Спартак - Приключения, страница-

XII. Военная изворотливость и военные хитрости Спартака

Облетевшее все соседние города известие о поражении когорт, вышедших атаковать гладиаторов, которые убежали из Капуи, возбудило повсеместно в Кампаньи большое волнение и нагнало сильный страх, когда люди узнали подробно о резне, произведенной мятежниками в рядах легионеров.

Нола, Ночера, Геркуланум, Байи, Неаполь, Мизеум, Кумы, Капуя и все другие города этой плодороднейшей провинции приготовились к обороне.

Горожане вооружились, день и ночь стояли на страже у ворот и на бастионах. Помпея, стены которой были срыты, не решилась оказывать сопротивление гладиаторам, которые приходили в этот город за съестными припасами, но не как враги или скопища дикарей, а в виде отлично дисциплинированных когорт, к немалому изумлению жителей.

Между тем префекты городов отправляли гонцов за гонцами к Мецию Либеону, префекту провинции, прося его принять меры для предотвращения возрастающей опасности, а злополучный Меций Либеон, еще не успевший опомниться от непреодолимого страха, посылал гонцов за гонцами в римский сенат, умоляя о помощи.

Само собой разумеется, в Риме никому и в голову не приходило придавать какое‑либо серьезное значение бунту гладиаторов. За исключением Сервия Катилины и Юлия Цезаря, которые только одни могли оценить значение и важность этого восстания рабов, так как знали начало этого восстания, все его нити, его силу и необычайную доблесть его вождя, – за исключением этих двух лиц, никто не задумывался над участью когорт, изрубленных гладиаторами в куски, тем более что солдаты, которым посчастливилось спастись от этой резни, рассказывали все ее подробности и небезосновательно приписывали всю вину самоуверенным промахам трибуна Сервилиана. В насмешку его даже прозвали Варроном Младшим.

С другой стороны, в это самое время римский народ принужден был вести более обширные и более опасные войны.

Доблестный и проницательный Серторий поднял против римского владычества почти всю Испанию, и об его отвагу сокрушались пылкость юного Помпея и военное искусство старого Метелла. А могущественный Митридат снова двинулся в поход на римлян и уже с самого начала одержал победу над Марком Аврелием Коттой, который был консулом в этом году вместе с Луцием Луцинием Лукуллом.

Итак, консул Лукулл, находившийся еще в Риме, но страстно желавший собрать предоставленные в его распоряжение легионы, чтобы идти на Митридата, победы которого возбуждали беспокойство римлян и сената, с одобрения этого знаменитого собрания отправил в Кампанью усмирять гладиаторов трибуна Клавдия Глабра, известного своим умом и храбростью, дав ему начальство над шестью когортами, что составляло около трех тысяч солдат. В то время как Клавдий Глабр приводил в порядок вверенные ему когорты, чтобы вести их на гладиаторов, последние увидели на деле полезное влияние одержанной ими победы: в какие‑нибудь двадцать дней их число возросло до тысячи двухсот; почти все они были хорошо вооружены и все готовы были заплатить жизнью за святое дело освобождения.

Спартак основательно был знаком с военными порядками греческих фаланг, с милицией фракийцев, с войсками Митридата и с латинскими легионами, в которых сам служил. Он был ревностным приверженцем римской военной дисциплины, убежденный, что римский народ обладал самой искусной тактикой в мире. По его мнению, бесчисленные победы латинян над свирепыми народами, не ставившими жизнь свою ни в грош, в значительной степени зависели от дисциплины, порядка и единства римских легионов; почти весь мир покорили римляне благодаря своей военной доблести и силе.

Поэтому, как мы уже видели, Спартак старался дать гладиаторскому войску точь‑в‑точь такой же устав, какой был принят в римских войсках, и тотчас же по вступлению в Помпею после победы, одержанной им над Титом Сервилианом, Спартак заказал знамя для первого легиона гладиаторов: древко копья, на котором у римлян красовался орел, он велел увенчать красным колпаком, которым господа обыкновенно покрывали голову рабов, когда хотели дать им вольную, а под этим колпаком он приказал прибить маленького бронзового кота: кот, будучи от природы крайне свободолюбивым животным, в виде символа всегда изображался мифологами у подножия статуи свободы. Кроме того, Спартак, по обычаю римлян, дал каждой войсковой сотне особое знамя, представлявшее древко, на оконечности которого были сделаны из бронзы две соединенные руки, а под этими руками был маленький колпачок, посреди которого были вырезаны номера когорты и легиона. Спартак не сомневался, что под его знамя соберутся все гладиаторы Италии, и он будет вождем многих легионеров и когорт.

Имея в своем распоряжении Везувий и прилегавшие к нему долины, Спартак каждый день подолгу упражнял отряды свои в учении, как это делалось в римских легионах; из труб и букцин, отнятых у легионеров Сервилиана, Спартак устроил небольшой военный хор; трубачи играли утреннюю зарю, атаку и вечернюю зарю.

Таким образом, Спартак с проницательностью опытного полководца пользовался временем, которое враги поневоле вынуждены были дать ему. Он приучал своих ратников к строгому боевому порядку и готовился храбро сопротивляться римлянам, которые по его расчету должны были в скором времени повторить свое нападение.

В самом деле, Клавдий Глабр, собрав свои когорты, отправился скорым маршем на гладиаторов.

Благодаря дисциплине, которую он усиленно старался установить в своем войске, Спартак очень скоро привлек к себе сочувствие и расположение всех окрестных пастухов и дровосеков, так что еще за день до прихода Клавдия фракийцу стало известно не только о времени прихода врага, но и о том, как велики были наличные силы Клавдия, с которыми он собирался атаковать гладиаторов. Понимая, что он не мог выдержать открытого боя против трехтысячного римского войска, имея только тысячу двести солдат, Спартак удалился в свой лагерь на Везувии и здесь стал ждать атаки со стороны неприятеля.

Атака, по‑видимому, началась в полдень на двадцатый день, как гладиаторы разбили свой лагерь на Везувии. К этому часу рота легкой пехоты растянулась цепью в лесах, находившихся по обеим сторонам горной тропинки. Римские легионеры, медленно поднимаясь, подошли к стану гладиаторов и осыпали его тучей стрел, впрочем не причинив большого вреда, вследствие далекого расстояния, отделявшего римлян от стана, но тем не менее ранили нескольких гладиаторов, и в том числе Борторидже.

