложить браунинг из брюк в пальто. Осталось - ина часах, как и в уме, - ровно столько же, будто в голове часы, и стрелкастукает секунды в черепе. У молодого человека дыхание стало, и в тот жемиг:

Гуррах! гуррах! - мостик.

И рука дернула ручку крана и не чуяла, как рвался шпагат. Зашумело,завизжало под низом. Осаживало поезд. Надо в коридор. Офицер шагает к тойплощадке. Выскакивают из купе.

- Что такое? Что?

Уж много народу в коридоре. Надо к офицеру. Фу, дыхания мало. Ну, всеравно, все взволнованы, дама в дверях купе, девочку схватила за руки.Почему-то все к той площадке - проводник вон проталкивается к этой, гдекран. Успеть можно. И уж на площадке и уж быстро, молнией, рука толкнуларучку крана на место, стоя, как была. Уже толпа на площадке. Трудновыбиться туда, к офицеру. Поезд стоит, кажется.

- Господа? Пропустите, не толпитесь в тамбуре, - и проводник с фонаремнад головами тискается к дверям.

И вдруг окрик, резкий, оттуда, снаружи, из темноты. И все равно слышенза говором и через дверь - командный:

- Не выходить никому. Стрелять будем. За сопротивление взорвем поезд!

И сразу все смолкли на площадке. И слышны крики за дверью, там на волеголоса:

- Пятый сюда!

И вдруг крик возник в коридоре.

- Да что за сволочь! Непременно б��ду стрелять!

Санька рванулся в коридор.

Офицер колотил ногой в дверь купе. Две дамы хватали его за руки.

- Умоляю! Они взорвут! У меня ребенок! - И девочкин крик поверхголосов. Какой-то мужчина кричит:

- Вы не один, вы не имеете права! Не отпирайте, не отпирайте купе.

Уже плотная толпа сперла офицера. Офицер, красный, кричит, ревет:

- Проводник! Проводник!

"Не пустят, не пустят проводника, и все равно там защелка".

- Шинель мою подайте! - офицер локтями расталкивает пассажиров.

- У него револьвер в шинели, - кричит кто-то впереди Саньки. - Выникакого права...

Нет проводника, не идет. Санька прошел на площадку. Проводника небыло. И от дверей все отсунулись.

- О! Слыхали - два выстрела, - шепотом сказал пассажир возле Саньки иосторожно приподнял палец. - Господа, - громче сказал уже, - лучше сядем посвоим местам.

Санька прошел в свое купе. Дама прижимала девочку, бледная, жала ееизо всех сил.

- Они будут ходить по вагонам. Ничего, ничего, золотце мое, они нас нетронут, они не трогают девочек, солнышко мое.

- Нет, нет, не будут, - вдруг заговорил Санька, он гладил спинудевочки, - не будут, милая.

- Вот и дядя говорит - дядя не даст девочку. Девочка всхлипывала ивздергивала плечами.

- Не дам, не дам, - и Санька боялся дальше говорить, голос сбивался,рвался, подпрыгивал, еще пустить себя прятаться за эту девочку, и тогдавсе, все лопнет. Санька слушал, существом ловил звуки снаружи.

Рядом с дверью толпились мужчины, и кто-то повторил хрипло:

- Мы вам не позволим... не позволим. Пожалуйста, арестуйте... Потом,пожалуйста... Пожалуйста... Санька вышел в проход, к площадке. Прежнийпассажир перегородил рукой.

- Не ходите, - шептал он с дрожью, - ей-богу, все может быть. Вуборную? Кажется, занято.

Скорей, скорей! Санька боялся, что еще минута, полторы, и не выдержит,откроет дверь и ноги унесут вон, дальше, дальше.

- Ломают, ломают. Железо,- шептал пассажир. - Дайте папироску, незнаю, не знаю, где свои дел. Ух! - перевел дух пассажир.

Вдруг Санька услыхал тонкий свист - долгий и потом отрывисто. И ввагоне погас свет.

"Уходят! Как, как теперь?" - Санька ходил на ощупь по кусочкукоридора, от офицера до пожилого пассажира - он прошел одиннадцать раз.

- Да я в уборную! - и Санька прошел мимо пожилого. Уборная былазаперта. Санька вышел в тамбур.

- Псс! Псс! - звал пассажир.- Не зажигайте спичек. Вы дальше от окна,- он кричал осиплым шепотом.

- А может, никого уж нет, - сказал Санька, проклятый голос становилсякак свой, прежний. Открыл наружную дверь. Он слышал, как завозил ногамивслед за ним пассажир. Санька спрыгнул со ступеньки. Темной стеной стоялпоезд, и только впереди у паровоза краснела земля.

"Вот оно какое!" - Санька глядел, как молчал черный поезд в степи.Готово - и возврата нет. И вдруг страх ворвался сразу во все суставы.Саньку ноги дергали с места.

- А ведь в самом деле, черт его... - Санька узнал голос офицера - онгрузно прыгнул на насыпь. - Вы здесь?

- Тише, - шептал Санька. Он слышал, как над ним в дверях вполголосаговорили:

- Я все равно не поеду, я пешком назад пойду, все равно черт знаетчто.

- Да тише! Христа ради.

Вдоль поезда двигался фонарь.

Санька видел, как в темноте офицер нагнулся, шагнул за буфера. Наверхухлопнули дверью. Санька отошел несколько шагов под откос. Стало видно, чтоидет проводник с фонарем.

- Фу! Мы думали, они! - крикнул офицер.

- Мы думали - они! - говорил Санька - пусть голос дрожит, у всехдрожит.

- Проводник! - кричал офицер.

Пассажиры начали спрыгивать и сразу кучей голосов, охрипших,сбивчивых, хлынули на проводника. В других вагонах хлопали двери. Саньканесколько секунд потолкался и сделал два больших шага в темноту. Он делалих легко по прелой траве и вот быстро, быстрее, и отдал ноги страху, истрах нес его по степи вдаль, все равно, дальше, дальше.

В два часа ночи Санька, уже в студенческой форме, тыкал ключом впарадную дверь, не попадал, пошатывался - очень кстати и шатает, как изкабака приплелся, - Санька оглядывал улицу, пока вертел ключом. Ночнойсторож мирно шагал по пустой мостовой. Сторож поровнялся, взглянул,повернул назад.

- Что, дождя завтра не будет? - спросил, не выдержал Санька. Сторожзапрокинул голову:

- Не, не должно.

Санька пошатывался по-пьяному на пустой темной лестнице. Пошатывался идома, один у себя в комнате. Он стал раздеваться, вдруг пошел без сапог встоловую, отпер тихонько буфет, нащупал графинчик. Рука прыгала, когдаСанька пил из горлышка. Скорее, скорее. Он выпил все и не чуял водки, шлокак вода. Санька лег, не снимая брюк. Потом вскочил. Вынул из брюкбраунинг. Огляделся в полутьме. Подошел на цыпочках к шкафу, заложил руку сбраунингом на шкаф, подержал секунду, снял. Оглядывал комнату. Сунулбраунинг под подушку, разделся и лег. Он положил голову на подушку и вдругясно услышал тот самый тонкий, пронзительный свист. Он отдернул ухо отподушки. Кровать опять скрипнула.

Утром Санька, не пивши чаю, прямо из своей комнаты пошел вуниверситет. Санька никогда так не вглядывался в лица - прямо вцеплялсяглазами, и хотелось вмиг, одним рывком, ободрать физиономию, узнать - кто?Не шпик? Моментами казалось в людской густоте, что шпики, шпики, как мухи,стаей вьются уже сзади, кругом. Санька замедлял шаг, отходил к витринам. Вуниверситете Санька насвистывал повеселее в лаборатории, разговаривал,много разговаривал, и с теми, кого не любил.

"Нет, все же обыкновенно", - и Санька поддавал веселости. Но время шлотолчками. Саньке казалось, что уж три, но, наверно, нет двенадцати. Санькавыскочил из университета. Но в разгоне веселости прошел два квартала. "Этокажется только, что за мной идут", - но ноги поддавали быстрей, и Санька неоглядывался. На половине лестницы к Ржевским Санька остановился. Прождалминуту - никого.

Танечка завтракала с отцом. Сидела хозяйкой, и Санька не понял, отчегоодно Танечкино лицо светит за столом, светит, как в сиянии. Танечкаподнялась и незаметно поправила рукой воротничок - это был "цвет", и егопервый раз Санька видел на Тане.

Ржевский радушно улыбался, выдернул салфетку из-за борта, здоровался:

- Вот кстати! Садитесь, - он отодвинул стул и давил грушу звонка. - Дачего ж она! Заснула? - и он быстрыми шажками вышел из комнаты.

- Танечка, - выдохнул Санька всем вздохом, - знаешь, мне надо...

Таня глядела в глаза, на секунду затаила дух и вдруг замахала рукой:

- Не говори, милый, не говори никому, и мне не говори. Слышишь?

В это время вошел Ржевский, горничная быстро топала сзади.

- Что же ты прибор-то! Хозяйка! - говорил Ржевский. - Читали нынче в"экстренном"-то! - Ржевский садился, глядел на Саньку.

- Я хозяйка, - сказала Танечка, - и не хочу ни об "экстренном", ни окакой политике, - и Таня стукнула ножом по тарелке, - о веселом,пожалуйста.

Санька заметил, как Танечка поглядывает, как он ест. Четыренадломленных куска хлеба лежали у Саньки под рукой на скатерти.

""Экстренное", значит, знает весь город, каждый человек", - думалСанька. И не замечал, что ел.

"287940"

- НЮХ! Ты мне не ври! Нюх! - кричал Грачек. - Нюхни - вот. - И Грачексунул красный костлявый кулак прямо в нос Вавичу. Вавич попятился. Они однибыли в кабинете Грачека.

- Ты говори, какие у тебя нитки были? Ну? Показалось? А вот тебе небос овчинку, может, покажется. Знаешь? Грачек прошел к окну, не глядел наВавича.

- А револьвер его ты зачем к полицмейстеру отнес, а не сразу сюда?Финтики? А может, ты врешь, что номер 287940.

Вавич молчал и глядел то в пол, то с темной злостью взглядывал наГрачека. Грачек смотрел в стену.

- Ну так как же?

- Шел за ним до постового... - Виктор поворачивал головой.

- Слышал. Схватил сзади за руки, ногой упер в зад. Постовой обшарил, ивот браунинг! В кармане, через шинель? - бубнил в стену Грачек. - Унюхал?Что у меня в кармане? Ну? - Грачек хлопнул рукой по шинели. - Гадалка! Акто там еще обшаривал? Никто? Врешь. Знаю. Стой здесь.

Грачек шаркал ногами, вышел. И Виктор слышал, как сказал за дверями:

- Не выпускать! Не входить!

"Пусть, сволочь! - шептал Виктор.- Я самому Миллеру скажу". - И длябодрости громко зашагал по кабинету. Вдруг дверь скрипнула, и головаСеньковского.

