Спартак - Приключения, страница-

XIV. Среди множества страстей ярко выделяется самолюбие ликтора Сэмплициана

После поражения при Аквино претор Публий Вариний отступил к Норбе с остатками своих легионов приблизительно в десять тысяч человек. Здесь он укрепился с целью защитить Аппиеву и Латинскую дороги, если бы ненавистный гладиатор, который, по мнению Вариния, действовал против всех правил военного искусства и не признавал никаких правил и указаний, завещанных наиболее опытными полководцами, осмелился подойти к стенам Рима, невзирая на наступление зимы.

Спартак же, после блестящей аквинской победы, известил о ней свой лагерь в Ноле, оставив свои легионы отдыхать на тех же самых стоянках. Затем он позвал в свою палатку Эномая, поручил ему начальство над четырьмя легионами и взял с него клятву, что он ни под каким предлогом не оставит аквинского лагеря, пока не вернется сам Спартак. Последний уехал из лагеря тайно, в два часа пополуночи, в сопровождении трехсот всадников. Никто не знал, куда он отправился.

Между тем в Ноле, в течение двухмесячного похода Спартака в Самниум и в Лациум, в лагерь ежедневно стекались отовсюду толпы рабов и гладиаторов. Их было так много, что Крикс мог образовать из них три новых легиона, каждый в пять тысяч человек с лишним. Вождями были назначены Арторикс, Брезовир и старый силач‑кимвр, который в детстве был взят в плен Марием. Кимвра этого звали Вильмир. Он отличался диким, грубым нравом и предавался постыдному пьянству, но у гладиаторов пользовался большим уважением за свою богатырскую силу и необыкновенную простоту души.

Исполняя приказание Спартака, легионы каждый день упражнялись в военном деле, – учились владеть оружием, тактическим приемам и военному маневрированию. Солдаты ходили на учение охотно. Надежда завоевать свободу и добиться торжества своего правого дела воодушевляла пламенным мужеством всех этих несчастных, которых всесильные римляне лишили родины, семьи и друзей. Мысль, что они свободны и будут сражаться под святым знаменем освобождения, воскресила в их сердцах попранное чувство собственного достоинства и возвысила их стремления. Жажда отомстить за неисчислимые оскорбления, вынесенные ими, зажгла в их душе такое сильное желание вступить в рукопашный бой с их притеснителями, что в лагере господствовали безусловное доверие, непоколебимые отвага, сила и мужество. Молодое войско Спартака казалось непобедимым вследствие веры, которую гладиаторы питали к своему вождю. Они благоговели перед ним и готовы были отдать за него свою душу.

Когда в нольский лагерь дошли вести о победе, одержанной Спартаком при Аквино над легионами Публия Вариния, радость солдат выразилась шумным ликованием: повсюду раздавались веселые песни, восторженные клики и оживленные разговоры.

Среди этого оглушительного шума и гама голосов, среди этого бурного движения, напоминавшего волнующееся море, только одна Мирдза оставалась в неведении причины такого веселья в лагере гладиаторов. Она остановилась у входа в палатку, где почти целый день просидела взаперти, и спросила у солдат, что за причина этого внезапного ликования.

– Спартак опять одержал победу!

– Он разбил римлян наголову!

– Долго не забудут его, голубчики!

– Где?.. как?.. когда?.. – тревожно расспрашивала молодая девушка.

– При Аквино…

– Три дня назад…

– Разбил претора, отнял у него лошадь, полонил ликторов, знамена!

В эту минуту появился Арторикс. Он подошел к Мирдзе: надо же было сообщить ей подробно о победе, которую брат ее одержал над римлянами, но, подойдя к ней и поклонившись ей, он весь вспыхнул и смутился до такой степени, что не знал, как начать речь.

– Вот что… здравствуй, Мирдза, – пролепетал юноша; глаза его беспокойно забегали по сторонам, а руки теребили перевязь, спускавшуюся с левого плеча на правую сторону его стана. – Ты уже знаешь… он был при Аквино… Как поживаешь, Мирдза? – И после небольшого колебания он закончил свою речь словами: – Ну вот, Спартак победил.

Арторикс от смущения все более и более запутывался, словно язык отнялся у него. Принужденный вытягивать из себя клещами фразы, он охотно предпочел бы очутиться в какой‑нибудь жаркой сече, подвергаясь тяжелым опасностям и сражаясь с храбрым врагом.

Арторикс, эта нежная душа, чистая и наивная, как душа младенца, Арторикс, обожавший Спартака, с некоторого времени испытывал такие сердечные волнения, которые для него раньше были совершенно незнакомы. Он робел и смущался при виде Мирдзы. Ее голос приводил его в необъяснимый трепет, а речи ее, казавшиеся ему слаще музыки, уносили его в неведомые роскошные миры, заставляя забыть все окружающее.

Поначалу он со страстным увлечением отдавался этим сладким восторгам, не заботясь об их свойстве и причине. Их таинственная гармония опьяняла и убаюкивала его; уносимый потоком чудных ощущений, он не понимал и не старался понять того, что происходило в его душе.

С того дня, как Спартак отправился в Самниум, молодой гладиатор часто появлялся в палатке вождя, возле Мирдзы, сам не зная, как и зачем он шел туда. Часто он, словно во сне, ничего не помня, бывало, очутится где‑нибудь в поле или в винограднике за несколько миль от лагеря и не может объяснить себе, как попал туда и о чем думал во время пути.

Но через месяц после отъезда Спартака случилось кое‑что, заставившее юного галла взять себя в руки, привести в порядок мысли и чувства, волновавшие его душу.

Вот что произошло. Мирдза, вначале не обращавшая внимания на частые посещения Арторикса, постоянно говорила с ним с нежным доверием искренней дружбы. Но мало‑помалу и она стала внезапно вспыхивать жарким румянцем или бледнеть ни с того ни с сего. Она стала беспокойной, задумчивой, смущенной.

Тогда‑то юноша заглянул наконец в собственную душу и понял, что безумно влюблен в сестру Спартака.

И он подумал, что причина странного, необъяснимого обращения Мирдзы – ее презрение к нему. Он не мог и вообразить себе, что Мирдза прошла, подобно ему, через все волнения страсти; он не смел тешить себя надеждой, что молодая девушка отвечала ему такой же пылкой, беззаветной любовью и что причина ее смущения в его присутствии была именно эта любовь.

Таким образом, молодые люди жили, испытывая тайные томления, в постоянной тревоге, как бы не выдать себя нескромным вздохом. Они старались избегать друг друга и в то же время жаждали быть вместе, но чем более прятались они друг от друга, тем чаще встречались, а встретившись, хотели говорить, но не находили слов, желали расстаться, но стояли, словно прикованные, опустив глаза в землю, словно считая преступлением глядеть друг на друга.

Вот почему Арторикс с радостью воспользовался вестью о новой победе Спартака, чтобы пойти в палатку фракийца. Он говорил самому себе, что было бы не только глупо, но даже дурно не сообщить молодой девушке о таком приятном событии.

Он поспешил к молодой девушке с сердцем, трепетавшим радостью и надеждой, твердо решившись победить то смущение, ту непонятную робость, которые овладевали им в ее присутствии. Он дал себе слово высказаться перед ней прямо, как прилично мужчине и воину, открыть ей всю свою душу. Необходимо, думал он, направляясь к палатке Спартака, покончить с этим странным положением вещей, необходимо найти тот или другой исход, принять какое‑нибудь решение.

Но едва Арторикс очутился возле Мирдзы, как все прекрасные намерения, созревшие в его уме, разлетелись, словно дым, и он стоял перед ней дурак дураком: все его красноречие иссякло. Он мог произнести лишь восемь или десять слов, отрывочных, бессвязных, в которых нельзя было найти ни капли здравого смысла.

Лицо молодой девушки вспыхнуло алым заревом; после небольшого колебания, стараясь побороть собственное смущение, она сказала наконец слегка дрожащим голосом, которому пыталась придать твердость:

– Ну что же, Арторикс, разве так должен ты рассказать сестре о геройском подвиге ее брата?

Юноша покраснел от этого упрека, который придал ему бодрость. Он рассказал молодой девушке точно и подробно все, что гонцы передали об аквинской битве.

– И Спартак не был ранен? – спросила Мирдза, тревожно следившая за рассказом гладиатора. – Не может быть, чтобы его не ранили!.. Не может быть, что все с ним благополучно!..

– Да, по обыкновению, твой отважный брат остался здрав и невредим среди всех опасностей, которые его окружали.

– О, храбростью он мог бы помериться с богами! – воскликнула грустно Мирдза. – Она заставляет меня дрожать за него каждый час, каждую минуту!

– Не дрожи, не бойся за него, благородная девушка. Пока у Спартака будет в руках меч, ничье оружие не коснется его груди!

– О, я верю, – сказала, вздыхая, молодая девушка, – что он непобедим, как Аякс, но я знаю также, что он не обладает неуязвимостью Ахилла.

– Великие боги, которые, очевидно, покровительствуют нашему правому делу, защитят и сохранят также драгоценную жизнь нашего вождя!

Молодые люди замолчали.

Арторикс стоял, устремив пламенные взоры на белокурую красавицу, на ее тонкое личико, дышавшее невинностью, и на ее изящную фигуру.

Мирдза потупила очи и хотя не видела юноши, но чувствовала на себе его пристальные взоры. Эти страстные, влюбленные взгляды в одно и то же время нравились ей и беспокоили ее, доставляли ей наслаждение и смущали ее.

Это неприятное молчание, для Мирдзы продолжавшееся одно мгновение, показалось ему целым веком. Наконец, она сделала над собой усилие и, подняв глаза на Арторикса, сказала:

– Ты не поведешь сегодня своих солдат на учение в поле?

– О, Мирдза!.. неужели тебе так надоело мое присутствие, что ты меня прогоняешь? – воскликнул юноша, огорченный ее вопросом.

– Нет, Арторикс, нет!.. – с необдуманной пылкостью отвечала молодая девушка. Затем, внезапно остановившись и зардевшись, как маков цвет, прибавила, запинаясь: – Я хотела сказать… потому что… ведь обыкновенно ты так точно исполняешь свои обязанности!

– Крикс дал сегодня полный отдых всем легионам в ознаменование победы Спартака.

И снова наступило молчание.