Но в тот самый момент, когда Спартак готовился выйти из лагеря навстречу неприятелю, которому каменный град гладиаторов не причинил почти ни малейшего вреда, так как римляне укрывались за деревьями в лесу, застрельщики вдруг быстро отступили, прекратив атаку.

Фракиец понял, что поражение, понесенное Сервилианом, послужило уроком для нового полководца римлян как относительно местоположения, так и относительно характера врага, с которым ему приходилось драться. Спартак понял, что Клавдий не станет более пробовать атаковать гладиаторский лагерь, подобно Сервилиану, а прибегнет к иным способам, стараясь заставить Спартака выйти из лагеря, чтобы разбить гладиаторов.

Действительно, Клавдий послал легкую римскую пехоту на гору с целью убедиться, что гладиаторы засели в своем лагере. Удостоверившись в этом, Клавдий, отлично знакомый с топографией местности, так как он обошел всю Кампанью во время междоусобной войны под знаменами Суллы, потирал руки с довольной улыбкой, которая так мало пристала его толстым, суровым губам и его угрюмой загорелой роже.

– Крыса угодила в западню!.. – воскликнул Клавдий. – Через пять дней все они будут у нас в руках!

Центурионы и их помощники, окружавшие своего вождя, переглянулись в изумлении, не понимая того, что хотел сказать трибун. Но вскоре они поняли его, когда, оставив у подножия горы, на консульской дороге, тысячу солдат под начальством центуриона Марка Валерия Мессалы Нигра, сам Клавдий повел за собой четыре когорты на Везувий вплоть до того места, где начинались леса и извилистая тропинка, которая шла к стану гладиаторов. Здесь Клавдий приказал своим отрядам остановиться, высмотрел удобное место и разбил свой лагерь. Отсюда он немедленно отправил одного из младших начальников к центуриону Валерию Мессале, приказывая последнему совершить условленное между ними передвижение своих солдат.

Марк Валерий Мессала, выбранный в консулы девять лет спустя после рассказываемых здесь событий, молодой человек тридцати трех лет от роду, пылкий и честолюбивый, жаждал отличиться в военных предприятиях. Во время междоусобной борьбы он сражался в рядах Суллы, выказав большую доблесть, и сопровождал за четыре года до описываемой нами эпохи Аппия Клавдия Пульхра в Македонию для усмирения восставших провинций, главным образом фракийцев, которые возмутились против невыносимого ига римлян. Валерий Мессала так храбро дрался на Родопских горах, что был удостоен цинического венка и возведен в центурионы. Вскоре затем смерть хилого Аппия Клавдия Пульхра заставила молодого Мес‑салу возвратиться в Рим. Как раз в то время, когда в городе распространилось известие о новом мятеже гладиаторов, Мессала собирался сопровождать консула Лукулла в морскую экспедицию, но последняя должна была состояться только весной, поэтому Мессала попросил у Лукулла и получил позволение последовать за Клавдием Глабром на эту игрушечную войну с гладиаторами. Мессала, надменный, принадлежавший к гордому патрицианскому роду, вполне разделял мнение тех, у кого мысль о войне с гладиаторами вызывала улыбку сожаления и презрения.

При этом к жажде славы в настоящем случае у Мессалы примешивалось другое тайное побуждение: он питал страстную ненависть к Спартаку. Ведь он был близким родственником Валерии Мессалы, вдовы Суллы; до него дошли вести о любовной связи ее со Спартаком, и это возбудило в душе его такой стыд и такое негодование, что он перестал видеться и раскланиваться со своей двоюродной сестрой, а «подлого» гладиатора, осквернившего своими объятиями имя Мессалы, смертельно возненавидел.

Итак, Мессала, по получении приказа от трибуна Клавдия Глабра, выступил в поход со своими двумя когортами. Он прошел вдоль подножия Везувия и, обойдя вокруг горы, через несколько часов выбрался из той части ее, откуда открылся вид на Нолу и Ночеру. Скоро он очутился на той плохой дороге, которая из Нолы шла в гору до известного пункта, где прекращалась посреди крутых обрывов и пропастей. Здесь Мессала велел своим когортам остановиться и разбить лагерь.

Мы не станем описывать, как менее чем в два часа оба войска – одно по эту, а другое по ту сторону горы – устроили свой лагерь, по обыкновению, четырехугольником, окружив его рвом и бруствером, вершина которого была защищена густым частоколом. Быстрота, с которой римляне разбивали свой лагерь, его превосходное устройство и безопасность слишком хорошо известны благодаря описанию и похвалам историков и тактиков, и нет надобности распространяться здесь об этом.

К вечеру Клавдий Глабр и Мессала Нигр стали со своими легионами у обоих проходов, которые только имелись у гладиаторов для выхода из их становища. Тут‑то римские солдаты поняли намерение своего полководца и ликовали при мысли, что крыса в самом деле попалась в мышеловку.

Клавдий, человек умный и предусмотрительный, оставил только тысячу солдат для защиты тропинки, которая вела в Нолу, так как необычайная крутизна горы с этой стороны являлась естественным препятствием для спуска гладиаторов. Большую же часть своих сил он сосредоточил у прохода со стороны Помпеи, где спуск был гораздо удобнее и откуда, следовательно, можно было почти с уверенностью ожидать вылазки неприятеля.

На заре следующего дня Спартак, по обыкновению своему обходя площадку, заметил врагов, расположившихся лагерем внизу скал, нависших над Нолой; еще не видя лагеря Клавдия, который закрывали леса, у фракийца мелькнуло подозрение относительно того, что это могло обозначать. Поэтому, построив две роты гладиаторов в боевом порядке, он повел их по тропинке, которая спускалась к Помпее. Не пройдя и двух миль, авангард Спартака известил своего вождя о присутствии передовых караулов римского лагеря, с которыми авангард обменялся дротиками и стрелами. Спартак приказал своему отряду остановиться, а сам прошел до того места, где был его авангард, и скоро римский стан представился взорам пораженного гладиатора во всей своей грозной мощи.

