Жены и дочери - Зарубежная классика, страница-

Часть III

Глава XXI. Почти сестры

Казалось, будто бы пророчества миссис Гибсон подтвердились, — Осборн Хэмли зачастил в ее гостиную. Без сомнения, временами пророки помогают исполнить собственные пророчества, и миссис Гибсон не осталась в стороне.

Его манеры и поведение ставили Молли в тупик. Он рассказывал о случайных отлучках из Хэмли Холла, но точно не говорил, куда он ездил. Она совсем не так представляла себе поведение женатого человека, который, как она полагала, должен иметь дом, слуг, платить за аренду, налоги и жить со своей женой. Вопрос о том, кто эта таинственная жена, отступал в тень перед вопросом, где она живет. Лондон, Кэмбридж, Дувр, нет, даже Франция упоминались им как места, в которых он побывал за время этих разнообразных и коротких поездок. Эти подробности возникали в разговоре случайно, словно сам Осборн не осознавал, что он их выдает. Иногда невзначай он бросал подобную фразу: «А, это было в тот день, когда я переправлялся. Очень штормило, право слово! Вместо двух часов мы плыли почти пять». Или «На прошлой неделе я встретил лорда Холлингфорда в Дувре, и он сказал…» и т. д. «Нынешний холод ничто по сравнению с тем, что был в Лондоне в четверг — температура упала до 15 градусов». Возможно, в быстром течении разговора эти незначительные откровения не заметил никто, кроме Молли, чьи интерес и любопытство всегда были возбуждены секретом, которым она владела, хоть она и сурово упрекала себя за неотступные мысли о том, что должно было быть сохранено в тайне.

Ей было очевидно, что Осборн не слишком счастлив дома. Он утратил легкий налет цинизма, который так бросался в глаза, когда ожидалось, что он сотворит чудеса в колледже, и это было единственным полезным результатом его неудачи. Если он не утруждал себя анализом людей и их поведения, то, во всяком случае, его речь была не так обильно присыпана перцем критики. Он был более рассеянным, не таким любезным, как считала миссис Гибсон, но вслух этого не говорила. Он выглядел болезненным, но это могло быть следствием непритворного уныния, которое, как замечала Молли, изредка проглядывало сквозь все его любезные слова. Порой, когда он обращался непосредственно к ней, он упоминал об «ушедших счастливых днях» или о «временах, когда его мать была жива», затем его голос ослабевал, и на лице появлялось печальное выражение, а Молли хотелось выразить ему свое собственное глубокое сочувствие. Он редко упоминал о своем отце; и Молли полагала, что ей удалось угадать по его поведению, что та болезненная сдержанность, которую она заметила в последний день пребывания в поместье, до сих пор существует между ними. Почти все, что она знала об их семейной жизни, она услышала от миссис Хэмли, но ей было неизвестно, давно ли ее отец был знаком с ними, поэтому ей не хотелось расспрашивать его слишком подробно — он был не из тех людей, которых можно расспрашивать о семейных делах их пациентов. Иногда она спрашивала себя, не приснились ли ей те короткие полчаса в библиотеке Хэмли Холла, когда она узнала о событии, которое казалось крайне важным Осборну, и которое так мало изменило его образ жизни — на словах и в поступках. За двенадцать-четырнадцать часов, что она потом провела в поместье, ни со стороны Осборна, ни со стороны Роджера она не услышала никаких намеков на тайную женитьбу. И, впрямь, это было словно во сне. Возможно, Молли чувствовала бы себя намного неуютнее, владея этой тайной, если бы Осборн поразил ее своей чрезмерной привязанностью к Синтии. Она явно забавляла и привлекала его, но в этих чувствах не было ни глубины, ни пылкости. Он восхищался ее красотой, и казалось, попал под ее обаяние, но он покидал ее, подходил и садился рядом с Молли, если что-то напоминало ему о матери, о которой он мог поговорить с ней, и только с ней одной. И все же он так часто приходил к Гибсонам, что миссис Гибсон можно было извинить за фантазию, которую она вбила себе в голову, что он приходит ради Синтии. Ему нравилось праздное времяпрепровождение, гостеприимство, компания двух разумных девушек, чья красота и манеры были выше среднего. К одной из девушек он испытывал особое отношение, поскольку ее особенно любила его мать, а память о ней он так нежно лелеял. Зная, что он сам не принадлежит к категории холостяков, он был, возможно, слишком безразличен к неведению других людей и его возможным последствиям.

Так или иначе, Молли не хотелось первой упоминать имя Роджера в разговоре, поэтому она упустила много возможностей услышать о нем новости. Осборн часто был таким вялым и рассеянным, что только следовал течению беседы; а Роджер — грубый парень, и к тому же второй сын не заслуживал особого внимания со стороны миссис Гибсон, и поэтому не занимал ее мысли. Синтия никогда его не видела и не столь часто испытывала капризное желание поговорить о нем. Он не был дома с тех самых пор, как занял высокое место на математическом экзамене — это Молли знала, и еще ей было известно, что он усердно трудится, она полагала, что за стипендию — и это все, что она знала. Когда Осборн говорил о брате, каждое слово, каждая интонация дышали любовью и уважением — нет, скорее, восхищением! И это исходило от брата, который «ничему не удивлялся», и который до настоящего времени редко проявлял свои чувства.

— Ах, Роджер! — сказал он как-то. Молли тотчас же уловила его имя, хотя не слышала, что говорилось до этого. — Он — один на тысячу… право слово, на тысячу! Я не думаю, что где-нибудь найдется равный ему человек, в котором бы сочетались доброта и настоящая сила.

— Молли, — сказала Синтия, когда мистер Осборн Хэмли ушел, — что за человек этот Роджер Хэмли? Насколько можно верить похвалам его брата? Потому что это единственная тема, которая увлекает Осборна Хэмли. Я уже замечала это пару раз.

Пока Молли колебалась, с какой точки большого круга начать свое описание, встряла миссис Гибсон:

— То, что он восхваляет своего брата, просто показывает, какой приятный характер у мистера Осборна Хэмли. Я думаю, звание старшего рэнглера может принести ему много пользы! Я не отрицаю этого; но судя по разговору, он грубый. Огромный, неуклюжий парень, который, к тому же выглядит так, словно не знает, что дважды два — четыре, хотя он и гений в математике. Когда ты увидишь его, то едва ли поверишь, что он брат Осборна Хэмли. Мне бы и в голову не пришло, что он чем-то примечателен.

— А что ты думаешь о нем, Молли? — спросила настойчивая Синтия.

— Мне он нравится, — ответила Молли. — Он был очень добр ко мне. Я знаю, что он не так красив, как Осборн.

Ей было достаточно трудно произнести эти слова спокойно, но Молли справилась, прекрасно осознавая, что Синтия не успокоится, пока не составит о нем хотя бы поверхностного представления.

— Думаю, он приедет домой на Пасху, — сказала Синтия, — и тогда я сама его увижу.

— Очень жаль, что траур помешает им прийти на Пасхальный благотворительный бал, — жалобно произнесла миссис Гибсон. — Мне бы не понравилось, если бы у вас обеих не было партнеров. Это поставит меня в очень неудобное положение. Как бы мне хотелось, чтобы нас пригласили на вечер в Тауэрс. Там у вас непременно были бы партнеры, поскольку они всегда приглашают достаточно танцующих мужчин, которые могли бы танцевать с вами, исполнив свой долг перед дамами из особняка. Но все так изменилось с тех пор, как дорогая леди Камнор заболела, и, возможно, они вообще не приедут.

Этот Пасхальный бал был любимой темой разговора у миссис Гибсон. Порой она говорила, что это будет ее первый выход в свет в качестве новобрачной, хотя всю зиму она ездила с визитами два раза в неделю. Затем она поменяла свою точку зрения, сказав, что так интересуется этим балом потому, что у нее будет возможность представить собственную дочь и дочь мистера Гибсона вниманию общества, хотя почти все, кто собирался на бал, уже раньше видели обеих девушек, пусть и не в бальных платьях. Подражая манерам аристократии, насколько она была знакома с ними, миссис Гибсон намеревалась «вывезти в свет» Молли и Синтию, что считала равносильным представлению ко двору. «Они еще не выезжают» — было ее любимым извинением, когда их обеих приглашали в дом, куда ей не хотелось, чтобы они шли, или их приглашали без нее. Она даже придумала трудности по поводу их «невыезда в свет», когда мисс Браунинг — старинные друзья семьи Гибсон — пришли однажды утром пригласить обеих девушек на дружеское чаепитие и игру в карты. Это спокойное увеселение придумали ради того, чтобы оказать внимание трем внукам миссис Гудинаф — двум юным барышням и их брату школьного возраста, приехавшим погостить к своей бабушке.

— Вы очень добры, мисс Браунинг, но, видите ли, мне едва ли хочется разрешить им пойти — они не выезжают в свет, знаете ли, пока не пройдет Пасхальный бал.

— До тех пор мы невидимы, — сказала Синтия, всегда готовая своей насмешкой преувеличить любое притязание матери. — Мы занимаем такое высокое положение, что наша повелительница должна дать нам свое позволение, прежде чем мы сможем сыграть в карты в вашем доме.

Синтии нравилось думать, что теперь она повзрослела и у нее величавая походка, ведь она так отличалась от той послушной и едва оперившейся девочки в детской. Но мисс Браунинг ее слова отчасти озадачили, отчасти обидели.

— Я совсем этого не понимаю. В мои дни девушки ходили всюду, куда бы их не приглашали, без этого фарса. Я не имею ввиду те случаи, когда местное дворянство отвозит своих дочерей в Йорк, в Мэтлок или в Бат, чтобы преподать им манеры блестящего общества, когда они вырастают; а знать вывозит своих молодых дочерей в Лондон, где, возможно, их представляют королеве Шарлотте и везут на бал в честь ее дня рождения.[55] Но мы, скромные жителей Холлингфорда, — мы знаем каждого ребенка с пеленок; и я видела многих девушек двенадцати-четырнадцати лет, которые приходили на карточный вечер, тихо сидели за своим рукоделием и знали, как себя вести, как и любая другая леди. Прежде для любой девушки, рангом не ниже дочери сквайра, не существовало разговоров о «выходе в свет»

— После Пасхи мы с Молли узнаем, как вести себя на карточном вечере, но не раньше, — скромно ответила Синтия.

— Ты всегда любила колкости и замысловатые высказывания, моя дорогая, — заметила мисс Браунинг, — я бы не стала ручаться за твое поведение. Иногда ты позволяешь себе увлечься. Но я уверена, Молли останется той же маленькой леди, какой является, и какой всегда была, а я знаю ее с младенчества.

Миссис Гибсон взялась за оружие в интересах собственной дочери, или, скорее, она взялась за оружие против восхваления Молли.

— Не думаю, что на днях вы назвали бы Молли леди, мисс Браунинг, если бы застали ее, как я — сидящей на вишневом дереве, по крайней мере, в шести футах от земли, уверяю вас.

— О! Но это вовсе не мило, — заметила мисс Браунинг, качая головой на Молли. — Я думала, ты бросила свои мальчишеские замашки.

— Ей не хватает утонченности, которую дает приличное общество, — заметила миссис Гибсон, возвращаясь к нападкам на бедную Молли. — Она склонна прыгать через две ступеньки.

— Только через две, Молли? — спросила Синтия. — Сегодня я выяснила, что смогу перешагнуть через четыре широкие неглубокие ступеньки.

— Мое дорогое дитя, что ты говоришь?

— Только признаюсь в том, что мне, как и Молли, не хватает утонченности, которую дает приличное общество, поэтому, позволь нам пойти этим вечером к мисс Браунинг. Я поклянусь за Молли, что она не будет сидеть на вишневом дереве; а Молли проследит, чтобы я поднималась по лестнице, как приличествует леди. Я буду подниматься так скромно, словно я выходящая в свет молодая девушка и приехала на пасхальный бал.

В итоге, сошлись на том, что они пойдут. Если бы мистера Осборна Хэмли назвали одним из возможных гостей, то этот вопрос решился бы без затруднений.

Но хотя его не было у Браунингов, к ним приехал Роджер. Молли увидела его в ту же минуту, как вошла в маленькую гостиную, но Синтия не заметила его.

— И видите, мои дорогие, — сказала мисс Фиби Браунинг, поворачивая их в ту сторону, где стоял Роджер и ожидал своей очереди поговорить с Молли, — в конце концов, для вас у нас нашелся джентльмен! Разве не удачно? А сестра сказала, что вы посчитаете наш вечер скучным — она имела ввиду тебя, Синтия, потому что ты приехала из Франции. Словно небеса послали мистера Роджера к нам с визитом. И я не скажу, что мы насильно затащили его, потому что он слишком хорош для этого; но на самом деле мы были готовы это сделать, если бы он не остался по собственной воле.

Сердечно приветствуя Молли, Роджер попросил ее представить его Синтии.

— Мне хочется познакомиться с ней… с вашей новой сестрой, — добавил он с доброй улыбкой, которую Молли помнила с самого первого дня, как увидела ее, когда сидела и плакала под плакучим ясенем. Синтия стояла немного позади Молли, когда Роджер попросил представить его. Она была одета с небрежным изяществом. Молли, бывшая воплощением утонченной аккуратности, порой удивлялась, как смятые платья Синтии, брошенные в сундук как попало, имели свойство выглядеть хорошо и ниспадали такими изящными складками. Например, муслиновое платье бледно-сиреневого цвета, которое было надето на ней этим вечером, до этого было порвано несколько раз, и казалось, не годилось для носки, пока Синтия не надела его. Потертость материи стала мягкостью, а складки приобрели красивые очертания. Молли в новом розовом муслиновом платье не выглядела и в половину так элегантно, как Синтия. Серьезные глаза, которые та подняла, когда ее представляли Роджеру, излучали детскую невинность и удивление, что так не вязалось с характером Синтии. В этот вечер она надела доспехи очарования — невольно, как всегда это делала. Но, с другой стороны, она не могла не испытать свою силу на незнакомце. Молли всегда чувствовала, что имеет право на долгий разговор с Роджером, когда в следующий раз увидит его, и что она разузнает от него все новости о сквайре, которые ей так хотелось услышать, о поместье, об Осборне, о нем самом. С ней он был таким же сердечным и дружелюбным, как и всегда. Если бы Синтии здесь не было, все пошло бы так, как она и ожидала; но из всех жертв обаяния Синтии он оказался самым восприимчивым и кротким. Молли заметила это, сидя рядом с мисс Фиби за чайным столиком, и помогая ей передавать пирожные, сливки, сахар с таким деловитым прилежанием, что все, кроме нее самой думали, что ее мысли, как и руки, были всецело заняты. Она пыталась беседовать с двумя робкими девушками, посчитав, что обязана это сделать. В результате чего она поднялась наверх с обеими барышнями, которые повисли на ее руках, и желали поклясться ей в вечной дружбе. Они были счастливы, что она сидела между ними, играя в двадцать одно, и им так хотелось получить от нее совет в важном вопросе установления цены на фишки, что Молли так и не смогла присоединиться к оживленной беседе Роджера и Синтии. Или, вернее было бы сказать, что Роджер очень оживленно беседовал с Синтией, а та смотрела ему в лицо, и в ее прекрасных глазах выражался большой интерес ко всему, что он говорил.

— У моего дяди мы всегда давали серебряный трехпенсовик за три дюжины. Вы ведь знаете, что это такое, серебряный трехпенсовик, дорогая мисс Гибсон?

— Три степени отличия огласили в Сенате[56] в девять часов утра в пятницу, и вы не представляете…

— Я думаю, что игру, меньше чем за шесть пенсов, посчитают довольно жалкой. Тот джентльмен (шепотом) из Кэмбриджа, а вы знаете, они всегда играют там по высоким ставкам, и иногда разоряются, не так ли, дорогая мисс Гибсон?

— О, в этом случае, Магистр искусств,[57] который идет впереди кандидатов на награду, когда они входят в Сенат, зовется Отцом колледжа, которому он принадлежит. Думаю, я уже упоминал об этом?

Поэтому Синтия все услышала о Кэмбридже, и о том самом экзамене, к которому Молли испытывала такой острый интерес, не имея возможности услышать ответы на свои вопросы от компетентного человека. И Роджер, которого она всегда считала самым замечательным рассказчиком, рассказывал все, что ей хотелось знать, а она не могла слушать. Ей пришлось запастись терпением, чтобы собрать фишки в маленькие стопки, и решить, как арбитру игры, какие фишки, круглые или продолговатые, будет лучше считать за шесть. И когда все было готово, и все расселись на свои места вокруг стола, Роджера и Синтию пришлось позвать дважды, прежде чем они подошли. Правда, они встали, услышав свои имена в первый раз, но не сдвинулись с места — Роджер продолжал говорить, а Синтия слушала, пока их не позвали во второй раз. Тогда они поторопились к столу и постарались сделать вид, что заинтересованы теми же вопросами, что и игроки, — а именно, ценой трех дюжин фишек, и, будет ли лучше считать полудюжиной круглые фишки или продолговатые. Мисс Браунинг, похлопывая колодой карт по столу, разрешила дело, сказав:

— Круглые считаются за шесть, а три дюжины фишек стоят шесть пенсов. Платите, пожалуйста, и давайте немедленно начнем.

Синтия села между Роджером и Уильямом Орфордом, юным школьником, который сильно негодовал из-за привычки сестер называть его «Уилли», поскольку думал, что эта мальчишеская кличка мешает Синтии обращать на него столько же внимания, как и на мистера Роджера Хэмли. Он также попал под обаяние чаровницы, которая нашла время подарить ему одну или две улыбки. Вернувшись домой к бабушке, он выдал пару очень категоричных и довольно оригинальных мнений, противореча — что было естественно — своим сестрам. Одним было:

— Тем не менее, старший рэнглер не бог весть что. Любой мог бы им стать, если бы захотел, но есть много парней, которые просто не захотят тратить столько времени на такую ерунду.

Молли думала, что игра никогда не закончится. У нее не было особой склонности к азартным играм, и какая бы карта ни была у нее на руках, она безучастно ставила две фишки, независимо от того, выиграла она или проиграла. Синтия, напротив, делала высокие ставки, и однажды стала очень богатой, но закончила тем, что задолжала Молли что-то около шести шиллингов. Она забыла свой кошелек, как она сказала, и ей пришлось одолжить деньги у более предусмотрительной Молли, которая знала, что карточная игра, о которой говорила ей мисс Браунинг, явно потребует денег. Игра оказалась прекрасным развлечением для всех, принимавших в ней участие, и в итоге вышла очень шумной. Молли думала, что она продлится до полуночи, но как только часы пробили девять, появилась маленькая служанка, шатаясь под тяжестью подноса, уставленного сэндвичами, пирожными и желе. Все пришли в движение, и Роджер, который, казалось, ожидал чего-то подобного, подошел и поставил стул рядом с Молли.

— Я так рад видеть вас снова… с Рождества прошло много времени, — сказал он, понизив голос, и больше не упоминая тот день, когда она покинула Хэмли Холл.

— Это было давно, — повторила она, — сейчас уже почти Пасха. Мне так хотелось рассказать вам, как я была рада услышать о ваших достижениях в Кэмбридже. Я, было, подумала отправить вам письмо через вашего брата, но затем посчитала, что это доставит много хлопот, поскольку я ничего не понимаю в математике и в том, насколько важно получить звание старшего рэнглера. Без сомнения, вы получили множество поздравлений от людей, которые понимают в этом.

— Тем не менее, я очень скучал по вам, Молли, — доброжелательно сказал он. — Но я был уверен, что вы рады за меня.

— Рада, и к тому же горжусь, — ответила она. — Мне бы так хотелось побольше услышать об этом. Я слышала, вы рассказывали Синтии…

— Да. Какая она замечательная! Думаю, вы должны быть счастливее, чем мы когда-то предполагали.