- Дурак ты! - громким шепотом говорил Сеньковский, он поминутнооглядывался. - Ведь этот старик-то, староста из Петропавловской, сидит унас в приемной, - Сеньковский оглянулся и заговорил быстрее, - говорит,видел его на Слободке, на колокольню лазал, платы, говорит, планты... а иты! - Сеньковский высунул язык и вдруг спрятал голову, прикрыл легонькодверь. - Если номер верный, - вдруг снова всунулся Сеньковский, - ты лучшепо-хорошему, - и он мигом захлопнул дверь.

Вавич услыхал, как возил по коридору ногами Грачек.

- И придешь обратно, - услыхал Ви��тор, это Грачек крикнул, и тяжелыешаги затопали к двери. Вошел старший городовой, саженный, на всю полицию -один такой.

- Пожалуйте, полицмейстер требует. Распахнул дверь, стал у двери.

- Пожалуйте, - и крякнул в руку.

Вавич сердитыми шагами вышел. Сеньковский топтался у дверей.

- Петухов-то не запускай, хуже будет,- громко сказал вследСеньковский.

- Болван, - пробубнил Вавич. Он быстро шел, нахмурясь, глядел прямовперед, и чужими мелькали мимо стены участка.

- Тьфу! - плюнул Вавич на лестнице.

Городовой поспевал сзади.

"Что ж это? Сопровождает? Как арестованного?" - Виктор сделал вид, чтоне замечает.

До дому полицмейстера было два шага. Виктор дернул наотмашь дверь налестницу.

- В канцелярию приказано-с, - сказал сзади городовой.

- Ага! - и Вавич бросил дверь. Дверь хлопнула. Дверь в канцелярию быларядом. Вавич быстро, усиленно деловитым шагом вбегал на лестницу. Городовойпыхтел сзади.

- Прямо в кабинет, - вполголоса приговаривал по дороге городовой и сампостучал в двери.

- Войдите, - круглым голосом выкатил слово полицмейстер. - Ага! - онмедленно покивал из-за стола на поклон Вавича. Городовой остался задверьми.

- Что ж это вы, голубчик, - и полицмейстер откинулся на спинку кресла,упер перед грудью пальцы в пальцы, - что ж это вы давеча рассказывали иэтак... героем этаким представились.

- Я... - начал громко Вавич, решительно крикнул: - Я! Но полицмейстерподнял руку.

- Можно? Я тут ключи у тебя забыла, - и Вавич боялся оглянуться наголос Варвары Андреевны. Варвара Андреевна задержалась на ходу, насмешливоглянула на Вавича и сейчас же стала выдергивать ящики в высоком шкафчикеколонкой. - Куда я их сунула?

- Выходит, вы все мне тут налгали, - уже покрепче голосом говорилполицмейстер, - ничего вы не унюхали! Да-с! А вас натолкнул старик,господин Фомичев! Ага, знаете!

Варвара Андреевна на миг оглянулась на Виктора.

- ...Староста Петропавловской церкви и содержатель трактира второгоразряда. Помолчите! - вдруг крикнул полицмейстер. - Вот, извольте, - ужевыкрикивал полицмейстер,- он тут бумагу уже подал, - и полицмейстер трястолстым листом слоновой бумаги, - вот тут излагает и ходатайство тут,просит о награждении.

Полицмейстер стукнул листом по столу.

- Не тебя, конечно! Постовой мог задержать. Герой!

- Револьвер! однако! оказался! - лаем выкрикивал Виктор.

- Что оказался? - полицмейстер нагнулся вперед. - Что? Сороченки?Убитого? Да? Кто сказал? Номер? Это еще проверим, батенька. Может быть,конечно, - тише заговорил полицмейстер.

- Слушай, - вдруг сказала Варвара Андреевна, - скажи, чтоб поискали,где-нибудь они должны быть. Разменяй мне, пожалуйста, десять рублей, - иона рылась в портмоне.

- Да-с, - полицмейстер совал руку в карман брюк, - а зачем это вМосковский понадобилось сдать - довести не мог? Тигра, подумаешь, поймал, -полицмейстер доставал деньги, глядел в кошелек, - а револьвер, видите ли,вам понадобилось сдать лично мне, - и он глянул на Вавича.- Как эти фестоныпонимать прикажете? - он передавал бумажки Варваре Андреевне. Она заправилаих в разрез перчатки, пошла к двери, не глядела на Вавича. - Да! Что это зафинтифлюшки, - сквозь зубы заговорил полицмейстер. Он встал и стукал постолу пальцем. - Что? Боялся, что в Соборном отпустят? Что же это? Гдеслу-жи-те?

Виктор боялся, что могут слезы сами брызнуть, от злости слезы.

- Где служите? - шагнул из-за стола полицмейстер, сделал шаг к Вавичу.- Ступайте вон! - сказал, как проплевал, в самое лицо Виктора полицмейстер.

Вдруг Вавич ударил глазами в полицмейстера, как камнями бросил, весьнаклонился боком и ногу сзади отставил, в самой вольной, в самой дерзкойпозе. Полицмейстер голову назад вскинул, брови прыгнули.

- На точном основании приказа, - и голос у Вавича, как молотком пожелезу,

его

высокопревосходительства

генерал-губернаторагенерала-от-кавалерии Миллера - отвести в ближайший участок! Найденное приобысках оружие сдавать в канцелярию полицмейстера или в комендантскоеуправление.

А служу я Его Императорскому Величеству Государю Императору НиколаюВторому Александровичу. Присягал! - и Виктор круто повернулся и вышел вдвери.

Виктор без дыхания прошагал всю канцелярию - к генералу и застрелюсь!

"Ваше высокопревосходительство! Приказ вашего высокопревосходительствав законной точности, и подвергаюсь", - и Виктор видел, как он стоитпо-военному, - а он сразу увидит - военный, - и генерал смотрит строго ипоощрительно. - И Вавич быстро стукал по ступенькам лестницы, уже взялся задверь - и вдруг сверху:

- Надзиратель! Вавич!

Виктор хотел уж не слышать, сунулся в двери и взглянул назад:служитель канцелярский с медалями тарахтел каблуками по лестнице.

- Просят назад господин полицмейстер. Просят. - Запыхался, бежал,видно. Виктор шел назад, весь напружился.

- Вы, кажется, обиделись? - полицмейстер улыбался. - А вы садитесь. Дасадитесь же, потолкуем. Виктор сел, вертел головой по сторонам.

- Ведь мы на службе иногда и повздорим, без этого нельзя. Не надо всек сердцу. Вы наверно знаете, что этот номер? Как вы записали? - иполицмейстер шарил глазами по столу.

- 287940! - сказал Виктор.

- Да ведь этот номер был у Сороченки? Так это уж кончик. Подуматьтолько - Тиктин и этакое уж знаете... Вавич кивал головой, глядел мимо, вокошко.

Виктор посидел на бульваре. То сидел, ноги расставив, избочась. Токрепко скрестив руки, и ноги вытягивал одна на одну. Заходил обедать в"Южный". Спрашивал самое дорогое. Вечером к одиннадцати часам - пришелдомой.

- Ждут уж часов с восьми, - шептала Фроська в передней и кивала надверь в кабинет.

Но дверь уж приотворилась. Сеньковский выглянул в просвет.

Виктор снимал шинель, будто не видел.

- Ага! Что скажешь? - Виктор, стоя, тер руки и глядел строго наСеньковского.

- Да черт тебя! Три часа тут, чуть не заснул. А супруга твоя... Что, увас военное положение?

- Не нравится, я ведь не звал, - и Виктор подошел к столу, открылкоробку с табаком.

- Ты не запускай! - шепотом говорил Сеньковский. - Я и не сидел быздесь, черт с тобой совсем.- Он подошел к Виктору вплотную. - Она велела,чтоб пришел, до часу будет ждать. Слышал?

- Угум? - промычал Виктор и глядел, как набивалась папироса. Набитаяпапироса отскочила от машинки.

- Merci-c, - и Сеньковский подхватил папиросу.

- Положи! - крикнул Вавич.

- Пулемет какой! - и Сеньковский положил на стол папиросу. - Ты знаешьчто? Черт с тобой, я пойду, а ты петухов не запускай лучше, а то - прямотебе говорю, живо, брат, тебя, - и Сеньковский оскалился и тер в воздухемежду ладо��ями, - фють! - дунул Сеньковский. - Фють и готово.

- Я рапорт подаю генералу Миллеру, - размеренно сказал Виктор ичиркнул спичку.

- Ну и шут с тобой! - и Сеньковский шагнул в прихожую. Виктор слышал,как он сказал: "Не нажгись" - и прихлопнул за собой дверь.

Я унесу

АННА Григорьевна сидела на Надиной кровати и раскладывала на одеялекарты: уж который раз раскладывала на червонную даму, все выходили"дороги", "дороги"... В прихожей позвонили. Анна Григорьевна пугливодернулась и быстро накрыла карты подушкой. Выглянула в коридор: Башкинстоял, он держал шляпу на уровне лица и шепотом спрашивал Дуню:

- Никого нет? Гостей нет?

- Я одна, одна! - зашагала к нему Анна Григорьевна. - Семен Петрович.

Башкин шел, тихо стукал, озирался.

- Анна Григорьевна! Вы ничего не знаете? - Башкин говорил шепотом. -Пройдемте к вам, я с поезда, на даче живу. Идемте, идемте, - шептал Башкин.

Он взял Анну Григорьевну за руку. Рука Башкина дрожала, и он крепкозажимал руку Анны Григорьевны.

- Сядемте, - все шепотом говорил Башкин. Плотно запер дверь. - Незажигайте, так довольно света. Он сел против Анны Григорьевны.

- Вы знаете, ваш сын арестован. АннаГригорьевна вся дернулась вверх икак от боли закусила губу.

- И очень скверно арестован, - Башкин не мог смотреть на это лицо,глядел вбок. - Его арестовал квартальный на улице, и у него в кармане нашлиревольвер. - Башкин слышал, как мелко тряслось кресло под АннойГригорьевной. - Это ничего, ничего! - говорил умоляющим голосом Башкин. - Аквартальный, Вавич, что арестовал его, говорит, что револьвер, - еле слышношептал Башкин, - с убитого городового.

Анна Григорьевна вдруг схватилась руками за виски, пригнула голову кколеням и тыкалась головой в колени и стукала об пол ногой в отчаянномтакте.

- Что ж это? Что ж это? Что ж это? - все громче и громче повторялаАнна Григорьевна.

- Анна Григорьевна! Нельзя! Нельзя! - вдруг крепко сказал Башкин,почти крикнул. Он толкнул в плечо Анну Григорьевну. - Надо сейчас жедействовать, действовать!

Анна Григорьевна раскрытыми сумасшедшими глазами смотрела на Башкина.

- Ведь сейчас же, ночью, могут сделать обыск. Надо все, все в егокомнате пересмотреть. Сейчас же! Анна Григорьевна встала.

- Боже, Боже! - говорила она и быстро шла с Башкиным в Санькинукомнату.

- Дуняша! - крикнул Башкин в кухню. - Никого кроме барина не впускать!Я буду просматривать, а вы складывайте обратно, - шептал Башкин.

- Боже! Боже! - повторяла Анна Григорьевна. Она стояла посредикомнаты, давила ладонями виски, расставив вбок локти.