Спартак так и застыл на месте без движения, весь бледный, устремив широко открытые глаза на вал, высившийся перед ним, – вал этот производил на него такое впечатление, какое произвело бы на заживо погребенного при пробуждении прикосновение руки к холодной крышке собственного гроба.

Римский караул при первом же появлении гладиаторского авангарда забил тревогу. Из лагеря уже вышла сотня (центурия) и приближалась к Спартаку, пуская в него дротики, между тем как он, охваченный горестью от сознания, что окружен со всех сторон и должен неминуемо погибнуть, не мог пошевельнуться и не обращал внимания, как дротики, свистя, падали вокруг него, не думая о том, что какой‑нибудь из них мог ранить его.

Декан, бывший во главе авангарда, пробудил его из задумчивости.

– Спартак!.. – обратился он к фракийцу. – Что же мы тут делаем?.. Нам надо или наступать и драться, или удалиться.

– Ты прав, Альцест, – отвечал рудиарий мрачно, – удалимся.

В то время как авангард ретировался быстрым маршем, Спартак медленно удалился назад к двум ротам, которым приказал остановиться и подождать его. В глубокой задумчивости он повел их обратно по дороге в становище.

Римская сотня преследовала гладиаторов в продолжение нескольких минут, осыпая их дротиками, но вскоре прекратила свои действия и, как бы по данному приказу, возвратилась к своему валу.

Вернувшись на площадку, Спартак позвал к себе Эномая и Борторидже, который, несмотря на свою, впрочем, довольно легкую рану, горел страстным усердием исполнить свой долг, и многих других наиболее предприимчивых и отважных гладиаторов. Спартак отвел их в сторону, туда, откуда открывалась Нола, указал им на неприятельский лагерь внизу и сообщил им положение дела: они были заперты со всех сторон. Затем он спросил, что, по их разумению, следовало сделать ввиду угрожавшей им беды.

Эномай, который пылал неукротимой отвагой, воскликнул в порыве безрассудной ярости и дикого презрения к жизни:

– А!.. всемогущие фурии ада!.. Да что же нам остается иного, как не броситься очертя голову, словно разъяренные дикие звери, либо на тот, либо на другой римский лагерь, – пусть умрет тысяча человек, чтобы дать свободный выход для двухсот!..

– Если бы это было возможно! – сказал Спартак.

– Да почему же это невозможно? – яростно спросил германец.

– У меня у самого на мгновение промелькнула та же мысль… Но рассчитал ли ты, что неприятельские стоянки расположены как раз там, где крутые и скалистые тропинки, ведущие на эту площадку, выходят на открытую со всех сторон местность?.. Или ты не понял, что и здесь и там мы не будем в состоянии развернуть наши силы? К чему нам быть в числе тысячи двухсот, если нам нельзя будет сражаться иначе как по двадцать человек за раз?..

Слова Спартака были так верны, и его соображения так правильны и очевидны, что Эномай с глубоким вздохом повесил голову, а все другие гладиаторы, стоявшие вокруг Спартака, хранили унылое молчание..

– С другой стороны, провианту у нас хватит дней на пять, на шесть, – продолжал Спартак, – но… что же будет далее?..

Вопрос этот, поставленный их вождем с мрачным и задумчивым видом, представился уму его сподвижников, собравшихся около него, во всей своей неотразимой и грозной мощи… Невозможно было уйти от последствий этого подавляющего, неумолимого, страшного вопроса… Семь, восемь, десять дней они еще, быть может, в состоянии продержаться здесь на высоте… а затем?

Другого выхода не было: или сдаться, или умереть…

Долго длилось мучительное молчание. Для этих двадцати удальцов было нестерпимо увидеть, что в одно мгновение ока разрушены надежды, которые в продолжение пяти лет поддерживали их существование, согревали их кровь, одушевляли их сердца… Увидеть такое жалкое крушение их предприятия в тот самый момент, когда судьба, казалось, сулила им победу и торжество над врагами!.. Смерть была желанной в сравнении с таким ужасным несчастьем!..

Спартак первый прервал это тоскливое молчание.

– Идите за мной, – сказал он, – обойдем нашу площадку со всех сторон и посмотрим, нет ли для нас какой‑нибудь лазейки: как бы ни было трудно и опасно пройти через нее, но мы должны вырваться из этой могилы заживо, даже если только сотне из нас посчастливится избежать смерти, а остальные падут за торжество того святого дела, которому мы поклялись служить.

В сопровождении своих товарищей‑воинов Спартак шел, безмолвный и задумчивый, обозревая окружающую местность, останавливаясь на каждом шагу и, словно лев, заключенный в железную клетку, задыхаясь от ярости, бешено ища способ сломать крепкие перекладины своей тюрьмы.

Когда гладиаторы подошли к тому месту, где выступали наподобие высочайшей стены отвесные скалы, отделявшие эту площадку от вершины горы, Спартак поднял взор на эту страшную крутизну и прошептал:

– С этой стороны не вскарабкаться даже белке!.. – Подумав немного, он прибавил: – Если бы мы и взобрались туда, то ухудшили бы свое положение.

Наконец, вожди гладиаторского войска подошли к глубоким пропастям, обращенным в сторону Сорренто, и, став у бруствера, старались заглянуть в их глубину. Почти все отступили, пораженные ужасом перед этими безднами, от которых кружилась голова.

– Отсюда, – заметил старший ротный начальник, – только камни могут проникнуть в эту глубь.

Неподалеку от группы вождей лежали врастяжку на земле пятнадцать или двадцать гладиаторов‑галлов, занятых плетением щитов из толстого и крепкого ивняка. Они производили эту операцию с необычайным искусством, покрывая затем щиты кусками твердой кожи. Рассеянный взгляд Спартака, погруженного в глубокую думу, случайно упал на эти щиты, на грубую работу своих товарищей по несчастью.

Видя, что Спартак машинально рассматривает импровизированные щиты, один из галлов заметил, улыбаясь:

– У нас в лагере всего семьсот маленьких и больших щитов из металла; ну, вот, мы и придумали состряпать таким манером щиты для остальных пятисот наших товарищей… и состряпаем… насколько у нас хватит кожи!