— Но расскажите мне что-нибудь о старших рэнглерах, пожалуйста, — попросила Молли.

— Это длинная история, а я должен помочь мисс Браунинг раздавать сэндвичи… кроме того, она не покажется вам очень интересной, в ней очень много технических подробностей.

— Синтию она очень заинтересовала, — сказала Молли.

— Что ж! Тогда я отошлю ее к вам, поскольку я должен идти. Мне стыдно продолжать сидеть здесь, предоставив все заботы этим добрым женщинам. Но я скоро приеду и навещу миссис Гибсон. Вы идете пешком домой сегодня вечером?

— Да, полагаю, — ответила Молли, предвидя, что за этим последует.

— Тогда я пойду домой вместе с вами. Я оставил свою лошадь у «Ангела», а это на полпути. Полагаю, старая Бетти позволит мне сопровождать вас и вашу сестру? Вы описывали мне ее как тирана.

— Бетти ушла от нас, — печально сказала Молли. — Она уехала жить в Эшком.

На его лице отразилось смятение, и он ушел исполнять свои обязанности. Короткий разговор был очень приятным, а Роджер относился к ней с той же братской добротой, как в прежние времена, но он совсем иначе относился к Синтии, и Молли подумала, что предпочла бы, такое обращение. Юноши окружили Синтию, и когда она отвергла предложение Уилли Орфорда подкрепиться, Роджер принялся искушать ее и с игривой мольбой настаивал, чтобы она приняла что-нибудь от него. Их разговор был слышен всем в комнате, и, тем не менее, каждое слово Роджер произносил так, словно не мог произнести его этим особенным тоном кому-то еще. Наконец, и скорее потому, что она устала, что ее упрашивают, чем потому что это было его желание, Синтия взяла миндальное печенье, а Роджер выглядел таким счастливым, словно она увенчала его цветами. В целом, вечер прошел в праздных разговорах. Едва ли стоило обращать на это внимание, и все же Молли почувствовала беспокойство, она не могла сказать, почему. Вышло так, что к ночи пошел дождь, и миссис Гибсон послала за девушками экипаж. И Синтия и Молли подумали о том, чтобы отвезти обеих барышень Орфорд к их бабушке, и тем самым оградить их от прогулки под дождем. Но Синтия первая заговорила об этом, поэтому благодарности и похвалы за предусмотрительность предназначались ей.

Когда они приехали домой, мистер и миссис Гибсон сидели в гостиной, готовые развлечься, услышав подробный рассказ о вечере.

Синтия начала:

— О, вечер был не очень забавным. Никто и не ждал иного, — и она устало зевнула.

— Кто там был? — спросил мистер Гибсон. — Довольно молодая компания?

— Они пригласили только Лиззи и Фанни Орфорд, и их брата. Но мистер Роджер Хэмли заехал навестить мисс Браунинг, и они оставили его на чай. Больше никого не было.

— Роджер Хэмли здесь! — воскликнул мистер Гибсон. — Значит, он приехал домой. Я должен выбрать время, заехать и повидать его.

— Вам лучше пригласить его сюда, — сказала миссис Гибсон. — Полагаю, вы пригласите его и его брата пообедать здесь в пятницу, мой дорогой. Думаю, мы окажем им достойное внимание.

— Моя дорогая! Эти юноши из Кэмбриджа хорошо разбираются в вине и не обходятся без него. Мой подвал не выдержит их многочисленных атак.

— Я не думала, что вы такой негостеприимный, мистер Гибсон.

— Разумеется, я гостеприимный. Если вы напишите «горькое пиво» в уголке ваших приглашений, как умные люди ставят слово «кадриль» в знак предлагаемых развлечений, вы получите Осборна и Роджера на обед в любой день, какой захотите. И что ты думаешь о моем любимце, Синтия? Ты ведь не видела его прежде?

— О! Он не такой красивый, как его брат, не такой элегантный, не так свободно говорит. Он развлекал меня больше часа долгим рассказом о каком-то экзамене, но в нем что-то есть.

— Молли, а как ты? — спросила миссис Гибсон, которая заставляла себя быть участливой мачехой и всегда старалась заставить Молли говорить так же много, как говорит Синтия, — как тебе понравился вечер?

— Очень приятный, благодарю, — сердце изобличило ее, когда она произнесла эти слова. Ей была неинтересна карточная игра, ей был бы интересен разговор с Роджером. У нее было то, к чему она испытывала безразличие, и не было того, что ей бы понравилось.

— У нас тоже был неожиданный гость, — сказал мистер Гибсон. — Как раз после обеда пришел никто иной, как мистер Престон. Полагаю, что в Холлингфорде под его управлением оказалось больше собственности, чем раньше. Шипшэнкс стареет. И если так, то я подозреваю, что мы будем довольно часто видеть Престона. Он «не из робких», как о таких говорят в Шотландии, и сегодня вечером чувствовал себя, как дома. Казалось ему все равно: попрошу ли я его остаться или буду зевать весь вечер. Но я против того, чтобы человек оставался, если на меня нападает зевота.

— Тебе понравился мистер Престон, папа? — спросила Молли.

— Настолько, насколько мне нравится половина из тех людей, которых я встречаю. Он хорошо говорит, много повидал. Я очень мало знаю о нем, кроме того, что он управляющий милорда, что уже является поручительством.

— Леди Харриет довольно сурово говорила с ним в тот день, когда я осталась с ней в особняке Эшкома.

— Леди Харриет всегда полна капризов, сегодня ей нравится человек, завтра он ей уже разонравился, — заметила миссис Гибсон, которую всегда задевало, что Молли цитирует леди Харриет или намекает на близость с ней.

— Вы должны хорошо знать мистера Престона, моя дорогая. Полагаю, вы часто встречали его в Эшкоме?

Миссис Гибсон покраснела и прежде чем ответить, взглянула на Синтию. На лице Синтии была написана решимость не разговаривать, как бы к ней не обращались.

— Да. Мы часто виделись с ним… в одно время, я имею в виду. Думаю, он непостоянен. Но он всегда присылал нам дичь, а иногда фрукты. О нем ходили разговоры, но я никогда им не верила.

— Какие разговоры? — быстро спросил мистер Гибсон.

— О, какие-то смутные истории, знаете ли: я бы сказала, скандальные. Никто в них не верил. Если хотел, он мог быть таким любезным; и милорд, который всегда был таким привередливым, никогда бы не взял его к себе в управляющие, если бы все, что о нем говорили, оказалось правдой. Не то чтобы я всегда знала, что из себя представляют эти разговоры, но я считаю все скандальные истории отвратительными слухами.

— Я очень рад, что не скрыл перед ним свою зевоту, — сказал мистер Гибсон. — Надеюсь, он понял намек.

— Если ты зевнул во весь рот, папа, я бы сказала, что это больше, чем намек, — сказала Молли. — И если ты хочешь следующий раз позевать хором, я присоединюсь к тебе, а ты, Синтия?

— Я не знаю, — коротко ответила последняя, зажигая свечу для спальни. Обе девушки обычно вели ночные разговоры в спальне то у одной, то у другой, но сегодня Синтия сказала, что она устала, и поспешно закрыла за собой дверь.

На следующий день Роджер приехал с визитом, как и обещал. Молли находилась в саду с Уильямсом, планируя, где разбить новые клумбы, и увлеклась, расставляя колышки на лужайке, когда, выпрямившись, чтобы оценить результат, краем глаза уловила фигуру джентльмена, который сидел спиной к свету, наклонился вперед, что-то говоря или увлеченно слушая. Молли хорошо знала эту посадку головы и поспешно начала снимать свой небеленый садовый фартук.

— Думаю, теперь вы сможете закончить, — сказала она. — Вы знаете, где посадить яркие цветы напротив изгороди из бирючины и где разбить новую клумбу для роз?

— Я не могу точно сказать, что знаю, — ответил Уильямс. — Может вам снова все это повторить, мисс Молли? Я уже не так молод, как был, и моя голова теперь не такая ясная, и мне бы не хотелось допустить ошибки, когда вы так придерживаетесь своих планов.

Молли уступила своему порыву. Она увидела, что старый садовник не на шутку озадачен, и что он беспокоится, как бы все сделать наилучшим образом. Поэтому она снова прошлась по саду, втыкая колышки и объясняя, пока сморщенный лоб садовника не разгладился, и он не сказал: — Я понял, мисс. Все хорошо, мисс Молли. Теперь в моей голове сложились все кусочки мозаики.

Теперь она могла оставить его и уйти. Но как только она приблизилась к садовой калитке, вышел Роджер. В кои-то веки добродетель в награду предоставила ей случай побыть с ним наедине, какой бы короткой ни оказалась эта встреча, это лучше, чем сдерживаться в присутствии миссис Гибсон и Синтии.

— Я только что выяснил, где вы есть, Молли. Миссис Гибсон сказала, что вы вышли, но она не знала, куда. И это огромная удача, что я повернулся и увидел вас.

— Я увидела вас несколько минут назад, но не могла оставить Уильямса. Думаю, сегодня он непривычно медлителен, и, кажется, будто не понимает мой план относительно новых розовых клумб.

— Это тот план, что вы держите в руке? Позвольте взглянуть? А, я понял. Вы подсмотрели несколько идей в нашем саду в поместье, так? Эта клумба алой герани огорожена по краю молодыми дубками. Это была причуда моей дорогой матери.

Они оба помолчали минуту или две. Затем Молли сказала:

— Как поживает сквайр? Я не видела его с тех пор.

— Да, он сказал мне, как сильно ему бы хотелось вас увидеть, но он не может заставить себя приехать и пригласить вас. Полагаю, что теперь вы не сможете приехать и погостить в Хэмли Холле? Это доставило бы отцу столько удовольствия. Он видит в вас дочь, и уверяю вас, что мы с Осборном будем всегда считать вас нашей сестрой, потому что моя мать любила вас, а вы нежно заботились о ней до последних минут. Но я полагаю, этого не будет.

— Да, не будет, — поспешно ответила Молли.

— Думаю, если бы вы смогли приехать, это привело бы нас немного в порядок. Знаете, думаю, я когда-то говорил вам, что Осборн поступает иначе, чем я бы поступил, хотя и не совсем неверно… только я называю это ошибкой суждения. Но мой отец, я уверен, взял себе в голову… не важно. Только в результате этого он держит Осборна в молчаливой немилости, и сам все время от этого страдает. Осборн тоже несчастен, страдает и отдаляется от отца. Именно это очень скоро исправила бы моя мать, и возможно, вы бы могли это сделать… неосознанно, я имею в виду… потому что в корне всего лежит эта несчастная тайна, что хранит Осборн. Но об этом бесполезно говорить. Я не знаю, почему я начал этот разговор.

Пока Молли все еще думала над тем, что он рассказал ей, он резко сменил тему и прервал ее размышления:

— Я не могу выразить вам, как мне нравится мисс Киркпатрик, Молли. Для вас, должно быть, большое удовольствие иметь такую компаньонку.

— Да, — ответила Молли, едва улыбаясь. — Я очень ее люблю, и думаю, с каждым днем люблю все больше. Но как быстро вы узнали ее добродетели!

— Разве я сказал «добродетели»? — спросил он, краснея, но добросовестно задавая вопрос. — Не думаю, что в этом лице можно обмануться. И миссис Гибсон кажется очень дружелюбной… она пригласила меня и Осборна отобедать здесь в пятницу.

«Горькое пиво» пришло на ум Молли, но она лишь спросила:

— И вы придете?

— Конечно, если не понадоблюсь своему отцу. И я дал миссис Гибсон условное согласие от Осборна. Значит, скоро я вас всех снова увижу. Но теперь я должен идти. Через полчаса у меня назначена встреча в семи милях отсюда. Удачи вашему цветнику, Молли.

Глава XXII. Неприятности старого сквайра

Дела в поместье Хэмли шли гораздо хуже, чем это можно было заключить из слов Роджера. Более того, очень много затруднений возникало из «обычных обстоятельств», как их называют, которые всегда неопределенны и необъяснимы. Спокойная и бездеятельная миссис Хэмли всю свою жизнь была правящим духом этого дома. Распоряжения слугам, подробные до самой последней минуты, раздавались из ее гостиной или с софы, на которой она лежала. Ее дети всегда знали, где найти ее, а найдя ее, находили любовь и сочувствие. Ее муж, который часто бывал обеспокоен и раздражен по той или иной причине, всегда приходил к ней успокоиться и прийти в себя. Он понимал, какое благотворное влияние она оказывает на него, и в ее присутствии примирялся сам с собой, как ребенок, который успокаивается, когда рядом с ним находится тот, в ком сочетаются и твердость, и нежность. Но краеугольный камень семейного здания разрушился, и камни, из которых оно было сложено, стали распадаться.

Всегда печально, когда подобное горе губительно сказывается на характерах оставшихся в живых и скорбящих. И все же возможно, что это губительное влияние окажется лишь временным или неглубоким; людей, которые переносят утрату тех, кого они сильно любили, зачастую осуждают жестоко и несправедливо. Невнимательным наблюдателям, например, могло бы показаться, что сквайр после смерти жены стал более капризным и требовательным, более вспыльчивым и большим самодуром. Правда в том, что это происходило в то время, когда многие вещи стали его раздражать, а некоторые — горько разочаровали; а ее, к которой он приходил со своим страдающим сердцем, чтобы она исцелила его нежным бальзамом добрых слов, больше не было рядом. Поэтому истерзанное сердце болело и страдало постоянно; и часто, когда он замечал, как его вспыльчивость приносит вред другим, он мысленно обращался к ним: «Проявите ко мне милосердие, ибо я несчастен!» Как часто такие безмолвные мольбы выходят из сердец тех, кто хватается за свое горе не с того конца, как за молитву против греха! И когда сквайр заметил, что слуги научились бояться его, а первенец — избегать его, он не винил их. Он знал, что становится домашним тираном; ему казалось, что все обстоятельства складываются против него, а он слишком слаб, чтобы бороться с ними. Кроме того, почему все в доме и за его стенами пошло наперекосяк именно сейчас, когда он, признав с горем пополам, что его жена умерла, делал все, чтобы дела процветали? Но как раз тогда, когда ему понадобились деньги, чтобы усмирить кредиторов Осборна, урожай оказался необычайно обильным, и цена на зерно упала до уровня, какого не случалось уже на протяжении многих лет. Сквайр застраховал свою жизнь за время женитьбы на очень большую сумму. Эти деньги обеспечили бы его жену, если бы она пережила его, и их маленьких детей. Роджер теперь был единственным адресатом этих капиталовложений, но сквайр не хотел терять страховку, прекратив платить ежегодные взносы. Он бы ни за что не продал даже малой части своего поместья, которое унаследовал от отца; и, кроме того, оно наследовалось целиком. Иногда он думал, как мудро бы он поступил, если бы продал часть земли, и с деньгами, вырученными от сделки, осушил бы и использовал оставшиеся земли.

Как-то, узнав от соседей, что правительство авансирует дренаж за очень низкий процент на условиях, что работа будет сделана и деньги выплачены в указанное время, его жена настояла, чтобы он воспользовался предложенным займом. Но теперь, когда ее больше не было рядом, и некому было поощрять его и интересоваться, как продвигаются работы, он стал ко всему безразличен и больше не выезжал на своем дородном чалом жеребце, выпрямившись в седле, не наблюдал за работниками на заболоченных землях, заросших тростником, не разговаривал с ними время от времени на их собственном грубом и выразительном диалекте. Но процент правительству все равно должен быть выплачен, работают ли люди хорошо или болеют. Потом крыша поместья стала пропускать талый снег, и при осмотре оказалось, что требуется заново перекрыть ее. Люди, приходившие по поводу займов, которые Осборн сделал у лондонских ростовщиков, пренебрежительно отзывались о строевом лесе в поместье: «Очень хорошая древесина… прочная, возможно, пятьдесят лет назад, но теперь она гниет; эти деревья нужно срубить. Разве здесь нет лесника? То ли дело ценности, что предоставил им молодой мистер Хэмли». Их замечания звучали в ушах сквайра. Он любил деревья, под которыми играл мальчиком, словно они были живыми существами; это составляло романтическую сторону его натуры. Глядя на них как на олицетворение стольких фунтов стерлингов, он высоко их ценил, и до сих пор никакое другое мнение не могло изменить его собственное суждение. Поэтому слова оценщиков больно его задевали, хотя он притворялся, что не верит им, и старался убедить себя в этом. Тем не менее, эти заботы и разочарования не имели отношения к источнику его глубокого негодования против Осборна. Нет ничего лучше раненых чувств, чтобы разъедать свою злость. И сквайр верил, что Осборн и его советчики произвели расчеты, основываясь на его собственной смерти. Он так ненавидел эту мысль — она делала его несчастным — что предпочел лелеять несчастную фантазию, что бесполезен в этом мире — рожден под несчастливой звездой — что все идет плохо под его руководством. Но это не сделало его покорным. Он отнес свои неудачи на счет судьбы, а не на свой собственный; и вообразил, что Осборн, его первенец, видя неудачи отца, испытывает к нему неприязнь всю свою жизнь.

Все эти фантазии были бы развеяны, если бы он мог поговорить о них со своей женой; или если бы он привык вращаться в обществе тех, кого считал равными себе; но так сложилось, что он был образован хуже своих товарищей; и возможно, ревность и дурной стыд, что эту неполноценность обнаружили давно, переросли в некоторой степени в чувство, которое он питал к своим сыновьям — менее к Роджеру, чем к Осборну, хотя первый оказался гораздо известнее. Но Роджер был практичным: он интересовался делами поместья, любил слушать подробности домашней жизни, в которых его отец сообщал ему о каждодневных происшествиях, замеченных им в лесу и на полях. Осборн, напротив, был из тех, которых обычно называют «утонченными», изящным до женственности в одежде и манерах; щепетильным в соблюдении ритуалов. Всеми этими качествами его отец гордился в те дни, когда с нетерпением ожидал, что его сын сделает в Кэмбридже блестящую карьеру. В то время он расценивал щепетильность и утонченность Осборна как следующую ступеньку на пути к благородному и выгодному браку, который должен был восстановить прежнее состояние семьи Хэмли. Но теперь Осборн едва ли приобретет себе ученую степень; и все хвастовство его отца отказалось тщетным; щепетильность привела к непредвиденным расходам, а привычки и манеры молодого человека стали предметом беспокойства его отца. Бывая дома, Осборн занимался книгами и сочинительством; а при подобном времяпрепровождении у него находилось всего лишь несколько тем для общения с отцом, когда они встречались за трапезами или по вечерам. Возможно, если бы Осборн проводил больше времени вне стен дома, было бы лучше, но он был недальновиден и мало интересовался наблюдениями своего брата; в графстве он был знаком всего лишь с несколькими молодыми людьми своего круга; даже охота, которую он страстно любил, в этом сезоне была сокращена, так как его отец избавился от пары охотников, которым прежде разрешал охотиться в своих владениях. Количество лошадей на конюшне уменьшилось, возможно, из-за экономии, которую сквайр с энтузиазмом проводил в жизнь, словно хотел наказать себя и своего непутевого сына. В старом экипаже — тяжелой семейной коляске, купленной в дни относительного процветания — после смерти хозяйки больше не нуждались, и он разваливался на части в затянутом паутиной отделении каретного сарая. Лучшую из двух лошадей взяли для кабриолета, на котором теперь разъезжал сквайр, много раз объясняя всем, кто имел желание его слушать, что впервые за многие поколения Хэмли из Хэмли не нужно держать свой собственный экипаж. Другую лошадь отправили пастись, поскольку она была слишком стара для работы. Завоеватель подходил поржать к парковой изгороди всякий раз, когда замечал сквайра, у которого всегда находился кусочек хлеба, немного сахара или яблоко для своего любимца, а также много жалоб. Он рассказывал немому животному, как изменились времена с тех пор, как они оба были в самом расцвете. В привычку сквайра никогда не входило поощрять своих мальчиков приглашать друзей в поместье. Возможно, причиной тому было смущение, с которым он размышлял о недостатках своих владений и сравнивал их с той роскошью, к какой, как он представлял, эти молодые люди привыкли дома. Пару раз он объяснял это Осборну и Роджеру, когда они учились в Рагби.