Башкин зажег обе лампы в Санькиной комнате. Он выдергивал незапертыеящики стола, судорожно быстро перебирал, пересматривал.

- Укладывайте! - командовал шепотом Башкин. И выдергивал другой ящик.

Анна Григорьевна с раскрытыми настежь глазами укладывала аккуратновещи - ручки, кисточки, стеклянные трубочки - и дышала все с тем же:

- Боже! Боже!

Башкин обезьяньей хваткой перекидывал книги на этажерке. Он дошелдоверху: поверх книг, завернутая, толстая. Он схватил, сунулся к столу, клампе, быстро рвал веревочку, отрывал бумагу. Сверху переплет, от Библии,не приклеенный! И руки сразу почувствовали железо. Башкин осторожнооглядывал, приткнулся близорукими глазами.

Анна Григорьевна оставила укладку, глядела, задохнувшись.

Башкин вдруг переложил железную книгу на кровать, осторожно, бережно.

- Что это? Что? - шепотом спрашивала Анна Григорьевна.

- Я унесу! - сказал Башкин.

Анна Григорьевна глядела на него, на дверь.

- Что? Вы боитесь, что сейчас придут?

- Пусть придут! - выкрикнул Башкин. - Я скажу, что я! Я принес. Да!Вот сейчас заверну в бумагу, - Башкин сдернул синий оберточный лист списьменного стола, - вот! - Он обернул на кровати в бумагу железную книгу.- Вот! и надпишу: Семена Башкина. Прямо распишусь, подпись пусть будет!

Башкин схватил из поваленного стаканчика цветной карандаш и надписалкрасными буквами - С. Башкин и расчеркнулся.

- Вот, пожалуйте! - он двумя руками осторожно показывал АннеГригорьевне. - Это же бомба! - сказал в самое ухо Анне Григорьевне Башкин.- Я в прихожей положу под стол. Да! И шляпой своей собственной накроюсверху.

Анна Григорьевна молча поворачивалась за Башкиным.

Анна Григорьевна стояла, все глядела на Башкина, когда он вернулся изприхожей, и что-то шептала неслышно.

- Что? Что? - Башкин наклонил ухо.

- Это, наверно, тот оставил... сегодня один заходил без него.

- Я унесу, унесу! Дальше, дальше! - Башкин бросился к постели, отгибалматрац. - Господи! - говорил Башкин. - Господи! Почему у меня, у меняименно, нет матери. Нет, нет матери, - Башкин порывисто откидывал подушки.- На миг, на один миг чтоб была, я все бы отдал, чтоб вот теперь, теперьбыла б, у каждого прохвоста есть, вот сейчас бы. Нет, нет! Вы ему мать, ивам в десять тысяч раз лучше, чтоб я с десятью бомбами попался, чем он содним револьвером. Нет, нет! Не то! Не для этого. Не для этого! - почтикрикнул Башкин и бросил на кровать Санькин сюртук. - Со мной ничего, ничегобы не было. - Башкин сидел на кровати и говорил, захлебываясь. - Я бы обней думал бы, вы знаете, мне эту ночь она снилась, как умирала, закрылаглаза и не дышала, а я бросился - мама! и она встрепенулась и схватила меняза голову и прижала губы поцелуем и - рот уже трупный, а я пересиливаюсь ицелую, а она меня зубом единственным укусила в губы. Страшно больно, - япроснулся. Башкин поднял к губе руку.

- Кончаем, кончаем, - вскочил Башкин. Он бросился перебиратьполотенца. - Все! Все! - говорил возбужденно Башкин. - А ему грозит военныйсуд. И он, может быть, вас тоже ночью укусит в губу.

Анна Григорьевна в столбняке глядела на Башкина.

- Анна Григорьевна! Вы, вы, вы! верите, что я ваш друг? АннаГригорьевна медленно поднимала, протягивала руки. Башкин взялся за ручкудвери. Анна Григорьевна протягивала к нему руки - Башкин вытянул впередголову:

- А Варька! Варька-то! полицмейстерша проклятая, знаете? Живет сМиллером, - шепотом, ясным раздельным шепотом сказал Башкин, - знайте!

Он вышел. Анна Григорьевна не могла двинуться с места.

Анна Григорьевна у себя в спальне на коленках стояла в полутемнойкомнате, и святой Николай-чудотворец все держал с иконы руку - будтоотстранял - нет, нет, не проси! А она сплела пальцы и до боли выворачивалаих друг об друга и била сплетенными руками об пол:

- Яви, яви чудо! Молю! Ну молю же! Жизнь мою возьми, возьми! возьми! -и Анна Григорьевна стукала лицом об пол.

Дуня на цыпочках вошла в столовую и, не звякнув, поставила бурлящийсамовар на стол.

- Умоли! Умоли его! - шептала Анна Григорьевна, шатала в тоскеголовой, и скрипели сдавленные зубы. - Умоли! Она знала, - в этот миг мужтам, у генерал-губернатора.

- Умоли! - и Анне Григорьевне всей силой хотелось, чтоб вышла душа сэтим вздохом, вышла бы жертвой, и опустил бы святитель неумолимую руку.

Так-с

- ЧТО же вы этим хотите сказать? - генерал Миллер глянул строгим ирассудительным взглядом на Тиктина. Глянул грудью со строгим Владимиром уворотника, аксельбантами, приличными, аккуратными, и спокойной звездой.Достойно и прямо стояли пиками две мельхиоровые крышки чернильниц по бокам.И серьезная лампа деловым зеленым уютом поддерживала ровный уверенныйголос.

Андрей Степанович набрал в грудь воздуху, глянул на громадный кабинет,и в полутьме со стены глянул в ответ большой портрет великого князя НиколаяНиколаевича, в рост; глянул сверху, опершись белой перчаткой на палаш.

- Да я ведь не возражаю, что принципиально вы, может быть, со своейточки зрения абсолютно правы, - Андрей Степанович умно нахмурился. - новедь вы же допускаете тысячу случайностей, - Тиктин серьезным упором глянулв голубые блестящие глаза, - случайностей, которые могут привести к роковойнесправедливости.

- Простите, - прилично и твердо зазвучал в огромной комнате круглыйголос, - я военный и сам тем самым ставлю себя в зависимость и постоянную -да-с! - Миллер положил руку на стол, мягкую, с крепкими ногтями, и перстеньс печатью на синем камне, - постоянную подсудность военному суду. Я сам емувверяю себя. Каким же образом я могу...

- Но ведь студент не военный! Простите! Вы скажете, что военноеположение и все должны... Но ведь надо же принимать во внимание и молодостьи всю ту атмосферу,- Тиктин нагнулся через стол, - из этих же людей выходятдеятели, государственные...

И Тиктин увидел на себе взгляд, как с ордена, со звезды - прямой,достойный, твердый и блестящий тем же блеском, и все сразу с генераласмотрело теми же глазами. Тиктин отряхнул волосы, - ведь это же учащийся! -и Тиктин встряхнул рукой над столом, и звякнула запонка в крахмальномманжете - дерзко немного. И вдруг вспомнил, как Анна Григорьевна рыдала вприхожей - "ведь его повесят, Саню нашего повесят, задушат же! Андрюша!"

- Ведь это не военные даже суды! нет! - Тиктин поднял голос. - Этовоенно-полевые суды, когда все, всякая жестокость замаскирована спехом,совершенно ненужным, которому нет оправданья! Чтоб прикрыть расправу иместь, что недостойно государства. Ведь не война же на самом деле, - Тиктинвстал.

- Простите, - твердо сказал Миллер, как будто крепкий, жесткий кирпичположил, и стали слова в груди у Андрея Степановича, - простите! Не война!А как вы полагаете: можете вы гарантировать мне безопасность, если я хотябы вас сейчас решусь проводить домой. Сейчас выйдем, и я с вами пешкомдойду до вашего дома? Вернусь ли?

Тиктин молчал. Он стоял все еще с прислоненной к груди горстью.

- Так-с. А что же вы требуете, чтоб мы были ангелами? Простите, еще ненаступило Царство Божие, чтоб ангелы могли управлять государством, - Миллероткинулся на спинку стула, он вытягивал средний ящик стола. Тиктин гляделна ящик.

Миллер вытянул из ящика толстый трос, заделанный крепко с концапроволокой.

- Вот это вам понравится? Так вот этой штукой они - ваши дети - ябоюсь верить, - расправляются с нами. И без всяких судов, - Миллер встал икрепко в кулаке держал конец троса под лампой. - Это отобрано у одного,- иМиллер назидательно кивал головой. - А то - бац - и готово! Это в какомсуде я приговорен, позвольте справиться?

Миллер стоял с тросом, смотрел в глаза, молчали минуту.

- Так что вот видите, - и Миллер сел. Трос положил на письменный столповерх аккуратных бумаг. - Я вам гарантирую все от меня зависящие мерысоблюдения законности, но если судебное решение... слушайте, - и Миллерзаговорил глубоким голосом, - вы же не требовать пришли, чтоб я совершилбеззаконие? И если этот человек ваш сын?.. У каждого, знаете ли, есть илибыл отец... - Миллер отвел руку и слегка шлепнул по ляжке. - Ну, будемнадеяться, что все это недоразумение, - живо заговорил Миллер, выступилиз-за стола, протягивал руку.

Подумайте

ПЕТР Саввич взял тихую привычку по воскресеньям заходить в городе вчайную. И водочку малым ходом уж подавали ему по знакомству в чайничке. Ичаем даже подкра��ена "для блезиру". И Петр Саввич спокойно, с улыбкой,помешивал ложечкой - не в кабаке, не в кабаке, упаси Бог! Увидит кто. И безтого разговор, и отламывал потихоньку бубличек, жевал, не торопясь. Людейсмотрел, люди в блюдечки дуют, дуйте, дуйте, милые. Вот двое парней зашли,эти уж помоложе - и местов уж нет. - Позвольте присесть? - Ну как непозволить? - А пожалуйста, с дорогой душой. Чаю пареньки спрашивают -хватит места, да, Господи, я и пойду скоро. И вот один говорит чего-то.

- Чего это? - и Петр Саввич улыбается, наверное по-смешному что. Итот, что пониже, чернявый:

- Слушайте. У вас сидит один политический. Петр Саввич огребал скорейулыбку, еле собрал лицо в хмурость.

- Ну-с... не один, - сказал Петр Саввич и поскорей допил стакан.

- Так вот: нужно сделать полет. Не бойтесь, никто ничего знать небудет. Вы можете, он сидит в третьем корпусе. Скажите, сколько вы тысячхотите.

- Это что то есть... тысяч? - и Петр Саввич уперся из-под бровейглазами в чернявого.

- Господин Сорокин, - говорил ровным голосом чернявый, - мы вам можемза это дать так, что вы вовсе можете уехать, хоть за границу, и мы даем вампаспорт, и можно жить, где хотите и как хотите. Можете в деревне себе малыймаентех справить, ну, домик. Вас все равно выбросят со службы, это мызнаем, - и все говорит и наливает чай, и варенья спросил тот, что повыше,русая бородка. Петр Саввич молчал, сердито глядел в глаза чернявому.

"Черт их, кто такие", - думал Петр Саввич, вспомнил, что револьвер-тооставил, висит на гвозде на белой стенке, кобура на ремне.