Но вот Мирдза сделала решительное движение, чтобы войти в палатку, и, не глядя на молодого гладиатора, произнесла:

– Прощай, Арторикс!

– О, не уходи, выслушай меня, Мирдза. Я должен сказать тебе то, что уже столько дней хочу сказать… непременно должен сказать тебе это сегодня! – воскликнул второпях Арторикс. Боязнь, что девушка уйдет, придала ему больше смелости, и он собрался открыть ей свое сердце.

– Что же хочешь ты мне сказать? О чем желаешь говорить со мной? – спросила сестра Спартака, скорее огорченная, чем удивленная словами юного галла. Она уже повернулась ко входу, только лицо ее было обращено к Арториксу.

– Вот… выслушай меня… и прости меня… я хотел сказать тебе… мне надо сказать тебе… но ты не должна обижаться… потому что… не моя в том вина… а затем… вот два месяца…

Он так запутался, что вдруг остановился. Затем сразу, в порывистых выражениях, едва переводя дух, быстро заговорил:

– Зачем стал бы я таиться перед тобой?.. Для чего стал бы я стараться скрывать любовь, которую не в состоянии более сдерживать, которая видна во всех моих поступках, которая говорит о себе в каждом моем слове, в каждом моем взгляде, в каждом моем вздохе? До сих пор меня удерживали открыть перед тобой душу боязнь обидеть тебя, страх быть тобой отвергнутым, мысль быть тебе постылым, но теперь я не могу, я не в силах противостоять чарам твоего взгляда, твоего голоса. Не могу побороть неотразимую силу, которая влечет меня к тебе. Чувствую, что не могу – да и не хочу! – жить в этих терзаниях и тревогах… Я люблю тебя, прекрасная Мирдза… Я люблю тебя, нежная Мирдза. Я люблю тебя, как люблю наше знамя, как люблю Спартака, люблю больше собственной души, а если я обидел тебя или огорчил своей любовью, прости меня! Непонятная сила, более властная, чем моя воля, покорила мою душу, и я не мог, поверь мне, не мог ей противиться!

Он замолчал после этой речи, сказанной голосом, дрожащим от волнения, низко опустив голову, и с замирающим сердцем ждал своего приговора.

По мере того как юноша говорил с возрастающим жаром, который придает словам глубокое чувство, Мирдза слушала его с явным и сильным волнением. Зрачки ее расширились, она с трудом удерживала на глазах крупные слезы. Когда Арторикс перестал говорить, чувства, волновавшие душу молодой девушки, достигли высшего предела; грудь ее то подымалась, то опускалась с необычайной быстротой. Она также стояла неподвижно, словно застыла на месте, вся в слезах, которых более не сдерживала, и взглядом, полным страстной любви, ласкала русую голову юноши, склоненную перед ней. После минутного молчания она ответила ему слабым голосом, прерывающимся от рыданий:

– О, Арторикс! Лучше бы ты никогда обо мне не думал. А еще лучше, если бы никогда не говорил мне о своей любви…

– Неужели я тебе так не мил, неужели так постыл? – печально спросил галл, подняв на молодую девушку страшно побледневшее лицо.

– Не не мил ты мне, не постыл, великодушный и благородный юноша. Самая богатая девушка, самая знатная женщина, не мне чета, должна бы гордиться твоей любовью… ты должен вырвать из сердца эту любовь… без колебаний и навсегда…

– Но зачем? зачем?.. – спросил в мучительной тревоге бедный гладиатор, простирая к девушке руки.

– Потому что, – молвила Мирдза грустным голосом, который заглушали рыдания, – потому что ты не можешь обратить на меня свою любовь… потому что любовь между нами невозможна…

– Что?.. как?.. что ты сказала?.. – прервал ее юноша, сделав к ней несколько шагов, словно желая схватить ее за руки. – Что сказала ты? Невозможна?.. Но почему же невозможна?.. – восклицал он с отчаянием.

– Невозможна!.. – повторила девушка твердым и мрачным голосом. – Говорю тебе: любовь между нами невозможна!

Она хотела войти в палатку, но Арторикс сделал движение, как бы желая последовать за ней. Тогда она остановилась, сделала повелительный жест правой рукой, вытянув указательный палец, и сказала задыхающимся голосом:

– Во имя гостеприимства, прошу тебя, никогда не приходи больше в эту палатку… Приказываю тебе во имя Спартака!

Арторикс остановился. При имени своего обожаемого вождя он, понурив голову и разразившись горькими рыданиями, остановился, разбитый, уничтоженный под тяжестью обрушившегося на него страшного несчастья.

А Мирдза, мертвенно‑бледная, едва сдерживая слезы, скрылась в палатке.

Галл еще долго оставался пораженным, ошеломленным, вне себя, время от времени лепеча невнятным голосом:

– Не‑воз‑мож‑на!.. Не‑воз‑мож‑на!..

Наконец, он был выведен из этого тяжелого состояния веселыми и шумными звуками военной музыки: лагерь праздновал победу Спартака. Арторикс сжал кулаки и закричал неистовым голосом, грозя небу:

– О, порази меня молнией и обрати меня в пепел, Тарана[37], прежде чем я сойду с ума.

И, охватив обеими руками лоб свой, словно для того, чтобы сдержать жестокий шум в висках, Арторикс, шатаясь, как пьяный, пошел прочь от палатки Спартака.

В то время как в лагере гладиаторов раздавались песни, гимны и крики восторга в честь аквинской победы, одержанной Спартаком, последний несся во весь опор со своими тремястами всадниками по дороге в Рим. Последняя победа гладиатора привела жителей латинских городов в большое смятение. Но Спартак счел рискованным ехать днем по Аппиевой дороге и через соседние с ней преторства, имея при себе только триста солдат. Поэтому он ехал только ночью, а с рассветом дня прятался в каком‑нибудь лесу или в какой‑нибудь вилле, расположенной в стороне от проезжей дороги, где можно было выдержать неожиданное нападение врага. В полночь, на третьи сутки после того дня, как он выехал из аквинского лагеря, Спартак прибыл в Лабико (ныне Вальмонтонэ). Город этот находился на равном расстоянии от Тускулума и Прэнэстэ, между Аппиевой и Латинской дорогами. Здесь, в уединенном и безопасном месте, он приказал своим ратникам стать лагерем; затем вождь гладиаторов позвал самнита, командовавшего этим отрядом, и поручил ему оставаться здесь в течение двадцати четырех часов. Если же по какому‑нибудь случаю Спартак не вернется по истечении этого времени, то самнит вместе с отрядом должен был отправиться назад в Аквино, по той же дороге и тем же порядком.

А сам он поскакал один‑одинешенек по преторианской дороге, которая вела от Прэнэстэ к Тускулуму.

На прелестных холмах, окружавших этот древнейший город, красовались многочисленные виллы римских патрициев. Последние съезжались сюда подышать смолистым воздухом лесов в летние месяцы и обыкновенно оставались здесь до поздней осени.

Начинало уже светать. Спартак находился всего в двух милях от города. Он спросил у крестьянина, который в эту рань работал в поле, где находится вилла Валерии Мессалы, вдовы Луция Суллы. Получив требуемые сведения, Спартак поблагодарил крестьянина и повернул своего вороного коня на указанную тропинку. Скоро он подъехал к вилле, слез с лошади и, опустив на лицо забрало, позвонил в колокольчик у привратницкой.

Привратник долго не отворял решетки, но когда наконец отворил ее, то ни за что не соглашался разбудить управителя, чтобы доложить ему о приходе какого‑то солдата из когорт Валерия Мессалы Нигра, находившихся в распоряжении консула Лукулла: солдат‑де этот родом из Фракии, где зимовало в то время войско упомянутого консула, и требовал, чтобы его допустили к Валерии, так как он имел к ней весьма важное поручение от ее родственника.

Наконец Спартаку удалось уломать привратника. Но управитель оказался еще менее сговорчивым. Не станет он будить свою госпожу ни свет ни заря!

– Что делать! – сказал, наконец, Спартак, решившись прибегнуть к военной хитрости, чтобы добиться своего. – Может быть, ты, почтеннейший, умеешь разбирать греческое письмо?

– Нет, греческого письма я не знаю, я и по‑латыни‑то не больно важно маракую, да притом…

– Да неужто во всей вилле у вас не найдется какого‑нибудь невольника‑грека, который знал бы по‑гречески… и мог бы прочитать рекомендательное письмо, с которым меня посылает трибун Мессала к своей двоюродной сестре?

Тревожно ожидая ответа, Спартак полез рукой за пазуху, словно ища под кольчугой грамоту.

Управляющий испустил глубокий вздох и, покачав печально головой, ответил с горькой улыбкой:

– Все они убежали, невольники‑то здешней виллы… все ушли, и греки, и прочие, в стан гладиатора… – И, понизив голос, он прибавил с глубоким презрением: – Гнусного гладиатора, ненавистного, проклятого гладиатора…

В первую минуту Спартаком овладел такой гнев, что ему сильно захотелось дать глупому старику здорового тумака в живот, но он вовремя удержался от этого искушения и спросил:

– А почему ты понизил голос, начав поносить гладиатора?

– Потому что… потому что, – отвечал смущенный управитель, – потому что Спартак принадлежал когда‑то дому Валерии и великого Суллы, ее мужа. Он был ланистом их гладиаторов… и Валерия, моя славная госпожа, – да сохранят ее боги на многие лета! – считает этого Спартака великим человеком… и не позволяет никому говорить о нем дурно…

– Ой, какая смутьянка твоя госпожа! – с тонкой иронией заметил Спартак.

– Смотри у меня, солдат! – прикрикнул на него управляющий, отступив на два шага назад, измеряя хмурым взглядом с головы до ног своего собеседника. – Ты, кажется, позволяешь себе дерзко выражаться о моей достойной госпоже!..

– Чего ты окрысился?.. я и не думаю выражаться о ней дурно… Но как может благородная римская матрона стоять за гладиатора!..

– Конечно… ведь я же сказал тебе… что у нее слабость…

– Эге! Понимаю. Но коли ты, невольник, не находишь предосудительной такую слабость, то позволь мне, свободному человеку, хулить ее.

– Да ведь виноват во всем только Спартак.

– Именно так!.. клянусь Плутоном!.. не говорю ли я того же?.. виноват во всем один Спартак… клянусь Геркулесом!.. позволить внушить расположение к себе благочестивой матроне!..