— Видите ли, вы, школьники, дружите между собой, а посторонние наблюдают за вами так же, как я наблюдаю за кроликами, и все это не игра. Да, вы можете смеяться, но это так. И ваши друзья косо посмотрят на меня, и никогда не подумают, что моя родословная вдребезги побьет их родословные, клянусь. Нет, в Хэмли Холле не будет никого, кто будет смотреть свысока на Хэмли из Хэмли, даже если он только и знает, как поставить крест вместо имени.

В то время, конечно, они не должны были посещать дома, чьим сыновьям сквайр не мог отплатить или не отплатил гостеприимством. Во всех этих вопросах миссис Хэмли напрасно использовала все свое влияние — предубеждения сквайра были незыблемы. Он непомерно гордился тем, что является главой самого старинного рода в трех графствах, но ему было не по себе в обществе ему равных, у него были несовершенные манеры и недостаточное образование — он слишком болезненно это переживал и слишком смущался, чтобы смириться.

Возьмем, например, одну из множества подобных сцен в отношениях между сквайром и его старшим сыном, которая, если ее нельзя было назвать настоящими разногласиями, показывала, по крайней мере, настоящую отчужденность.

Это случилось мартовским вечером вскоре после смерти миссис Хэмли. Роджер находился в Кэмбридже. Осборна тоже не было дома, и он не сообщил, куда уехал. Сквайр полагал, что он находится в Кэмбридже со своим братом или в Лондоне. Ему хотелось знать, где пропадает его сын, что он делает и с кем встречается, только ради новостей и чтобы немного отвлечься от домашних тревог и забот, которые тяжело на него давили. Но он был слишком горд, чтобы задавать вопросы, а Осборн не сообщил ему никаких подробностей своего путешествия. Это молчание усугубило внутреннее недовольство сквайра, и он пришел домой обедать усталый, с тяжелым сердцем пару дней спустя после возвращения Осборна. Часы как раз пробили шесть, и он поспешно прошел в свой маленький кабинет на первом этаже, помыв руки, сквайр направился в гостиную, чувствуя, что опаздывает, но комната оказалась пустой. Пытаясь согреть руки у камина, он взглянул на часы на каминной полке. За огнем не следили, и в течение дня он часто потухал. В камине были свалены полусырые поленья, они шипели и дымили вместо того, чтобы гореть ярким пламенем и согревать комнату, по которой во всех направлениях гуляли сквозняки. Часы остановились, никто не вспомнил завести их, но по часам сквайра уже было послеобеденное время. Старый дворецкий просунул голову в комнату, но, увидев, что сквайр один, собрался уйти и подождать прихода мистера Осборна прежде чем объявить, что обед подан. Он надеялся сделать это незаметно, но сквайр заметил его.

— Почему обед не готов? — резко выкрикнул он. — Уже десять минут седьмого. И почему вы используете эти дрова? У такого огня невозможно согреться.

— Думаю, сэр, что Томас…

— Не говори мне о Томасе. Немедленно подавай обед.

Прошло около пяти минут, которые голодный сквайр провел в нетерпении: набросился на Томаса, который пришел присмотреть за камином; постучал по поленьям, высекая из них искры, но тепла от этого не прибавилось; убрал нагар со свечей, ему показалось, что они дают недостаточно света для огромной холодной комнаты. Пока он этим занимался, вошел Осборн, одетый в вечерний сюртук. Он всегда двигался медленно, и это, в первую очередь рассердило сквайра. Затем сквайр заметил безупречный костюм Осборна, и это смутило его, так как сам он был одет в грубый, черный сюртук, серо-коричневые брюки, клетчатый хлопчатобумажный галстук и сапоги, забрызганные грязью. Он посчитал, что Осборн напоказ разоделся в пух и прах, и уже был готов высказать несколько замечаний, когда дворецкий, который еще внизу ожидал появления Осборна перед тем как сделать объявление, пришел сказать, что обед готов.

— Определенно, еще нет шести, — заметил Осборн, вынув свои изящные небольшие часы. Он едва ли осознавал, что гроза уже надвигается.

— Шесть часов?! Уже перевалило за четверть седьмого, — прорычал в ответ отец.

— Полагаю, ваши часы спешат, сэр. Я поставил свои по часам Хорсгардза[58] только два дня назад.

И вот, сомнение в точности этих старинных карманных часов сквайра оказалось одним из тех оскорблений, на которое было неразумно обижаться, но которое нельзя было простить. Эти часы подарил сквайру его отец. Часы были полновластными хозяевами в домах, конюшнях и на кухнях — даже на церкви Хэмли в былые дни. И разве эти ничтожные французские часики, которые умещались в кармане мужского жилета, должны смотреть свысока на часы почтенного возраста, которые вытаскивают с должным эффектом из кармана в поясе брюк? Нет! Нет, даже если бы это ничтожество отставало со всей Королевской конной гвардией, и в придачу с Лейб-гвардейским конным полком. Бедному Осборну следовало бы лучше это знать, прежде чем бросать тень на отцовскую плоть и кровь, ведь отец так дорожил своими часами!

— Мои часы словно я сам, — произнес сквайр, «брюзжа», как бы сказали шотландцы, — просты, но идут точно. Во всяком случае, они правят в моем доме. Король может жить по часам Хорсгардза, если ему нравится.

— Прошу прощения, сэр, — сказал Осборн, пытаясь сохранить спокойствие. — Я живу по своим часам, которые поставлены точно по лондонскому времени. Я не представлял, что вы меня ждете, иначе бы оделся намного быстрее.

— Я так и думал, — ответил сквайр, насмешливо оглядывая одежду сына. — Когда я был молод, я стыдился проводить столько времени перед зеркалом, словно девушка. Я мог сделать из себя умника, как любой другой, когда ходил танцевать или на вечер, где я, похоже, мог встретить прелестных девушек. Но я бы презирал себя, если бы вертелся перед зеркалом, глупо улыбаясь собственной красоте и все ради собственного удовольствия.

Осборн покраснел и был уже готов отпустить какое-нибудь ироничное замечание по поводу одежды отца, но сдержался и сказал, понизив голос:

— Моя мать всегда ждала, что мы переоденемся к обеду. Я ввел это в привычку, чтобы доставить ей удовольствие, ее я и придерживаюсь сейчас, — он, в самом деле, хранил верность ее памяти, соблюдая все мельчайшие домашние традиции и обычаи. Но сравнение, на которое намекнул Осборн своим замечанием, вывело его из себя.

— И я тоже стараюсь, чтобы ее желания соблюдались. Я делаю и более важные вещи. Я делал их, когда она была жива, как делаю и сейчас.

— Я не говорил, что вы не делаете, — возразил Осборн, пораженный пылкими словами и тоном отца.

— Нет, вы сказали, сэр. Вы это имели в виду. Я понял это по вашему взгляду. Я видел, как вы смотрите на мой утренний сюртук. Во всяком случае, я никогда не противился ее желаниям, когда она была жива. Если бы ей захотелось, чтобы я снова пошел в школу и выучил азбуку, я бы это сделал. … я бы сделал, и я бы не вел себя легкомысленно и не проводил праздно время из страха обеспокоить и разочаровать ее. Все же родители старше школьников… — сквайр задохнулся здесь, но хотя слова не шли у него с языка, его гнев не уменьшился. — Я не позволю вам напоминать мне о желаниях вашей матери, сэр. Именно вы приехали разбить ей сердце.

Осборн испытал неодолимое желание встать и выйти из комнаты. Возможно, было бы лучше, если бы он так поступил, это могло бы привести к объяснению и примирению между отцом и сыном. Но он посчитал, что ему лучше сидеть спокойно и не обращать внимания. Подобное безразличие, казалось, больше всего раздражало сквайра, и он продолжал ворчать и говорить сам с собой, пока Осборн, не в состоянии больше это выносить, не сказал очень тихо, но с большой горечью:

— Я только вызываю ваше недовольство, дом перестал быть для меня домом, это лишь место, где меня контролируют по пустякам и распекают по пустякам, словно я маленький ребенок. Предоставьте мне самому зарабатывать на жизнь — только об этом ваш старший сын имеет право просить — тогда я покину этот дом, и вам больше не будет досаждать моя одежда или отсутствие пунктуальности.

— Вы просите меня почти так же, как давно просил другой сын: «Дай мне причитающуюся мне часть имения».[59] Но я не думаю, что одобряю то, что он сделал с деньгами…, - и тут мысль, как мало он может дать сыну от «причитающегося» ему, или части от этого, остановила сквайра.

Осборн заговорил:

— Как любой другой я готов зарабатывать на жизнь. Только обучение профессии будет стоить денег, а денег у меня нет.

— Как и у меня, — коротко ответил сквайр.

— И что тогда делать? — спросил Осборн, только отчасти поверив словам отца.

— Тогда вам стоит научиться оставаться дома и не предпринимать дорогих путешествий; и вы должны выплатить счета портным. Я не прошу вас, чтобы вы помогали мне управлять имением — вы слишком утонченный джентльмен для этого. Но если вы не можете заработать денег, по крайней мере, вам не стоит их тратить.

— Я говорил вам, мне очень хочется зарабатывать деньги, — пылко вскричал Осборн. — Но как мне это сделать? Вы, право слово, очень неразумны, сэр.

— Я? — холодно переспросил сквайр, тогда как Осборн распалялся. — Но меня не готовили быть разумным: маловероятно, что люди, которые вынуждены платить деньги за своих расточительных сыновей, разумны. Есть две вещи, которые вы пошли и сделали, и которые выводят меня из себя, когда я думаю о них: вы недалеко ушли от тупиц в колледже, когда ваша бедная мать так много думала о вас, и когда бы вы могли доставить ей удовольствие и обрадовать ее, если бы захотели… и, что ж! Мне не хочется говорить, какая вторая вещь.

— Скажите мне, сэр, — произнес Осборн, почти не дыша от мысли, что отец узнал о его тайной женитьбе; но отец думал о ростовщиках, которые высчитывали, как скоро Осборн сможет вступить во владение имением.

— Нет! — ответил сквайр. — Я знаю то, что знаю. И я не собираюсь рассказывать вам, как я это узнал. Я только скажу вот что — ваши друзья смыслят в хорошей древесине не больше вашего, и я знаю, как вы могли бы заработать пять фунтов, если бы они спасли вас от голода. Вот Роджер — никто из нас не поднимал вокруг него много шума, а теперь у него есть стипендия, теперь я ручаюсь, он стал бы епископом, ректором или кем-нибудь еще, прежде чем мы бы узнали, какой он умный — мы столько времени думали о вас. Я не знаю, почему у меня выходит говорить «мы» — «мы» в этом случае, — произнес он внезапно дрогнувшим голосом — его голос стал совсем унылым. — Мне следовало бы сказать «я», с этих пор на этом свете буду только «я».

Он встал и поспешно вышел из комнаты, опрокинув стул, и даже не остановился, чтобы поднять его. Осборн, который сидел, прикрыв глаза рукой, как делал это уже некоторое время, взглянул на источник шума, затем быстро поднялся и поспешил за отцом, но, дойдя до кабинета только услышал, как дверь заперли изнутри.

Осборн вернулся в столовую разочарованный и печальный. Но он всегда был чувствителен к любому несоблюдению привычных ритуалов, что могло бы вызвать замечания. И даже с тяжелым сердцем он позаботился поднять упавший стул и поставить его на место у стола, а после этого привел в беспорядок блюда, чтобы сделать вид, что к ним прикасались, прежде чем позвонить Робинсону. Когда последний вошел, за ним последовал Томас, Осборн подумал, что необходимо сказать ему, что отец неважно себя чувствует, и ему пришлось уйти в кабинет, и что ему самому не хочется десерта, но он бы выпил кофе в гостиной. Старый дворецкий отослал Томаса из комнаты и по секрету обратился к Осборну.

— Я подумал, что хозяин совсем не в себе перед обедом, мистер Осборн. Поэтому я извинился перед ним. Он выговаривал Томасу по поводу камина, сэр, с чем я никоим образом не смирился бы, если бы не болезнь, которую я всегда готов принимать во внимание.

— Почему отцу не следовало говорить с Томасом? — спросил Осборн. — Но, возможно, он говорил гневно, поскольку неважно себя чувствует.

— Нет, мистер Осборн, не из-за этого. Меня самого довели до злости; и я одарен хорошим здоровьем, как любой в моем возрасте. Кроме того, Томасу не помешает гнев. Ему нужна встряска. Но она должна поступать с правильной стороны… и это с моей, мистер Осборн. Я знаю свое место, я знаю свои права и обязанности так же, как и любой другой дворецкий. И это в мои обязанности входит распекать Томаса, а не в хозяйские. Хозяин должен был сказать: «Робинсон! Ты должен поговорить с Томасом, чтобы камин не затухал», и я бы довел его до ума… как я сделаю сейчас. Но как я сказал ранее, я извинился перед хозяином, за то что страдаю душевно и болен телесно. Поэтому я убедил себя не делать предупреждений, как я бы сделал, например, при счастливых обстоятельствах.

— Я думаю, Робинсон, все это чепуха, — ответил Осборн, устав от длинной истории, которую рассказал ему дворецкий, и которую он невнимательно слушал. — Разве так уж важно, говорит мой отец с Томасом или нет? Принеси мне кофе в гостиную, и больше не забивай себе голову руганью с Томасом.

Робинсон ушел, обидевшись, что его жалобу назвали чепухой. Он продолжал бормотать про себя, временами ругая Томаса и говоря: — С тех пор, как бедная хозяйка умерла, все изменилось. Я не удивляюсь, что чувствует хозяин, потому что я это чувствую. Она была леди и всегда с уважением относилась к должности дворецкого, и могла понять, как он может быть ранен в душе. Она бы никогда не назвала деликатность его чувств чепухой, не она, и не мистер Роджер. Он простой молодой человек, хотя чрезмерно любит приносить в дом грязных и скользких тварей. Но он всегда найдет доброе слово для человека, у которого рана в душе. Он бы подбодрил сквайра, с ним бы он не был таким сердитым и несговорчивым. Как бы мне хотелось, чтобы мистер Роджер был здесь.

Бедный сквайр заперся со своим горем и раздражительностью в грязном, мрачном кабинете, в котором он изо дня в день проводил все больше времени, чем вне дома, перебирая свои заботы и неприятности, пока его не затягивал сам процесс, как белку, должно быть, очаровывает бег по кругу в клетке. Он достал журналы и гроссбухи, подсчитывал арендную плату и каждый раз итоговые суммы оказывались разными. Он мог бы закричать, как ребенок над примером, но он был измотан и устал, зол и разочарован. Наконец, он захлопнул книги.

— Я старею, — заметил он, — моя голова не такая ясная, как раньше. Думаю, скорбь по ней потрясла меня. Я никогда не кичился этим, но она много думала обо мне — благослови ее бог. Она никогда не позволяла мне называть себя глупым, но, несмотря на это, я глуп. Осборну следовало помочь мне. Он достаточно тратил денег на учебу, но вместо этого стал одеваться, как щеголь, и никогда не утруждал себя подумать, как мне придется оплачивать его долги. Мне надо было сказать ему, чтобы он зарабатывал себе на жизнь как учитель танцев, — сказал сквайр, печально улыбнувшись своей шутке. — Он одевается точь-в-точь, как тот. И никто не знает, как он тратит деньги! Возможно, и Роджер в один из дней вернется, ведя за собой по пятам кучу кредиторов. Нет, только не Роджер, он может быть медлительным, но он надежен, старина Роджер. Если бы он был здесь. Он не старший сын, но он проявляет интерес к поместью, и он сделает для меня эти утомительные подсчеты. Если бы Роджер был здесь!

Глава XXIII. Осборн Хэмли обдумывает свое положение

Осборн в одиночестве пил кофе в гостиной и думал о состоянии своих дел. В своем роде он тоже был очень несчастлив. Осборн не совсем понимал, насколько сильно его отец стеснен в наличных средствах, сквайр никогда не говорил с ним на эту тему без того, чтобы не рассердиться. Многие из его обвинений сын объяснял преувеличением чувств. Но молодой человек возраста Осборна достаточно неловко себя чувствовал, поскольку ему постоянно мешала нехватка денег. Основные припасы для щедрого, почти роскошного стола в Хэмли Холле поступали из поместья; а так как хозяйство велось исправно, то следов бедности не было видно; и до тех пор, пока Осборн жил на домашнем довольствии, у него было все, что он пожелает. Но где-то у него была жена — ему постоянно хотелось ее видеть — поэтому он был вынужден часто уезжать. Ее, бедняжку, нужно было поддерживать. Но где взять денег для поездок и для скромных потребностей Эмé? Сейчас этот вопрос ставил Осборна в тупик. Пока он учился в колледже, его денежное пособие как наследника Хэмли составляло триста фунтов, в то время как Роджер довольствовался суммой на сотню меньше. Выплаты этих ежегодных сумм доставляли сквайру много забот, но он считал это временным неудобством — возможно, считать так было неразумно. Осборн должен был совершить великие дела: добиться большого почета, получить стипендию, жениться на наследнице с длинной родословной, жить в пустующих комнатах особняка и помогать сквайру управлять поместьем, которое со временем станет его собственностью. Роджер должен был стать священником; надежный, медлительный Роджер подходил для этой профессии, и когда он отказался от роли пастыря, предпочтя жизнь более активную и полную приключений, он стал для отца всем. Он был практичным, и легко справлялся со всеми занятиями, которые были предназначены Осборну, и от которых Осборн отгораживался во имя своей чувствительности и мнимого таланта. Хорошо, что Осборн родился старшим сыном, поскольку он никогда бы не смог бы зарабатывать на жизнь трудом: это была бы бессмысленная и бесполезная трата сил. Но теперь ему перестали выплачивать денежное содержание. Благодаря усилиям матери он аккуратно получал свои деньги последние два года, но ныне ни отец, ни сын не заговаривали о возобновлении выплат. Денежный вопрос был слишком болезненным для них обоих, чтобы его обсуждать. Время от времени сквайр подбрасывал сыну десятифунтовую банкноту, но подавляемое недовольство, с которым вручались эти деньги, и полная неопределенность, когда он их сможет получить в следующий раз, делали виды Осборна на будущее смутными и неопределенными.

«Что, в конце концов, мне сделать, чтобы обеспечить себе доход?» — думал Осборн, стоя на каминном коврике, спиной к пылающему огню; кофейная чашка, что ему принесли, была из редкого китайского фарфора, принадлежавшего семье многие поколения; в его одежде не было изъянов, поскольку одежда Осборна просто не могла быть неопрятной. Едва ли можно было подумать, что этот элегантный молодой человек, стоящий среди комфорта, граничащего с роскошью, раздумывает, где достать хоть какие-то средства на жизнь, но все так и было. «Что мне сделать, чтобы быть уверенным в своем доходе? Так больше не может продолжаться. Мне нужна поддержка в течение двух-трех лет, даже если я поступлю в Темпл[60] или Линкольнз Инн.[61] Невозможно будет прожить на мое жалованье в армии, кроме того, я бы возненавидел эту профессию. Во всех профессиях присутствует зло — я не могу обречь себя на какое бы то ни было из занятий, о которых я слышал. Возможно, я больше подхожу для того, чтобы стать священником, чем для чего-либо еще, но это значит писать еженедельные проповеди, несмотря на то, есть ли у тебя что сказать или нет, и, возможно, общаться с людьми, совершенно необразованными! И, тем не менее, у бедной Эмé должны быть деньги. Мне невыносимо думать, что здешние столы ломятся от мяса, дичи и сладостей, поскольку Морган будет продолжать присылать их, а у Эме на обед две бараньи отбивные. Что сказал бы мой отец, если бы узнал, что я женат на француженке? В своем нынешнем настроении он лишил бы меня наследства, если бы это было возможно; и стал бы говорить о ней таким тоном, который мне было бы нестерпимо слушать. К тому же она католичка! Но я не раскаиваюсь. Я бы снова это сделал. Только если бы моя мать была в добром здравии, если бы она услышала мою историю и узнала Эме! А раз так, я должен сохранить тайну, но где взять денег? Где взять денег?»