- Вы будете совсем свободный человек и дочери можете помочь. Понимаете- в случае чего. У ней ребенок будет. А зять ваш...

Петр Саввич вдруг дернулся:

- Это как то есть зять!

- Не кричите, а можно тихо и весело все говорить. Зять ваш мерзавец,вы же к нему даже в гости...

Петр Саввич вдруг замотал вниз головой - хмель вышел было, а сейчаснаплыл в голову, Петр Саввич покраснел, вспотел даже - шатал опущеннойголовой, бормотал:

- Вот и люди знают - подлец он, подлец он есть. Святое слово ваше -подлец.

- А вы ее можете к себе взять! - басовито заговорил что с бородкой. -Нет! И самому-то скоро в сторожа, что ли, ведь выкинут, через месяц, нудва, - выкинут. Вот уже в общую казарму перевели, небось?

Петр Саввич плохо слушал, что говорил с бородкой. Он глядел в сальныепятна на скатерти и думал, как бы этак, верно ведь, пришел этак к зятю: "Ану, Грунечка, может, ко мне? Погостить? А ну, собирайся-ка". Он - "что?куда?" - "К отцу! Погостить!" Почему нельзя? Очень даже просто. А потомназад - а ну-ка! Зови, зови! Беречь не умел, а ну-ка шиш, вот эдакий, - иСорокин сложил толстыми пальцами шиш и крепко стукнул по краю стола.

- Не хотите? - спросил чернявый. - Вы испугались?

- Я испугался? - вдруг выпрямился Петр Саввич. - Это я-то? А пусть егоидет ко всем шутам. Скажи, квартальный, генерал какой!

- Если согласны, то сколько? - чернявый навел глаза, и Петр Саввичзаморгал бровями, чтоб собрать ум.

- Пять тысяч хотите?

Петр Саввич вдруг повернулся боком на стуле, хлопнул тяжелой ладошкойпо столу.

- Десять!

Он глядел в сторону, все еще моргал бровями и выпячивал губы.

- Слушайте, ребятки, - вдруг наклонился к столу Петр Саввич, онулыбался, и глазки сощурились как на солнышке, - давайте вы мне, ребятки,одну тысячку... да нет! Просто хоть пять катерин мне дайте, и я вамчто-нибудь другое. Мне много не надо, не дом строить. А? Ей-богу! Нет? Нутак я пойду!

И Сорокин хотел подняться. Чернявый прижал его руку к столу.

- Выйдете после нас. И подумайте. Завтра в шесть вы можете быть впарке. Мы вас найдем. Только ежели вы чуть что... Ну то-то, вы знаете,конечно, с кем тут есть дело.

И чернявый вдруг улыбнулся белыми зубами и так чего-то ласково.

- Подумайте, - говорит, - вы старый человек, а товарищ наш молодой, иему, может, придется... Ну так вот, - и он трепал Петра Саввича за руку, иПетр Саввич, сам не знал с чего, все улыбался, пока они расплачивались. Имуть рябила в глазах, и все люди будто на ходу через частокол - мельтешатвроде.

- Не придет он, - говорил Алешка дорогой из чайной.

- А если спросит десять тысяч, где возьмем? Ты Левку спрашивал? - Кнэкшагал аккуратно через лужи, глядел под ноги.

- Левка говорит - тысяча, пай мой, я не идейник, я говорил, что иду надело, а заработаю - еду учиться, в Цюрих, что ли.

- Грузины уже уехали?

- Вчера уехали. Все, понимаешь, уехали домой.

- Ведь не можно, не можно, чтоб за пять этих тысяч вешали человека, -прошептал Кнэк. - Не можно, не можно! Я все одно дам ему знать, чтотоварищи работают для него. Завтра надо, чтоб были еще пять тысяч.

- У его отца спросить? - вдруг остановился Алешка. - А вдруг стариксовсем не придет? Кнэк дернул его за рукав.

- Не стой! А где та книга, что ему дали? То надо узнать досконале.

Варенька

АННА Григорьевна сама открыла двери, она глянула на мужа. АндрейСтепанович сдержанным взглядом водил по стене, снимая крылатку.

- Ведь его же повесят! Повесят! - крикнула Анна Григорьевна и тряхнулаза плечи Андрея Степановича. - Саню, Саню, моего Саню!

И вдруг она быстро стала хватать со столика шляпу, перчатки, сдернулас вешалки пальто.

Анна Григорьевна почти бежала по городу, толкалась о прохожих, сбегалана мостовую, чтоб без помехи, скорей, скорей, спотыкалась. Люди на нееоглядывались, глядели, кого она догоняет: Анне Григорьевне не приходило вум взять извозчика. Совсем запыхавшимся голосом она кричала через стеклодверей унтер-офицеру в парадной генерал-губернатора:

- Впустите, голубчик, впустите.

Солдат шатался за стеклом, вглядывался в лицо.

- Кто такая? Кому?

- К Миллеру! Тиктина! Скорее, голубчик, - и она мелко барабанилапальцами по стеклу, как бабочка крыльями.

Солдат пошел. Анна Григорьевна видела, как седой камердинер с галунамислушал солдата, как пошел.

- Господи, помоги! Господи, помоги! - шептала громко Анна Григорьевна.Парные часовые по бокам, у будок, смотрели молча, недвижно. АннаГригорьевна в тоске вертела головой, терлась плечом о стекло. "Идет, идет!Слышно, идет". Унтер-офицер сбегал по ступенькам.

- Не приказал принимать! - крикнул солдат через двери и, сморщивброви, глядел на Анну Григорьевну.

- Пустите! Пустите! - закричала Анна Григорьевна, и она старушечьимикулачками забила в стекло.

- Держи! Держи! - крикнул унтер. Часовой шагнул и, придерживаявинтовку, отгреб рукой Анну Григорьевну от дверей.

- Пустите! - вырывалась Анна Григорьевна. Короткий свисток крутодернул сзади, и вот уж кто-то сзади обхватил за талию, тянет назад -квартальный.

- Я не уйду! Не уйду! - и Анна Григорьевна вырывалась, шляпкатрепалась на голове, волосы лезли в глаза. Анна Григорьевна отбивалась, аон оттаскивал, оттаскивал.

- Сударыня, не скандальте! Ну-ну, не скандалить, ей-богу, в участкеночевать будешь, верно говорю.

- Пусти, - рванулась Анна Григорьевна. Но квартальный уж свистнул, идворник подбегал от ворот.

- Отведи, отведи! - И дворник крепко и больно взял Анну Григорьевну залокоть, толкал плечом.

- Пошли-пошли-пошли! - приговаривал дворник.

Анна Григорьевна перестала рваться, она семенила ногами, покорно шлаперед дворником, он вел ее по мостовой, вел уже второй квартал.

- Ну-ну, ступай, бабушка, а то будешь враз за решеткой. Иди! Иди! -дворник подтолкнул Анну Григорьевну и пустил. Сам стоял, смотрел, кудапойдет старуха.

Анна Григорьевна долго шла по мостовой, потом ступила на тротуар. Онана ходу прибирала волосы, заправляла их под шляпку. Зашла в какой-топодъезд, поправила на себе пальто. Вышла. Пригладила прическу передвитриной магазина. На углу села на извозчика.

- На Соборную площадь, - ровным голосом сказала Анна Григорьевна.

"Как, как ее по отчеству?" - Анна Григорьевна вдруг дернула за поясизвозчика:

- Стой!

Анна Григорьевна соскочила.

- Сейчас, я в магазин, жди! - она проюлила сквозь прохожих в книжныймагазин, знакомые приказчики кланялись. - Адрес-календарь, ради Бога,скорее.

Ей совали, - сейчас закрываем, мадам Тиктина, - без пяти одиннадцать.

- Андреевна, Андреевна!! - шептала Анна Григорьевна на ходу.

Но Анна Григорьевна уж летела к выходу. У полицмейстерского дома АннаГригорьевна остановила извозчика.

Городовой прохаживался у освещенных дверей. Анна Григорьевна неспешнойпоходкой шла к дверям.

- Голубчик! - окликнула самым гостиным, самым дамским голосомгородового Анна Григорьевна. Городовой бойко подшагнул.

- Голубчик! Доложи Варваре Андреевне, что госпожа Тиктина, - и АннаГригорьевна тыкала вниз серебряным рублем. Городовой быстро спрятал рубль вруке.

- Не могу-с от дверей отлучаться, извольте сами позвонить, пройдитенаверх.

"Дождь, дождь! - обрадовалась Анна Григорьевна. - Когда я шла сдаватьпервую часть фонетики - дождь, и как ��частливо вышло", - и вспомнилась намиг мокрая панель на Десятой линии и волнение, когда не чувствуешь походки,и Анна Григорьевна поднималась по ковровой лестнице. Нажала звонок.Перекрестилась.

- Варвару Андреевну можно видеть? Доложите, Тиктина. - тихо сказалагорничной Анна Григорьевна.

Горничная ушла. Анна Григорьевна огляделась и быстро перекрестиласьеще раз. И в тот же миг горничная из дверей сказала:

- Просят. Пройдите за мной.

Анна Григорьевна шла по незнакомым натертым полам и по мебели, побуфету хотела скорей узнать, какая, какая она, эта полицмейстерша; онаносом тянула запах этой квартиры, и беспокойный запах духов слышала АннаГригорьевна в коридорчике - горничная стукнула в дверь.

- Войдите! - здоровый, кокетливый голос, и точно то же, что говорилголос, Анна Григорьевна увидела.

Хорошенькая румяная женщина с веселым любопытством глянула сдиванчика. Она даже не привстала, а снизу рассматривала Анну Григорьевну вовсе глаза, ждала сейчас интересного.

- Садитесь! - хлопнула Варвара Андреевна по диванчику рядом с собой. -Это вы мать того студента, что Вавич арестовал? Ну рассказывайте,рассказывайте, - и полицмейстерша усаживалась поудобней. - Слушайте, этоправда, что он убил Сороченку, городового Сороченку? - и полицмейстершавытянула вперед сложенные губки, будто сейчас скажет "у"!

Анна Григорьевна, задохнувшись, смотрела, секунду молчала и вдругбросилась на пол на колени.

- Господи, если вы женщина, если есть у вас сердце, женское сердце...Я ведь мать, клянусь вам всем, что есть дорогого, кровью моей клянусь - онне убийца, мой сын не убийца, он никого не убивал, клянусь вам, чем хотите,- и Анна Григорьевна сдавила руки, прижала к груди, хрустнули пальцы.

Варвара Андреевна откинулась назад и блестящими любопытными глазамиглядела, что будет дальше.

- Нельзя, нельзя, чтоб сына моего... - задыхалась Анна Григорьевна, -пове... повесили. Нет! Этого не может, не может быть, - и она сложеннымируками ударила по коленям Варвару Андреевну. - Варя! Варенька!! - вдругвскрикнула Анна Григорьевна, на миг испугалась: порчу, кажется, порчу, авсе равно! - Никогда, никогда, - мотала головой Анна Григорьевна.

- Нет, нет, - сказала вдруг Варвара Андреевна, - садитесь, садитесь, ябоюсь... вам нехорошо станет. - Она потянулась к звонку.