– К нему‑то, к мерзопакостному гладиатору.

– Вот именно, к мерзопакостному!..

Затем, изменив внезапно тон и голос, Спартак спросил:

– Послушай, что сделал тебе дурного Спартак, за что ты его так сильно ненавидишь?

– Ты спрашиваешь, что он мне сделал?

– Ну да, спрашиваю, потому что говорят, будто этот негодяй борется за освобождение рабов, а так как ты сам раб, то сдается мне, с твоей стороны было бы разумнее стоять за этого разбойника. – И, не давая времени управителю ответить, Спартак прибавил: – Впрочем, может, ты только притворяешься…

– Я притворяюсь?.. Притворяюсь? Ох, пусть Минос будет милосерден к тебе на том свете!.. для чего стал бы я притворяться?! Этот мошенник Спартак сделал меня самым несчастным человеком своими безумными затеями. Хоть я и раб, но было хорошо у славной Валерии: при мне находились мои сыновья, и я думал, счастливее меня нет на свете… Двое прекраснейших молодцов!.. Коли бы ты их видел!.. коли бы ты их знал… Они были близнецами!.. хвала богам, уж такие они были красавцы, и на одно лицо, что Кастор и Поллукс…

– Ну, что же с ними сталось?

– Они ушли в становище гладиатора, и вот ровно три месяца о них ни слуху ни духу!.. уж, может, и в живых‑то их нет… как знать… О, великий Сатурн, покровитель города Самниума, не допусти, чтобы их убили, моих дорогих, моих ненаглядных, моих родимых сыночков.

И старик горько зарыдал. Даже сердце Спартака тронули его слезы.

Помолчав немного, фракиец сказал:

– Значит, по‑твоему, Спартак поступил нехорошо, желая освободить рабов? По‑твоему, сыновья твои поступили дурно, отправившись за ним?

– Милостивые боги!.. Ну конечно, негоже было бунтовать против Рима! О какой такой свободе станет мне болтать этот беспутный гладиатор? Вот и я родился свободным в городе Самниуме. Тут завязалась союзническая война… Наше начальство стало галдеть: «Хотим и для себя, и для всех итальянцев добиться гражданских прав, какие уже даны латинянам!» Вот мы и забунтовали – сражались, жизни не жалели… А что вышло?.. Напоследок я, свободный пастух, сделался рабом дома Мессалы. И еще мое счастье, что достался я в руки такой благородной и великодушной фамилии. И жена свободного самнита стала также рабыней и в рабстве родила мне сыновей…

На мгновение речь старика оборвалась. Затем он прибавил:

– Безумие!.. Пустые бредни!.. выдумки!.. На свете как было, так и всегда будет – господа и рабы, богачи и бедняки, патриции и плебеи… И что бы ни делали люди, мир не изменится никогда!.. Гоняться за тем, чему не суждено никогда сбыться, бесполезно проливать кровь наших детей… А что дальше будет?.. Что мне в свободе рабов, коли из‑за нее сыновья мои будут убиты? На что мне она, свобода‑то? Чтобы слезы проливать?.. Ну, если бы даже сыновья мои не умерли, все шло бы как по маслу, и мы вдруг стали бы свободными завтра! Что же дальше? А? Что стали бы мы делать со своей свободой, коли у нас ни сестерция за душой? Теперь у нашей преславной госпожи мы не нуждаемся ни в чем необходимом, у нас есть даже избыток. А завтра, сделавшись свободными, мы пойдем работать на поле у чужих людей за такую ничтожную плату, что нам и жить‑то будет не на что… Нечего сказать, большое счастье в такой свободе!.. помирать с голодухи!.. вот тебе и хваленая свобода!..

Старый управитель замолчал. Его речь, сперва отрывистая и бессвязная, понемногу возвысилась до такой мощи, что произвела глубокое впечатление на Спартака. Он опустил голову и долго стоял неподвижно, погруженный в серьезные и печальные размышления.

Наконец, он оправился и спросил:

– Итак, здесь на вилле никто не понимает по‑гречески?

– Никто.

– Принеси‑ка мне стилет и дощечку.

Управитель принес солдату стилет и дощечку, и Спартак написал на воске, которым была покрыта дощечка, по‑гречески следующие два стиха из «Одиссеи» Гомера:

Прекрасная и чудная женщина, царица души моей,

Обнять колени твои прихожу я.

Затем, подавая управителю дощечку, сказал:

– Вели передать эту дощечку рабыне, что прислуживает твоей госпоже; пусть она ее поскорее разбудит и вручит ей эту дощечку, а то нам обоим несдобровать.

Управитель смотрел на непонятные для него письмена, смотрел на Спартака, медленно и задумчиво прохаживающегося по аллее. Наконец, старик, по‑видимому, решился исполнить отданное ему приказание и пошел прямо в покои.

А Спартак продолжал прохаживаться медленными шагами по аллее; дойдя до площадки, находившейся у входа в покои, он останавливался, затем снова продолжал свою прогулку, то тихо, то быстро, что показывало, какие бурные мысли волновали его душу. Речи старого управителя Валерии страшно потрясли фракийца, и он погрузился в раздумья: «Клянусь всеми богами Олимпа!.. Этот старик прав… Если сыновья его умерли, что может дать ему свобода на краю могилы? Если мы победим, на что ему свобода, если с ней придется ему голодать?.. В самом деле, он прав!.. Так что же я делаю?.. Чего ищу?.. Куда иду?.. Чего хочу я?»

Он остановился, словно испугавшись этих вопросов, которые задавал себе. Затем, опустив уныло голову, продолжал думать свою думу: «Итак, я преследую химеру, которая околдовала меня, приняв вид истины?.. Я бегу за призраком, которого никогда не догнать мне, а если и догоню, то он рассеется предо мной, словно туман, в ту минуту, когда я буду думать, что держу его в своих руках… Неужели все это лишь «мечтания пустые»?.. Бред безумца?.. И ради моих сумасбродств я проливаю потоки человеческой крови?..»

Он стоял уничтоженный, удрученный, словно потеряв сознание под гнетом мучительных размышлений, и, казалось, им овладел невидимый, но страшный враг – угрызения совести.

Но в следующую минуту он оправился, высоко поднял голову и пошел уверенным шагом.

«А! Клянусь всемогущим громом Юпитера Олимпийского!.. Да кто же утверждает, что свобода должна идти рука об руку с голодом, что достоинство человеческого сознания может касаться только грязных лохмотьев самой жалкой нищеты?.. Кто сказал это?.. Теперь ты мне явилась, божественная истина, без покровов лжемудрствования, теперь увидел я тебя в благородном величии твоей целомудренной наготы! Укрепи мою душу, поддержи во мне чистую совесть, дай мне мужество выполнить мои заветные желания!.. Да кто же, кто установил различие между людьми? Разве мы не рождаемся равными?.. Не у всех ли нас одни и те же члены, одни и те же потребности, одни и те же желания и стремления?.. Разве не одинаковы у всех нас чувства и ощущения, ум и самосознание?.. Разве мы не живем все в одной и той же атмосфере?.. Не одни ли и те же у нас жизненные начала? Ведь все мы дышим одним и тем же способом, одним и тем же воздухом; все мы питаемся одним и тем же хлебом и утоляем свою жажду у одних и тех же источников!.. Или, быть может, природа сделала различие между обитателями земли?.. Быть может, одних освещают и согревают жаркие лучи солнца, а другие обречены на вечный холод и вечную тьму?.. Быть может, роса для одних благодетельна, а для других гибельна? Разве не рождаются одинаково, после девятимесячной беременности, сын королевы и сын рабыни?.. Или боги избавили королеву от мук деторождения, которые испытывает жена жалкого раба‑крестьянина? Разве патриции живут вечно или умирают иначе, чем простой народ?.. Не истлевают ли тела вельмож, подобно телам их рабов?.. Да разве кости и прах богачей чем‑нибудь отличаются от праха и костей бедняков?.. Кто же, кто установил различия между одним и другим человеком? Кто впервые сказал: «Вот это – мое, а это – твое», неправильно завладев правами своего собственного брата? Разумеется, то был какой‑нибудь богатырь, который, похваляясь своей физической силой, схватил своей могучей рукой слабого за горло и покорил его себе… А если грубая сила послужила на то, чтобы установить первую несправедливость, захват, рабство, почему же не воспользоваться нам ею же для восстановления равенства, справедливости и свободы?.. И коли мы орошаем потом своим землю, которая не принадлежит нам, чтобы вырастить и прокормить детей наших, то почему не пролить нам своей крови, чтобы сделать их свободными и дать им права?»

Спартак остановился и с глубоким вздохом закончил свои размышления следующими словами: «Прочь, сомнения!.. Что же говорил тот старик?! Разбитый, задавленный, низведенный на степень животного рабством, он давно утратил человеческое самосознание; подобно вьючной лошади, он не чувствует тяжести своих цепей и живет жизнью скота. Нет у него более ни чувства человеческого достоинства, ни разума!»

В эту минуту возвратился управитель и объявил Спартаку, что Валерия уже встала и ожидает его в своих покоях.

Спартак поспешно пошел туда. Сердце билось у него в груди. Его ввели в небольшую комнату, где на диване сидела матрона. Спартак запер дверь изнутри, поднял забрало и упал к ногам Валерии.

Она обвила его шею своими руками, и губы любовников слились в страстном, долгом и пламенном поцелуе. Они долго оставались, неподвижные и безмолвные, в этом тесном объятии, отдавшись восторгам неизъяснимого блаженства, охваченные упоением сладострастия.

Наконец, почти одновременно, они оторвались друг от друга и, откинув голову, глядели, не в силах оторвать взор, один на другую. Оба были бледны, взволнованы, потрясены. Валерия, облаченная в белую, как снег, столу, с черными пышными волосами, разбросанными по плечам, с черными глазами, блиставшими радостью, в которых еще дрожали две крупных слезы, первая прервала молчание.

– О, Спартак, мой Спартак!.. – шептала она. – Как я счастлива, как я рада, что снова вижу тебя!..

И опять она обнимала его, судорожно лаская и целуя его.