Затем он подумал о своих стихах — можно ли их продать, чтобы получить за них деньги? Несмотря на пример Милтона, он решил, что можно, и ушел, чтобы принести рукописи из своей комнаты. Он сел у камина, стараясь изучить их критическим взглядом, чтобы, насколько возможно, представить себе, каково будет мнение общества. Он изменил свой стиль со времен миссис Хеманс.[62] Его поэтический дар был чрезвычайно подражателен; а последнее время он следовал образцам популярного автора сонетов. Он перелистывал стихи, они были равносильны автобиографии. Расставленные в нужном порядке, они являли собой краткий очерк его душевной жизни за последнее время:

«Эме, гуляющей с ребенком».

«Эме, поющей за работой».

«Эме, отвернувшейся от меня, когда я говорил о своей любви».

«Признание Эме».

«Эме в отчаянии».

«Незнакомая страна, где живет моя Эме».

«Обручальное кольцо».

«Жена».

Дойдя до своего последнего сонета, он отложил пачку бумаги и задумался. «Жена». Да, французская жена и католичка — и жена, о которой можно сказать, что она была в услужении! И его отец ненавидел французов, всех вместе и по отдельности — всех вместе, как шумных, жестоких головорезов, которые убили своего короля, и совершали разные кровавые злодеяния; по отдельности — как представителей Бони и различных пародий на Джонни Лягушатника,[63] что были распространены около двадцати пяти лет назад, когда сквайр был еще молод и впечатлителен. А что касается религии, в которой воспитывали миссис Осборн Хэмли, достаточно сказать, что некоторые политики начали говорить о католической свободе,[64] и что большинство англичан, услышав об этом, роптали. Осборн хорошо знал, что одно упоминание об этом перед сквайром было равносильно сотрясанию красной тряпкой перед быком.

И затем он подумал, что если бы Эме выпало невыразимое, несравнимое благо родиться у английских родителей в самом сердце Англии — где-нибудь в Уорвикшире, например, — и она бы никогда не слышала о священниках, мессах и исповедях, или о Папе Римском, или о Гае Фоксе, но родилась бы и была воспитана в английской церкви, даже не видя фасадов сектантских молитвенных домов или католических часовен — даже со всеми этими преимуществами она осталась бы только няней, которой платили жалованье раз в четыре месяца, которую были обязаны уволить, предупредив за месяц, которой выдавали чай и сахар, что стало бы таким потрясением для старинной, фамильной отцовской гордости, что он едва ли пришел бы в себя.

«Если бы я увидел ее!» — думал Осборн. — «Если бы я только мог увидеть ее!» Но если бы сквайру пришлось увидеть Эме, он бы так же услышал ее прелестный ломаный английский — бесценный для ее мужа, поскольку именно на нем, отрывисто произнося английские слова, она призналась, что глубоко любит его всем своим французским сердцем — а сквайр Хэмли гордился тем, что он ярый ненавистник французского. «Она бы стала такой любящей, милой дочерью моему отцу — она бы, как никто другой, смогла бы заполнить пустоту в этом доме, если бы он мог привезти ее, но он не может. Он никогда не сможет. И у него не будет возможности разыскать ее. И все же, если бы в этих сонетах я назвал ее „Люси“,[65] и если бы они произвели больший эффект — были расхвалены у Блэквуда и в „Квортерли“[66] — и весь свет сгорал бы от нетерпения узнать, кто автор, и я бы рассказал ему свою тайну — я смог бы, если бы я добился успеха… я думаю, тогда бы он спросил, кто такая Люси, и я смог бы все ему рассказать. Если бы… как я ненавижу „если“. Если бы не „если“. Моя жизнь основана на „когда“; и сначала оно превращается в „если“, а затем исчезает. Сначала было „когда Осборн добьется награды“, затем „если Осборн“, а потом все закончилось неудачей. Я сказал Эме, „когда моя мама увидит тебя“, а теперь оно превратилось в „если мой отец увидит ее“ с очень призрачной надеждой, что когда-нибудь это произойдет». Поэтому в вечерние часы Осборн предался подобной задумчивости; и, наконец, внезапно решился испытать судьбу своих стихов, отдав их издателю, явно ожидая получить за них деньги, и втайне желая, что если попытка окажется успешной, это поможет сотворить чудо с его отцом.

Когда Роджер приехал домой, не прошло и дня, как Осборн рассказал ему о своих планах. Он никогда ничего долго не скрывал от Роджера, его женственная натура всегда заставляла искать наперсника и утешения. Но мнение Роджера не влияло на поступки Осборна, и Роджер знал это довольно хорошо. Поэтому, когда Осборн начал говорить: — «Мне нужен совет по поводу плана, который зародился у меня в голове». Роджер ответил: — «Я слышал, что принципом герцога Веллингтона было не давать советов, если он не заставит привести его в исполнение. Но я не могу это сделать. И тебе известно, старина, что когда ты получаешь от меня совет, ты ему не следуешь».

— Я знаю, не всегда. Когда он идет вразрез с моим мнением. Ты думаешь о том, что я скрываю свою женитьбу, но ты не знаешь всех обстоятельств. Ты знаешь, что я, в самом деле, намеревался сообщить о ней, если бы не всплыла целая череда моих долгов, затем болезнь моей матери и смерть. А сейчас ты не имеешь понятия, как изменился отец — каким раздражительным он стал! Подожди, пока пробудешь дома неделю! Робинсон, Морган — с ними он все тот же, но хуже всего со мной!

— Бедняга! — произнес Роджер. — Я думал, он ужасно изменился внешне, съежился и уже не такой румяный.

— Что неудивительно, он едва ли занимается половиной тех дел, которые привык выполнять. Он прогнал всех людей с новых работ, которыми обычно так интересовался. Потом чалый жеребец однажды под ним споткнулся и почти сбросил его. Он не станет больше на нем ездить. И, тем не менее, он не продаст его и не купит другого, что было бы разумным решением. Зато есть две старые лошади, которые едят больше, чем работают, тогда как он постоянно говорит о деньгах и расходах. И это убеждает меня в том, что я собираюсь сказать. Я отчаянно нуждаюсь в деньгах, поэтому собрал свои стихи — тщательно их проверил, ты знаешь — просмотрел их критически, и хочу знать, как ты думаешь, опубликует ли их Дейтон? У тебя есть репутация в Кэмбридже, я полагаю, что он посмотрит их, если ты их ему предложишь.

— Я могу лишь попытаться, — ответил Роджер, — но боюсь, за них ты много не получишь.

— Я и не жду многого. Я — новичок и должен сделать себе имя. Я бы согласился на сотню. Если бы я получил сотню фунтов, я смог бы начать чем-то заниматься. Мне нужно содержать себя и Эме своими сочинениями, пока я учусь на адвоката. Или если случится худшее, сотня фунтов поможет нам уехать в Австралию.

— Австралию?! Осборн, что ты будешь там делать? Оставишь отца! Я надеюсь, ты никогда не получишь сто фунтов, если это то, на что ты собираешься их потратить! Ты разобьешь сердце сквайра.

— Однажды это может произойти, — мрачно ответил Осборн, — почему бы не сейчас. Он смотрит на меня косо и избегает разговаривать со мной. Предоставь мне самому замечать и чувствовать подобные вещи. Именно эта восприимчивость к окружающему миру наделяет меня моим даром. И мне кажется, будто бы наше с женой благополучие зависят от него. Ты скоро увидишь, какие у нас с отцом отношения.

И Роджер вскоре увидел. У его отца обнаружилась привычка молчать за столом во время трапез — привычка, которую обеспокоенный и встревоженный своими проблемами Осборн, не пытался нарушить. Отец и сын сидели вместе и вели неизбежные разговоры, но для них было большим облегчением, когда их общение заканчивалось и они расходились — отец предаваться своему горю и разочарованию, которое было неподдельным и достаточно глубоким, однако не совсем справедливым. Если ростовщики, заключая свои сделки, просчитывали, сколь долго еще проживет его отец, то сам Осборн думал только о том, как быстро и как легко обманом можно добыть деньги, необходимые для того, чтобы освободить его от всех долгов в Кэмбридже и для того, чтобы он смог проводить Эме домой в Эльзас и для последующей женитьбы. До сих пор Роджер не видел жену брата, ему были доверены все тайны только после того, как все было решено. А теперь в вынужденной разлуке все думы Осборна, и поэтические и практические, касались молодой жены, которая в одиночестве жила в сдаваемом в наем фермерском доме, гадая, когда ее новобрачный муж приедет в следующий раз. Неудивительно, поэтому, что он неосознанно игнорировал отца.

— Я могу войти и выкурить с вами трубку, сэр? — спросил Роджер в первый вечер, мягко приоткрывая дверь кабинета, которую его отец открыл всего лишь наполовину.

— Тебе не понравится, — ответил сквайр, все еще придерживая дверь, но тон его слов смягчился. — Табак, который я курю, не нравится молодым. Лучше пойди и выкури сигару с Осборном.

— Нет. Я хочу посидеть с вами, я смогу выдержать крепкий табак.

Роджер толкнул дверь, сопротивление медленно отступало.

— Вся твоя одежда пропахнет табаком. Тебе придется одолжить у Осборна духи, чтобы освежить ее, — безжалостно произнес сквайр, в то же время протягивая сыну короткую, изящную, с янтарным мундштуком трубку.

— Нет. У меня будет длинная курительная трубка. Отец, неужели вы думаете, что я младенец, чтобы возиться с подобной игрушкой? — спросил Роджер, разглядывая на ней резьбу.

В душе сквайр был доволен, хотя предпочел этого не показывать. Он только сказал:

— Осборн привез ее мне, когда вернулся из Германии. Это было три года назад.

Затем некоторое время они курили в молчании. Но общество сына очень успокаивало сквайра, хотя он ни словом об этом не обмолвился. Немного погодя он произнес:

— Многое появляется и исчезает в жизни человека за три года — я это выяснил, — и он снова затянулся трубкой.

Пока Роджер раздумывал над тем, какой ответ дать на эту известную истину, сквайр отложил трубку и сказал:

— Я помню, где-то читал, какой переполох произвел принц Уэльский, собираясь стать регентом — по-моему, об этом писали в газете — что короли и их прямые наследники всегда были в плохих отношениях. Осборн тогда был совсем маленьким: он обычно выезжал со мной на Белой Суррей. Ты помнишь пони, которую мы звали Белая Суррей?

— Я помню ее. Но в те дни она мне казалась высокой лошадью.

— А! Это потому что ты был таким маленьким мальчиком. Тогда у меня в конюшне было семь лошадей, не считая лошадей на ферме. Я не помню, чтобы тогда у меня были заботы, кроме… у нее всегда было хрупкое здоровье, ты знаешь. Но каким прекрасным мальчиком был Осборн! Его всегда одевали в черный бархат, это было щегольство, но я тут ни при чем, и это было правильно, я уверен. Он красивый парень, но солнце сошло с его лица.

— Он очень тревожится из-за этих денег, и из-за беспокойства, что доставил тебе, — сказал Роджер.

— Только не он, — ответил сквайр, вынимая трубку изо рта и вытряхивая ее о решетку камина с такой силой, что она раскололась на куски. — Ну вот! Но не тревожься! Я сказал, только не он, Роджер! Он не из тех, кто беспокоится о деньгах. Легко достать деньги у евреев, если ты старший сын и наследник. Они просто спрашивают: «Как стар твой отец, у него был удар или приступ?» и дело улаживают немедленно, затем они отправляются бродить туда, куда их не звали, порочат строевой лес и землю… Давай не будем говорить о нем, это не хорошо, Роджер. Мы с ним не в ладах, и мне кажется, что только Господь Всемогущий мог бы направить нас на путь истинный. От того, что я думаю о том, как он печалится по ней, в конце концов, мне делается еще горше. И все же в нем столько хорошего! Он такой быстрый и умный, если бы только всерьез взялся за дело. Ты всегда был медлительным, Роджер… все твои учителя обычно так говорили.

Роджер рассмеялся:

— Да, в школе мне нередко доставалось за свою медлительность, у меня было много прозвищ.

— Не переживай! — сказал сквайр. — Уверяю тебя, я не переживаю. Если бы ты был таким же умным, как Осборн, ты бы интересовался только книгами и сочинительством, и, возможно, ты бы тоже, как он, посчитал скучной компанию такого неотесанного мужлана, как я. И все же я полагаю, о тебе много думают в Кэмбридже, — продолжил он, помолчав, — с тех пор, как ты получил эту прекрасную степень по математике. Я почти забыл, что… новости пришли в такое несчастливое время.

— Ну да. Они всегда гордятся старшим рэнглером года в Кэмбридже. В следующем году я должен отказаться от этого звания.

Сквайр сел и уставился на угли, все еще держа в руках бесполезный черенок. Наконец он произнес тихим голосом, словно боялся, что его подслушивают:

— Я обычно писал ей, когда она уезжала в Лондон, и рассказывал ей домашние новости. Но теперь письма не дойдут до нее. Ничто не дойдет до нее.

Роджер вскочил.

— Где коробка с табаком, отец? Позвольте мне наполнить другую трубку! — наполнив трубку, он наклонился над отцом и погладил его по щеке. Сквайр покачал головой.

— Ты только что приехал домой, парень. Ты не знаешь меня, каким я стал теперь! Спроси Робинсона… мне не хочется, чтобы ты расспрашивал Осборна, ему следует оставить это при себе… но кто-нибудь из слуг расскажет тебе, что я не похож на прежнего из-за того, что прихожу в ярость. Меня обычно считали хорошим хозяином, но теперь это прошло. Когда-то Осборн был маленьким мальчиком, и она была жива… когда-то я был хорошим хозяином… хорошим хозяином… да! Теперь все это прошло.

Он взял свою трубку и начал снова пускать дым, и Роджер, помолчав несколько минут, начал длинную историю о каком-то студенте из Кэмбриджа, с которым случилось несчастье на охоте, и рассказывал это с таким юмором, что заставил сквайра от души посмеяться. Когда они поднялись, чтобы отправиться спать, отец сказал Роджеру:

— Что ж, мы провели приятный вечер… по крайней мере, я. Но ты, возможно — нет, я знаю, что я плохая компания.

— Я не помню, когда я проводил более приятный вечер, отец, — ответил Роджер. И он говорил искренне, хотя не задумывался о причинах своего счастья.

Глава XXIV. Скромный обед миссис Гибсон

Все это произошло перед первой встречей Роджера с Молли и Синтией у мисс Браунинг и до того, как в пятницу состоялся долгожданный скромный обед у мистера Гибсона.

Миссис Гибсон рассчитывала, что этот обед окажется для младших Хэмли приятным событием, так и произошло. Мистеру Гибсону нравились эти молодые люди не только из-за их родителей, но и сами по себе, поскольку он знал их с пеленок. А к тем, кто ему нравился, мистер Гибсон относился со всей любезностью. Миссис Гибсон оказала им радушный прием, а сердечность хозяйки — очень подходящий покров для сокрытия других недостатков. Синтия и Молли выглядели превосходно, это все, что потребовала от них миссис Гибсон, поскольку желала принять деятельное участие в разговоре. Конечно, Осборну выпало разделить с ней ее участь, и некоторое время они щебетали, соблюдая все принятые манеры и произнося банальности, без которых не обходится «искусство светской беседы». Роджер, которому следовало бы угождать то одной, то другой молодой девушке, был всецело поглощен тем, что рассказывал ему мистер Гибсон о статье по сравнительной остеологии[67] из какого-то иностранного научного журнала, который лорд Холлингфорд по привычке посылал своему другу, деревенскому доктору. И, тем не менее, время от времени, он отвлекался, рассматривая лицо Синтии, сидевшей между его братом и мистером Гибсоном. Она не особенно следила за всем, что происходило за столом, ее веки были опущены, а прекрасные длинные ресницы отбрасывали тень на округлые щеки, когда она крошила на скатерти хлеб. Она думала о чем-то своем, Молли изо всех сил пыталась понять, о чем. Внезапно Синтия подняла глаза и поймала пристальный взгляд Роджера, полный восхищения, слишком явного, чтобы не понять, что оно предназначалось ей. Она слегка покраснела, но как только первое смущение от его явного восхищения прошло, она бросилась в наступление.

— Совершенно верно, — сказала она ему, — я была невнимательна. Я не знаю даже азов науки. Но, пожалуйста, не смотрите на меня так сурово, даже если я неуч.

— Я не знаю… я не хотел смотреть так сурово, уверяю вас, — ответил он, не зная точно, что сказать.

— Синтия вовсе не неуч, — заметила миссис Гибсон, опасаясь, как бы мнение дочери о самой себе не восприняли всерьез. — Но я всегда замечала, что у одних есть талант к одному, а у других — к другому. Таланты Синтии не в науке и в серьезных предметах. Ты помнишь, дорогая, сколько хлопот мне доставило научить тебя пользоваться глобусом?

— Да, я до сих пор не различаю долготу и широту. Меня всегда озадачивало, какая из них перпендикулярная, а какая горизонтальная.

— Тем не менее, уверяю вас, — продолжила ее мать, скорее обращаясь к Осборну, — что она изумительно запоминает стихи. Я слышала, как она читает «Шильонского узника»[68] с начала до конца.

— Думаю, нам будет довольно скучно слушать, как она читает, — заметил мистер Гибсон, улыбаясь Синтии, которая посмотрела на него взглядом обоюдного понимания.

— Ах, мистер Гибсон, я уже поняла, что у вас не лежит душа к поэзии, а Молли — ваше собственное дитя. Она читает такие серьезные книги — все о явлениях и вычислениях, со временем она превратится в синий чулок.

— Мама, — сказала Молли, краснея, — вам кажется, что это серьезная книга, потому что в ней описываются разнообразные ячейки в сотах пчел. Но она вовсе не такая серьезная. Она очень интересная.

— Не волнуйтесь, Молли, — сказал Осборн. — Я поддерживаю синих чулков.

— А я возражаю против разграничения, о котором вы говорите, — сказал Роджер. — Книга не серьезная, ergo,[69] очень интересная. И все же, книга может быть серьезной и интересной.

— Если вы собираетесь спорить и использовать латынь, я думаю, что нам пора покинуть комнату, — ответила миссис Гибсон.

— Давайте не будем убегать, мама, словно нас покусали, — сказала Синтия. — Хотя это может быть логично, я, например, могу понять, что только что сейчас сказал мистер Роджер Хэмли. И я прочитала какую-то книгу Молли, и неважно, серьезная она или нет, мне она показалась интересной — намного интересней, чем для меня оказался «Шильонский узник». Я переставила «Узника», чтобы освободить место для «Джонни Джилпина»,[70] моей любимой поэмы.

— Как ты можешь говорить такую чепуху, Синтия? — спросила миссис Гибсон, когда девушки следовали за ней наверх. — Тебе известно, что ты не неуч. Очень хорошо не быть синим чулком, потому что благородным людям не нравятся подобные женщины, но принижать себя и противоречить всему тому, что я рассказала о твоей любви к Байрону, поэтам и поэзии… и к тому же перед самим Осборном Хэмли.