- Не надо! Умоляю! - схватила ее за руку Тиктина и прижала эту руку кгубам, со страстью всасывалась в нее поцелуем.

- Садитесь, садитесь, - не отрывала руки Варвара Андреевна. Другойрукой она подталкивала старуху под локоть. - Ваш сын юрист? Он что же...

- Нет, нет, он естественник, он хороший, милый мальчик. Он учится, -говорила, перебивала себя Анна Григорьевна, вся в слезах.

- Мальчик? А он-то героем каким тут. Вообразите, - перебивала ВарвараАндреевна, - он так тут рассказывал, будто кавказского абрека схватил. Аревольвер?

- Нет... нет! - мотала головой Анна Григорьевна. - Не револьвер...

- А, может быть, он выдумал револьвер? - вдруг вскинулась всем лицомВарвара Андреевна. - Подложил! Подложил! Нет! Серье-о-озно! - пропелаВарвара Андреевна. Она за плечи повернула к себе Тиктину, глядела ей влицо. - Ведь мо-о-ог! Он наха-а-ал!

Анна Григорьевна ничего не понимала.

- Нет, нет. Он скромный...

- Да не сын, а Вавич, Вавич, квартальный! И он дурак. Ах, дурак! А язнаю, а я знаю! - вдруг вскочила с дивана полицмейстерша, она топталась,вертелась по ковру, пристукивала ногой. - Знаю! - и хлопнула в ладоши.

Анна Григорьевна следила за ней, за радостью, искала глазами помощи ввещах - они, чужие, упористо стояли на своих местах и улыбались с хозяйкой.У Анны Григорьевны бились губы и не выходили слова, она хотела снова статьна колени. А полицмейстерша вдруг схватила ее за голову, нагнулась и быстрозаговорила в ухо.

- Да... есть, есть... - бормотала в ответ Анна Григорьевна, -кажется... наверно, наверно, браунинг.

- Только тсс! - подняла мизинчик полицмейстерша. - Только сегодня.Сейчас! - Она глянула на фарфоровые часики на полочке. - Ой, без четверти,после двенадцати ходить нельзя. Городового... Нет! У меня есть пропуски,Настю, моя Настя с вами пойдет. И только, - таинственным шепотом заговорилаВарвара Андреевна, - только тихо, тихо и оберните, лучше в коробку. Нет! Вкартонку, как шляпу! и бумагами, бумагами! - она месила руками в воздухе,затыкала бумагами.

Анна Григорьевна убитыми глазами с мольбой ловила взглядполицмейстерши, а она что-то лукаво думала и водила глазами по обоям.

- Ну, а сын мой, сын... - прошептала Анна Григорьевна.

Полицмейстерша вдруг глянула в глаза старухи и на миг остыла улыбка.Она быстро наклонилась и крепко поцеловала в щеку старуху.

- Все, все будет хорошо, честное слово, милая. Замечательно. - ИВарвара Андреевна лукаво засмеялась. - Только идите, идите! - заторопилаВарвара Андреевна, она подхватила под локоть Анну Григорьевну, поднимала еес диванчика, нажимала звонок. - Настя! Настенька! Ку-ку! Ку-ку! - кричала вдвери Варвара Андреевна.

На пружинах

- РУЧАЮСЬ вам,- говорил Ржевский Наденьке, - чем угодно ручаюсь, чтоза нами никто не следит.

Ржевский плотней уселся на сиденье пролетки и плотней взял Надю заталию. Надя повернулась к нему, мазнула перьями шляпы по лицу.

- Виновата!

- Это в порядке. Смотрите, какая вы шикарная дама. Да нет! С такимсолидным кавалером! - Ржевский, смеясь, подкинул вверх подбородком. - Атам, в пути, шляпку эту за окошко. Это в чемодан и простушкой. К докторуКадомцеву. Там подводой двенадцать верст. Сестрой в больницу. И прошу - подсвоим именем. Пожалуйста. Вас все равно ни одна собака там... А потом...уляжется, знаете. И передачи и письма - не беспокойтесь.

И у Наденьки стало на минуту спокойно на душе. И все у него выходиткак-то кругло, обкатано, как вот голос у него - ровный и катится спокойно,округло.

Пролетка мягко подскакивала на резиновых шинах.

- Но вы меня простите, - Ржевский чуть придвинул лицо к Надиному уху,- ну неужели вам нравятся эти люди? Нет, нет, я понимаю, даже при разностикультуры - в разбойника можно влюбиться, каким-нибудь, черт возьми, пиратомувлечься, ей-богу... даже тореадором. Но ведь тут же...

Наденька резко повернулась, завернула голову, глядела в глаза:

- Разве вам противен, что ли, рабочий класс! Пролетариат? Наденькевдруг стало противно, что она успокоилась на тот миг, что она пользуетсяуслугами этого адвоката с бархатами в голосе.

- Да, милая, - и Ржевский мягко и осторожно придавил талию, - ну,скажем, рабы. Класс? И есть же свои классовые рабские неприятные черты.Да-да, от рабства, мы же говорим про классовые... Ну а если б это классовоевам нравилось, - налево, извозчик! - крикнул Ржевский, - нравились бы вамрабы, так неужели вы старались бы, чтоб их не было.

- Рабства! Рабства! - крикнула Наденька.

- Ну, так слушайте - ведь без рабства и рабов бы вам не найти.

- Они бы изменились.

- Так я не знаю, понравились бы они вам тогда, ведь вы же рабовлюбили, а от них бы ничего не осталось - классового-то, что вам было...Да-да! К вокзалу! - опять крикнул Ржевский. - Я ведь вас провожаю доИвановки, непременно, непременно, - шептал Ржевский на перроне, и Наденькеопять стало покойно, и руке было легко и мягко под ручку с Ржевским.

В купе Ржевский постелил Наденьке плед.

- Таня вам там конфет положила, давайте угощаться. - Наденька досталаконфеты.

- Пожалуйста, - Ржевский ловко держал перед Надей коробку. - Да-с, -говорил Ржевский, поглядывая на дверь, - вам, может, конечно, нравитсягероизм борьбы...

- Да оставьте! - Наденька раздраженно бросила коробку на столик. - Ониборются, да, за дело пролетариата.

- Не так громко,- сказал вполголоса Ржевский, - да, конечно, борютсяза свои интересы. За свои интересы борются все - и правительство и моиклиенты. Надежда Андреевна, вы не сердитесь на меня, если я такойнеобразованный, - и Ржевский так искренне и прямо поглядел на Надю, чтовдруг мелькнули Танины глаза, и Наденька улыбнулась, даже сконфузилась,отвернулась, раскрыла коробку, сунула в рот конфету.

Ржевский с детской гримасой глядел на Надю.

- Ну, ну! - весело сказала Надя. - А кто же не борется за своиинтересы, своего класса? - Надя сама не ожидала, что выйдет с такойдобродушной насмешкой.

- Да вот интеллигенция, к которой я не смею, конечно, себя причислить,- наклонился к Наде Ржевский, - умирает за интересы чужого класса.

- Она не класс! - присасывая конфету, совсем налегке говорила Надя.

- Ну и не рабочий же класс? А если никакой, так могла бы и не боротьсяи не лезть в петли. Поезд тронулся.

- Мы вдвоем? - оглядывалась Надя.

- Билеты куплены, но пассажиры не поедут, - улыбнулся Ржевский. -Слушайте, в конце концов можно даже и бороться за то, чтоб класс пересталбыть классом - какие же классы при...

- Слушайте, это папа вам велел агитировать меня или это Танечкиназатея? - и Наденьке самой понравилось - так у ней насмешливо, по-дамски,вышло.

- Вот что, ведь мне скоро выходить. Билет у вас до самого конца, авыйдете на разъезде за Павловкой. И этот Кадомцев - чистейшей души старик.Вот интеллигенция уже коренная - тридцать пять лет в трущобах италантливейший хирург. И жена из учительниц каких-то или фельдшериц... Ну,я собираюсь. Ну, дайте вашу ручку.

Наденька держала, тянула к себе руку, чтоб Ржевский не поцеловал.Ржевский не выпускал из своей.

- Подводу всегда достанете, торгуйтесь, это совсем придастнатуральности.

Наденька слушала, и Ржевский незаметно наклонился и поцеловал руку.

- Ну, успеха, - он помахал шляпой в дверях купе.

- Отвратительно, отвратительно, - шептала Надя, когда поезд катилдальше. Она сдернула шляпу, пыталась открыть окно, затолкала ногами подсиденье: к черту! К черту. - Котик такой, ах, скажите, - громко под шумвагона говорила со злобой Наденька и затискивала манто с черным кружевом вчемодан, - ноту в горле перекатывает: рабство! рабы-ы! - передразнивалаНаденька.

Она села в угол, к стенке, плотно, гвоздем. Узлом скрестила руки,кинула ногу на ногу, нахмурилась со всей силы, чтоб избавиться от досадногочувства, что вот как барыней какой тогда на пружинах пошатывалась передРжевским.

"С ним там черт знает что, может быть, делают, - выговаривала Наденькав уме сердитыми словами, - а тут извольте..." Наденька выпрямилась надиване - "вернуться, к черту все!" - она вскочила на ноги. Вспомнила,товарищи, большие, главные даже, сказали: провал - вон из дела, в другойгород. Наденька в тоске делала два шага к двери и назад, сильно вдавливалакаблуки в линолеум.

- Вы любите рабо-очий класс? - передразнила Наденька. - Еще спорила сним! Дура! Дура! Дура! - ударяла Наденька кулачком об столик.

Матрац

"НАДЗИРАТЕЛЬ Московского полицейского участка Александр ВасильевичВоронин" - еле прочел Вавич на дверях на темной лестнице. Никогда Вавич небывал у Воронина: лестница крутая, узенькая и перила как острожная решетка.От грязной лампочки с потолка ржавая муть - какая помощь? Вавич хотелповернуть назад. И вдруг тоска, глухая, ровная, накрыла душу, будто небосерое сверху, и сырой ветер катит навстречу, и грязная дорога под ногами ивпереди, и без конца впереди, и дождик поплевывает - все равно и придешь вневеселое место.

"Позвонить, что ли?" - Виктор поднял руку, держал на кнопке.

"Еще попрекать станет", - думал Виктор и обозлился на Воронина, извонок позвонил - сам не заметил, как ткнулся палец, со злости, что ли.

- Да не ори, Сашка! - слышал Виктор за дверьми голос Воронина. - Датише ты.

Воронин сам приоткрыл дверь.

- А! Ну вались, вались, - и распахнул дверь. - Да тише вы, черти! -крикнул Воронин назад - детские голоса с воем унеслись вдаль с топотом, свизгом.

Вавич снял шинель, шагнул в комнату. Женщина проталкивала в дальниедвери детскую коляску. Кивала, не глядя на Вавича:

- Здравствуйте, здравствуйте. Да помоги же, Саша, стал как пень,ей-богу.

- Семейство, понимаешь, - говорил Воронин, когда остались одни. -Семейство, сукиного сына, полон дом этого семейства. Чего ты утюгом такимглядишь-то?