– Как я боялась!.. Как я страдала!.. Сколько слез пролила о тебе!.. Ведь ты подвергаешься таким опасностям… Я вечно дрожу за тебя… Все мои мысли с тобой и о тебе, Спартак; верь мне, сердце мое живет только одним тобой… Ты – первый, единственный и последний, кому принадлежит вся моя любовь!.. Скажи мне, мой ненаглядный, скажи, как приехал ты сюда? Ты уже, быть может, ведешь на Рим свое войско?.. Ведь тебе не угрожает никакая опасность здесь, не правда ли?.. Расскажи мне все, что было во время последней битвы… Я слышала, что ты разбил при Аквино десять тысяч римлян… Когда же закончится эта война, от которой я не имею покоя ни днем ни ночью?! Ты завоюешь свободу и вернешься в твою родную Фракию, в те счастливые места, где некогда жили боги…[38] – И, помолчав, она прибавила томным, вкрадчивым голосом: – И туда я также пойду за тобой… чтобы жить вдали от света, забытая им и забыв о нем, с тобой, возле тебя… Я буду любить тебя всегда, всегда, всеми силами души моей, мой ненаглядный Спартак, мой храбрый, прекрасный Спартак!

Гладиатор улыбнулся печальной улыбкой, слушая эти сладкие и обманчивые мечты, которыми старалась украсить его будущее влюбленная женщина; лаская ее черные волосы и прижав ее к своей груди, Спартак прошептал:

– Долго и упорно придется нам воевать… Я назову себя счастливым, если мне удастся отвести освобожденных рабов в их родные страны. А чтобы восстановить хоть частицу справедливости и равенства на белом свете, народы станут воевать не только против Рима, всемирного владыки, но каждый из них пойдет также на жадных волков, на ненасытных патрициев, на привилегированное сословие своей страны!

В последних словах гладиатора звучала такая грусть, такое уныние, что ясно было, как мало он надеялся увидеть собственными глазами выполнение своего великого дела.

Молодая женщина нежными ласками и поцелуями рассеяла облако, омрачившее чело ее милого, и скоро эти две пламенно влюбленные души отдались новому потоку взаимных излияний, чудных ласк, среди которых быстро прошел день. Присутствие маленькой Постумии увеличивало счастье влюбленных. Ее шалости и смех, ее ребяческий лепет придавали прелесть и очарование ее невинному личику. Ярко сверкали ее большие черные глаза, а головка этой хорошенькой девочки утопала в густых белокурых кудрях.

Но когда сумерки начали спускаться на землю, мало‑помалу грусть затуманила радость, которая на короткое время озарила одинокую комнату Валерии. Вместе с дневным светом, казалось, улетело и счастье из этого дома.

Спартак рассказал Валерии, каким образом ему удалось пробраться к ней. Теперь долг, непреклонный и священный долг, призывал его продолжать начатое дело. Ему необходимо было вернуться в ту же ночь в Лабико, где его ожидал отряд его конницы. Услышав это, влюбленная женщина пришла в отчаяние. Она отослала маленькую Постумию и упала в объятия своего милого, заливаясь горькими слезами.

Шесть часов провели Спартак и Валерия в объятиях друг друга, – ласки чередовались горячими слезами и отчаянными рыданиями. Роковое предчувствие сжимало сердце Валерии, предчувствие, что в последний раз она обнимает, ласкает, в последний раз слышит голос человека, которого любила беззаветной, глубокой любовью.

Спартак пытался успокоить страхи и осушить слезы Валерии. Он шептал ей сладкие слова утешения и надежды, смеялся над ее предчувствиями и опасениями. Но было ясно, что эти опасения глубоко затронули и его душу. Улыбка его была вымученная, печальная; слова с трудом выходили из уст его и звучали так глухо, безжизненно. Помимо воли, грустные мысли, мучительные сожаления и неизъяснимая усталость овладевали его душой.

Но вот вода, переливавшаяся в стеклянном шаре клепсидры, стоявшей на столике у стены, почти дошла до шестой линии, обозначавшей на шаре шестой час ночи. Тогда Спартак, который часто украдкой посматривал на клепсидру, вскочил с дивана, вырвавшись из объятий Валерии, и стал одеваться.

Вся в слезах, вскочила также и Валерия. Обвив шею Спартака руками, прижавшись побледневшим лицом к его груди, с мольбой подняв свои огненные черные очи на гладиатора, она заговорила, задыхаясь от страстных рыданий:

– Нет, Спартак, нет! Не уезжай, не уезжай!.. Заклинаю тебя именем богов, памятью предков… Умоляю тебя… Дело гладиаторов почти выиграно… начальники твоих отрядов мужественные… Крикс, Граник, Эномай поведут их в бой… Ты, Спартак, не уезжай, не надо… Оставайся здесь, где ты окружен нежностью, преданностью… беззаветной любовью!.. Здесь тебя ждут радости, счастье…

– О, Валерия, моя Валерия, ведь ты не захочешь, чтобы я сделал подлость, чтобы я стал бесчестным, – сказал Спартак, стараясь высвободиться из объятий любимой женщины. – Я не могу, не могу и не должен изменить тем, кого заставил поднять оружие… Они верят мне, они ждут и зовут меня к себе… О, моя обожаемая Валерия, не могу и не должен я изменить товарищам моих несчастий. Ты не захочешь, чтобы я сделался недостойным твоей любви, презренным в глазах людей, ненавистным самому себе… Не злоупотребляй своей властью, своим очарованием, не отнимай у меня мужества… Отпусти меня, отпусти, моя Валерия, моя любимая, ненаглядная!

Долго бы продлилась эта борьба, но Спартак призвал к себе на помощь всю твердость душевную, сделал последнее усилие, чтобы вырваться из объятий Валерии. Он тихо положил ее на диван, бессильную, плачущую.

Фракиец, утешая ее бессвязными ласковыми речами, надел доспехи и шлем, опоясался мечом и приготовился к последнему прощальному поцелую. Он уже хотел выйти из комнаты, как Валерия, стремительно вскочив, упала к ногам своего милого и охватила его колени руками. Голосом полным рыданий она лепетала:

– О, Спартак, мой Спартак!.. Я чувствую, чувствую в душе, что если ты уедешь, то никогда более я не увижу тебя!.. И ты меня более не увидишь… Я это чувствую! Не уезжай, не уезжай… Нет… Не сегодня, не сегодня! Умоляю тебя! Завтра уедешь… Только не сегодня! Заклинаю тебя моей всесильной, безумной любовью, которую я питаю к тебе…

– Не могу, не могу… Мне необходимо уехать…

– Спартак, Спартак! – упрашивала его слабым голосом несчастная женщина, подняв к нему с мольбой руки. – Молю тебя ради нашей дочери, ради до…

Она не могла закончить своей фразы. Спартак приподнял ее и прижал к своей груди. Его дрожащие губы крепко прильнули к ее похолодевшим губам. Несколько минут стояли любовники обнявшись, безмолвные. Только их тяжелые вздохи, слившиеся в одно дыхание, нарушали тишину.

Но мало‑помалу Спартак сдержал свое волнение; отстранившись от Валерии, он сказал ей нежным голосом, полным ласки:

– О, моя обожаемая!.. Ты, которой я воздвигнул в сердце своем алтарь, как единственной богине, ты, мысль о которой поддерживает меня в минуты самых тяжелых опасностей, – неужели ты, моя Валерия, захочешь, чтобы я поступил бесчестно, низко и заслужил ненависть современников и потомства?..

– Нет!.. Я не хочу твоего бесчестья… Я хочу, что бы имя твое было велико и славно, – отвечала Валерия, – но я бедная, жалкая женщина, имей ко мне сострадание… Ты поедешь завтра… Только не сегодня, не сейчас, не так скоро…

И своим бледным, плачущим лицом она прижалась к плечу Спартака. Затем, целуя его, прошептала:

– Мне так хорошо с тобой!.. Не отнимай у меня этой отрады…

Она закрыла глаза, словно желая насладиться своим блаженством. Лицо ее, на котором еще блуждала улыбка, походило на лицо только что усопшей.

А Спартак склонил лицо свое над лицом этой женщины, так беззаветно отдавшейся ему. Он смотрел на нее взором нежного сострадания и любви: голубые искрометные глаза великого вождя, которым не страшны были ни опасности, ни смерть, наполнились крупными слезами. Они брызнули и закапали на его латы.

Валерия между тем, не открывая глаз, продолжала лепетать:

– Взгляни, взгляни на меня, Спартак!.. Как нежен, как ласков этот взгляд!.. Я вижу его даже с закрытыми глазами!.. Я вижу тебя! Твой лучезарный образ, твои очи, такие блестящие и такие нежные! О, Спартак, как ты прекрасен!

Когда Спартак сделал легкое движение, чтобы приподнять Валерию и усадить ее на диван, молодая женщина, не открывая глаз и не переставая обнимать шею гладиатора, пылко сказала:

– Нет! Нет!.. не шевелись!..

– Но мне необходимо ехать, моя Валерия!.. – прошептал ей на ухо дрожащим голосом бедный гладиатор.

И снова Валерия начала молить своего милого остаться еще один день с ней.

– Ты уедешь завтра, не правда ли? Завтра на заре! Когда взойдет красное солнышко и оживит всю природу! Когда так сладко пахнет на лугах душистой травой… Так весело щебечут проснувшиеся пташки!.. Ты уедешь после того, как еще раз мы с тобой намилуемся, нацелуемся, после того, как еще раз ты приласкаешь свою родную дочурку Постумию, после того, как я надену тебе на шею, под тунику, вот эту цепочку и вот этот медальон…

Она указала на золотой медальон, усыпанный драгоценными камнями, чудной работы, висевший на золотой цепочке на ее белоснежной шее.

– В этом медальоне скрыт драгоценный талисман, который сохранит тебя от всех напастей… Отгадай, что это за талисман?

Гладиатор не отвечал, а только смотрел на молодую женщину страстно влюбленными глазами. Тогда, улыбаясь сквозь слезы, она сказала ему тоном нежного упрека:

– Неужели, неблагодарный, ты не понимаешь, о чем я говорю?

Она сняла с шеи цепочку с медальоном и прибавила:

– Черные волосы матери и белокурый локон дочери!

Спартак поцеловал медальон, и Валерия надела его на шею любимого друга.

– Но ты должен носить его под латами, под туникой, на груди!

У Спартака заныло сердце; он не мог говорить и только прижимал к груди Валерию, а безмолвные крупные слезы катились по его лицу.

Вдруг на площадке перед виллой послышались бряцание оружия и шум голосов. Отдаленный гул этих звуков донесся в комнату, где находились Спартак и Валерия.