Миссис Гибсон говорила довольно сердито.

— Но мама, — ответила Синтия, — я либо неуч, либо нет. Если да, то я поступила правильно, признав это. А если нет, то он болван, если не понял, что я шучу.

— Что ж, — произнесла миссис Гибсон, немного озадаченная этими словами, и, желая, чтобы их пояснили.

— Только если он болван, то его мнение обо мне ничего не стоит. Поэтому, в любом случае, это ничего не значит.

— Ты очень озадачила меня своей чепухой, дитя. Молли стоит двадцати таких, как ты.

— Я вполне согласна с тобой, мама, — призналась Синтия, поворачиваясь и беря Молли за руку.

— Да, но ей не следует такой быть, — сказала миссис Гибсон, все еще раздраженно. — Подумай, какие у тебя есть преимущества.

— Боюсь, я бы скорее предпочла быть неучем, чем синим чулком, — сказала Молли, это определение немного обеспокоило ее и все еще терзало.

— Тише! Они идут, я слышу, как хлопнула дверь столовой. Я никогда не считала тебя синим чулком, дорогая, поэтому не сердись. Синтия, милая, где ты достала эти прекрасные цветы… кажется, анемоны? Они тебе так к лицу.

— Давай, Молли, не будь такой серьезной и задумчивой, — воскликнула Синтия. — Разве ты не понимаешь, что маме хочется, чтобы мы улыбались и выглядели привлекательными.

Мистеру Гибсону пришлось уехать к пациентам, а молодые люди были только рады подняться в уютную гостиную. Там ярко горел камин, стояли небольшие удобные кресла, которые при небольшом количестве гостей можно было расставить вокруг очага. Добродушная хозяйка, милые, приятные девушки. Роджер неторопливо прошел в угол, где стояла Синтия, играя с экраном.

— В Холлингфорде скоро будет благотворительный бал? — спросил он.

— Да, в пасхальный вторник, — ответила она.

— Вы идете? Я имею в виду именно вас.

— Да, мама собирается взять меня и Молли.

— Вам очень понравится… что вы пойдете вместе?

Впервые за время этого короткого разговора она взглянула на него — настоящее, неподдельное удовольствие светилось из ее глаз.

— Да, то, что мы пойдем вместе, сделает вечер приятным. Без нее было бы скучно.

— Вы с ней большие друзья? — спросил он.

— Я никогда не думала, что могу кого-то полюбить так сильно… я имею в виду девушку.

Она вложила в последнюю оговорку все простодушие сердца, и со всем простодушием он понял это. Он подошел чуть ближе и немного понизил голос.

— Мне так хотелось знать. Я так рад. Я часто задавал себе вопрос, как вы поладите.

— Неужели? — спросила она, снова взглянув на него. — В Кэмбридже? Должно быть, вы очень любите Молли.

— Да. Она долго жила с нами, и в такое время. Я считаю ее почти сестрой.

— А она очень любит всех вас. Кажется, я узнала вас всех, слушая, как она много говорит о вас. О всех вас! — повторила она, делая ударение на слове «всех», чтобы показать, что это относится, как к мертвым, так и живым. Роджер молчал минуту или две.

— Я не был знаком с вами даже понаслышке. Поэтому вы не должны удивляться, что я немного боялся. Но как только я увидел вас, я узнал, как это должно быть, и это стало таким облегчением.

— Синтия, — позвала миссис Гибсон, которая посчитала, что младший сын уже вполне получил свою долю тихого, доверительного разговора, — подойди сюда и спой ту короткую французскую балладу мистеру Осборну Хэмли.

— Про какую балладу ты говоришь, мама? «Tu t'en repentiras, Colin»?[71]

— Да, такая милая, шутливая предосторожность для молодых людей, — пояснила миссис Гибсон, улыбаясь Осборну. — Припев звучит так…

Tu t'en repentiras, Colin,

Tu t'en repentiras,

Car si tu prends une femme, Colin,

Tu t'en repentiras…[72]

Советом может пользоваться тот, у кого есть французская жена, но не англичанин, который подумывает об английской жене.

Выбор этой песни был весьма неуместен, знай об этом миссис Гибсон. Осборн и Роджер, зная, что жена первого — француженка, и зная, что им обоим это известно, чувствовали себя вдвойне неловко, тогда как Молли была настолько смущена, словно это она сама тайно вышла замуж. Тем не менее, Синтия пела шаловливую песенку, а ее мать улыбалась в полном неведении, какое значение эти слова могли иметь для ее гостей. Осборн неосознанно подошел и встал позади Синтии, как только она села за пианино, чтобы быть готовым переворачивать ей ноты, если потребуется. Он держал руки в карманах, сосредоточив взгляд на ее пальцах. Его лицо омрачалось при всех веселых остротах, которые она так игриво пела. Роджер выглядел более мрачным, чем его брат, поскольку был смущен неловкостью ситуации. Он поймал встревоженный взгляд Молли, заметил, как она изменилась в лице, и понял, что она переживает это затруднение сильнее, чем нужно. Он подошел, сел рядом с ней и прошептал: «Слишком поздно предупреждать, не так ли?»

Молли посмотрела на него, он наклонился к ней, и она ответила тем же тоном:

— О, мне так жаль!

— Не стоит. Он не станет долго об этом тревожиться. Мужчина должен отвечать за последствия, когда ставит себя в ложное положение.

Молли не смогла найти ответ на эти слова, поэтому она опустила голову и продолжала молчать. И тем не менее, она заметила, что Роджер не изменил своей позы и не убрал руку со спинки стула, и любопытство заставило ее выяснить причину его неподвижности, она, наконец, посмотрела на него, и увидела, что его взгляд сосредоточен на паре возле пианино. Осборн что-то увлеченно говорил Синтии, ее серьезные глаза смотрели на него снизу вверх с выражением мягкого внимания, а прекрасные губы были полуоткрыты, словно она желала, чтобы он прекратил говорить, а она могла ответить.

— Они говорят о Франции, — сказал Роджер в ответ на молчаливый вопрос Молли. — Осборн хорошо знает эту страну, а мисс Киркпатрик училась там в школе, вы знаете. Это очень интересно, может, мы подойдем поближе и послушаем, о чем они говорят?

Вопрос был задан вежливо, но Молли подумала, что было бы лучше подождать, пока она ответит. Вместо того чтобы ждать, Роджер подошел к пианино и прислонился к нему, намереваясь присоединиться к легкой, веселой беседе и услаждая свой взор, поскольку осмелился смотреть на Синтию. Молли вдруг почувствовала, что вот-вот расплачется — мгновение назад он был рядом с ней, говорил так мило, обращаясь лично к ней, а теперь казалось, что он почти забыл о ее существовании. Она думала, что все это неправильно, и преувеличивала для себя эту неправильность; «ничтожная», «завидующая Синтии», «злобная» и «эгоистичная» — этими словами она продолжала укорять себя, но это не принесло пользы, она осталась такой же испорченной, какою и была.

Миссис Гибсон вмешалась в ситуацию, которая, как полагала Молли, будет продолжаться вечно. Сначала миссис Гибсон запуталась в своем рукоделии, и ей требовалось много считать. Поэтому у нее не было времени исполнять свои обязанности, одной из которых она всегда пользовалась, чтобы показать себя свету как справедливую мачеху. Синтия играла и пела, а теперь она должна уступить очередь Молли, чтобы та могла проявить себя. Пение и игра Синтии были легкими и грациозными, но не всегда правильными, но она сама была так обаятельна, что только фанатики, которых заботили фальшивые аккорды и пропущенные ноты, не могли наслаждаться такой музыкой. Молли, напротив, обладала превосходным слухом, и из-за пристрастия к музыке и добросовестного упорства характера она проходила трудный пассаж по двадцать раз. Но она очень робела играть при людях, и когда ее заставляли это делать, ей тяжело давалось исполнение, и она ненавидела свои выступления больше, чем кто-либо.

— Теперь ты, Молли, должна немного поиграть, — сказала миссис Гибсон, — сыграй нам ту прекрасную пьесу Калкбреннера, моя дорогая.

Молли умоляюще посмотрела на мачеху, но это только привело к еще одной просьбе, больше похожей на требование.

— Иди же, моя дорогая. Можешь не играть ее совершенно правильно, я знаю, ты очень волнуешься, но ты среди друзей.

Среди маленькой группы у пианино возникло движение, и Молли приступила к своему мученичеству.

— Пожалуйста, уйдите, — обратилась она к Осборну, который стоял позади нее, готовый переворачивать ей ноты. — Я могу сама справиться. И, пожалуйста, не переставайте говорить!

Осборн остался на месте, несмотря на ее просьбу, и одобрил то, что она исполняла, поскольку миссис Гибсон, измученная подсчетом стежков, заснула в удобном кресле возле огня. И Роджер, который поначалу начал говорить, следуя просьбе Молли, нашел свой приватный разговор с Синтией таким приятным, что Молли несколько раз теряла то место, где играла, пытаясь мельком разглядеть Синтию, сидящую за рукоделием, и Роджера рядом с ней, прислушиваясь к ее тихим ответам на его слова.

— Вот, я закончила! — сказала Молли, быстро вставая, как только закончила играть восемнадцать ужасных страниц, — думаю, что никогда больше не сяду за пианино.

Осборн посмеялся над ее горячностью. Синтия начала принимать некоторое участие в беседе, и разговор, таким образом, стал общим. Миссис Гибсон проснулась изящно, каким было все то, что она делала, и так легко присоединилась к теме беседы, что почти заставила всех поверить, что вовсе не спала.

Глава XXV. Переполох в Холлингфорде

Все жители Холлингфорда полагали, что в этом году перед Пасхой им многое нужно сделать. Как известно, в эти дни заведено надевать какой-нибудь новый предмет одежды, иначе маленькие птички обидятся, а это повлечет за собой определенные последствия. И большинство дам считало, что разумнее будет, предоставить птичкам более веские доказательства своего уважения, нежели носовой платок, нижняя юбка или какой-нибудь предмет нижнего белья. Истинное благочестие требовало новой шляпки или нового платья и вряд ли обошлось бы пасхальной парой перчаток. Поэтому, как правило, перед Пасхой в Холлингфорде мисс Роуз была ужасно занята.

Был и еще один, особенный, повод для беспокойства. Эшком, Холлингфорд и Корхэм — три соседних городка — расположились в трех равноудаленных друг от друга углах треугольника. Подражая крупным городам, они согласились по очереди проводить ежегодный бал в пользу госпиталя графства. Холлингфорду выпал жребий проводить бал в этом году. Не было более удобного случая, чтобы оказать гостеприимство: дома любого достатка наполнились гостями, а пролетки нанимались заблаговременно за несколько месяцев.

Если бы миссис Гибсон могла попросить Осборна или за неимением оного, Роджера Хэмли, пойти с ними на бал и ночевать в их доме, или если бы она могла подобрать бесприютного наследника «местного дворянства», которого бы устроило подобное предложение, она бы с удовольствием предоставила свою собственную гардеробную в качестве комнаты для гостей. Но она считала, что затраченное время и усилия не стоят того, чтобы причинять себе неудобства ради каких-нибудь скучных и плохо одетых женщин — ее бывших знакомых по Эшкому. Ради мистера Престона, может быть, и стоило отказаться от своей комнаты, так как он был красивым и преуспевающим молодым человеком, да к тому же хорошим танцором. Однако была у этой медали и оборотная сторона. Мистер Гибсон, которому хотелось отплатить за гостеприимство, оказанное ему мистером Престоном в дни его женитьбы, тем не менее, испытывал бессознательное отвращение к этому человеку, отвращение, которое не могли преодолеть ни желание освободиться от чувства признательности, ни тем более хлебосольство. Миссис Гибсон затаила на мистера Престона старые обиды, но она была не злопамятна и не очень активна в своем возмездии; она боялась мистера Престона и в то же время восхищалась им. Она сказала, что в бальную залу неудобно входить совсем без джентльмена, а на мистера Гибсона нельзя положиться! В целом — отчасти по этой последней приведенной причине, отчасти потому что примирение было лучшей политикой, миссис Гибсон сама склонялась к тому, чтобы пригласить мистера Престона в качестве гостя. Но как только Синтия услышала, какой вопрос обсуждается, или скорее, как только она услышала, что этот вопрос обсуждается в отсутствие мистера Гибсона, она заявила, что если мистер Престон приедет к ним в гости, она вообще не пойдет на бал. Она произнесла это не с горячностью и не со злостью, но с такой тихой решимостью, что Молли с удивлением посмотрела на нее. Она увидела, что Синтия старается не отрывать глаз от шитья, и что она не намерена встречаться взглядом с кем бы то ни было и давать какие бы то ни было объяснения. Миссис Гибсон тоже выглядела озадаченной, и пару раз казалось, готова была задать вопрос, но она не рассердилась на слова дочери, как ожидала Молли. Она украдкой и молча смотрела на Синтию минуту или две, а затем сказала, что, в конце концов, ей будет неудобно отказываться от своей гардеробной. И в целом, им лучше больше не говорить об этом. Поэтому никого из приезжих не пригласили остановиться у мистера Гибсона на время бала, но миссис Гибсон открыто призналась, что сожалеет о невольном негостеприимстве, и надеется, что к следующему холлингфордскому балу через три года они смогут сделать пристройку к дому.

Другой причиной необычного переполоха в Холлингфорде на эту Пасху было ожидаемое возвращение семьи в Тауэрс после их непривычно долгого отсутствия. Можно было увидеть, как мистер Шипшэнкс скачет рысью туда-сюда на своей дородной, старой лошади и разговаривает с каменщиками, штукатурами и стекольщиками о том, чтобы привести все коттеджи, принадлежавшие милорду, в превосходное состояние, по крайней мере, снаружи. Лорду Камнору принадлежала большая часть городка, и те, кто жил на землях других землевладельцев или в собственных домах, были обеспокоены тем контрастом, который представляли их жилища по сравнению с отремонтированными. Поэтому к ужасу дам, спешащих сделать покупки, лестницы белильщиков и красильщиков оказывались на их пути, и им приходилось собирать свои платья в сборки на спине по моде, которая в те дни уже безвозвратно ушла. К тому же видели, как экономка и дворецкий из Тауэрса заходили и делали заказы в различных лавках, задерживаясь в тех, которыми управляли их любимцы, чтобы воспользоваться настойчиво предлагаемыми закусками.

Леди Харриет приехала навестить свою бывшую гувернантку на следующий день после того, как семья прибыла в Тауэрс. Молли и Синтия были в это время на прогулке, выполняли поручения миссис Гибсон, которая втайне полагала, что леди Харриет как обычно приедет в определенное время, и имела не вполне заурядное желание поговорить с ее светлостью без присутствия кого-либо из членов семьи.

Миссис Гибсон не передала Молли поклон от леди Харриет, но пересказала различные новости, имеющие отношение к Тауэрсу, с большим оживлением и воодушевлением. Герцогиня Ментитская и ее дочь, леди Эллис, приедут в Тауэрс, то ли в день бала, то ли на сам бал, а герцоги Ментитские славились своими бриллиантами. Это была первая новость. Второй новостью стал приезд в поместье большого количества джентльменов — нескольких англичан и нескольких французов. Эта новость стала бы первой в порядке важности, если бы существовала большая вероятность, что эти джентльмены станут возможными партнерами в танцах на предстоящем балу. Но леди Харриет упомянула о них, как о друзьях лорда Холлингфорда, и по всей вероятности, бесполезных ученых мужах. И, наконец, миссис Гибсон должна была поехать на следующий день в Тауэрс на ланч — леди Камнор передала небольшую записку с леди Харриет, упрашивая бывшую гувернантку приехать. Если миссис Гибсон сможет добраться до Тауэрса, один из экипажей доставит ее домой в течение дня.

— Дорогая графиня! — с нежностью произнесла миссис Гибсон. Эти слова не были обращены ни к кому из присутствующих, но звучали приятным аккордом, завершившим изложение новостей.

И весь остаток дня разговоры миссис Гибсон были приправлены ароматом аристократизма. Одна из немногих книг, которые она привезла с собой в дом мистера Гибсона, была в розовом переплете, и по ней она изучала генеалогию герцога Ментитского, Адольфуса Джорджа и т. д. и т. д., пока всецело не разобралась в родственниках графини и их капиталах. Мистер Гибсон забавно присвистнул, когда вернувшись домой поздно вечером, оказался в атмосфере Тауэрса. Молли заметила тень беспокойства, скрывавшуюся за этой шалостью, она начала видеть ее чаще, чем ей этого хотелось, не то чтобы она размышляла над этим или сознательно искала источник этого беспокойства, но она не могла не чувствовать себя неловко, зная, что ее отец немного расстроен.

Конечно, для миссис Гибсон была заказана пролетка. И ранним днем она приехала домой. Если она и была разочарована беседой с графиней, то ничем не выдала своей печали, как и не призналась в том, что ей пришлось прождать целый час в утренней комнате леди Камнор, и никто, кроме старой знакомой миссис Брэдли, не ободрял ее дружеским общением, пока вдруг не вошла леди Харриет и не воскликнула: «Боже, Клер! Голубушка! Вы все еще здесь одна? А мама знает?» И после чуть более нежного разговора, она бросилась искать ее светлость, превосходно знавшую о том, что миссис Гибсон уже давно ждет в терпеливом одиночестве, но слишком занятую демонстрацией перед герцогиней своей мудрости и житейского опыта в вопросе выбора приданого. За ланчем миссис Гибсон втайне была уязвлена предположением милорда, что она привыкла есть в такое время, и проявлением его настойчивого гостеприимства. Тщетно она пропищала своим нежным, высоким голосом: «О, милорд! Я никогда не ем мясо в середине дня. Я едва ли что-то съедаю за ланчем». Ее голос затерялся, и герцогиня могла уехать с мыслью о том, что жена холлингфордского доктора рано обедает, то есть, если бы ее светлость снизошла до того, что подумала об этом. А это предполагало, что она знает о том, что в Холлингфорде есть доктор, а у него есть жена, и что его жена, милая, стареющая, элегантная женщина отослала блюдо с нетронутой едой — едой, которую ей так хотелось съесть, поскольку она отчаянно проголодалась после поездки и ожидания в одиночестве.

А затем, после ланча, состоялась ее беседа наедине с леди Камнор, во время которой та высказала следующие замечания:

— Что ж, Клер! Я очень рада вас видеть. Я уже было подумала, что никогда не вернусь в Тауэрс, но вот я здесь! В Бате был такой умный мужчина — доктор Снейп, он, в конце концов, поставил меня на ноги. Я, право слово, подумываю, что если снова заболею, то пошлю за ним: это такая редкость найти поистине умного медика. О, между прочим, я всегда забываю, что вы замужем за мистером Гибсоном… конечно, он очень умный, и все такое. (Экипаж к дверям через десять минут, Браун, и попросите Брэдли снести мои вещи вниз.) О чем я вас спросила? А! Как вы ладите со своей падчерицей? Она показалась мне молодой девушкой с довольно упрямым характером. Я куда-то положила письмо для отправки с почтой и не могу вспомнить, куда. Помогите мне поискать его, голубушка. Сбегайте в мою комнату и посмотрите, не нашла ли его Браун, оно очень важное.

Миссис Гибсон уходила неохотно, поскольку ей хотелось поговорить о некоторых вещах, и она не услышала и половины того, что ожидала услышать о семейных тайнах. Но возможность улетучилась. Когда она вернулась после напрасных поисков, леди Камнор и герцогиня оживленно беседовали, в руке у леди Камнор было пропавшее письмо, которым она размахивала как жезлом, дабы усилить свои слова:

— Каждую йоту из Парижа! Каждую й-о-ту!