- Я, видишь, за официальной справкой, - Вавич сел на диван; важнохотелось сесть и ногу на ногу уж положил и - что это, черт! - вынул из-подсебя детскую кеглю.

- Кидай на пол, ничего, - говорил Воронин и собирал с рваного сиденьяигрушки. - В чем дело-то? - Воронин сел рядом.

- Слушай, - начал Вавич, глядел в пол, морщился,- тызасвидетельствуешь на бумаге, что револьвер, что найден был у этого, - я жк вам его привел, ты же и говорил, - и Виктор, весь сморщившись, глянул наВоронина, - ты же и говорил, что Сороченкин, так вот подпишешь ты мне, чторевольвер был Сороченкин, то есть просто: удостоверяю, что номер был287940?

- Ну да, то есть сейчас не помню, сличал тогда, где расписка-тоСороченкина, тот самый, Сороченкин. А в чем дело-то?

- Так вот больше ничего. - Виктор тряхнул в пол головою. - Вот изаверь, что револьвер, найденный при обыске... при личном обыске устудента, арестованного квартальным надзирателем Вавичем, обнаружен был, -говорил Виктор, как диктовал, - револьвер системы браунинг фирмы эф-эн,заводский номер 287940. Так вот, напиши.

- Да зачем это? - Воронин быстро достал папиросу, зачиркал спичкой,через папиросу быстро бубнил вниз: - На какой предмет это? Кудапредставлять? Сдал ведь ты револьвер? - сказал Воронин и выпустил дым.

- А хоть бы и сдал, так тебе-то трудно написать? Правду ведь! Трудно?Ты ж сам кричал, чтобы Сороченке не наган, а браунинг. Опасный-то пост.Помнишь? Ну?

- Кому ты револьвер сдал? Грачеку? Что, другой уж номер?

- Ты напишешь? - досадливо крикнул Виктор.

- Да что они с ума, что ли, посходили, - вскочил Воронин, пошел вдвери, - да угомонитесь вы, Христа-Господа ради, оглашенные какие-то. Бросьты этот колокольчик дурацкий, - и слышно было, как Воронин погнался заребятами.

- Тоже сволочь! - шептал Виктор, переминал ногами, стукал подошвами опол.

- Что, у тебя с Грачеком что вышло? - говорил Воронин и запирал засобой дверь. - А? Слушай, брат, я, тебя жалея, не советую, ой, не советуютебе с ним... и ни тебе и никому... Это брось, брат, - Воронин ходил покомнате, взял со стула крышку от швейной машинки, накрывал, налаживал,потащил машинку на подоконник, - нет... брат, брат ты мой! нет, дорогой,это, прямо говорю, брось, и брось, и брось. - И Воронин хлопнул машинку наподоконник. - Прямо-таки не советую, - он стоял боком против Вавича, - нерекомендую, сукиного сына, и, как друг, того.... как это? Предуведомляю.

- Значит, не напишешь? - и Виктор встал.

- Не, не, брат, - тряс головой Воронин, - и тебе говорю: брось.

Виктор зашагал в переднюю, натягивал шинель, не глядел на Воронина.

- И чего лез ты в этот, в Соборный-то, - шепотом приговаривал Воронин.

Виктор шагнул на лестницу и вдруг повернулся. Воронин держался заручку двери, глядел ему вслед опасливыми глазами.

- Ну, смотри ж, твою в желчь - веру мать! - и Виктор оскалил сжатыезубы и тряс кулаком. - Попомнишь! Воронин захлопнул дверь.

- Вот стерва, вот сука паршивая, - говорил Виктор на улице, - ты уменя, погоди, завертишься, сволочь! - и Виктор поворачивал с силой зажатыйв воздухе кулак. - В ногах будешь валяться, рвань! - И Вавич шаркнул находу по панели, откидывал ногой Воронина. - Все уж, небось, поганьвынюхала, и хвост под лавку!

У своей двери Вавич тыкал узким ключом, не попадал в щелкуфранцузского замка.

Не позвонил, а стал дубасить кулаком в дверь.

- Отворяй! - крикнул че��ез двери Фроське. Фроська придерживала однойрукой у живота тряпки какие-то. В коридоре валялись скомканные газеты.

- Что за кабак! - и Виктор пошел по коридору в кухню - да просто рукивымыть! - он видел свет из Груниной двери. Заглянул боком глаза. Горели обелампы, гардероб стоял настежь.

И ветерок продул под грудью. Виктор все еще хмурился, стал мыть подкраном лицо, шею. - Барыня ужинали? - спросил Виктор с зубной щеткой ворту.

- Чего-с? - подскочила Фроська.

- Барыня, - крикнул Вавич, - ужинали, я спрашиваю?

- Барыня уехали, - и Фроська вывернулась на месте. Виктор ткнулся ккрану и пустил воду вовсю.

- Часа как не с два, как уехали, - слышал Виктор сквозь шум струи, иФроська тарелками бренчит для виду, проклятая. - На вокзал извозчикарядили.

Виктор вышел из кухни. Фроська закрыла кран - так и бросил.

И сразу показалось, что пусто стукают шаги по квартире, фу, дажежутковато будто стукают.

На Грунином зеркале не было флакончиков. Синими полосами глянул скровати пустой матрац.

Не отрицаю

- НУ ЧТО такого, что револьвер, - кричала Таня, - ведь он же нестрелял ни в кого, это ж доказать еще надо! Да! - И Ржевский видел, чтопламя, черное пламя ходит в глазах.

- Да, милая моя, ведь отлично ж ты знаешь, что запрещено приисключительных положениях и хранение и ношение.

- А у тебя? - крикнула Таня.

- Так у меня ж с разрешением, - и Ржевский вытягивал из карманазамшевую маленькую, как портмоне, кобуру, - и всегда оно тут со мной, вотизволь, - и он вытащил из кобуры из карманчика бумажку, - и вот револьвер,- он вертел в руке маленький дамский браунинг, - у меня клиентскиедокументы, я с ними езжу - понятно. Это ж для самообороны, но им, конечно,можно убить человека наповал - и понятно, что без разрешения...

- Да, а ведь там они пытают! Они там такое делают, мерзавцы,связанному человеку...

- Ну-ну-ну! - и Ржевский приподнял руку. - Отлично они знают, с кем...- и Ржевский повернулся и старался спокойными шагами идти к этажерке,зацепил пальцем книгу.

- Да, а они там глаза давят, выдавливают глаза, свяжут и... да что тымне говоришь, - Таня вскочила с места, - Саньке сам товарищ рассказывал,студент, ему самому давили! Полицейский! И что угодно делают.

- Не отрицаю, - раскачивался на ноге Ржевский, глядел на корешкипереплетов, - попасть, конечно, в этот застенок - тут уж власть защищаетсамое себя, - и он повернулся к Тане, развел руками. - Но ведь он в тюрьме,а не в участке. Вот только что мне удалось узнать. - Ржевский говорил тихимматовым голосом.

Таня насторожилась, она глядела отцу в лицо, но глаз его не видно,смотрит с серьезной печалью в угол.

- Да узнать пришлось, если это правда, конечно, - громко сказалРжевский и твердо глянул на Таню, - что револьвер-то этот какой-то оченьнехороший...

- Что? С убитого городового? - быстро сказала Таня. Ржевский печальнозакивал головой, глядел из-под низу на Таню, и Таня видела, чтовысматривает, как она.

- Кто это говорит? - крикнула Таня, совсем подступила к отцу, иРжевский не мог не поднять глаз - и он заволок глаза стеклом и глядел, какс фотографии.

- Да видишь ли, тут трудно знать точно что-либо. Но вот будто быномер, оказывается, револьвера не сходится с номером, что у этого убитого,и будто бы как его? - Ржевский сморщился, чтоб опустить глаза. - Да ну? -он щелкнул пальцами. - Ну, тот, что арестовал его, околоток этот - Вавич!..

- Что? Что? - Таня уперлась коленями в коленки отца и пристальноглядела ему в глаза. - Что Вавич?

Совсем как жена глядела, когда пришлось - постоянно почему-топриходится вот такие комиссии принимать! - пришлось рассказывать, как погибее отец в крушении в вагоне, - от старика каша одна осталась, по запонкамтолько и опознали, - ах, Господи!

- Ну, - вздохнул Ржевский, - ну так тот утверждает, что номер тотсамый, чем-то там доказывать собирается.

- Ну и что? Что тогда?

"Ну как - спокойное лицо было у него, спокойное? - вот жена такспрашивала, а там мозги со щепками".

- Да, очевидно, суд будет, вероятней всего.

- Ну, а докажут? Докажут? - дернула Таня за пиджак. Ржевский глядел всторону.

- Если этот квартальный докажет?

- Да ведь почем тут, милая, гадать можно? - и в голосе у Ржевскогонетерпение.

Таня отошла, с руками за спиной заходила по комнате, глядела на ноги.

"Совершенно как мать!" - и Ржевский встал, обнял Танечку за плечи.

- Танюшка, Танюшка, - повторял Ржевский и целовал Таню в висок. Таняглянула - слезы у отца в глазах.

- Нет? - вскрикнула Танечка. - Неужели нет никакого, никакогоспасенья? Мы же можем, мы же двигаемся, - Таня широко замахала руками ввоздухе,- а он связан там, у! - Таня подняла плечи, вздрогнула головой, какот холода. - И хоть бей, бей эти стены, - и Таня била воздух кулаком, - ипотом придут. Папа! Папа же! - вдруг крикнула Таня, она трясла за рукавотца, будто с отчаяния будила мертвого от сна.

Андрей Степанович слышал возню, хождение. На кухне, что ли, иливернулась? Вышел из кабинета, глянул в коридор. В прихожей по-прежнемугорел свет - нет, не она. Андрей Степанович снова сел на кожаный диван иснова - который раз! - он старался собрать эту почву под ногами - не почва,а отдельные положения, ровные и несомненные, как натертые квадраты паркета,- они расползались под ногами, и Андрей Степанович снова старался ихсдвинуть вместе, а они скользили врозь, будто паркетины лежали на гладкомльду, и Андрей Степанович мучился и снова вдруг выскакивала мысль: "Да-да!Андрушевич даже родственник Рейендорфам - черт! Поздно, ехать сейчаснельзя. Не забыть! Не забыть! Андрушевич" - и для памяти вслух говорил:

- Андрушевич!

"К профессорам? Господи, нелепость какая!"

И опять Андрей Степанович в двадцатый раз отвечал Миллеру то, чтонужно было. Ах, дурак какой! Вот что нужно было, и виделось в уме, какМиллер озадачен. "Позвольте, ваше превосходительство, я не вижу логики! Даведь не отказываетесь же вы признавать логику? Мы же рассуждаем в сфере..."- И Андрей Степанович бросился к письменному столу - сейчас же написатьМиллеру, точно, строго, и вот именно в этих местах. Дурак я, дал емуповернуть!

"Ваше высокопревосходительство! - написал на большом листе АндрейСтепанович. - Вчера, рассуждая по поводу случая с моим сыном, мы, мнекажется, допустили ряд..."

Кто это, в спальне, что ли?

Андрей Степанович положил перо, выглянул в двери.

- Я, я! я сейчас, - крикнула жена из темноты, из столовой.