Оба смолкли и, сдерживая дыхание, стали прислушиваться…

– Как же! Так мы и станем отворять таким разбойникам ворота этого дома! – кричал громкий голос на плохом латинском наречии.

– А мы пустим вам красного петуха! – послышалось несколько яростных голосов.

– А мы угостим вас стрелами! Клянусь богами… – отвечал первый голос.

– Что там такое?.. Что случилось? – спросила тихим, взволнованным голосом Валерия, подняв на Спартака взгляд, полный ужаса.

– Может быть, кто‑либо проведал о моем присутствии здесь, – отвечал фракиец, стараясь освободиться из объятий Валерии, которая, услышав угрожающие слова говоривших на дворе, еще крепче прильнула к Спартаку.

– Не надо открывать дверей… Умоляю тебя, Спартак, не шевелись… – воскликнула бедная женщина, задыхаясь. Лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Все ее душевные тревоги и мучения можно было ясно прочесть на нем.

– Да неужели ты хочешь, чтобы я отдался живым своим врагам? – тихо произнес вождь гладиаторов страшным, грозным голосом. – Или ты хочешь увидеть меня распятым на кресте?

– Ах, не говори, не говори этого!.. – закричала Валерия в ужасе и, отстранившись от Спартака, отступила, вся похолодевшая, назад.

Затем решительным движением она выхватила из ножен своей прелестной ручкой тяжелый испанский меч, висевший сбоку у Спартака; не схватись она за него другой рукой, тяжесть его повергнула бы ее на землю. Молодая женщина подала его гладиатору и сказала глухим голосом, которому старалась придать твердость:

– Спасайся, если возможно… Если же тебе суждено умереть, умри, пронзенный в грудь, с оружием в руке!

– О, благодарю, благодарю тебя, моя чудная Валерия! – вскричал Спартак. Сверкая очами, он схватил меч твердой рукой и направился к выходу.

– Спартак, прощай! – дрожащим голосом молвила бедная женщина и еще раз обняла гладиатора.

– Прощай, – отвечал он, сжимая ее в своих могучих объятиях.

Но вдруг губы Валерии под поцелуем Спартака похолодели, и гладиатор почувствовал, что ее тело повисло у него на руках, словно лишенное жизни: голова молодой женщины поникла и снова опустилась к нему на плечо.

– Валерия!.. Моя Валерия!.. – воскликнул с невыразимой тоской фракиец. Лицо его, покрасневшее от гнева, теперь сделалось белым как мел.

– Что с тобой, моя ненаглядная Валерия?.. Юнона, помоги нам!.. Валерия, опомнись, родимая!

Бросив на землю меч, он приподнял молодую женщину и положил ее на диван. Став возле нее на колени, Спартак старался согреть ее поцелуями; он звал ее нежными именами, чтобы привести в чувство.

Но Валерия продолжала лежать в глубоком обмороке, словно мертвая. Странная мысль пронзила мозг Спартака. Весь дрожа, он поднялся на ноги. Взглядом, полным тоски и ужаса, впился он в помертвелые губы своей милой, чтобы убедиться, что она еще дышит; положив руку ниже левой груди Валерии, он почувствовал медленное биение ее сердца. Он бросился к небольшой двери, которая вела во внутренние комнаты, и, растворив ее, закричал несколько раз:

– Софрония!.. Софрония!.. Иди скорее, Софрония!..

В эту самую минуту послышался стук в ту дверь, через которую он хотел выйти. Шум и крики прекратились, но стук в дверь возобновился. Мужской голос заговорил:

– Милостивая Валерия!.. Госпожа моя!

С быстротой молнии Спартак поднял свой меч, отворил дверь и спросил:

– Что тебе надобно?

– Пятьдесят всадников… прискакали сюда… – объявил старый управитель дрожащим, заплетающимся языком. Он смотрел блуждающими глазами на Спартака при свете факела, который держал в руке. – Они говорят… шумят… требуют своего вождя… они уверяют, будто ты… Спартак…

– Скажи им, что я сейчас к ним выйду!

Спартак затворил дверь перед носом старого управителя. Последний был так ошеломлен, что застыл на месте.

Из другой двери вошла служанка Валерии.

Спартак приказал ей позвать еще одну невольницу и принести благовония, чтобы привести Валерию в чувство.

Софрония вышла и вскоре вернулась с двумя другими невольницами и множеством лекарственных снадобий. Они принялись заботливо ухаживать за своей госпожой. Через несколько минут мертвенно‑бледное лицо Валерии покрылось легким румянцем, и дыхание ее выровнялось, и сделалось более глубоким.

Тогда Спартак вздохнул с облегчением и поднял глаза к небу, словно благодаря богов. Затем, приказав невольницам отойти в сторону, он преклонил колено и поцеловал белоснежную руку Валерии, безжизненно свесившуюся с дивана. Гладиатор встал, запечатлел долгий поцелуй на лбу любимой и быстрыми шагами вышел из комнаты.

В одно мгновение он очутился на площади, перед которой стояли пятьдесят всадников; они сошли с коней и держали их под уздцы.

– Что такое?.. – спросил он строгим голосом. – Что вы тут делаете? Что вам тут надобно?

– По приказанию начальника отряда, Мамилия, – отвечал декурион, командовавший этой ратью, – мы издали ехали следом за тобой и боялись…

– На коня! – приказал Спартак.

И в то же мгновение пятьдесят всадников, крепко ухватившись левой рукой за гриву лошади, а правой опершись о ее хребет, вскочили на спину своих боевых коней, покрытых лишь простым голубым чепраком[39].

Спартак повернулся к нескольким невольникам, которые по старости остались на вилле и стояли у входа в нее, испуганно наблюдая за происходившим.

– Приведите мне моего коня, – повелительно сказал он им.

Трое или четверо стариков поспешно бросились в ближайшую конюшню: они вывели оттуда вороного коня Спартака и подвели к гладиатору.

Он вскочил на своего коня, подъехал к старому управителю и спросил:

– Как зовут твоих сыновей?

– О, преславный Спартак, – отвечал чуть не плача старик, – не поставь им в вину моих вчерашних глупых речей…

– Рабская, низкая душа! – вскричал фракиец в негодовании. – Неужели ты считаешь меня таким же подлым, как ты сам? Я спрашиваю, как зовут твоих сыновей, отцом которых ты не достоин быть, для того, чтобы позаботиться о них.

– Прости меня, преславный Спартак!.. Зовут их Аквилий и Ацилий… Сыновья Либедия… Будь им покровителем, великий вождь, и боги да пошлют тебе успех!..

– Да поглотит преисподняя низких льстецов! – крикнул Спартак. И, пришпорив своего коня, он приказал своим ратникам: – В галоп!

Скоро всадники и их вождь скрылись за оградой виллы.

Старые слуги виллы Мессалы еще в течение нескольких минут продолжали стоять в безмолвном изумлении. Только когда мало‑помалу топот конских копыт удалился, невольники пришли в себя.

Тяжело было пробуждение Валерии. Когда, благодаря заботам своих невольниц, она совершенно оправилась от обморока и узнала об отъезде Спартака, ее отчаяние и слезы были так ужасны, что не поддаются никакому описанию.

А Спартак в это время мчался во весь опор, словно желая унестись далеко от мучительных дум, терзавших его душу. Его воины, ехавшие полным галопом, едва успевали следовать за ним, отставая постоянно на два выстрела из лука.

Он думал о Валерии, о ее пробуждении, о ее горе и слезах… и судорожным, бессознательным движением он вонзал шпоры в бока лошади, которая продолжала бешено мчать своего всадника, – ноздри ее раздувались, грудь тяжело дышала, грива высоко развевалась по ветру.

Несчастный пытался отвлечься от мыслей о Валерии, но тогда он начинал думать о Постумии. Эта прелестная малютка – живая, любящая, смышленая, белокурая, розовая, вся счастье и радость, с черными глазами своей матери, – была вся в него! Как она была мила! Как хороша, как прелестна!.. Она встала перед его мысленным взором как живая, с протянутыми к нему в порыве детской ласки пухлыми ручонками. Быть может, никогда больше ему не видать своей крошки… И снова, бессознательно, он колол острыми шпорами окровавленные бока своего бедного коня.

Внезапно ряд страшных мыслей пронесся вихрем и голове Спартака.

Что, если Валерия не оправилась вполне от своего обморока? Что, если, узнав о его внезапном отъезде, она снова упала в обморок?.. Быть может, в эту минуту она лежит больная… А если его ненаглядная… Нет, это невозможно! Но как знать?..

При этой мысли он сразу, сильно дернув за узду, остановил своего ретивого коня.

Скоро товарищи нагнали его и остановились позади него.

– Мне нужно вернуться на виллу Мессалы, – сказал он глухим голосом. – А вы поезжайте в Лабико.

– Нет!..

– Ни за что! – отвечали почти все разом.

– А почему?.. Кто может мне помешать в этом?

– Мы!.. – послышались голоса товарищей.

– Наша любовь к тебе! – отвечал один.

– И твоя честь! – прибавил другой.

– Твои клятвы! – закричали трое или четверо.

– Дело наше, которое без тебя погибнет!

– Долг твой!.. Долг!

– Поймите же, заклинаю вас именем великого Юпитера, что там страдает женщина, которую я люблю больше жизни! Она может умереть от горя… Я не могу…

– Если по несчастью и по воле богов она умерла, тебе не спасти ее, только сам себя погубишь. Чтобы успокоиться, пошли к ней кого‑нибудь, – сказал декурион с почтительной мягкостью.

– Так я должен беречь себя от опасностей, подвергая им другого вместо себя? Клянусь олимпийскими богами, никогда не сделаю я такого подлого поступка!

– Я могу, не рискуя ничем, вернуться на виллу Мессалы, – раздался решительный и громкий голос одного из ратников.

– А как ты это сделаешь? Кто ты такой?

– Я – твой верный слуга, твой почитатель; я готов жизнь свою отдать за тебя, – отвечал солдат, подъехав к Спартаку. – Я ничем не рискую в данную минуту, – продолжал солдат. – Я – италиец; здешние места и язык мне знакомы. В первой же крестьянской хижине я переоденусь в платье крестьянина и отправлюсь на виллу Валерии Мессалы. Я догоню тебя прежде, чем ты прибудешь в Нолу, и привезу весточку о ней.