Леди Камнор была слишком хорошо воспитана, чтобы не извиниться за бесполезное беспокойство, но это были последние слова, сказанные ею миссис Гибсон, ей нужно было уехать с герцогиней. А брогэм, который должен был доставить «Клер» (как она настойчиво звала миссис Гибсон) обратно в Холлингфорд, уже подали к дверям. Леди Харриет вышла из окружения молодых людей и молодых дам, готовившихся совершить прогулку, чтобы попрощаться с миссис Гибсон.

— Увидимся на балу, — сказала она. — Вы там непременно будете с вашими двумя девочками, а мне нужно поговорить с вами. Из-за всех этих гостей в доме сегодня невозможно было с вами увидеться.

Так обстояли дела, но домочадцы миссис Гибсон по ее возвращении увидели их в розовом цвете.

— В Тауэрс прибыло много гостей… о, да! очень много: герцогиня и леди Эллис, мистер и миссис Грей, лорд Альберт Монсон и его сестра, и мой старый друг капитан Джеймс из «Синих» … на самом деле много больше. Но, конечно, я предпочла пойти в комнату леди Камнор, где спокойно смогла повидаться с ней и леди Харриет, и где нас не беспокоила суматоха внизу. Конечно, нам пришлось спуститься вниз на ланч, там я увидела старых друзей и возобновила приятные знакомства. Но, право слово, мне едва ли удалось поговорить с кем-то из них. Лорд Камнор, казалось, был так рад видеть меня снова, и хотя между нами сидели еще шесть-семь человек, он все время прерывался, чтобы обратиться исключительно ко мне с каким-нибудь вежливым и добрым словом. А после ланча леди Камнор расспрашивала меня о моей новой жизни с таким интересом, словно я ее дочь. Конечно, когда герцогиня пришла, нам пришлось прерваться и поговорить о приданом, которое она готовит для леди Эллис. Леди Харриет посчитала, что нам надо встретиться на балу, она такое доброе и нежное создание!

Эти последние слова были произнесены задумчивым тоном.

В тот день, когда должен был состояться бал, от Хэмли приехал слуга с двумя прекрасными букетиками цветов и с наилучшими пожеланиями «от мистеров Хэмли» для мисс Гибсон и мисс Киркпатрик. Синтия первая получила их. Пританцовывая и размахивая цветами, она вошла в гостиную и провальсировала к Молли, которая пыталась углубиться в чтение, чтобы занять время, оставшееся до вечера.

— Посмотри, Молли, посмотри! Вот для нас букеты! Да здравствуют их приславшие!

— От кого они? — спросила Молли, беря один и рассматривая его с нежностью, наслаждаясь его красотой.

— От кого? От обоих Хэмли, конечно! Разве это не мило?

— Как они добры! — ответила Молли.

— Уверена, это Осборн подумал о них. Он так часто бывал за границей, где присылать букет молодым девушкам считается обычным комплиментом.

— Я не понимаю, почему ты считаешь, что это идея Осборна! — возразила Молли, слегка краснея. — Мистер Роджер Хэмли обычно собирал букетики для своей матери и иногда для меня.

— Что ж, не так уж важно, чья это идея или кто их собрал. У нас есть цветы, и этого достаточно. Молли, я уверена, эти красные цветы подойдут к твоему коралловому ожерелью и браслетам, — сказала Синтия, вытаскивая несколько камелий, в то время редких цветов.

— О, пожалуйста, не надо! — воскликнула Молли. — Разве ты не видишь, как аккуратно подобраны цвета — это стоило таких усилий. Пожалуйста, не надо!

— Чепуха! — ответила Синтия, продолжая их вытаскивать, — видишь, здесь их достаточно. Я сделаю тебе из них маленькую корону — пришью их на черный бархат, который не будет виден — так как делают во Франции!

— О, мне так жаль! Он совершенно испорчен, — сказала Молли.

— Не волнуйся! Я возьму себе этот испорченный букет. Я могу сделать его снова таким же милым, каким он был, а ты возьмешь этот, который не тронут, — Синтия продолжила перекладывать малиновые бутоны и цветы по своему вкусу. Молли ничего не ответила, но продолжила наблюдать, как проворные пальцы Синтии завязывают венок.

— Вот, — сказала Синтия, наконец, — когда это пришьется на черный бархат, чтобы сохранить цветы от увядания, ты увидишь, как прелестно он будет выглядеть. А в этом нетронутом букетике достаточно красных цветов чтобы исполнить задуманное.

— Спасибо, — очень медленно произнесла Молли, — но разве тебе не все равно, что у тебя будут только остатки от другого?

— Ничуть. Красные цветы не идут к моему розовому платью.

— Но… они так тщательно подобраны в каждом букетике.

— Возможно. Но я никогда не позволю сентиментальности вмешаться в мой выбор цветов. Розовый ограничивает его. А ты в белом муслиновом платье, лишь увенчанная малиновым, как маргаритка, можешь носить все.

Синтия приложила невероятные усилия, одевая Молли, предоставив проворную горничную исключительно к услугам матери. Миссис Гибсон больше беспокоилась о своем внешнем виде, чем о нарядах обеих девушек. Это дало ей возможность глубоко задуматься и несколько раз вздохнуть. Ее размышления закончились, когда она надела свое жемчужно-серое атласное свадебное платье, щедро расшитое кружевом, белым и цветным сиреневым. Синтия, единственная, относилась к предстоящему событию совершенно легко. Молли считала церемонию одевания к первому балу довольно серьезным и, конечно, волнующим действием. Синтия волновалась почти так же, как и сама Молли, только последней хотелось, чтобы ее внешний вид был уместным и неприметным, а Синтии хотелось подчеркнуть свойственное Молли очарование — ее кожу кремового цвета, густые, вьющиеся черные волосы, ее прекрасные, удлиненной формы глаза с их робким, любящим выражением. Синтия уделила столько времени наряду Молли, что ей самой пришлось одеваться в спешке. Молли уже одетая сидела на низеньком стульчике в комнате Синтии и наблюдала за проворными движениями прелестного создания, стоявшего в нижней юбке перед зеркалом и сооружавшего прическу с завидной быстротой и уверенностью. Наконец, Молли тяжело вздохнула и сказала:

— Хотелось бы мне быть красивой!

— Боже мой, Молли, — воскликнула Синтия, оборачиваясь, восклицание уже было готово сорваться с ее языка, но, поймав невинный, задумчивый взгляд Молли, она сдержала слова, что собиралась сказать, и, улыбаясь собственному отражению в зеркале, сказала: — Француженки сказали бы тебе, верь, что ты красивая, такой и будешь.

Молли помолчала, прежде чем ответить:

— Полагаю, они имеют в виду то, что если знаешь, что ты красивая, ты никогда не станешь волноваться о своей внешности; ты была бы уверена, что нравишься, и что это внимательный…

— Послушай! Уже пробило восемь часов. Не старайся истолковать то, что имели в виду француженки, а помоги мне с платьем, дорогая.

Обе девушки были одеты и стояли у камина в комнате Синтии, ожидая экипаж, когда Мария (преемница Бетии) поспешно вошла в комнату. Мария выполняла обязанности горничной миссис Гибсон, но у нее появилось свободное время, и она поспешила наверх, якобы предложить свои услуги, но на самом деле посмотреть на платья девушек; вид таких красивых нарядов привел ее в такое волнение, что она думала лишь о том, как забежать наверх, в двадцатый раз она появилась с букетиком еще более прекрасным, чем два предыдущих.

— Вот, мисс Киркпатрик! Нет, это не для вас, мисс! — Молли, находясь ближе всего к двери, предложила взять его и передать Синтии. — Это для мисс Киркпатрик, а, кроме того, для нее есть записка!

Синтия ничего не сказала, но взяла записку и цветы. Она держала записку так, что Молли смогла прочитать ее вместе с ней.

«Я посылаю вам цветы, и вы должны позволить мне пригласить вас на первый танец после девяти часов, боюсь, я не смогу прибыть раньше. — Р. П.»

— Кто это? — спросила Молли.

Синтия выглядела очень рассерженной, возмущенной и озадаченной — отчего ее щеки побледнели, а в глазах запылал огонь.

— Это мистер Престон, — ответила она на вопрос Молли. — Я не буду танцевать с ним, и вот что я сделаю с его цветами…

Она бросила букет в самый жар углей, которые тут же смешала с прекрасными, увядающими лепестками, как будто хотела уничтожить их как можно скорее. Она не повышала голос, он был таким же приятным, как и всегда, хотя движения ее были достаточно проворными, они были скорыми и резкими.

— О! — произнесла Молли, — какие прекрасные цветы! Их нужно было поставить в воду.

— Нет, — ответила Синтия, — лучше уничтожить их. Нам они не нужны. Я не выношу, когда мне напоминают об этом человеке.

— Это была дерзкая и бесцеремонная записка, — заметила Молли. — Какое право он имел так выражаться… ни начала, ни конца, только инициалы. Вы хорошо были с ним знакомы, когда жили в Эшкоме, Синтия?

— О, давай больше не будем о нем вспоминать, — ответила Синтия. — Достаточно подумать, что он будет там, как все удовольствие от бала испорчено. Но я надеюсь, что меня пригласят до того, как он придет, поэтому я не смогу танцевать с ним… как и ты.

— Вот! Нас зовут, — воскликнула Молли и быстрым шагом, но, все-таки, заботясь о своих платьях, они спустились вниз, где их ждали мистер и миссис Гибсон. Да, мистер Гибсон собирался пойти на бал, даже если бы ему пришлось потом оставить своих дам, чтобы отправиться на вызов. И Молли вдруг восхитилась своим отцом, как красивым мужчиной, когда увидела его в полном вечернем наряде. Миссис Гибсон тоже… как прелестна она была! Короче говоря, не было никого, кто бы выглядел лучше всех, чем эти четверо, входившие в бальную залу Холлингфорда этим вечером.

Глава XXVI. Благотворительный бал

Теперь на публичных балах бывает мало людей, за исключением танцующих и их сопровождающих или родственников, которые в некоторой степени в них заинтересованы. Но в те дни, когда Молли и Синтия были юными — до того, как проложили железные дороги, и появились поезда, которые любого могут доставить в Лондон, чтобы он там вдосталь насмотрелся на беззаботную толпу и красивые наряды — ежегодные благотворительные балы были излюбленным развлечением для всех милых старых дев, заполнявших провинциальные городки Англии, хотя они перестали грезить о танцах много лет назад, и им уже не нужно было выполнять обязанности дуэний. Там они выставляли напоказ свои старинные кружева и лучшие платья; они видели местных аристократов; они сплетничали со своими ровесницами и строили предположения о романах молодых с любопытством, но все же дружелюбно. Барышни Браунинг посчитали бы, что их обманом лишили самого веселого события года, если бы что-то помешало им прийти на благотворительный бал; мисс Браунинг негодовала бы, а мисс Фиби была бы оскорблена, если бы их не пригласили в Эшком и Корхэм друзья, которые, как и они, пережили танцевальный период своей жизни какие-то двадцать пять лет назад, но которым все еще хотелось побывать в обстановке былых развлечений и увидеть, как танцует молодое поколение, «беззаботно относясь к своей судьбе». Они прибыли в одном из двух портшезов, которыми до сих пор пользовались в Холлингфорде. Подобный вечер приносил обильный урожай прибыли двум старикам-лакеям, которые в так называемых «городских ливреях» сновали туда-сюда со своими ношами — дамами и их пышными нарядами. В городке было несколько дилижансов и пролеток, но по зрелом размышлении мисс Браунинг решила воспользоваться более удобным и привычным портшезом, «который», как она объяснила мисс Пайпер, одной из своих гостий, «вносят в фойе, где тебя обволакивает теплый воздух, затем в тепле и уюте тебя несут в другую теплую комнату, где ты можешь выйти, не выставляя на обозрение свои ноги, когда поднимаешься или спускаешься по ступенькам». Конечно, в нем может ехать только один, но под ловким управлением мисс Браунинг все было прекрасно устроено, как заметила мисс Хорнблауэр, их другая гостья. Она отправилась первой и оставалась в теплой гардеробной, пока не прибыла мисс Браунинг, а затем обе дамы вошли рука об руку в бальную залу, выискивая удобные места, откуда они смогли бы наблюдать за прибывающими и разговаривать с проходящими мимо друзьями, пока не появились мисс Фиби и мисс Пайпер. Эти две младшие леди также вошли рука об руку, но с неким робким волнением во взгляде и движениях, весьма отличающимся от невозмутимого достоинства старших подруг, которые были старше их всего лишь на два-три года. Когда все четверо снова собрались вместе, они перевели дух и начали разговор.

— Право слово, я думаю, что эта комната лучше, чем наше здание суда в Эшкоме.

— И как красиво украшена! — пискнула мисс Пайпер. — Как прекрасно сделаны розы! У вас, холлингфордцев, такой вкус![73]

— Вот миссис Демпстер, — вскрикнула мисс Хорнблауэр, — она говорила, что ее саму и двух ее дочерей пригласили погостить у Шипшэнксов. Мистер Престон тоже должен быть здесь, но полагаю, что они не могут прибыть все сразу. Посмотрите! Это молодой Роско, наш новый доктор. Боже мой, кажется, что здесь собрался весь Эшком! Мистер Роско! Мистер Роско! Подойдите сюда и позвольте мне представить вас мисс Браунинг, друзьям, у которых мы остановились. Могу вас уверить, мисс Браунинг, мы очень уважаем нашего молодого доктора.

Мистер Роско поклонился и глупо улыбнулся, услышав похвалы в свой адрес. Но мисс Браунинг не имела желания восхвалять какого бы то ни было доктора, пусть он даже приехал обосноваться по соседству с мистером Гибсоном, поэтому она заявила мисс Хорнблауэр:

— Должно быть, вы рады, что у вас появился тот, кого можно незамедлительно вызвать ради какого-нибудь пустяка, из-за которого не стоит беспокоить мистера Гибсона. И я думаю, что мистер Роско извлечет огромную пользу, поскольку сможет наблюдать за мастерством мистера Гибсона!

Возможно, мистер Роско почувствовал бы себя более оскорбленным этими словами, если бы в ту минуту его внимание не отвлекло прибытие самого мистера Гибсона, о котором шла речь. И не успела мисс Браунинг закончить свое суровое и унизительное замечание, как он спросил свою знакомую мисс Хорнблауэр:

— Кто эта прекрасная девушка в розовом, что только что вошла?

— Это же Синтия Киркпатрик! — ответила мисс Хорнблауэр, надевая массивный, золотой монокль, чтобы удостовериться в этом. — Как она выросла! Прошло два или три года с тех пор, как она уехала из Эшкома… она очень мила… говорили, что мистер Престон очень ею восхищался, но она так молода!

— Вы можете меня представить? — спросил нетерпеливый молодой доктор. — Мне бы хотелось пригласить ее танцевать.

Когда мисс Хорнблауэр вернулась, поприветствовав свою бывшую знакомую миссис Гибсон и представив мистера Роско, она по секрету призналась мисс Браунинг.

— Как же мы стали снисходительны! Я помню то время, когда миссис Киркпатрик носила старые черные шелковые платья и была признательна и вежлива, заняв место школьной учительницы, чтобы зарабатывать себе на хлеб. А теперь она оделась в атлас и разговаривает со мной так, как будто только что с трудом вспомнила, кто я. Не так много времени прошло с того дня, как миссис Демпстер приехала посоветоваться со мной, не обидится ли миссис Киркпатрик, если она пошлет ей новый отрез для сиреневого шелкового платья взамен того, которое испортила служанка миссис Демпстер, пролив на него кофе прошлым вечером. И она взяла его и была благодарна, а сейчас она носит жемчужно-серый атлас! И в те дни она была бы рада выйти замуж за мистера Престона!

— Я думала, вы сказали, что он восхищался ее дочерью, — перебила мисс Браунинг свою разгневанную подругу.

— Что ж! Возможно, я так и сказала, и, возможно, так и было. Я не могу утверждать. Он часто бывал в их доме. Мисс Диксон сейчас держит школу в том же доме, и могу вас уверить, она делает это намного лучше.

— Граф и графиня очень любят миссис Гибсон, — заметила мисс Браунинг. — Нам рассказала об этом леди Харриет, когда прошлой осенью приезжала пить с нами чай, и они просили, чтобы мистер Престон был очень внимателен к ней, когда она жила в Эшкоме.

— Ради Бога не повторяйте то, что я сказала о мистере Престоне и миссис Киркпатрик ее светлости. Любой может ошибиться, и заметьте, я только сказала, «люди говорили».

Мисс Хорнблауэр была очень встревожена, как бы ее сплетни не передали леди Харриет, которая оказалась на такой короткой ноге с ее холлингфордскими подругами. Но и мисс Браунинг не спешила рассеять заблуждение. Леди Харриет пила с ними чай и может сделать это снова, во всяком случае, небольшой испуг, который она заронила в сердце своей подруги, был неплохой местью за панегирик мистеру Роско.

Тем временем мисс Пайпер и мисс Фиби, которым было несвойственно поддерживать вольнодумство, разговаривали о платьях присутствующих дам, начав с комплиментов друг другу.

— Какой у вас замечательный тюрбан, мисс Пайпер, если мне будет позволено так выразиться — так вам к лицу!

— Вы так думаете? — спросила мисс Пайпер с плохо скрываемым удовольствием — иметь лицо в сорок пять лет было довольно приятно. — Я купила его у Брауна в Сомертоне для этого бала. Я подумала, что у меня должно быть что-то, чтобы оттенить платье, которое уже не такое новое, каким было когда-то. А у меня нет таких красивых драгоценностей, как у вас, — добавила она, окидывая восхищенным взглядом огромную миниатюру, отделанную жемчугом, которая служила своего рода щитом на груди мисс Фиби.

— Красивая, — согласилась та. — Это портрет моей матери. Салли носит изображение отца. Обе миниатюры были сделаны в одно время, как раз когда умер наш дядя и оставил нам обеим по пятьдесят фунтов, которые мы согласились потратить на отделку наших миниатюр. И поскольку они такие драгоценные, Салли всегда хранит их запертыми вместе с лучшим серебром и куда-то прячет коробку. Она никогда не говорит мне, куда, потому что, говорит она, у меня такие слабые нервы, и что если вор приставит к моему виску заряженный пистолет и спросит меня, где мы храним наше столовое серебро и драгоценности, я без утайки все ему расскажу. А что касается ее, она говорит, что не выдаст секрет ни при каких обстоятельствах. (Я надеюсь, она не будет пытаться это сделать.) Вот почему я не ношу брошь часто и надела ее только второй раз. И я не могу даже достать и посмотреть ее, как бы мне ни хотелось. Я бы не надела ее сегодня вечером, если бы Салли не дала ее мне, сказав, что это будет достойным комплиментом герцогине Ментитской, которая будет здесь со всеми своими бриллиантами.

— Боже мой! Неужели? Вы знаете, я никогда прежде не видела герцогиню, — и мисс Пайпер выпрямилась и вытянула шею, словно решила «вести себя должным образом» в присутствии «ее милости», как ее учили в пансионе тридцать лет назад. Немного погодя, внезапно вскочив с места, она сказала мисс Фиби: — Смотрите, смотрите! Это наш мистер Холмли, магистрат (он был важным человеком в Корхэме), а вот и миссис Холмли в красном атласе, помилуйте, и мистер Джордж, и мистер Гарри из Оксфорда. И мисс Холмли, и прелестная мисс Софи. Мне бы хотелось подойти и поговорить с ними, но без джентльмена пересекать комнату так вызывающе. А вот и Кокс, мясник, со своей женой! Боже, кажется здесь весь Корхэм! И как миссис Кокс может позволить себе такое платье, я не могу понять, мне известно, что Кокс с трудом расплатился за последнего барана, которого он купил у моего брата.