Андрей Степанович сел на диван - откуда она? Значит, черным ходом, беззвонка. Андрей Степанович ждал на диване, густо дышал. Анна Григорьевна нешла.

Андрей Степанович пошел по квартире. Подошел к комнате АнныГригорьевны. Попробовал двери - так! заперлась. Молится, должно быть.Андрей Степанович вздохнул и пошел в кабинет.

Он понял, что далеко в душе все надеялся, что Анна Григорьевна... дачто Анна Григорьевна? - конечно, ничего абсолютно - молится, конечно...

Клетка

ВИКТОР сидел в задней комнате погребка, винная кисловатая сырость шлаот земляного пола. Керосиновая лампа потрескивала, тухла, на беленых доскахвздрагивал от нее свет.

Виктор сидел один, никого грек не посмеет пустить. Из цинковойквартовой кружки доливал Вавич в стакан красное вино, и плотно виноприлаживало все тело к соломенному стулу, к черному, сырому столу. Вавичотломил еще кусочек брынзы.

- И пусть! - бормотал Вавич. - И черт с ним, что выговор по полиции...от бабы, от стервы выговор, от лахудры! От лахудры! - крикнул громко Вавич.

- Спрашивали? - отозвался из-за дощатой дверки грек.

- К чертовой матери! - крикнул, как плюнул, Виктор. - От шлюхивыговор, выходит, мочена бабушка, святой подол! - бормотал Виктор. - А япрокурору - военному прокурору и зарегистрировать! - Вавич стукнул кулакомпо разлитому вину.

Лампа капнула еще раз последним светом, и огненными чертамизасветились доски перегородки.

Виктор глядел пьяными глазами на огненные линейки, и вдруг показалось,что тьма, тьма уж всюду вокруг, во всем мире, а это он во тьме в огненнойклетке, из огня прутья, как железные. И задвоились, гуще оплели.

- А! - заорал вдруг Виктор и застучал отчаянно кружкой по столу,бросил, выхватил из кармана револьвер, выстрелил вверх наугад.

И сразу распахнулась дверка, и свет бросился из двери, полным током, игрек тараторит:

- Сто такой мозет быть, господин надзиратель?

- Получай! - хмуро сказал Вавич, постукал браунингом о край стола игрузно поднялся. "Еще куда пойти?" - думал Виктор. У грека над стойкой назаплесневелых часах - чего там? Десять всего. И наплевать, что десять, иВиктор пробирался, задевал столы, повалил два стула - грек провожал долестницы, помогал карабкаться по скользким ступеням.

- Ага! - сказал Виктор, постоял, пошатываясь на тротуаре. Свежий ветертрепал полы шинели, бил их о голенища. Виктор икнул.

- Фу! Здорово как! - и он пошел против ветра, чтоб дуло в лицо, какраз выходило - домой.

Виктор стукнул ногой в дверь. Еще раз со всей силы.

- Ну! Заснула? Фроська! Удрала, сволочь, к хахалям своим, развеласкачков.

Виктор тяжело отпахнул полу шинели, ловил пьяными пальцами плоскийключик, ковырял замок, попадал в дырку,- туды твою, раздолби твою в смерть,- распахнул дверь.

В прихожей горел тусклый свет, и черной дырой шел пустой коридор.Виктор отвернул голову от пустоты и быстро дернул дверь к себе в кабинет.Шарил рукой - скорей, скорей выключатель. А это что? Что это? У Викторазакружилось в мозгу - на просвете окна встала черная, женщина, что ли?Груня вдруг. Нет-нет! И Виктор глаз не спускал с силуэта, пальцы быстро,паучьими лапами шарили сзади выключатель. Без шума движется, движется нанего, у Виктора сжало горло. Он схватил, зажал в кармане револьвер.Надвинулась совсем, и что-то толкнуло в грудь, и Виктор вздернул руками исполз по стенке на пол.

Папа

ТАНЕЧКИНЫ пальцы медленно, беззвучно поворачивали французский ключ,Танечка смотрела, как они это делают, как вывязили из замка ключ, и нескрипнула дверь, и как повернули замок изнутри и заперли воздушно дверь.Таня слышала, как ходит отец по столовой, и в такт его шагов на цыпочкахпрокралась в свою комнату, сбросила в темноте пальто, шляпу, ощупьюповесила в гардероб. Вешала под топот каблучков горничной - наверно ужин,ужинать накрывает. Таня почти не дышала. Она осторожно легла на кровать итотчас, порывом, сунула голову меж подушек, и тут жар сорвался из всеготела и бросился в лицо, в голову, и Танечка быстро и коротко глотала душныйвоздух, и вдруг зубы стали стучать неудержимой дрожью.

- Да барышнино новое-то пальто тут, - слышала Таня, как из десятойкомнаты, - без пальта не пойдут. Разве вниз, к евреям. Сходить?

И щелкнул замок в дверях. И вот шаги, к комнате, папины. Таня сильнейвжалась в подушку, и вот щелкнул выключатель.

- Да ты дома? - И Таня вдруг вскочила на постели, откинулась подушка.

- На, на, возьми,- Таня совала Ржевскому маленький дамски�� браунинг, -ну возьми же. Я убила его, этого Вавича. Сейчас.

Ржевский хотел сказать: "Что?" Но не сказал ничего. С полуоткрытымртом быстро подошел, видел, что правда, сел на кровать, быстро спрятал вкарман браунинг. Он схватил Танечкины руки, прижал дочку к себе и быстрошептал в ухо:

- Видел кто-нибудь? Видел? Где это? Скорее!

- Никто, никто, - трясла головой Таня. Она говорила сухими губами. - Яего ждала у него. Прислуга ушла, он пришел. Никого не было.

- Наповал? - едва слышно спросил Ржевский.

Таня кивала головой, и вдруг Ржевский почувствовал, как мелкозадрожали Танины руки и дрожь, дрожь дергала все тело. Ржевский с силойприжал Таню и целовал в щеки, в глаза, в уши и сильней, сильней прижимал ксебе. В это мгновение позвонили с парадной.

- Ты больна! - толкнул на подушки Таню Ржевский и быстро вышел назвонок.

- Да, она дома, - слышала Таня голос отца, - понятно не отзывалась,она больна, а мы тут. Сейчас десяти, пожалуй, нет. Вы застанете, бегите кБергу, нате вам на извозчика.

Таня слышала, как пробежала одеваться горничная, как зашлепала изкухни старуха.

Как это папа сказал: "десяти, пожалуй, нет" - горячо думалось Танечке.

Теперь закрыть глаза - это старуха лоб щупает, "уксусу", говорит - ихотела заорать разрушительным визгом - вон!

- Да вы разденьте ее, бабушка. Я вам помогу.

- Папа, папа! - говорила Таня. И хорошо как он взял всю голову в своируки и гладит и похлопывает - как он все может. И Танечка боялась, чтобпапа на миг хоть выпустил голову.

Поздно ночью Ржевский заперся у себя в кабинете. Он быстро чистилбраунинг. В кассете не хватало патрона. Ржевский вставил новый. Смазал.Обтер. Кобура мятым портмонетиком оказалась на дне кармана. Ржевскийаккуратно вложил браунинг, защелкнул кобуру и сунул в карман брюк.

- Я к Андрушевичу! - крикнул хриплым, потускневшим отдачи голосомАндрей Степанович. И осторожно стукнул в дверь. Послушал. - Я кАндрушевичу, - тише сказал Андрей Степанович и отшагнул от двери - кажется,слышал: "Ну хорошо, хорошо".

"Разбудил, может быть, глупо". - Андрей Степанович вдруг первый разувидел свои руки, когда брал палку, перчатки - толстые пальцы - как ребята,дети какие-то. Милые и жалко их. И перчатки натянул грустно, бережно.

- Анна Григорьевна, тут записка, что ли, - говорила Дуня в двери, уж свечера запертые глухие двери Анны Григорьевны. - Письмо, сказать, вродедевушка приносила, - и Дуня стукала осторожно уголком крепенькогоконвертика по дверям.

Двери открылись. Анна Григорьевна в неубранных седых волосах, иполутьма от спущенных штор, и только розовым цветком светит лампадка вверхуугла. Дуня не знала, как смотреть в мутные напухшие глаза старухи.

- Записочка, - и Дуня опустила глаза, - передать просили.

Анна Григорьевна смотрела на Дуню, будто узнать что хотела, и мигала,не брала в руки конвертика, и Дуня держала за кончик, хотела уж повернутьназад, а барыня руку поднимает и как во сне берет в кулак - прямо,подумать, во сне, - и пошла в комнату, дверь так и оставила открывши.

Анна Григорьевна повернула выключатель, читала голубенький билетик ине могла понять.

"Админ. Вятку. Целую. В."

Дуня слушала у дверей. Бочком стояла на случай. "Ой, идет, кажется!Туфли зашлепали". - Дуня отступила большой шаг и вроде половичок поправить- нагнулась.

- Дуняша! Дуняшенька! - слышит - с плачем старуха говорит и не понять- умер кто или уж просто зашлась, и Дуня стала опасливо разгибаться, астаруха прямо с ходу, обеими руками на шею и плачет и ну целовать,целовать. - Дуняшенька, милая, ах, родная ты моя! И Варенька, у нейСашенька, - и прижимает, прямо, гляди, задушит.

Тычок

ПЕТР Саввич тычок получил, тычок при всех - это помощник начальникатычком повернул его, в плечо толкнул и повернул вправо, во! во! - кричит,-сюда! Сюда надо было посмотреть, - и все толкал впереди себя по коридору досамой проходной, - вот где списки повешены! Залил, кричит, глаза да и...

Петр Саввич чуть с обеда не ушел, вон вовсе, куда глаза глядят. Вотведь мерзавец эдакой, при всех-то зачем? При людях? Жди, чтоб за ухо взял!После дежурства с обиды, с холода этого - все ж волками глядят, замараться,что ли, боятся, разве вот подковырнуть чем! - и прислонил с обиды душу кводочке, и не выдала - теплотой изнутри затеплила, и мягко наслонился нанее с горькой слезой Петр Саввич.

Не было шести, и ноги сами принесли - да не ноги, а сами сапоги топалипо городу - все равно никуда ведь не придешь - и вот в парке.

"А пускай придут, почему не поговорить. Видать же, что из господ -политические. Да и за что им-то уж меня обижать", - думал Петр Саввич иходил неспешно по вечерним сырым дорожкам.

Петр Саввич сел на скамейку, где попустее. Смотрел, как последнеесолнце легло на дорожку, на лужицы - будто жмурится. А воробьи-то стараются- галдеж какой подняли. И томно глаза морились от солнца, и сидеть бы,ей-богу, так вот где-нибудь, и Петр Саввич обломил сзади прутик и сосалгорькую свежесть. Облокотился, отвалился, руки на спинку заправил, иворобьи в ушах, и сон стал покачивать голову.

Песок скрипит! Нет, баба какая-то с узлом, видно, стирать, что ли. Абаба-то тяжелая. Эх, Груня как-то? Не сказал ей, как прощалась, что выгналменя землемер-то. А то и сказал бы - куда ж ей ехать-то от подлеца-тосвоего? И вдруг горе и обида до слез замутили, зарябили в глазах. ПетрСаввич повернулся боком, скусил прутик, выплюнул на дорожку. И сил нет ужпоправить-то. Смотри, значит, хоть плачь, а смотри.