– О, Эссус и Теутатес[26] наградят вас в будущей жизни! – воскликнул Спартак, взволнованный любящей заботливостью, которая побуждала этих бедных галлов посвящать делу освобождения угнетенных не только свою силу, но также все часы своего досуга и все свои дарования и способности.

После минутного молчания, в продолжение которого фракиец, позабыв все остальные заботы, стоял, ласково смотря на юных галлов и их работу, спросил:

– А у вас еще много кожи?

– О!.. только‑только хватит еще на десяток щитов.

– Мы раздобыли ее в последнюю нашу вылазку в Помпею…

– Жаль, что кожа не растет в лесу, как ивняк!

Глаза Спартака снова приковались к большим пучкам крепкого, гибкого, упругого ивняка, разбросанного в беспорядке возле мастеров.

Последние слова галла поразили фракийца каким‑то новым соображением. Он вздрогнул и, наклонившись к земле, схватил пучок ивовых прутьев. Лицо его озарилось радостью, и у него вырвался из глубины души крик облегчения:

– Ах!.. Клянусь именем всемогущего Юпитера, верховного освободителя смертных!.. Мы спасены!

Эномай, Борторидже и другие начальники гладиаторских легионов обернулись в изумлении к Спартаку, устремив на него вопрошающие взгляды.

– Что ты сказал? – спросил Эномай.

– Каким образом? – недоумевал Борторидже.

– Кто же нас спасет? – молвил третий.

– Как это сделать?

Спартак, который между тем внимательнейшим образом рассматривал ивняк, сказал, обращаясь к своим товарищам:

– Видите ли вы эти прутья?.. Мы сплетем из них бесконечную лестницу, один конец ее прикрепим к этой скале и спустимся поодиночке по этой лестнице в тот глубокий грот. Потом выйдем из него, внезапно нахлынем с тыла на римлян и перережем их всех.

Печальная улыбка недоверия пробежала по губам почти всех сподвижников Спартака. Эномай безнадежно покачал головой и сказал:

– Спартак, право, ты бредишь!

– Лестницу длиной в восемьдесят, а не то в целых девяносто футов? – спросил, не веря своим ушам, Борторидже.

– У кого есть воля и решимость, – отвечал Спартак с твердостью, имевшей источником глубокое убеждение, – для того нет ничего невозможного. Нас тысяча двести человек: через три часа дружной работы у нас будет эта лестница, которая спасет нас.

Он говорил с пылом воодушевления, заражая их своей верой, которая была так крепка в нем самом; он приказал четырем гладиаторским ротам взять топоры и идти в соседние леса нарубить самых толстых и крепких ивовых прутьев.

А другие гладиаторы в это время должны были собраться в боевом порядке на площадке, стать в два ряда, запастись веревками, перевязями, ремнями, пригодными для соединения частей необычайной лестницы, которую надлежало им соорудить.

Не прошло и часа, как гладиаторы, ушедшие в леса партиями по восемь, десять, двадцать человек, вернулись с толстыми связками ивовых прутьев. Спартак первый показал, как связывать между собою толстые прутья; все приняли участие в этой работе, – одни подготавливали прутья, другие связывали, третьи сгибали прутья, чтобы поскорее соорудить чудесную лестницу, которая должна была помочь их спасению!

Работа кипела ввиду страшной опасности, угрожавшей гладиаторам, и на этой площадке, где тысячи человек трудились одновременно не покладая рук, царили порядок и молчание, прерываемые лишь тихо обращенным словом о помощи или совете, как лучше справиться с той или другой частью работы.

За два часа до заката была окончена лестница длиной почти в девяносто футов. Спартак приказал четырем гладиаторам развернуть ее, чтобы собственными глазами удостовериться в крепости и прочности связей всех ее частей. По мере того как Спартак осматривал и ощупывал части лестницы, гладиаторы скатывали лестницу в клубок.

При наступлении сумерек Спартак приказал своей рати потихоньку снять лагерь; каждая полурота связывала в один узел свои доспехи и оружие, потому что при том спуске, который имелся в виду, нельзя было солдатам иметь при себе какую бы то ни было ношу, которая помешала бы свободе их движений. Крепкая веревка была привязана к узлу с доспехами и оружием каждой полуроты; как только солдаты полуроты поодиночке должны были достигнуть дна пропасти, предполагалось спустить им с помощью веревки и узел с их вооружением.

Затем Спартак велел привязать к одному из концов лестницы два больших камня, приказал спустить этот конец, медленно и тихо, вдоль крутой, обрывистой стены огромной волчьей ямы. Спартак умно рассчитал, что такая предосторожность окажется вдвойне полезной для успеха этого трудного спуска. Во‑первых, эти камни были несравненно тяжелее самого увесистого гладиатора, – следовательно, если конец каната, к которому они были подвешены, мог быть спущен на дно этой пропасти, не встретив затруднений, это становилось залогом безопасности, и люди могли отважиться на тот же спуск, не опасаясь тяжестью своего тела разорвать лестницу. Во‑вторых, фракиец полагал, что две каменные глыбы, удерживая своей тяжестью лестницу в неподвижности на дне пропасти, уменьшат опасность ее раскачиваний, которые неизбежны вследствие ее изгибов, когда эта слабая и легкая снасть задрожит под напором человеческого тела.

Когда было все улажено и сумеречные тени стали сгущаться вокруг горы, Эномай первым приготовился изведать страшный спуск в зияющую бездну. Охватив руками выступ скалы, к которому была крепко привязана лестница другим концом, богатырь германец слегка побледнел в лице (ведь этот спуск в глубину бездны, для совершения которого не имели ни малейшего значения ни физическая сила, ни непобедимое мужество духа, был для него так нов!) в ту минуту, как стал спускаться, и шутливо пробормотал:

– Клянусь именем всеведущего и всесильного Вотана[27], мне кажется, и Геллия, самая воздушная из валькирий[28], не нашла бы приятным спускаться таким странным способом.