Как раз в эту минуту оркестр, состоящий из двух скрипок, арфы и приглашенного по случаю кларнетиста, закончил настраивать инструменты и почти слаженно грянул задорный деревенский танец, танцоры быстро заняли свои места. Миссис Гибсон втайне немного беспокоило то, что Синтия оказалась среди них — поскольку в зале пока были в основном простолюдины, которые зная, что бал назначен на восемь, не желали прибыть позже, и таким образом лишиться удовольствия, за которое они заплатили деньги. Она поделилась своими чувствами с Молли, которая сидела рядом с ней и ждала, когда ее пригласят танцевать, отбивая ритм прелестной маленькой ножкой.

— Твой дорогой отец всегда так пунктуален! Но очень жаль, что сегодня вечером мы приехали сюда раньше, чем пришли те, кого мы знаем.

— Я вижу здесь так много знакомых мне людей. Вот мистер и миссис Смитон, и их красивая и веселая дочь.

— О, позволь напомнить, что это продавцы книг и мясники.

— Папа встретил много друзей, с которыми можно поговорить.

— Пациентов, моя дорогая… едва ли их можно назвать друзьями. Здесь есть несколько красивых людей, — она окинула взглядом Холмли. — Но смею сказать, они приехали из окрестностей Эшкома или Корхэма, и едва ли можно было подсчитать, как скоро они доберутся сюда. Интересно, когда будет званый вечер в Тауэрсе. А, вот и мистер Эштон, и мистер Престон. Право же, комната начинает заполняться.

Говорили, что на этот раз бал должен быть очень достойным, из Тауэрса должно было прибыть много гостей и в их числе герцогиня со своими бриллиантами. Ожидалось, что каждый особняк в округе будет заполнен гостями, прибывшими по этому случаю, но в этот ранний час горожане почти всецело заняли танцевальный зал. Местные аристократы приезжали заглянуть на бал позднее, а самым важным среди них был лорд-наместник из Тауэрса. Но сегодня они непривычно запаздывали, из-за отсутствия в атмосфере аристократического озона среди танцующих, считавших, что они по рангу выше простых торговцев, царила скука. Они, тем не менее, резво скакали и бегали, пока их глаза не засверкали, а щеки не разрумянились от движения и волнения. Некоторые благоразумные родители, не забывающие об обязанностях, что ожидали их на следующее утро, начали было подумывать, в котором часу им пойти домой. Но все испытывали выраженное и невыраженное желание увидеть герцогиню и ее бриллианты, поскольку бриллианты герцогов Ментитских были известны в более высоких кругах, чем тот, который собрался сегодня. И слава о них распространялась посредством горничных и экономок. Мистеру Гибсону, как он и предвидел, пришлось на время покинуть бал, но он должен был вернуться к жене, как только выполнит свои обязанности. В его отсутствие миссис Гибсон держалась немного отчужденно с барышнями Браунинг и теми ее знакомыми, которые бы охотно вступили с ней в разговор с намерением присоединиться к женской компании из Тауэрса, когда те появятся. Если бы Синтия не так рьяно принимала приглашения от каждого партнера, который приглашал ее танцевать, то без сомнения нашлись бы молодые люди, гостившие в Тауэрсе, которые высматривали прелестных девушек: а одному богу известно, к чему может привести танец? Молли, которая из-за своей робости танцевала не так хорошо, как Синтия, тем не менее довольно часто приглашали. И надо признаться, ей хотелось танцевать каждый танец, не важно с каким партнером.

Немного повернувшись в сторону, миссис Гибсон заметила мистера Престона, стоявшего начеку у стульев, которые только что покинули Молли и Синтия. Он выглядел таким мрачным, что если бы их взгляды не встретились, миссис Гибсон предпочла бы не заговаривать с ним, но раз так случилось, она посчитала их разговор неизбежным.

— Комнаты сегодня вечером не слишком хорошо освещены, не так ли, мистер Престон?

— Да, — ответил он, — но едва ли можно осветить стены, окрашенные тусклой старой краской, и на которых так много зеленых украшений, что всегда затемняют комнату.

— А какое общество! Я считаю, что свежие и яркие наряды, как ничто другое, способны сделать комнату светлее. Посмотрите, что за люди здесь собрались: большинство женщин одеты в темные шелка, которые годятся только для утра. Комната бы преобразилась, окажись здесь местное дворянство в более полном составе.

Мистер Престон не ответил. Он надел монокль, видимо для того, чтобы понаблюдать за танцующими. Если бы можно было определить точное направление его взгляда, то стало бы понятно, что он гневно и пристально смотрит на порхающую фигуру в розовом муслине; многие в зале пристально смотрели на Синтию, но никто, кроме него, не бросал на нее таких сердитых взглядов. Миссис Гибсон не была достаточно прозорлива, чтобы прочитать его взгляд, но рядом с ней был воспитанный и красивый молодой человек, с которым она могла бы пощебетать, вместо того, чтобы присоединиться к неприятным людям или сидеть в одиночестве, пока не прибудет компания из Тауэрса. Поэтому она продолжила вставлять свои замечания.

— Вы не танцуете, мистер Престон!

— Нет! Партнерша, которую я пригласил, ошиблась кавалером. Я жду от нее объяснений.

Миссис Гибсон молчала. Волна неприятных воспоминаний нахлынула на нее, она, как и мистер Престон, наблюдала за Синтией. Танец закончился, и та с непринужденной беззаботностью шла по комнате, не зная, что ее ожидает. Ее нынешний партнер, мистер Гарри Холмли, подвел Синтию обратно к стулу. Она села на свободный стул рядом с мистером Престоном, предоставив мать заботам Молли. Последняя вернулась на свое место на минуту позже. Синтия, казалось, совершенно не заметила соседство мистера Престона. Миссис Гибсон наклонилась вперед и сказала дочери:

— Твоим последним партнером оказался джентльмен, моя дорогая. Ты совершенствуешь свой выбор. Прошлый раз мне было стыдно за тебя, когда я узнала, что твоим кавалером был поверенный. Молли, ты знаешь, с кем ты танцевала? Я узнала, что он продавец книг в Корэхеме.

— Это объясняет, почему он так подробно рассказал мне обо всех книгах, о которых я хотела услышать, — пылко ответила Молли, стараясь скрыть досаду. — Он, право слово, очень приятный человек, мама, — добавила она, — и выглядит как джентльмен, и танцует прекрасно.

— Очень хорошо, Но помни, если ты будешь продолжать в том же духе, завтрашним утром тебе придется через прилавок пожимать руку некоторым из твоих сегодняшних партнеров, — холодно произнесла миссис Гибсон.

— Но я не знаю, как отказать, когда люди представляются и приглашают меня, а мне хочется танцевать. Вы же знаете, сегодня благотворительный бал, и папа сказал, что каждый танцует с кем хочет, — ответила Молли просительным тоном, поскольку не могла всецело наслаждаться происходящим, если с кем-то была в разногласии. Что могла бы ответить миссис Гибсон на эти слова теперь нельзя узнать, поскольку не успела она ответить, как мистер Престон выступил немного вперед и произнес голосом, который вместо того, чтобы быть холодным и безразличным, дрожал от гнева:

— Если мисс Гибсон испытывает трудности с отказом партнерам, ей стоит только обратиться за наставлением к мисс Киркпатрик.

Синтия подняла свои прекрасные глаза и, сосредоточив взгляд на лице мистера Престона, произнесла очень тихо, словно только излагала факты.

— Мне кажется, вы забыли, мистер Престон — мисс Гибсон имела в виду, что ей хочется танцевать с человеком, который пригласил ее — в этом вся разница. Я не могу научить ее, как поступить в такой трудной ситуации.

К остальному же разговору Синтия, казалось, не прислушивалась, ее почти сразу пригласили на следующий танец. Мистер Престон сел на освободившееся слева место к вящему беспокойству Молли. Поначалу она испугалась, как бы он не пригласил ее танцевать, но вместо этого он протянул руку к букетику Синтии, который она, вставая, поручила Молли. Цветы увяли от жары, царившей в комнате, и больше не выглядели яркими и свежими, в отличие от букетика Молли, который она лелеяла с большей заботой. Тем не менее, то, что осталось от букета Синтии, отчетливо показывало, что это не те цветы, который прислал мистер Престон. И, возможно, чтобы окончательно убедиться в этом, он попросил разрешения рассмотреть цветы поближе. Но Молли, оставаясь преданной желаниям Синтии, не позволила ему прикоснуться к букету, она только поближе поднесла его.

— Как я вижу, мисс Киркпатрик не оказала мне чести и не взяла с собой букет, который я послал ей. Полагаю, она получила его и мою записку?

— Да, — ответила Молли, весьма испугавшись тона его слов. — Но мы уже получили эти два букета.

Миссис Гибсон оказалась именно тем человеком, который пришел на помощь своими сладкоречивыми словами в подобной ситуации. Она явно побаивалась мистера Престона, и ей хотелось сохранить с ним перемирие.

— О, да, нам так жаль! Разумеется, я не хочу сказать, что мы извиняемся за чью-то доброту, но из Хэмли Холла прислали два таких прекрасных букета — вы можете судить, какие они красивые по тому букету, что Молли держит в руках. И их прислали перед вашим, мистер Престон.

— Я был бы польщен, если бы вы приняли мои цветы, раз молодых леди уже обеспечили букетами. Мне стоило больших усилий выбрать цветы у Грина. Смело могу сказать, что мой букет был более recherché,[74] чем тот, что взяла мисс Киркпатрик, и который мисс Гибсон держит так нежно и крепко.

— О, это потому что Синтия вынула самые красивые цветы и вставила их в мою прическу, — горячо воскликнула Молли.

— Правда? — спросил мистер Престон с некоторым оттенком удовольствия в голосе, словно обрадовался, что она придала так мало значения присланному букету. Он прошел и встал позади Синтии в кадрили, которую собирались танцевать, и Молли заметила, как та отвечает ему — против своей воли, Молли была уверена. Но, так или иначе, по выражению его лица и манерам можно было сказать, что он имеет над ней власть. Она выглядела серьезной, глухой, безразличной, негодующей и непокорной, но после того, как он что-то прошептал Синтии, когда танец заканчивался, она с явным раздражением бросила ему в ответ согласие, поскольку он удалился с неприятной улыбкой удовлетворения на красивом лице.

Все это время в зале перешептывались о том, что гости из Тауэрса запаздывают, и один за одним присутствующие подходили к миссис Гибсон и спрашивали, не поверяли ли ей граф и графиня своих планов. В известной степени это ей льстило, но затем гости, удостоверились, что она пребывает в полном неведении, как и все остальные, и миссис Гибсон утратила свой особый статус. Миссис Гудинаф чувствовала себя весьма обиженной, последние полтора часа она носила очки для того, чтобы быть готовой и в самую первую минуту увидеть, как кто-то из Тауэрса появится в дверях.

— У меня разболелась голова, — пожаловалась она, — и я бы охотнее послала деньги и не высовывала носа за дверь сегодня вечером. Я уже видела многих из тех, кто приехал сегодня на бал, милорда и миледи тоже, когда на них стоило смотреть, не то, что сейчас, но все говорили о герцогине, о герцогине и ее бриллиантах, и я подумала, что мне не хотелось бы отстать, я никогда не видела ни герцогини, ни ее бриллиантов. Поэтому я здесь, а дома впустую тратятся уголь и свечи, потому что я сказала Салли дожидаться меня, а помимо всего прочего я не выношу расточительства. Я унаследовала эту черту от своей матери, которая была такой противницей расточительства, каких уж нет сейчас. Она была членом правления начальной школы, и воспитала девять детей, клянусь. Вот! Она бы не позволила нам быть расточительными, даже из-за простуды. Всякий раз, когда кто-то из нас сильно простужался, она пользовалась возможностью и подстригала нам волосы. Она говорила, что раз уж мы все равно разболелись, то можно рискнуть и подстричь нас. Тем не менее, я хочу, чтобы герцогиня пришла.

— Ах, а представьте, каково мне, — вздохнула миссис Гибсон, — я так давно не встречала уважаемое семейство… и на днях видела их только мельком, когда была в Тауэрсе (герцогине хотелось узнать мое мнение о приданом леди Эллис, она продолжала задавать мне столько вопросов, что это заняло все время)… и, прощаясь, леди Харриет выразила надежду, что мы увидимся на балу. Уже почти двенадцать часов.

Каждый из тех, кто претендовал на родовитость, был неприятно поражен отсутствием семьи из Тауэрса. Даже сами скрипачи, казалось, не желали играть танец, который мог бы прервать появление знатного семейства. Мисс Фиби Браунинг извинялась за них… мисс Браунинг осуждала их со спокойным достоинством. И только лишь мясники, булочники и производители свечей были счастливы и веселы.

Наконец послышался гул, шуршание, шепот, и музыка остановилась, а за ней остановились и танцующие — в залу в парадной одежде вошел лорд Камнор под руку с полной женщиной средних лет. Она была одета почти как девушка — в муслиновое платье с узором в виде веточек и с живыми цветами в волосах, но без малейшего следа драгоценностей и бриллиантов. И все же, она могла оказаться герцогиней — но разве бывает герцогиня без бриллиантов? К тому же на ней платье, которое могла бы надеть дочь фермера Хадсона. Разве это герцогиня? Могла ли она быть герцогиней? Небольшая толпа вопрошающих окружила миссис Гибсон, чтобы услышать от нее подтверждение их неутешительному предположению. За герцогиней вошла леди Камнор, совсем как леди Макбет в черном бархате… нахмуренные брови сделали более заметными морщины на ее красивом лице. Затем вошла леди Харриет и другие дамы, среди которых одна была одета почти как герцогиня, — возможно, это была ее дочь, хотя если судить по платью, герцогиня годилась ей скорее в сестры. Появился лорд Холлингфорд с некрасивым лицом, неуклюжий, но с манерами джентльмена. И полдюжины молодых людей: лорд Альберт Монсон, капитан Джеймс и другие, такие же молодые и знатные, войдя, они оглядели все критическим взглядом. Эта долгожданная компания протолкалась к местам, которые оставили для них у дальней стены комнаты. Танцоры расступились и опять заняли свои места, но когда снова грянул «Манимаск»,[75] оказалось, что из прежней группы танцующих не больше половины заканчивают танец.

Леди Харриет, которую в отличие от мисс Пайпер мало волновало, что она пересекает комнату в одиночестве, словно зрителями были кочаны капусты, быстро заметила, где сидят Гибсоны, и подошла к ним.

— Вот и мы, наконец. Как вы поживаете, дорогие? Боже мой, малышка (обращаясь к Молли), как ты прелестно выглядишь! Разве мы не постыдно опоздали?

— О, сейчас только половина первого, — ответила миссис Гибсон, — смею заметить, вы ужинаете очень поздно.

— Не поэтому. Это из-за той плохо воспитанной женщины, которая поднялась в свою комнату, когда мы вышли из-за стола, она и леди Эллис оставались там, а мы тем временем думали, что они одеваются в свои роскошные наряды — как должны были сделать — и в половину одиннадцатого, когда мама послала слуг сказать им, что экипажи у дверей, герцогиня приказала принести ей мясного бульона и, в конце концов, появилась à l'enfant.[76] Мама так рассержена на нее, и некоторые недовольны, что мы не приехали раньше, а эти двое важничают. Папа — единственный, кого не заботило опоздание, — затем, повернувшись к Молли, леди Харриет спросила: — Вы много танцевали мисс Гибсон?

— Да, не каждый танец, но почти все.

Это был всего лишь простой вопрос, но обращение леди Харриет к Молли раздражало миссис Гибсон, как красная тряпка раздражает быка. Но она бы ни за что на свете не показала свое раздражение перед леди Харриет, она только задумала помешать этим двоим продолжить разговор, сев между леди Харриет и Молли, которую первая попросила сесть на место отсутствующей Синтии.

— Я не вернусь к этим людям, они сводят меня с ума, и, кроме того, мы едва ли увидимся на днях, поэтому мне нужно поболтать с вами, — она села рядом с миссис Гибсон, и, как выразилась впоследствии миссис Гудинаф, «выглядела как все». Миссис Гудинаф сказала это, чтобы извиниться за небольшое недоразумение, которое с ней произошло. Надев очки, она тщательно рассмотрела вельмож в дальнем конце комнаты и, не понижая голоса, поинтересовалась, кто из них кто, у мистера Шипшэнкса, поверенного милорда и ее доброго соседа, который тщетно старался сдержать ее громкое рвение, отвечая ей шепотом. Но она была настолько же глуха, как и слепа, поэтому его тихий голос только возобновил новые расспросы. Теперь же, по мере возможности удовлетворив любопытство, она собралась уехать, дабы погасить камин и свечи, и, остановившись напротив миссис Гибсон, она обратилась к ней, возобновляя их прежний разговор:

— Такую жалкую герцогиню я еще не видела, на ней нет бриллиантов. Ни на кого из них не стоит смотреть, разве что на графиню, она всегда выглядит представительно, пусть и не такая крепкая, как была. Не стоило их ждать до ночи.

Повисло молчание. Затем леди Харриет протянула руку и сказала:

— Вы не помните меня, но я знаю вас, вы приезжали в Тауэрс. Леди Камнор сильно похудела, но мы надеемся, что ее здоровье от этого улучшилось.

— Это леди Харриет, — сказала миссис Гибсон миссис Гудинаф с укоризной и испугом.

— Боже мой, ваша светлость! Надеюсь, я никого не обидела. Но, видите ли… то есть, как вы понимаете, ваша светлость, для таких людей, как я, уже поздно, я не осталась дома лишь для того, чтобы посмотреть на герцогиню, я думала, что она прибудет в бриллиантах и диадеме. Подобное разочарование расстроит любого в моем возрасте, поскольку для меня это была единственная возможность увидеть такое прекрасное зрелище.

— Я тоже расстроена, — заметила леди Харриет. — Я хотела приехать рано, а мы опоздали. Я так рассержена и раздражена, что была бы рада спрятаться под одеялом, так же скоро, как и вы.

Она произнесла эти слова с такой любезностью, что миссис Гудинаф расплылась в улыбке, а ее ворчливость переросла в комплименты.

— Не поверю, что с таким красивым лицом ваша светлость может быть рассерженной и раздраженной. Я — пожилая женщина, поэтому позвольте мне так говорить.

Леди Харриет поднялась и сделала реверанс. Затем, взяв ее за руку она сказала:

— Я не стану вас дольше задерживать, но в ответ на ваши милые слова пообещаю одно: если я когда-либо стану герцогиней, то приеду показаться вам в своих платьях и безделушках. Доброй ночи, сударыня!

— Вот! Я знала, что так и будет! — сказала она, не покидая своего места. — К тому же в канун выборов в графстве!

— О, вы не должны так воспринимать слова миссис Гудинаф, дорогая леди Харриет. Она всегда ворчит. Я уверена, больше никто не станет жаловаться на то, что вы поздно приехали, — сказала миссис Гибсон.

— Что ты скажешь, Молли? — спросила леди Харриет, внезапно поворачиваясь к Молли. — Ты ведь не думаешь, что из-за позднего приезда мы утратили свою популярность…, что в этот раз у нас будет меньше голосов избирателей. Ну же, ответь мне. Ты славилась тем, что говорила правду.

— Я ничего не знаю о популярности и голосах, — ответила Молли довольно неохотно. — Но я думаю, многие сожалели, что вы не приехали раньше, разве это не доказательство популярности? — добавила она.

— Это очень разумный и дипломатичный ответ, — сказала леди Харриет, улыбаясь и касаясь щеки Молли веером.

— Молли ничего об этом не знает, — вставила миссис Гибсон немного неожиданно. — Было бы очень дерзко, если бы она или кто-либо другой усомнились в абсолютном праве леди Камнор приезжать тогда, когда она хочет.