И вдруг сзади кто-то по плечу хлопнул. Петр Саввич обернулся, смотрелсердито - кто? Вчерашний, да-да, с бородкой. И Петр Саввич опасливозавертел головой.

- Ну ладно, старик, что пришел. Не бойсь, никого нет, ладно, что чистопришел. - Петр Саввич все еще сердито таращил глаза.

- Только не надо уж.

Петр Саввич все глядел недвижно, со строгим испугом.

- Устроилось само! - Алешка хлопнул Сорокина по коленке. - На воткатеринку, чтоб за беспокойство, - и Алешка сунул руку в карман в шинельСорокину. - Ну и будь здоров, старик. А из тюрьмы тебя все равно выкинут! -И Алешка встал. - Не из-за нас. Сам знаешь.

Сорокин глядел все теми же глазами на Алешку.

Алешка секунду молчал, глядел в глаза старику.

- А ей-богу, хороший ты старик, - и Алешка взял руку Сорокина с егоколен и потряс.

Петр Саввич все глядел в спину Алешки. Красным дымом горели тучисквозь ветки. И пусто и холодно сразу стало в парке. Петр Саввич встал,запахнул шинель, и ничего в голове не решалось, а остановилась голова находу, как жернов, и не мелет, и не свернуть. И Сорокин нес голову назад, втюрьму, в казарму. А в казарме лег на койку в сапогах. До ужина еще старшийнадзиратель подошел, стал в проходе и громко на все помещение сказал:

- А тебя, Сорокин, того - приказ сейчас в канцелярии читали - на волю,значит, уволили. Так что ты, значит, того... - и рукой воздух подшлепнул.

Выходите

- НИКОГО не пускать! Еду! - крикнул Сеньковский в телефон и крепкоповесил трубку. - Городовой звонил из аптеки, - Сеньковский быстро говорил,метко всаживал в руки шинель, - с Вавичем неладно, скажешь Грачеку, япоехал.

Дежурный поднял брови, провожал глазами Сеньковского.

Сеньковский с двумя городовыми мчал на извозчике. Придержал у одногодома, городовой на ходу спрыгнул.

- Так скажи следователю, чтоб сейчас. Я уж, значит, там!

- Извозчик погнал дальше.

У дверей квартиры толклось человек пять, глухо говорили. Сеньковскийдернул парадную дверь - все замолчали, глядели. Сеньковский подергал заручку.

- Так! Заперто.

- Девчонка в дворницкой, - сказали из кучки.

- Стой здесь! Никого не пускать до следователя. - Он ткнул городовому:- Здесь у дверей! - и выбежал вон, дворник уж бежал навстречу.

- Ваше высокородие...

- Где она? - крикнул Сеньковский. - Веди. Дворник побежал впереди.Фроська сидела на табурете и взывала в голос, когда шагнул за порогСеньковский.

- Все пошли вон, - крикнул Сеньковский. Дворничиха дернула за рукумальчонка, искала шаль.

- Ну, ну, живо, - подталкивал ее дворник, он захлопнул за собой дверь.Фроська выла.

- Не выть! - крикнул Сеньковский. Фроська всхлипнула и дышала, разинуврот.

- Как было? Ты где была?

Фроська рукав к глазам и начала ноту. Сеньковский отдернул рукурывком.

- Ну, говори, дура, а то плохо будет. Где была?

- Утром захожу, - всхлипывала Фроська, - а барин лежат в кабинете ируки так... Ой! - и Фроська завыла. Сеньковский стукнул по столу:

- Ну! А пришел когда? Вчера пришел?

- Меня дома не было, ей-богу, за синькой бегала. А тут одна ещеприходила, дамочка... Ждала.

- А ты ее одну оставила, ушла?

- Да я на минутку, - и Фроська решила, видно, удариться в такие слезы,чтоб никто не пробился к ней.

Сеньковский встал, глянул в занавешенное окно и ловко стукнул Фроськупо затылку. Фроська оборвалась.

- Как же ты, стерва, пустила, а сама ушла? А воровка вдруг? Да тебе заэто - с живой шкуру сдерут, - Сеньковский говорил шепотом, совсем нагнулсяФроське к лицу. И один раз только и глянула Фроська в глаза Сеньковскому.

- Да я... да я, - заикала Фроська.

- Ты б ее сначала выпустила, потом бы шла ко всем чертям. Невыпустила, небось? Ты мне делов тут накрутишь!

- Выпустила... ой, ей-богу, выпустила. Даже вот открыла дверь, - иФроська сделала рукой, будто толкает дверь, - выходите, говорю, выходите! -отталкивала от себя Фроська.

- Так вперед, значит, выпустила, а потом за синькой, - громко говорилСеньковский.

- Выходите, выходите, говорю, - шептала Фроська и толкала от себярукой.

- А дворнику ты тут что врала? А? - Сеньковский ткнул Фроську подподбородок - дернулась вверх голова. - А что приходила, из гулящих? Изжидовок?

Фроська глядела вытаращенными глазами на Сеньковско-го, кивалаголовой. Он поглядывал в окно. Городовой со следователем дробно топаличерез двор. Сеньковский потянул Фроську за руку:

- Значит, ты эту жидовку гулящую, - говорил Сеньковский во дворе, -эту жидовку, еврейку, что ли, выпустила, а сама за синькой, ну а дальше?

В комнате Виктор лежал на полу у дверей, и казались наклеенными черныеусы на белом лице. Следователь поднимал отброшенный в сторону браунинг.

- Выстрел был произведен... и патроны... Так, одного в обойме нет. Таки пишите: в расстоянии аршина от правой руки найден был револьвер системыбраунинг...

Сеньковский долго глядел в белое лицо, левый глаз казался чутьприоткрытым. Шашка лежала наискосок, неловко, мертво, как покойник.

- Дурак! - прошептал Сеньковский и вышел в прихожую.

Образец

БАШКИН большими шагами несся вдоль улицы. Был час дня. Много прохожих.Башкин обшагивал широким шагом встречных, он не оглядывался и даже неследил по сторонам.

- Пусть, пусть! Сразу хлоп и готово, пожалуйста! Пожалуйста! - шептална ходу Башкин и улыбался, лихо, криво, насмешливо. - Пожалуйста!

Башкин крепко жал к боку портфель, чуял все время через пальтожелезную книгу.

- Какой приказ, скажите! - шептал Башкин. - В сопровождениипредъявителя сего немедленно явиться... Являюсь! Являюсь! - громко говорилБашкин и что есть мочи кидал вперед ноги - оглядывались прохожие. - Пустьязык хоть там высунет шпик этот. Сопровождайте, дело ваше. Ваше-с дело-с.Намекал, что "сердиты и уж, знаешь, плохо будет". А может, и не отдам"образца", а может, и не вам: "страшно стало нести и занес"... в другоеместо. Да что вы в конце концов... - Башкин колотил тротуар ногами. - Ясказал, унесу. Милая! А почему ж ты меня не поцеловала? Сын! А сын бы висели ножками, ножками дрыгал. Прелестный ваш сын. И может, еще подрыгает, - иБашкин тряс на ходу головой, - нет, думаете! А если я прямо к вам зайду иотнесу - пожалуйста! Серьезно, мне некуда деть, - и Башкин поднял брови ивыпятил губы. - Ну и что же? - Башкин скромно похлопал, будто почавкалвеками. - А потом взялся бы Грачек, не наши, а Грачек, за это дело. Самаябы сволочь эта. Это вы, Карл Федорович, меня, может быть, Грачеком тожепугаете? Плохо-то будет? А я Грачеку и снесу, - и Башкин свернул наСоборную площадь. Он слышал сзади:

- Пест! Песет!

- Догоняй, голубчик! - Башкин шел, расталкивал публику, ему казалось,что у него не шляпа теперь на голове, а взъерошенные волосы, а, черт сними. И все равно, все к черту равно! И она, сволочь, мамаша эта. Всеплачут, когда им на пальцы, а по чужим ходить, так, как по паркету. Все! Имальчики, и Колечки разные миленькие, и папочки сволочи!

Башкин несся.

- Стой! Обходи! - городовой толкнул Башкина в грудь. В это время дверьучастка отворилась, выбежал лысый курьер, откинул фартук пролетки, и Грачеквышел из дверей, бросил двери, шел через тротуар по пустому проходу кпролетке, глядел красными веками, невидимыми глазками - ни на кого, аповерх. Башкин сунулся:

- Господин Грачек! - лающим голосом крикнул Башкин.

Грачек, не глядя, сунул рукой, и Башкин, спотыкаясь, отшатнулся назад.И вдруг бросился вперед, взмахнув вверх портфелем, и грохнул им вследГрачеку.

- Сволочи! - успел крикнуть Башкин. Взрыва он уж не слышал.

Ахнул воздух, дома как выплюнули стекла, все повалились вокруг, и ктомог - вскочил и бежал, бежал, пока его не хватали, и не мог человек долгосказать слова, а, открыв рот, шарил круглыми глазами.

Шесть человек было убито. Обе ноги Грачека на третий день нашли накрыше собора.

Ротмистр Рейендорф отказался в кровавых кусках опознать Башкина.

Полкаша

ТОЛЬКО через три недели докопались: нашли адрес стариков. Послалипакетом опись вещей - "предлагает явиться для вручения оставшегося отпокойного имущества", протокол -

"Возвратясь домой вечером около 10 часов28-го числа апреля месяца сего года к себе на квартиру дом № 28 поНиколаевской улице, в отсутствие служанки, покойный, как выяснило вскрытие,в нетрезвом состоянии, по заключению следствия, покончил с собой выстреломиз револьвера в сердце, от чего и последовала моментальная смерть"... "

№ 18. Письмо, найденное в столе покойного..."

Груня сидела с мальчиком у груди против Глафиры Сергеевны. ЖдалиИзраиля - позволили уж видеться Тайке, упросить, может, пойдет. Подалипакет.

- На твое имя, Грушенька, - подала Глафира Сергеевна, взяла младенца.Груня вскрыла, стала читать и вдруг вскочила, схватила младенца, вырвала изрук Глафиры Сергеевны, прижала к груди, и старуха видела: задушит! задушит!Груня давила к себе ребенка и вскрикивала:

- Витя! Витя!

Старуха все поняла. Всеволод Иванович поднял с полу пакет, - стойте,стойте! Что же ведь? - нащупал очки - дрожала бумага, прыгали буквыпроклятые, и вдруг Всеволод Иванович положил листы ничком на стол, спешновышел, фуражку содрал с вешалки. Вышел, пошел к открытым воротам иостановился у собаки. Собака совалась мордой, махала истово хвостом.

- Полкаша! Полкаша мой, бедный ты, бедный мой! - говорил и трепалсобаку по голове Всеволод Иванович. Потом вдруг махнул рукой и спешно вошелв ворота.

К девятнадцатому мая Таня была в Вятке.

Страница 3 из 4«‹234 ›»

Предыдущая Следующая