Пока он произносил эти слова, его исполинская фигура постепенно скрывалась за скалами, окружавшими бездну; вскоре исчезла и его голова. Спартак пристально следил за спускавшимся вниз Эномаем. Его била лихорадка при каждом колебании, при каждом дрожании лестницы. Он стоял бледный как полотно, словно вся жизнь его повисла на этом подвижном трапе.

Гладиаторы столпились кругом бруствера, и мысли, и взоры их были направлены к пропасти; те, что стояли позади, подымались на цыпочки, чтобы лучше видеть скалу, к которой была подвешена и прикреплена лестница; все стояли не шевелясь, не произнося ни одного слова, и среди этого ночного затишья на горе было только тяжелое дыхание этих тысячи двухсот человек, чья судьба зависела от слабой коленчатой снасти.

Медленное, мерное раскачивание лестницы показывало все возраставшее число ступеней, пройденных Эномаем. Это волнообразное движение лестницы продолжалось около трех минут, показавшихся бедным гладиаторам тремя долгими веками. Наконец, раскачивание лестницы прекратилось.

Вся тысячеголовая масса, движимая одним и тем же импульсом, одной и той же мыслью, стала напряженно прислушиваться, стараясь уловить какой‑нибудь звук со стороны пропасти. На всей этой тысяче лиц был написан невыразимый страх.

И вот через несколько минут до слуха гладиаторов донесся глухой голос, сперва невнятный, но мало‑помалу окрепший. Казалось, что говоривший быстро приближался.

– Слушай!.. к оружию!..

Из грудей гладиаторов вырвался шумный вздох облегчения: то был условленный сигнал, – Эномай благополучно спустился на дно пропасти. Тогда гладиаторы принялись спускаться поодиночке с возможно большей быстротой и легкостью по этой лестнице. Отныне не было сомнений, что она избавит их всех от смерти и приведет к блестящей победе.

Спуск этот продолжался добрых тридцать шесть часов. Только на заре вторых суток вся рать очутилась на нижней площадке. На горе оставался один Борторидже, который, спустив вниз оружие последней роты и несколько связок топоров, кос и трезубцев, которые, по приказанию Спартака, хранились на случай, если бы пришли к ним безоружные товарищи, спустился наконец и сам[29].

Нам нет надобности описывать, как пылко выразили свою любовь и благодарность Спартаку его приверженцы за то, что он благодаря уму и изобретательности так чудесно спас их всех.

Но Спартак заставил гладиаторов замолчать и приказал каждой роте засесть и притаиться в окрестных скалах до наступления ночи.

Бесконечно долгими показались эти часы нетерпеливым солдатам. Но вот наконец солнце повернулось к западу. Как только небо стало принимать тот оттенок, в котором мало‑помалу гаснет белый цвет, две гладиаторские когорты вышли из своих укромных мест. По данной инструкции, с величайшими предосторожностями и в глубоком молчании одна из них, под начальством Эномая, двинулась к морскому берегу, а другая, предводительствуемая Спартаком, пошла со стороны Нолы.

Обе когорты должны были пройти приблизительно одинаковое расстояние, поэтому они почти одновременно подошли с тылу к двум римским лагерям за час до полуночи.

Неподалеку от лагеря Мессалы Нигра Спартак остановил свою когорту и один осторожно пробрался к ограждению лагеря римлян.

– Кто идет?.. – крикнул часовой, которому послышался шорох в небольшом, прилегавшем к лагерю винограднике, откуда шел Спартак.

Последний остановился, затаив дыхание.

Наступила продолжительная тишина. Часовой римского лагеря напряженно прислушивался, но кругом царило нерушимое спокойствие.

Вскоре Спартак услышал мерные шаги ночного дозора, который под начальством декана обходил часовых. Услышав громкий голос часового, закричавшего «Кто идет?», дозор поспешил в эту сторону, чтобы узнать о случившемся.

Стояла поздняя ночь, и было так тихо, что фракиец мог расслышать каждое слово следующего разговора, хотя он происходил вполголоса.

– Что случилось? – спросил голос, по всей вероятности принадлежавший декану.

– Мне показалось, что‑то шелохнулось вон там, в винограднике.

– А после оклика «Кто идет?» ты не слыхал ничего?

– Ни единого звука, хотя слушал во все уши.

– Должно быть, это лисица выслеживает кур.

– Да и мне подумалось, что листья зашелестели под ногами какого‑нибудь животного, которое вышло из норы на поиски добычи.

– Уж, конечно, не гладиаторам тут быть. Они, голубчики, сидят себе наверху, и от нас им не уйти.

– Правда, центурион несколько раз повторял, что крыса попалась в мышеловку.

– О, уж это вернее самого верного! Клавдий Глабр – старый кот; для зубов его такая крыса, как этот Спартак, пустая добыча – разом его проглотит.

– В этом нельзя сомневаться, клянусь Юпитером созидающим!..

После небольшого молчания, в продолжение которого Спартак насмешливо улыбался в темноте, которая скрывала его присутствие, декан заговорил снова:

– Ну так смотри не спи, Септимий. Только не принимай лисиц за гладиаторов!

– Слишком много чести было бы для гладиаторов, – отвечал солдат Септимий с насмешливой самоуверенностью.

И снова все погрузилось в молчание.

А тем временем глаза Спартака, свыкшиеся с темнотой, стали различать то, что представляло для него существенный интерес, а именно – форму рва и насыпи римлян; для того он и пришел сюда, чтобы хорошенько ознакомиться с расположением тех из четырех ворот становища, которые были ближайшими.

Между тем дозор, вернувшись к отведенному ему посту, снова оживил почти потухшие костры, и вскоре красные яркие языки пылающих огней озарили своими лучами частокол, что дало возможность Спартаку осмотреть расположение больших ворот, занимавших во всяком римском лагере самый отдаленный пункт от позиции, занятой неприятелем, и которые поэтому в лагере Мессалы были обращены к Ноле.

После внимательного изучения местоположения римского вала Спартак вернулся назад, собрал свою когорту и повел ее к большим воротам римского лагеря, соблюдая осторожность. В молчании и тишине шли солдаты Спартака, и, только когда уже совсем близко подступили к римскому лагерю, топот их шагов был услышан римским часовым.

– Кто идет? – закричал легионер Септимий встревоженным голосом.