– Ты… Я не ошибаюсь… – сказал Спартак, – ты – свободнорожденный Рутилий?

– Да. Я – Рутилий. Я горжусь, Спартак, что среди тысяч гладиаторов ты меня не забыл и узнал.

На верность Рутилия, ловкого и мужественного юноши, можно было положиться. Спартак уступил просьбам своих солдат, и в одной из ближайших деревушек италиец сменил свои воинские доспехи на крестьянскую одежду. Спартак написал на дощечке, покрытой воском, нежное письмо к Валерии по‑гречески и вручил его юноше, который обещал доставить его Валерии лично.

Тогда Спартак, несколько успокоенный, поскакал со своим отрядом в Лабико. На заре следующего утра он прибыл к тому месту, где его ожидал в тревоге Мамилий с двумястами пятьюдесятью ратниками.

Весть о вылазке их в Лабико быстро распространилась между жителями соседних городов. Поэтому благоразумнее было не останавливаясь отправиться в Аквино.

Спартак последовал совету Мамилия и, не теряя времени, поскакал из Лабико по преторианской дороге, а затем свернул в сторону от Прэнэстэ на Латинскую дорогу. Весь день и всю ночь мчалась конница и на рассвете следующего дня, совершенно выбившись из сил, прибыла в Алатри, где стала лагерем на один день, чтобы отдохнуть. Затем ночью, быстрым маршем, она отправилась во Флорентино и тотчас же оттуда двинулась на Фреджелле, узнав от римских перебежчиков, что жители Лабико предупредили Вариния, стоявшего лагерем в Норбе, о визите Спартака. Вариний разделил свою конницу на два отряда, по пятисот солдат каждый. Один отряд претор послал в погоню за врагом в Тускулум, а другой должен был прибыть во Флорентино и отрезать гладиаторам путь в аквинский лагерь.

Поэтому Спартак поспешно уехал из Флорентино и дал своим ратникам отдохнуть только во Фреджелле. Отсюда всадники и их вождь двинулись на Аквино, куда приехали на рассвете.

Вечером того же дня явился Рутилий с известием, что Валерия здорова. Она отвечала нежным письмом, хотя и полным упреков, на короткое и страстное послание Спартака.

Валерия уведомляла своего любовника, что будет отныне посылать к нему время от времени вести о себе через старого управителя Либедия, и умоляла его делать со своей стороны то же. Легко понять, с какой радостью Либедий принял обязанность, возложенную на него его госпожой, – в лагере гладиаторов он надеялся повидаться со своими милыми сыновьями.

На другой день, посоветовавшись с Эномаем, Борторидже и другими начальниками легионов, Спартак приказал снять лагерь, стоявший под Аквино, и во главе своих двадцати тысяч гладиаторов отправился в Нолу, куда прибыл после пятидневного марша.

Невозможно описать, с каким радостным восторгом приняло двадцатитысячное войско гладиаторов, стоявшее в Ноле, своих аквинских братьев, прославившихся столькими победами.

Три дня в нольском лагере веселились и ликовали солдаты. По решению совета верховного начальства Союза угнетенных гладиаторское войско должно было простоять в Ноле всю зиму. Суровая пора проливных дождей и снежных заносов была на носу. Очевидно, Вариний не станет беспокоить гладиаторов, пока не соберется с новыми, свежими силами, так как его войско было приведено в беспорядок и значительно поредело вследствие аквинского поражения. Равным образом все поняли, что самая мысль о нападении на Рим была безумием. Как ни был обессилен Рим после поражения при Каннах, – несмотря на более благоприятные условия карфагенян, чем те, в каких находились теперь гладиаторы, – ничего не мог поделать Ганнибал, величайший полководец того времени, которого Спартак ставил выше Кира и Александра Македонского.

Гладиаторы оставили свой прежний лагерь и возвели новый, более обширный, который укрепили широкими и глубокими окопами и грозным частоколом.

Как только гладиаторы устроились в своем новом лагере, Спартак стал подумывать об исполнении своего давнишнего плана относительно реорганизации своих легионов. Ему хотелось, чтобы каждый из них состоял из солдат одной национальности, то есть все германцы составляли бы один легион, все галлы – другой, все фракийцы – третий, все греки – четвертый и так далее. При этом новом порядке, представлявшем, однако, некоторое неудобство, так как он давал повод к соперничеству между отдельными легионами, было важное преимущество большей сплоченности и большего объединения между рядами каждого легиона. Но у вождя гладиаторов была еще другая, гораздо более важная цель: он хотел разделить свое войско на различные корпуса, каждый под начальством полководца одной национальности с солдатами, что способствовало бы большему доверию последних к своему начальнику.

Всякий день новые гладиаторы приходили в лагерь Спартака, и скоро из своих пятидесяти тысяч солдат (ныне число повстанцев возросло до этой цифры) он мог сформировать десять легионов, по пяти тысяч человек каждый. Он разделил свое войско следующим образом: два первых легиона, состоявшие из германцев, под предводительством Вильмирия и Мероведа, образовали первый корпус под начальством Эномая; третий, четвертый, пятый и шестой легионы, набранные из галлов и предводительствуемые Арториксом, Борторидже, Арвинием и Брезовиром, образовали второй корпус с Криксом во главе; седьмой легион, состоявший из греков, управлялся эпиротом Фессалоником, человеком необычайной отваги; в восьмой легион вошли гладиаторы и пастухи из Самниума, начальником их был назначен Рутилий; в девятом и в десятом легионах находились все фракийцы. Начальство над этими последними легионами Спартак вручил двум уроженцам Фракии, в которых сочетались богатырская сила и душевное мужество, греческая культура и образованность. Одного из них, начальника девятого легиона, звали Мессембрий, – ему было пятьдесят лет. Душой и телом преданный Спартаку, он выше всего ставил долг. Другой, еще юноша, по имени Артаче, был так смел и отважен, что фракийцы считали его после Спартака храбрейшим из гладиаторов своей родины. Четыре последних легиона образовали третий корпус. Полководцем этого корпуса был назначен Граник, родом из Иллирии, мужчина тридцати пяти лет, высокий и стройный красавец, смуглокожий, с волосами и глазами черными как смоль, величавый, спокойный, молчаливый, самый храбрый и самый грозный из десяти тысяч гладиаторов равеннской школы.

Свою конницу, числом около трех тысяч человек, Спартак разделил на шесть флангов под предводительством Мамилия.

Верховным вождем был снова провозглашен, при шумных и восторженных кликах пятидесятитрехтысячного войска, славнейший и храбрейший Спартак.

Через неделю после того, как был принят этот новый распорядок, фракиец сделал смотр своему войску. Когда он появился на поляне, где выстроились три корпуса в три ряда, одетый в простую броню, на своем ратном коне, без всяких украшений и простой уздечке, под простым чепраком, из груди пятидесяти трех тысяч гладиаторов вырвался единодушный крик, словно оглушительный гром:

– Слава Спартаку!

А когда крик этот, повторенный несколько раз с дикой энергией, затих, когда трубы и барабаны проиграли песнь свободы, которую гладиаторы обратили в военный гимн, Эномай, гарцевавший на огромном коне гнедой масти, остановился впереди первого отряда и закричал своим зычным голосом:

– Гладиаторы!.. Послушайте, что я вам скажу!

Во всех рядах тотчас же наступила глубокая тишина, и германец, после небольшого молчания, продолжал:

– Коль скоро войско наше устроено во всех малейших подробностях по образцу римского войска, почему наш верховный вождь не пользуется знаками и почестями, которые римляне даровали консулу в войсках своих?..

– Императорские регалии и почести Спартаку! – закричал Крикс.

– Императорские регалии и почести Спартаку! – грянули, как один человек, пятьдесят три тысячи гладиаторов…

Когда же немного восстановилась тишина, Спартак, побледневший и сильно взволнованный, сделал знак, что хочет говорить.

– Благодарю вас, товарищи по оружию и дорогие братья по несчастью. Но я решительно не желаю никаких отличий для себя, – не надобно мне ни почестей, ни регалий. Мы взялись за мечи не для того, чтобы установить верховную власть, привилегии и отличия, а для того, чтобы завоевать свободу, права и равенство.

– Ты – наш император! – закричал Рутилий. – Тебя сделали нашим императором твоя мудрость, твое мужество, твоя доблесть, высокие и дивные качества твоей души и твоего ума. Ты – наш император, потому что мы единодушно и по своему собственному внушению приветствовали тебя этим именем. Поэтому мы можем требовать если не ради твоего почета, так как ты пренебрегаешь почестями, то ради нашего собственного достоинства и наших знамен, – мы можем требовать и требуем, чтобы ты надел на себя палудаментум[40] и чтобы возле тебя шли твои ординарцы и перед тобой шли ликторы.

– Императорскую мантию Спартаку! – загремели гладиаторы.

– Ординарцев и ликторов! – закричал Эномай, и крик его повторили все легионы.

Через минуту Крикс воскликнул во всю мочь:

– Пусть ликторы римские, которых он полонил, идут впереди него с фасуями!

Предложение это вызвало такой взрыв шумных и восторженных одобрений, что земля, казалось, задрожала от них. И гул их долго повторяло эхо самых отдаленных гор.

В самом деле, идея Крикса, возникшая в его незатейливом уме, была так велика в своей простоте, что совершенно справедливо вызвала этот бешеный энтузиазм. Заставить римских ликторов, которые шли перед знаменитейшими римскими консулами того времени, а именно перед Каем Марием и Луцием Суллой, идти перед презренным и ненавистным гладиатором значило не только унизить римскую гордость, не только восстановить человеческое достоинство этих бедных рабов, но значило прямо одержать самую блестящую победу над гордыми завоевателями мира.

А так как Спартак, всегда скромный и верный самому себе в дни несчастья и в эти дни своих блестящих побед и своего величия[41], противился желанию своих легионов, то принужден был уступить их постановлению и надеть на себя драгоценную броню из серебряных колец, приготовленную знаменитейшим мастером в Помпее по заказу Крикса, и серебряный шлем изящной работы, опоясаться испанским мечом, золотая чаша которого была усыпана драгоценными камнями, и набросить на плечи императорскую мантию из тончайшей шерстяной материи пурпурного цвета, окаймленную широкой золотой каймой.