Спартаку стало ясно, что на этот раз часовой не обижал лисиц, принимая их за гладиаторов, и был уверен, что то был топот гладиаторских ног.

Не получив ответа, Септимий поднял тревогу.

Но гладиаторы, бросившись бегом, устремились в ров; с неслыханной яростью и быстротой выносили они друг друга на плечах и в одно мгновение ока очутились на бруствере. Спартак, рука которого вполне зажила, первый вскочил туда с удивительной легкостью своего могучего тела. Осыпая сильными ударами легионера Септимия, который с трудом и довольно плохо защищался от этого урагана колотушек, Спартак закричал громовым голосом:

– Лучше было бы для тебя, язвительный Септимий, если бы в эту минуту вместо меня на тебя напала лисица, которая, по‑твоему, лучше гладиатора!

Еще не закончив своих слов, Спартак проколол легионера насквозь своим мечом, повалив его наземь.

Между тем гладиаторы ринулись в лагерь группами по четыре, по восемь, по десять человек и начали ту страшную резню, которая, являясь всегда последствием нечаянного нападения, неизбежна во время неожиданных ночных атак.

В самом деле, римляне спали глубоким сном, как люди, которым нечего было бояться со стороны врага, блокированного и запертого совершенно в его становище. Напрасны были их усилия защититься от свирепого натиска гладиаторов, которые с каждой минутой прибывали все в большем и большем числе. Овладев окончательно большими воротами, они обрушились на палатки сонных, безоружных легионеров, убивая и рубя их в куски.

По всему римскому лагерю спустя минуту раздавались бешеные вопли, проклятия, мольбы, стоны ужаса, – солдаты пытались спастись бегством; смятение и смерть воцарились повсюду. Тут не было сражения, а была кровопролитная бойня; в какие‑нибудь полчаса было перерезано более четырехсот легионеров, другие разбежались, как безумные, в разные стороны.

Только человек сорок самых храбрых воинов под начальством Мессалы Нигра дружным строем стали у преторианских ворот, которые считались у римлян главными. Почти все эти легионеры были без кольчуг и без щитов, но все они были вооружены мечами, копьями и дротиками. Они сражались, как львы, стараясь выдержать натиск неприятеля в надежде, что их сопротивление даст беглецам возможность снова соединиться и вернуться к сражающимся.

В числе этих доблестных римлян отличался, разумеется, Мессала своей отвагой. Он дрался мужественно и поощрял римлян словами, полными высокого воодушевления, время от времени вызывая Спартака, крови которого он жаждал, помериться в бою.

– Эй, ты!.. Спартак!.. Гнусный вождь подлейших разбойников!.. Где же ты?.. Подлый раб, имей смелость попробовать меч свободного гражданина… Спартак, разбойник, где ты?

Несмотря на крики и стоны, на звяканье оружия и оглушительный шум и грохот, наполнявшие лагерь, фракиец услышал наконец дерзкие речи римлянина, – мощными руками своими протеснился он сквозь ряды своих приверженцев, которые окружили со всех сторон эту горсть легионеров, и, стараясь найти врага, вызывавшего его на бой, закричал в свою очередь:

– Эй!.. Римский разбойник, который так великодушно рыл яму другому и сам в нее угодил в эту ночь, душегубец и сын душегубцев, оставь при себе свои ругательства – единственное достояние, принадлежащее тебе безусловно. Вот я перед тобой… римлянин! Что тебе надобно от меня?

С этими словами Спартак наскочил прямо на Мессалу, который, ударив его изо всей силы с необычайной яростью, закричал прерывающимся от волнения голосом:

– Хочу проколоть тебя… насквозь… и осквернить славный меч Валерия Мессалы… омочив его твоей кровью.

Презрительные слова центуриона распалили гнев фракийца. Отражая свирепое нападение римлянина, Спартак одним ударом разбил его щит вдребезги, другим ударом разорвал петли его кольчуги, нанеся ему глубокую рану в бок, а третьим ударом так сильно хватил его по нашлемнику, как раз в то самое мгновение, когда Мессала произносил свои последние слова, что совершенно ошеломил несчастного центуриона. Он закачался и упал. На его счастье, произнесенное им имя Валерии Мессалы вызвало в груди гладиатора воспоминания о любви и сразу утишило гнев, которым он пылал, и удержало руку, готовую пронзить центуриона.

Мессала не был дерзким болтуном, способным только бросить вызов: он отличался необычайной храбростью и доблестью. Но, как ни был он силен, как искусно ни владел оружием, он не мог отразить нападения Спартака, и ему грозила неминуемая гибель от руки того, кто без преувеличения и без сравнения был лучшим бойцом своего времени.

Итак, Спартак удержал свой меч, который находился лишь в нескольких дюймах от груди упавшего центуриона. Обернувшись к двум воинам, прибежавшим при виде гибели Мессалы, Спартак закричал, вышибая быстрыми ударами меч из руки одного и поражая другого в живот:

– Иди… юноша!.. и расскажи, что подлый гладиатор подарил тебе жизнь…

И, прикончив обоих воинов, он вернулся к Мессале, помог ему встать на ноги и передал его на попечение двум гладиаторам для того, чтобы последние защищали его от ударов своих приближавшихся товарищей.

После того как были убиты почти все смельчаки, отчаянно сопротивлявшиеся гладиаторам, римский лагерь очутился в полной власти победителей.

То же самое произошло и в лагере Клавдия Глабра, куда ворвался Эномай. Германец в несколько часов одержал полную победу над войском трибуна, которое спешило спастись бегством и оставило свой лагерь во власти мятежников.

Таким образом, благодаря уму и проницательности Спартака тысяча гладиаторов с небольшим одержала блестящую победу над трехтысячным римским войском, причем было убито около тысячи солдат, а их оружие, знамена, обоз и лагерь стали добычей неприятеля.

На следующий день два гладиаторских полка собрались в лагере Клавдия Глабра, которого победители беспощадно осыпали остротами и насмешками, обзывая его котом, убежавшим от крысы. Они даже сложили про него следующую песенку:

Жил себе кот в старину.

Притаился кот у норки,

Где жила ненавистная ему крыса.

И по глупости своей

Кот в засаде задремал,

Поджидая в гости крысу.

Но крыса хитрая была,

Ловка, проворна и смела…

И позади его прошла.

Кот глупо хвастался,

Что крысу победит,

А крыса провела кота…

И колокол к хвосту его

Веревкой крепко привязала.

От непривычного трезвона

Кот испугался не на шутку

И дёру дал.

А крыса над ним посмеялась.

Легко вообразить себе, какие взрывы веселого, громкого хохота раздавались по лагерю, где еще недавно были римляне, а ныне царили гладиаторы, когда сочинители этих куплетов принялись распевать их на излюбленный мотив того времени.

Между тем гладиаторы убегали толпами из школы Лентула Батиата. Каждый день, каждый час они сотнями являлись в лагерь на Везувии. Не прошло и двадцати дней после победы Спартака над Клавдием Глабром, как их прибыло уже более четырех тысяч. Все они были сполна вооружены копьями, щитами и мечами, отнятыми у римлян, и вместе с тысячью двумястами солдатами, уже воевавшими под предводительством фракийца, образовали первый легион войска угнетенных, которое в скором времени должно было стать таким страшным и грозным.

Хотя Рим в это время был занят более важными предприятиями, тем не менее поражение Клавдия Глабра вызвало ропот. И сенату, и народу одинаково казалось недостойным римского имени, чтобы легионеров, победителей мира, позорно колотили и резали гнусные полчища гнусных гладиаторов.

А гнусные гладиаторы, которых собралось более пяти тысяч, в стройном боевом порядке, как подобает хорошо организованному войску, под предводительством доблестного и искусного полководца, каким выказал себя Спартак, появились в один прекрасный день под стенами Нолы – цветущего, богатого, многолюдного города Кампаньи. Прежде чем атаковать город, гладиаторы обратились к его жителям с требованием, чтобы они добровольно отворили городские ворота, обещая взамен этого оставить неприкосновенными жизнь и собственность граждан.

В страхе от угрожавшей им опасности жители Нолы собрались на форуме. Одни советовали сдаться, другие убеждали сопротивляться. После долгих бесполезных криков и пустословия одержала верх партия более смелых. Ворота города затворили, и граждане устремились на стены, чтобы отбросить нападавших, одновременно отправив гонцов в Неаполь, Бриндизи, Рим с просьбой поскорее выслать вспомогательные войска.

Но все гонцы попались в руки Спартака, который расставил свои караулы не только на больших дорогах, но и на всех перекрестках и тропинках. Оборона, предпринятая плохо вооруженными и непривычными к войне жителями, обратилась в безумную и бессильную попытку и продолжалась всего два часа. Гладиаторы с помощью лестниц, которыми они запаслись во множестве, очень скоро, почти без потерь, овладели стенами города и вступили в него, распаленные яростью против жителей за эту попытку обороны. Победители предались резне и грабежу.

Несмотря на приказание Спартака своим солдатам соблюдать строжайшую дисциплину, несмотря на громадную любовь и уважение этих солдат к нему, они не могли удержаться (как никакое войско никогда не может и не умеет удерживаться) от своеобразного опьянения кровью и разрушением, опьянения, которое овладело ими помимо их воли, когда они увидали, что принуждены драться с опасностью для жизни, чтобы войти в город, и потерять некоторых из своих соратников. Как бы то ни было, Спартак побежал по улицам города, чтобы обуздать грабительство и резню, производимые гладиаторами. Благодаря его энергии и огромной силе воли, благодаря помощи его соратников через несколько часов ему удалось прекратить убийства и разграбления.

Вскоре трубачи затрубили сбор. Гладиаторы, повинуясь призыву, прибегали отовсюду. От имени Спартака легиону было приказано выстроиться в боевом порядке посреди величественного форума Нолы, который украшали великолепные храмы, базилики и портики.

Не прошло и часа, как гладиаторский легион построился на площади в три линии. Спартак взошел на ступени храма Цереры и обратил лицо свое, искаженное, бледное от гнева, к своим солдатам.

Постояв в течение нескольких минут с поникшей головой, погруженный в тяжкие думы, среди глубокого безмолвия, он поднял ее наконец. Глаза его горели гневом. Громовой голос его пронесся по обширной площади сильной и звучной волной, когда он закричал:

– Неужели вам лестно, свирепые и беззаконные люди, прослыть разбойниками, грабителями и убийцами? Спрашиваю вас именем всех адских божеств!

Он замолк. После нескольких минут всеобщего безмолвия он продолжал:

– Неужели же это – свобода, которую мы несем рабам? Неужели это – дисциплина, которой мы докажем, что мы – люди, достойные прав, оспариваемых у нас? Неужели это – те добродетели, которым мы должны служить примером?.. Или вам не довольно иметь своим врагом величавое и всемогущее имя римлян, что вы хотите еще восстановить против себя гнев, проклятие и мщение всех народов Италии?.. Неужели, по‑вашему, мало вреда приносит нам дурная слава, которая следует за нами повсюду, заставляя всех почитать нас за варваров, разбойников, за самых что ни на есть подлых людишек? По‑вашему, все это пустяки, и вместо того, чтобы благородными поступками, строгой дисциплиной, примерным поведением опровергнуть возводимую на нас клевету, вы еще хотите подтвердить их и упрочить их за собой гнусными, постыдными и позорными действиями?..

В Италии все смотрят на нас со страхом, подозрением и недоверием. Кто нам не открытый враг, тот нам и ненадежный друг, и наше святое дело, знамя, под которым мы сражаемся, – самое благородное из всех знамен, когда‑либо развевавшихся в битвах людей между собой, – не пользуется сочувствием нигде на полуострове; чтобы завоевать себе расположение Италии, у нас одно только средство – дисциплина. Это та железная дисциплина, которая составляла и теперь составляет непроницаемую и неодолимую броню римских легионов. Не потому римские войска до сих пор побеждали всех своих врагов, что они были сильнее и мужественнее всех воинов в мире, – есть много народов, которые не уступят римлянам ни в величии духа, ни в отваге, – а потому они одерживали победы, что ни у одного народа нет такой суровой дисциплины, как у римлян.