Когда их вождь снова появился в этих императорских доспехах на своем вороном коне, простая сбруя которого была заменена серебряной уздечкой и роскошными поводами, а спина покрыта великолепным чепраком светло‑голубого цвета, обшитым серебряным галуном, кругом раздались бурные рукоплескания и загремел общий салют:

– Да здравствует Спартак‑император!

При этом торжественном зрелище присутствовали две женщины со слезами на глазах (у Спартака, у Арторикса и у многих тысяч гладиаторов ресницы были также влажны от волнения), две женщины не сводили с вождя этого доблестнейшего войска своих взоров, полных несказанной любви. То были Мирдза и Эвтибидэ.

Сестра гладиатора любовалась им, ее спокойные и ясные голубые очи сияли чистой братской любовью, гречанка смотрела на него горячим, жадным взглядом вожделения, в котором обнаружилась вся пылкость ее чувственной любви к нему.

Старшина вывел из палатки, которая находилась напротив палатки Спартака, шесть ликторов, взятых в плен в аквинском бою. Их поставили впереди Спартака, и им было приказано идти перед конем вождя в этот день. В то же время ликторам было объявлено, что отныне всякий раз, когда верховный вождь будет выходить, пешком или верхом, они обязаны предшествовать ему с пучком розог, фасциями, как это делалось относительно консулов и преторов, в знак почета.

Ликторы эти были высокого роста, имели длинные волосы, воинственный вид и благородную осанку. Поверх кольчуги на каждом из них был надет черный сагум из грубой шерстяной материи, застегнутой пряжкой на правом плече и спускавшийся до колен; левой рукой они держали лежавший у них на плече пучок розог, из которого выглядывал топор. Последний вкладывался в пучок только во время войны. В правой руке у них была палка.

При виде ликторов все войско огласило воздух громкими, почти свирепыми криками радости. Долго бы кричали возбужденные легионы Спартака, если бы он, приказав затрубить в трубы, не водворил снова среди войска тишину и порядок.

Тогда вождь гладиаторов спешился. Впереди его шли ликторы, а позади – Крикс, Граник и Эномай. Спартак сделал смотр двум германским легионам, которые составляли первый корпус и были в первом ряду. Он хвалил их оружие, их боевой порядок и молодцеватую выправку.

Ликторы шли впереди с приниженным видом, низко понурив голову: одни из них – бледнея от сдержанной ярости, другие – краснея от стыда.

– Какой позор!.. какой позор!.. – произнес один из них дрожащим, сдавленным голосом, едва слышным для того из его товарищей, который шел рядом с ним.

– Уж лучше было умереть под Аквино, – отвечал тот, – чем дожить до такого срама.

Первому из этих двух ликторов было сорок пять лет; он был высокого роста, плотного сложения, с загорелым лицом и решительной походкой. Его звали Оттацилий. Другой – старик, которому перевалило за шестьдесят, высокий, худой, сухой, с седыми волосами, с изможденным и строгим лицом, с широким шрамом на лбу, с орлиным носом и серыми живыми глазами, в которых светилось выражение мужества и энергии. Имя его было Сэмплициан.

Ликторы, принужденные таким образом идти впереди Спартака, встречали на всех лицах (когда решались взглянуть украдкой на гладиаторские легионы) радость, которую доставляло врагам их унижение, и на всех устах насмешливую улыбку победителя, попирающего достоинство побежденного.

– Пало величие римского имени! – прошептал Оттацилий после долгого молчания, повернув украдкой к Сэмплициану лицо свое, орошенное слезами.

– Боги, защитники Рима, избавят меня от этой муки, – отвечал глухим голосом старый Сэмплициан. Его суровое лицо подергивалось судорогой, свидетельствовавшей об ужасных страданиях, которые переживала его гордая душа.

В течение трех часов Спартак успел осмотреть фронт всех своих легионов. Он расточал похвалы и слова одобрения направо и налево, энергично советовал солдатам своим соблюдать строжайшую дисциплину, от которой зависят превосходство войска и его способность одерживать победы.

После смотра вождь гладиаторов вскочил на своего ратного коня и, обнажив меч, приказал заиграть сигнал к учению. Все движения по его команде были исполнены его легионами с необычайной точностью; затем три корпуса бросились один за другим в атаку по всем правилам военного искусства.

По окончании этой примерной атаки легионы выстроились на холме (где предполагался неприятель) и в превосходном порядке прошли церемониальным маршем перед своим вождем. Они снова все провозгласили его своим императором и вернулись один за другим в лагерь.

Последним вернулся туда Спартак; по‑прежнему впереди его шли ликторы, возле него – Эномай, Крикс и Граник, а позади следовали все начальники легионов.

В новом лагере гладиаторы устроили для Спартака без его ведома роскошную палатку. В ней‑то в этот торжественный день был приготовлен скромный пир для десяти начальников легионов, для трех помощников Спартака и для предводителя конницы. Из уважения к Спартаку пир был устроен скромный: Спартак был враг всяких излишеств и чревоугодия. С раннего детства и в течение всей своей жизни он был умерен в пище и питье, питая отвращение, по натуре и в силу привычки, к роскошным пиршествам и к бражничеству.

Вот почему за этим столом ели и пили умеренно, хотя большинство застольных гостей – Эномай, Борторидже, Брезовир и Рутилий – охотно бы обратили скромную трапезу в пьяную оргию.

Тем не менее гости веселились от души, обмениваясь самыми живыми и искренними приветствиями. В конце пирушки Рутилий поднялся со своего места, держа в руке чашу, наполненную пенистым вином; он пригласил других сделать то же, поднял чашу высоко и воскликнул громким голосом:

– За свободу рабов, за торжество угнетенных, за здоровье непобедимого и неодолимого Спартака, нашего императора!

Он жадно выпил напиток при рукоплесканиях и одобрительных криках товарищей, которые все последовали его примеру, исключая Спартака, едва прикоснувшегося губами к своей чаше.

Когда затих шум рукоплесканий, Спартак в свою очередь высоко поднял чашу и твердым, сильным голосом произнес:

– Во славу Зевса, великого освободителя! За целомудренную и стыдливую Свободу, которая обратила на нас свои божественные очи, светит и покровительствует нам!

Все присоединились к этому тосту, хотя галлы и германцы не верили ни в Зевса, ни в другие греческие божества. Эномай также предложил тост, призывая на помощь Одина, а Крикс молил Эссуса быть благосклонным к гладиаторскому войску и к предприятию Спартака. Эпирот Фессалоник, бывший эпикурейцем, не веривший ни в тех, ни в других богов, в свою очередь обратился к товарищам со следующей речью:

– Я уважаю ваши верования… и завидую им… но не разделяю их. Учение несравненного Эпикура доказало мне, что боги – призрачные создания ужаса. Всякий раз, когда нас постигает тяжкое горе или несчастье, у нас является потребность веры в сверхъестественную силу и желание прибегнуть под защиту этой веры, чтобы почерпнуть из нее душевную бодрость и утешение!.. Но если человек убедился, что природа создает и разрушает только сама собой посредством сил, не всегда нам известных, часто таинственных и непонятных, но, во всяком случае, материальных сил, – возможно ли ему верить в так называемых богов?.. Итак, позвольте мне, друзья, провозгласить пожелание нашему делу по своим мыслям и убеждениям. – И, помолчав немного, он продолжал: – За единомыслие духа, за отвагу сердца, за силу меча в лагере гладиаторов!

Все приняли тост эпикурейца и выпили заздравную чашу. Затем снова уселись и продолжали веселую, оживленную беседу.

Мирдза, прелестная в своем широком одеянии из светло‑голубой льняной ткани с серебристыми полосками, распоряжалась раздачей блюд, но не сидела, а стояла и смотрела на Спартака, в честь которого дан был этот пир, нежными, любящими глазами. Ее бледное лицо, обыкновенно печальное, на котором уже давно легче было подметить слезу, чем улыбку, выражало в этот час ясную радость, спокойное довольство. Но нетрудно было понять, что это веселье было мимолетное, и за ним плохо притаились мучительные заботы и тайные печали огорченной души.

Арторикс любовался ею влюбленными глазами и почти не спускал их с нее. Украдкой, словно невольно, и она взглядывала по временам на доблестного юношу. Лицо его за эти немногие дни сильно побледнело и похудело. Любовь, сжигавшая его, не давала ему покоя ни днем ни ночью и медленно подтачивала его цветущее здоровье.

Уже несколько времени Арторикс оставался безмолвным и неподвижным, не принимая участия в застольных веселых речах товарищей. Он весь был поглощен созерцанием молодой девушки, которая смотрела только на своего брата. Это безграничное восхищение, эта нежная преданность Мирдзы Спартаку возвышали достоинство и красоту молодой девушки в глазах Арторикса. Охваченный в настоящую минуту пылким энтузиазмом, он поднялся со скамьи и, набравшись смелости, провозгласил, высоко поднимая свою чашу:

– Я пью, друзья, за счастие Мирдзы, любимой сестры нашего возлюбленного вождя!

Все подхватили этот тост. Но никто в чаду заздравных речей не обратил внимания на яркий румянец, вспыхнувший на щеках юного галла, кроме Мирдзы, которая, вздрогнув при звуке голоса, произнесшего ее имя, быстро обернулась в сторону Арторикса и бросила на него взгляд благодарности и упрека. Потом, как бы вспомнив, что перешла границу сдержанности, которую решилась постоянно и неизменно соблюдать в своем обращении с этим юношей, она раскраснелась и стыдливо потупила очи.

Когда друзья Спартака простились с ним, солнце уже близилось к закату.

Спартак, проводив своих застольных гостей до выхода, остановился тут же, когда они удалились, впервые обозревая огромный гладиаторский стан после солнечного заката.

Перебегая от одной мысли к другой, он задумался над всемогущим значением волшебного слова «свобода», слова, поднявшего менее чем в один год пятьдесят тысяч несчастных, лишенных всех человеческих прав, всякой будущности, всякой надежды, низведенных на степень животных тяжкими условиями жизни и потерявших всякое человеческое достоинство. И слово их возвысило, поставив в уровень с лучшими воинами того мира, вдохнуло в души мужество, самоотверженность и самосознание. Он задумался над таинственной и неотразимой силой этого слова, которое его, бедного и презираемого гладиатора, обратило в доблестного и грозного вождя храбрейшего войска, влило в его сердце столько мужества, чтобы победить всякую другую любовь, даже его благородную и всесильную любовь к Валерии; она была ему дороже самого себя, но не дороже святого дела, которому он посвятил свою жизнь.

Валерия!.. Эта благородная матрона, смело поправшая предрассудки всего своего сословия, пренебрегшая всеми родственными связями, не побоявшаяся презрения своих сограждан и своих родных, отдала ему беззаветно, со всем пылом глубокой любви, и душу, и честь свою!

Валерия, сделавшая его отцом прелестного ребенка, навсегда отказалась, отдавшись ему, от каких бы то ни было надежд на высокое положение и даже на жизнь в довольстве. Спартак не морочил себя пустыми мечтаниями. Он отлично понимал, что, если бы даже он продолжал одерживать победы над римскими легионами, если бы даже он вышел цел и невредим из всех опасностей, которые еще долго будут угрожать ему, если бы даже достигнул цели своей путем заключения почетного мира, – наилучшее будущее, ожидавшее его впереди, была возможность найти убежище в своих родных горах, где бы он мог укрыться от ненависти римлян. И благородная, любимая им женщина была обречена на жизнь в глуши и бедности, она, рожденная и воспитанная среди роскоши, удобств и блеска.

Предавшись этим размышлениям, вождь гладиаторов почувствовал, как сердце его сжалось непривычной тоской. Он, такой мужественный и непоколебимый, ощутил внезапно прилив душевного упадка и необъяснимого уныния. Ему представилось, что никогда больше не увидит он своей Валерии, никогда больше не увидит он Постумии… Он почувствовал странную потребность заплакать… Нечаянно коснувшись рукой своих глаз, он почувствовал, что она вся смочена его слезами, которые он проливал, сам того не замечая… В гневе на самого себя за такое малодушие, он постарался оправиться и быстрыми шагами пошел к ближайшей квестории[42]. Пройдя ее, он очутился в этой обширной и пустынной части лагеря, которая, по обычному расположению римских войск, отделяла преторий, квесторию и форум, место, назначенное для палаток неожиданных союзников и помощников, и простиралась вплоть до больших ворот. На этом месте были устроены палатки гладиаторов и рабов, убежавших от своих господ и искавших убежища в лагере мятежников. Здесь они оставались, пока их не записывали в один из манипулов того или другого легиона. Здесь же была палатка Эвтибидэ. Здесь же, в другой палатке, находились в заключении шесть ликторов, взятых в плен при Аквино.

Здесь Спартак наедине с самим собой, незамеченный никем благодаря сумеркам, которые покрыли и людей, и неодушевленные предметы, мог свободно предаться бурному движению, которого, казалось, требовала мучительная тревога, волновавшая его душу. Он быстро ходил взад и вперед, вздыхая, или, вернее, рыча, потому что вздохи его более походили на рычания. Бедный гладиатор словно искал облегчения своим страданиям и, по‑видимому, нашел его. Походка его стала правильнее и спокойнее, и мысли его приняли другое, менее мрачное направление.

Долго прохаживался он таким образом, погруженный в свои думы: уже тишина сменила в громадном лагере оживление, которому предавались эти пятьдесят с лишним тысяч молодцов, цветущих, здоровых, беспечальных, в жилах которых кровь била полным ключом.

Но по мере того, как наступало затишье, до слуха Спартака доносились все явственнее звуки речей, которые смутно слышались в одной из палаток, куда помещали рабов и гладиаторов, ежедневно прибегавших в лагерь своих товарищей по несчастью.

Речи эти мало‑помалу привлекли все внимание Спартака. Он остановился у этой палатки, вход в которую находился против того места, где был вождь гладиаторов. Он услышал суровый и мужественный голос:

– Конечно, ты прав, Сэмплициан. Нам выпал на долю незаслуженный и тяжкий позор… Но разве мы виноваты в этом несчастье?.. Разве мы не храбро сражались, не щадя жизни своей, чтобы спасти претора Вариния от страшной ярости Спартака?.. Ведь ты был повержен врагом на землю, а я ранен… Мы были взяты в плен, побежденные необычайной численностью неприятеля. Что же нам оставалось делать?.. Если великие боги отступились от римлян, если славным римским орлам довелось увидеть постыдное бегство римских легионов перед подлым гладиатором, что могли и что можем сделать мы, бедные простые смертные?

– Берегись, Оттацилий, как бы не услышал кто твоих речей, – отвечал хриплый голос, звучавший глухо и боязливо. – Тогда нам несдобровать…

– Э!.. Не мешайся ты не в свое дело! – возразил резкий и строгий голос, который не был голосом первого собеседника. – Замолчи, Меммий, и брось свои постыдные страхи.

– Да этот часовой, что там ходит, – сказал тот, кого называли Оттацилием, – ни бельмеса не смыслит в нашем языке… Этот глупый, неотесанный галл и своего‑то языка, пожалуй, не знает…

– А если бы этот подлый гладиатор и понимал наши речи, – прервал его тот, у кого был резкий и строгий голос, последний из трех говоривших, – неужели мы должны стесняться говорить, как подобает римским гражданам?.. Что значат эти малодушные опасения? Да разве ты не стоял, по крайней мере, пятьдесят раз лицом к лицу со смертью на бранном поле? Не лучше ли было бы для тебя умереть, чем нести консульские знаки перед бесчестным гладиатором?..

Голос замолк. Спартак еще ближе подошел к этой палатке. Теперь он догадался, что туда были посажены шесть ликторов претора Публия Вариния.

– Ах!.. клянусь Юпитером, великим освободителем! Клянусь Марсом, покровителем римского народа! – раздался после небольшого молчания голос Сэмплициана. – Вот уж я не думал дожить до шестидесяти двух лет, чтобы увидеть своими очами такой срам!.. Шестнадцать лет сражался я при консуле Луции Цецилии Метелле, победителе далматов; в Африке воевал с Югуртой сперва под начальством Цецилия Метеллы Нумидийского, а потом под знаменами Кая Мария. Получив восемь ран, был записан за заслуги отечеству в корпус ликторов, двадцать шесть лет шел перед консулами, которых имел Рим, начиная с Кая Мария… И неужели теперь буду я идти перед презреннейшим гладиатором, который на моих глазах выставлял себя на позорище на арене?.. О нет!.. Клянусь всеми богами, не перенести мне этого тяжкого срама!.. Невмочь мне эта обида!

Голос ликтора звучал таким глубоким отчаянием, что Спартак почувствовал себя почти растроганным. Ему казалось, что в этой горести старого и безвестного солдата заключалось столько достоинства, столько благородной гордости, такое простодушное и суровое величие, что невольно они волновали и внушали почтение к себе.

– Что же тут поделаешь?.. Разве можно противиться воле богов и злой судьбе? – спросил после минутного молчания ликтор Оттацилий. – Придется и тебе, подобно нам, покориться незаслуженному позору, незаслуженному несчастью, которое на нас обрушилось…

– Нет, клянусь всеми силами неба и преисподней! – гордо отвечал Сэмплициан. – Не склоню благородной гордости римского воина перед таким нестерпимым поношением, не покорюсь силе несправедливого рока! Как римлянин, посредством смерти избавлюсь от недостойных деяний, которые по воле богов возникли на берегах Тибра…

В эту минуту Спартак услышал в палатке крик пяти голосов – крик ужаса и жалости:

– О, что ты сделал?..

– Ох, бедный Сэмплициан!

– Вот уж истинно римская душа!

– Поможем ему, братцы…

– Помогите! Караул!..

– Подыми‑ка его с этой стороны!

– Положи‑ка его поудобней вот тут.

В одно мгновение ока Спартак обежал кругом палатки и очутился у входа, куда уже сбежались из соседней палатки гладиаторы, привлеченные шумом. Они были приставлены сторожить пленников.

– Пропустите меня! – закричал фракиец.

Гладиаторы почтительно расступились, давая дорогу своему вождю. Глазам его представилось ужасное зрелище. Старый Сэмплициан лежал на куче соломы, поддерживаемый и окруженный пятью остальными ликторами; его белая одежда была разорвана и обагрена кровью из глубокой раны, которую он нанес себе под левым сосцом как раз в эту минуту. Один из ликторов поднял с земли и держал в руке тонкий и острый кинжал, который Сэмплициан твердой рукой вонзил себе в грудь по самую рукоятку.

Кровь бежала прерывистыми ручьями из раны. Загорелое, суровое, спокойное и бесстрашное лицо старого ликтора быстро покрылось бледностью смерти, но оно не выражало ни сожаления, ни страдания.

– Что сделал ты с собой, о доблестный старик? – обратился к умирающему Спартак голосом, дрожащим от сильного волнения, простояв некоторое время в почтительном изумлении перед сценой, представившейся его глазам. – Зачем не попросил ты меня, что бы тебя освободили от обязанности нести передо мной консульские знаки, если это так сильно претило тебе?.. Доблестные понимают доблестных, и я бы понял тебя, я бы…

– Но рабы не могут понять свободных, – возразил сурово слабеющим голосом умирающий.

Спартак, горько улыбнувшись, покачал головой в ответ на эти слова и сказал с состраданием в голосе:

– Великая душа, которую гордость и предрассудки измельчили! Да кто же установил на земле две различные породы людей, разделив их на рабов и невольников?.. До завоевания Фракии не был ли я так же свободен, как ты, и не сделался ли ты рабом, как я когда‑то, после аквинской битвы?..

– Ты – варвар… Тебе неведомо существование бессмертных богов… господство римлян над всеми людьми предопределено свыше… Не сокрушай моих последних минут… своим присутствием, фракиец…

И Сэмплициан, обеими руками отстранив от себя своих товарищей, которые старались перевязать его рану бинтами, оторванными от своих одежд, произнес голосом, прервавшимся предсмертным хрипением:

– Напрасно… удар… пришелся верно… иначе… завтра я бы снова сделал то же… Римский ликтор… который шел перед Марием и Суллой… не осквернит… своих фасций… идя перед гладиатором… Напрасно… на…

Голова его опрокинулась назад. Он испустил дух.

– Вот глупый старик! – вполголоса сказал один из гладиаторов.

– Почтенный старик! – откликнулся Спартак сурово; лицо его побледнело от глубокой думы. – Великое сердце его стремилось доказать нам, как народ, имеющий среди себя подобных граждан, имеет право на мировое господство.

Страница 15 из 25«‹141516 ›»

Предыдущая Следующая