Ни к чему не послужит вам необычайная ваша сила в битвах, неукротимая отвага ваших душ, если вы не выучитесь и не подчинитесь дисциплине римлян, подобно тому, как переняли у них воинские порядки.

Если хотите, чтобы я оставался вашим вождем, то я требую, чтобы вы были послушны, молчаливы, трезвы и воздержанны, потому что сила войска заключается в порядке, в послушании, в трезвости воинов. Пусть каждый из вас поклянется своими богами, и все вы поклянитесь мне своей честью, что отныне не совершите ни малейшего бесчинства и не выйдете из повиновения дисциплине.

«Если мы хотим победить, то я должен найти в себе силы, – как это сделал консул Манлий Торкват со своим родным сыном, – отрубить голову даже самому дорогому из своих друзей, который окажется виновным хотя бы в малейшем нарушении законов, которые мы установим. Надобно, чтобы вы могли, подобно римским легионам, о которых сохранилась эта чудная легенда, стать лагерем вокруг яблони и чтобы после вашего ухода она оставалась покрытой своими плодами, как в тот день, когда вы разбили свои палатки вокруг нее.

Только под этим условием мы станем достойны свободы, к которой так страстно стремимся. Только при этом условии, быть может, мы победим самое храброе и самое доблестное войско в мире!..

По мере того как Спартак говорил свою речь, полную благородного одушевления, по рядам гладиаторов пронесся шепот одобрения. Эти люди были совершенно очарованы суровым, но глубоко, прочувствованным и страстным красноречием своего вождя; когда он окончил говорить, они единодушными громкими криками выразили ему свое одобрение.

Затем Спартак вывел свои войска из Нолы и велел им разбить лагерь неподалеку от нее на холме. Он оставил две когорты (которые должны были ежедневно сменять одна другую) для охраны города. В Ноле Спартак раздобыл огромное количество оружия, кольчуг и щитов, которые были сложены в лагере для экипировки рабов и гладиаторов, ежедневно приходивших толпами под знамя мятежников.

Возле Нолы Спартак провел два месяца с небольшим, постоянно упражняя своих солдат в военных эволюциях и искусстве владеть оружием. Его рать вскоре возросла до восьми тысяч, и он мог образовать из нее два легиона. Порядок и дисциплина, которые доблестный фракиец сумел установить в своем войске, возбуждали почтительное удивление даже в жителях Кампаньи. Собственность и личность их оставались вполне неприкосновенными, и никаких обид им не приходилось терпеть от гладиаторов.

А в это время в Риме было решено послать против мятежных рабов и гладиаторов претора Публия Вариния с легионом, который большей частью состоял из волонтеров и молодых рекрутов. Старые легионеры и ветераны, закаленные в битвах и военных трудах, были посланы против Сертория и Митридата.

Но за несколько дней перед тем, как Публий Вариний двинулся в поход из Рима со своим шеститысячным войском, подкрепленным полком всадников и копейщиков, чтобы сокрушить гладиатора, из леса, невдалеке от Аппиевой дороги, под вечер вышли две тысячи человек с лишком, вооруженные с головы до ног различными сельскими орудиями – железными лопатами, трезубцами, топорами и серпами; у других были только длиннейшие заостренные дубины и только у немногих копья и мечи.

То были гладиаторы, бежавшие поодиночке из школ Ациана, Юлия Рабеция и других римских ланистов. Они собрались по призыву Крикса и под его начальством, вооруженные, как выше описано, и разделенные на четыре когорты и двадцать рот, двинулись к Везувию, чтобы соединиться с легионами Спартака.

Утром 15 февраля того года, когда Метробий донес консулам Котте и Лукуллу о заговоре гладиаторов, Крикс обошел все гладиаторские школы, – он предупредил товарищей о случившемся и советовал им вести себя спокойно, чтобы притворством отвести глаза врагов.

В одной из этих школ галла арестовали и бросили в Мамертинскую тюрьму. Продержав его в заточении более двух месяцев, наказали плетьми, и, хотя он с твердостью отрицал перед римским претором свое участие в заговоре Спартака, его непременно осудили бы на распятие, если бы ввиду настоятельных просьб со стороны гладиаторов не вступились за Крикса ланисты. Последние усердно ходатайствовали за него перед Цетегом, Лентулом и Юлием Цезарем и, наконец, выхлопотали ему освобождение.

Выйдя из тюрьмы, Крикс отлично понял, что за ним, за школами и за действиями гладиаторов был установлен строжайший надзор, поэтому он решился разыгрывать роль ничего не знающего, ко всему безучастного, чтобы, по крайней мере отчасти, ослабить подозрение ланистов и римского правительства.

Вот почему, невзирая на все просьбы Спартака, бедный галл был вынужден подавлять в душе своей пламенное желание и гнев: он не мог ни сам уйти, ни послать или отвести на Везувий ни одного отряда гладиаторов.

Только после целого ряда бесчисленных усилий и страшнейших опасностей Криксу посчастливилось наконец убежать из Рима и укрыться в упомянутом лесу, где он надеялся найти в условленном месте если не всех товарищей, с которыми сговорился, то, по крайней мере, большинство из них. Случилось это через четыре месяца после того, как разразилось восстание, и Спартак уже успел за это время одержать две блестящие победы над римлянами.

Два дня галл провел, укрываясь в лесных чащах, а затем отправился к Везувию и прибыл туда во главе своих двадцати рот после утомительного марша в течение четырех суток. Приход Крикса вызвал великую радость и ликование в нольском лагере. Спартак, как родного брата, приветствовал Крикса, которого особенно горячо любил из всех своих товарищей по несчастью.

Две тысячи новоприбывших гладиаторов получили полное вооружение и были распределены по полкам двух легионов. Над первым легионом Спартак дал начальство Эномаю, а над вторым – Криксу. Среди всеобщих и единодушных криков восторга Спартак снова был провозглашен верховным вождем всего гладиаторского войска.

Спустя два дня после прибытия Крикса разведчики донесли Спартаку, что по Аппиевой дороге на него шел скорым маршем претор Публий Вариний. Вождь гладиаторов приказал своему войску сворачивать лагерь и ночью быстро двинулся навстречу неприятелю.

Страница 13 из 25«‹121314 ›»

Предыдущая Следующая