— Мне ясно только одно, что я должна вернуться к маме, но со временем я снова совершу набег в эту часть зала, вы должны сохранить для меня место. А! Вот и… мисс Браунинг. Как видите, я не забыла свой урок, мисс Гибсон.

— Молли, мне бы не хотелось, чтобы ты разговаривала так с леди Харриет, — сказала миссис Гибсон, как только осталась наедине со своей приемной дочерью. — Ты бы совсем не познакомилась с ней, если бы не я, и не встревай в наш разговор.

— Но я должна отвечать, если она спрашивает меня, — оправдывалась Молли.

— Что ж! Если должна, то отвечай, я признаю. Во всяком случае, я непредвзято к этому отношусь. Но тебе в твоем возрасте не стоит высказывать свое мнение.

— Я не знаю, как этого избежать.

— Она такая непредсказуемая. Посмотри, не разговаривает ли она с мисс Фиби. А мисс Фиби так легковерна, что без сомнения вообразит, будто бы она на короткой ноге с леди Харриет. Есть только одна вещь, которую я не выношу больше других, это когда пытаются делать вид, что они в близких отношениях со знатью.

Молли была довольно простодушна, поэтому она не стала оправдываться и ничего не ответила. На самом деле ее больше занимало наблюдение за Синтией. Она не могла понять перемены, которая, казалось, произошла с ее сестрой. Та танцевала с той же легкостью и грациозностью, как и прежде, но плавность движений, как у перышка, которое ветер гонит вперед, исчезла. Она разговаривала со своим партнером, но словно нехотя. И когда Синтия вернулась на свое место, Молли заметила, что та изменилась в лице, а в ее взгляде появилась задумчивая рассеянность.

— Что случилось, Синтия? — спросила она тихо.

— Ничего, — резко ответила Синтия. — Почему что-то должно было случиться?

— Я не знаю, но ты выглядишь иначе, чем прежде… ты устала?

— Ничего не случилось, или, если и случилось, давай не будем говорить об этом. Это все твоя фантазия.

Слова были довольно противоречивыми, и чтобы понять их требовалась скорее интуиция, нежели логика. Молли догадалась, что Синтии хочется покоя и молчания. Но к ее удивлению, когда к ним тут же подошел мистер Престон и, без слов предложил Синтии руку, она пошла с ним танцевать. Казалось, это не меньше поразило миссис Гибсон, поскольку, забыв о своей последней словесной стычке с Молли, она беспокойно спросила, словно не поверила собственным глазам:

— Синтия собирается танцевать с мистером Престоном?

Молли едва успела ей ответить до того, как ее саму пригласили на танец. Она с трудом следила за своим партнером и за фигурами кадрили, наблюдая за Синтией среди двигающихся танцоров.

Как-то раз она мельком увидела, как та неподвижно стоит, потупив взор, и слушает, как мистер Престон ей что-то пылко говорит. Когда они с Молли вновь оказались вместе, Синтия выглядела мрачной и подавленной. Но в то же самое время, если бы физиономист изучал выражение ее лица, он бы прочитал на нем неповиновение, гнев, а так же, возможно, растерянность. Пока играли кадриль, леди Харриет разговаривала со своим братом.

— Холлингфорд! — сказала она, обхватив его рукой за локоть и уводя в сторону от знатных господ, в компании которых он стоял молчаливый и отрешенный. — Ты не представляешь, насколько все эти добрые люди были обижены и разочарованы нашим поздним появлением, а так же нелепой простотой платья герцогини.

— Почему это должно было их тревожить? — спросил он, воспользовавшись тем, что она запыхалась от возмущения.

— О, не будь таким мудрым и глупым. Разве ты не понимаешь, что на нас все смотрят, все равно, что смотрят пантомиму, где Арлекин и Коломбина играют в простых одеждах.

— Я не понимаю, как… — начал он.

— Тогда просто поверь. Они, в самом деле, немного разочарованы, какими бы логичными или нелогичными ни были их чувства, и мы должны постараться возместить им это, потому что я не выношу, когда наши вассалы выглядят недовольными и неверными, а в июне состоятся выборы.

— Я и так окажусь скорее вне членов Палаты, нежели среди них.

— Чепуха. Это ужасно огорчит папá … но сейчас нет времени говорить об этом. Ты должен пойти и потанцевать с какой-нибудь горожанкой, а я попрошу Шипшэнкса представить меня какому-нибудь уважаемому молодому фермеру. Разве ты не можешь заставить капитана Джеймса быть полезным? Вот он ходит с леди Элис! Если я не представлю его самой уродливой дочери портного сейчас, я найду ее на следующий танец! — говоря, она взяла брата за руку и повела его к партнерше. Он сопротивлялся, тем не менее, сопротивлялся неохотно.

— Прошу, не делай этого, Харриет! Ты же знаешь, я не умею танцевать. Я ненавижу танцы. Я всегда терпеть их не мог. Я не знаю, как танцевать кадриль.

— Это деревенский танец, — решительно ответила она.

— Все равно. И о чем я буду говорить со своей партнершей? Я не представляю — у меня совсем нет общих тем для разговора. Если уж говорить о разочаровании, то они в десять раз больше разочаруются, когда поймут, что я не умею ни танцевать, ни говорить!

— Я буду милосердной. Не будь таким трусом. В их глазах лорд может танцевать, как медведь — как тот, что сейчас рядом со мной — если ему хочется, они почтут это за честь. А ты начнешь с Молли Гибсон, дочери твоего друга доктора. Она милая, простая, разумная девушка, я полагаю, это скажет тебе намного больше, чем, если я просто скажу, что она очень мила. Клер! Позвольте мне представить моего брата мисс Гибсон? Он надеется пригласить ее на этот танец. Лорд Холлингфорд, мисс Гибсон!

Бедный лорд Холлингфорд! Ему ничего не оставалось как следовать явным указаниям своей сестры, и они с Молли заняли свои места, сердечно надеясь, что их совместный танец благополучно завершится. Леди Харриет убежала к мистеру Шипшэнксу, чтобы завладеть уважаемым юным фермером, а миссис Гибсон осталась одна, желая, чтобы леди Камнор послала одного из сопровождавших ее светлость джентльменов за ней. Было бы намного приятнее сидеть на задворках дворянства, чем здесь, на виду у всех. Она надеялась, что все увидят, как Молли танцует с лордом, и все же была недовольна, что среди юных девушек такая возможность выпала на долю Молли, а не Синтии. Она гадала, является ли теперь простое платье высшей модой, и раздумывала над возможностью умело склонить леди Харриет представить лорда Альберта Монсона ее собственной красавице дочери, Синтии.

Молли обнаружила, что умный и образованный лорд Холлингфорд, странным образом несведущ в том, что касалось тайны «скрестить руки и отступить назад, сойтись в центре и разойтись». Он все время протягивал не ту руку, а также постоянно стоял, когда должен был вернуться на свое место, совсем не понимая, что светские обязанности и законы танца требуют, чтобы он продолжал скакать, пока не достигнет края залы. Он понимал, что исполнил свою роль прескверно и извинился перед Молли, когда они достигли бухты относительного покоя, он выразил свое сожаление так просто и так искренне, что она почувствовала себя при нем непринужденно, особенно когда он поведал ей о своем нежелании танцевать, и что он поступил так под принуждением сестры. Для Молли он был почтенным вдовцом, почти одного возраста с ее отцом, и со временем между ними завязался очень приятный разговор. Она узнала от него, что Роджер Хэмли только что опубликовал статью в каком-то научном журнале, которая привлекла значительное внимание, поскольку опровергала некую теорию известного французского физиолога, в своей статье Роджер доказал, что обладает самыми поразительными знаниями на эту тему. Эта новость целиком заняла внимание Молли, и в своих вопросах она обнаружила столько ума и способности воспринимать информацию, что лорду Холлингфорду показалось, будто бы вопрос его популярности — дело решенное, если он сможет спокойно поговорить с Молли весь остаток вечера. Когда он отвел ее на место, он застал там мистера Гибсона и завязал с ним разговор, пока не пришла леди Харриет и не вернула его к своим обязанностям. Тем не менее, вскоре он вернулся к мистеру Гибсону и начал говорить с ним о статье Роджера Хэмли, о которой мистер Гибсон еще не слышал. Посреди разговора, поскольку они стояли рядом с миссис Гибсон, лорд Холлингфорд заметил вдалеке Молли и прервался, сказав: «Какая у вас замечательная юная дочь! С большинством девушек ее возраста так трудно разговаривать; но она так умна и питает столько интереса к всевозможным здравым вещам; к тому же хорошо начитана… она знакома с „ Le Régne Animal“…[77] и очень мила!»

Мистер Гибсон поклонился, вполне довольный комплиментом, услышанным от такого человека, будь он лордом или кем-то еще. Вполне вероятно, что окажись Молли глупой слушательницей, лорд Холлингфорд не обнаружил бы ее красоту и, напротив, если бы она не была юной и милой, он бы не стал утруждать себя и разговаривать на научные темы доступным для нее языком. Но каким бы образом Молли не заслужила его одобрение и восхищение, без сомнения она как-то это сделала. И когда она вернулась на свое место, миссис Гибсон приветствовала ее нежными словами и любезной улыбкой. Это была не радость от того, что некто обнаружил в ее падчерице скрытые до того достоинства, и вознес ее в своем мнении столь же высоко, как турки возносят трех-бунчужного пашу. Это было лишь признанием того, что девушка, удостоенная столь высокого внимания, и могущая в перспективе сделать столь блестящую партию, должна жить в полной гармонии со своей матерью. Однако миссис Гибсон не заглядывала так далеко в будущее. Ей только хотелось, чтобы счастливый случай выпал на долю Синтии, а не Молли. Но Молли была покорным, милым созданием, удивительно умным, как заметил его светлость. Жаль, что Синтия предпочитала заниматься дамскими шляпками вместо чтения, но, возможно, это можно было исправить. А тут и лорд Камнор подошел поговорить с ней, и леди Камнор кивнула ей, указав на место рядом с собой.

В целом, миссис Гибсон осталась довольна балом, хотя она заплатила обычную цену за то, что провела слишком много времени в бесконечном блеске и движении. На следующее утро она проснулась раздраженной и утомленной. И почти то же самое чувство навалилось на Синтию и на Молли. Первая сидела, развалясь, на подоконнике и держала в руках газету трехдневной давности, делая вид, что читает, когда вздрогнула от слов матери:

— Синтия! Не могла бы ты взять книгу и поупражняться. Я уверена, что к твоему разговору не стоит прислушиваться, пока ты не начнешь читать что-то еще помимо газет. Почему бы тебе не усовершенствовать свой французский? У Молли есть несколько французских книг, которые она читает… «Le Régne Animal», например.

— Нет, я никогда ее не читала, — ответила Молли, краснея. — Мистер Роджер Хэмли когда-то читал мне отрывки из нее, когда я первый раз гостила в Хэмли Холле, и рассказывал мне, о чем она.

— О! Ну что ж! Тогда, полагаю, я ошиблась. Но это не меняет дела. Синтия, тебе, в самом деле, стоит научиться каждое утро читать что-нибудь полезное.

К большому удивлению Молли, Синтия не ответила ни слова, но покорно ходила и выбирала «Le Siècle de Louis XIV»[78] из тех книг, что она привезла из Булони. Но спустя некоторое время Молли заметила, что это «полезное чтение» является для Синтии тем же простым предлогом, что и газета, за которой она пряталась, чтобы подумать.

Глава XXVII. Отцы и дети[79]

Дела в Хэмли Холле шли не лучшим образом. Ничто не изменило то состояние неудовлетворенности, в котором пребывали сквайр и его старший сын, и это само по себе усугубляло их взаимную раздражительность. Роджер делал все, что мог, чтобы примирить отца и брата, но порой задумывался, а не лучше было бы оставить их в покое. Поскольку у них вошло в привычку поверять ему свои сокровенные мысли, и таким образом высказывать чувства и мнения, которые менее бы проявлялись, если бы о них умалчивали. Заботы о повседневной жизни поместья не приносили должного облегчения и не могли помочь им всем стряхнуть уныние, что сказывалось на здоровье как сквайра, так и Осборна. Сквайр похудел, его одежда болталась, кожа обвисла складками, на ней появились красные прожилки, и щеки стали выглядеть как эрдистонские[80] яблоки, вместо того, чтобы походить на «грушу Кэтрин с той стороны, что скрыта от солнца».[81] Роджер считал, что сидение взаперти и курение в кабинете не приносит отцу пользы, но чтобы вывести сквайра на прогулку далеко от дома, нужно было приложить немало усилий. Он слишком боялся обнаружить, что дренажные работы прерваны или снова рассердиться при виде своего обесцененного строевого леса. Осборн был охвачен идеей подготовить стихи для печати, и таким образом добиться финансовой независимости. Каждый день он писал письма жене — сам забирал почту с дальней почтовой конторы и там же отправлял письма ей — подправлял свои сонеты и стихи с привередливым вниманием; время от времени доставлял себе удовольствие и навещал Гибсонов, наслаждаясь обществом двух милых девушек и находил мало времени для отца. На самом деле Осборн слишком потакал своим желаниям и был, как он выразился, слишком «ранимым», чтобы терпеливо сносить мрачное настроение сквайра или его обычную сварливость. Тайна, которую хранил Осборн, заставляла его чувствовать себя неловко в присутствии отца. И для обеих сторон пошло на пользу то, что Роджер оказался не таким «ранимым», окажись он таким, временами ему было бы трудно сносить вспышки домашней тирании, которыми отец старался утвердить свою власть над обоими сыновьями. Одна из таких вспышек и случилась вскоре после Холлингфордского благотворительного бала.

Роджер убедил отца выйти и прогуляться вместе с ним; и сквайр по совету сына взял с собой свою длинную, давно неиспользуемую мотыгу. Они забрели далеко от дома; возможно, старшего Хэмли слишком утомила непривычно долгая прогулка, поскольку, подходя к дому на обратном пути, он стал, как бы сказала няня ребенка, «капризничать» и легко раздражался от каждого слова своего спутника. Интуитивно Роджер понял, в чем дело, и как водится, сносил все с присущим ему терпением. Они вошли в дом через центральную дверь. На старой, потрескавшейся плите желтого мрамора лежала карточка лорда Холлингфорда, которую Робинсон, завидев, что они возвращаются, поторопился вынести из буфетной и передать Роджеру.

— Его светлость очень сожалел, что не застал вас, мистер Роджер, и его светлость оставил для вас записку. Я думаю, мистер Осборн взял ее, когда проходил, я спросил его светлость, не желает ли он повидать мистера Осборна, который, как я полагал, был дома. Но его светлость сказал, что у него мало времени и попросил меня передать свои извинения.

— Он не спросил обо мне? — прорычал сквайр.

— Нет, сэр. Я не могу передать точно, что сказал его светлость. Он бы даже не вспомнил о мистере Осборне, сэр, если бы я не упомянул о нем. Он очень хотел повидать мистера Роджера.

— Очень странно, — заметил сквайр.

Роджер ничего не сказал, хотя испытывал естественное любопытство. Он прошел в гостиную, не зная, что отец идет за ним. Осборн сидел за столиком у камина и с пером в руке проглядывал одно из своих стихотворений, расставляя точки над «i» и время от времени задумываясь, не изменить ли какое-нибудь слово.

— О, Роджер! — воскликнул он, завидев вошедшего брата, — здесь был лорд Холлингфорд, он хотел повидать тебя.

— Я знаю, — ответил Роджер.

— Он оставил для тебя записку. Робинсон пытался убедить его, что это для отца, поэтому он дописал карандашом «младшему» — Роджеру Хэмли младшему, эсквайру.

К этому времени сквайр уже вошел в комнату и то, что он подслушал, еще больше растравило его душу. Роджер взял запечатанную записку и прочел ее.

— Что он пишет? — спросил сквайр.

Роджер протянул ему записку. В ней содержалось приглашение на обед в честь месье Жоффруа С.-Илера,[82] чьи взгляды по определенным вопросам Роджер защищал в статье, о которой лорд Холлингфорд рассказывал Молли, танцуя с ней на холлингфордском балу. Месье Жоффруа С.-Илер сейчас находился в Англии, ожидали, что он нанесет визит в Тауэрс в течение следующей недели. Он выразил желание встретиться с автором статьи, уже привлекшей внимание французских сравнительных анатомов; и лорд Холлингфорд присоединился к нему, поскольку сам хотел познакомиться с соседом, чьи пристрастия так совпадали с его собственными; а затем следовало вежливое письмо от лорда и леди Камнор.

Почерк лорда Холлингфорда был резкий и довольно неразборчивый. Сквайру не сразу удалось прочитать записку, он был сильно расстроен и отказался от помощи. Наконец, он справился.

— Значит, милорд наместник наконец заметил Хэмли. Грядут выборы, не так ли? Но я могу сказать ему, нас не так-то легко завоевать. Полагаю, эта ловушка устроена для тебя, Осборн? Что это такое ты написал, что этот французишка так заинтересовался?

— Это не я, сэр! — ответил Осборн. — И записку, и приглашение прислали Роджеру.

— Я не понимаю, — сказал сквайр. — Эти виги не выполнили свой долг передо мной, впрочем, и я не нуждаюсь в них. Герцог Дебенхэм обычно оказывал Хэмли достойное внимание — как старейшим землевладельцам в графстве — но с тех пор, как он умер, и этот жалкий лорд из вигов сменил его, я ни разу не обедал с лордом наместником… нет, ни разу.

— Но мне кажется, сэр, вы как-то упоминали, что лорд Камнор приглашал вас… только вы отказались пойти, — сказал Роджер.

— Да. Что ты хочешь этим сказать? Ты полагаешь, что я собирался поступиться принципами своей семьи и подлизаться к вигам? Нет уж! Пусть они этим занимаются. Они достаточно быстро пригласили наследника Хэмли, когда на носу выборы графства.

— Я уже объяснил вам, сэр, — произнес Осборн раздражительным тоном, каким иногда говорил, когда слова отца были необдуманны, — что это не мне лорд Холлингфорд прислал приглашение, а Роджеру. Роджер сам добился известности, став первым студентом, — продолжил Осборн, укол самобичевания смешался с благородной гордостью за брата, — он сам делает себе имя: он написал об этих новых французских теориях и открытиях, и вполне естественно, что этот французский ученый хочет познакомиться с ним, поэтому лорд Холлингфорд пригласил его на обед. Это ясно, как божий день, — он понизил голос и обратился к Роджеру, — здесь не замешена политика, как отец не может этого понять.

Конечно, сквайр услышал эти слова, брошенные «в сторону», с злополучной неясностью, что означало приближающуюся глухоту. И эффект, произведенный ими, вызвал язвительный ответ:

— Вам, молодым, кажется, что вы все знаете. Я скажу вам, что это явный трюк вигов. И что за дело Роджеру… если это тому человеку нужен Роджер… Зачем подлизываться к французу? В мое время мы довольствовались тем, что ненавидели их и колотили. Но это как раз в духе твоего тщеславия, Осборн, посчитать, что они приглашают твоего младшего брата, а не тебя. Я скажу тебе, что тебя. Они полагают, что старшего сына непременно называют в честь отца, Роджером, Роджером Хэмли, младшим. Это ясно, как день. Они знают, что не могут обвести меня вокруг пальца, но они пользуются этой французской уловкой. Что заставило тебя написать о французе, Роджер? Я, было, подумал, что ты слишком разумен, чтобы обращать внимание на их фантазии и теории; но если это именно тебя пригласили, я не советую тебе идти и встречаться с этими иностранцами в доме вигов. Им следовало пригласить Осборна. Он представляет Хэмли, если не я. И они не зазовут меня к себе, пусть даже не пробуют. Кроме того, в Осборне есть немного замашек от месье, он нахватался их из-за того, что любил ездить на континент, вместо того, чтобы возвращаться в свой добрый старый английский дом.

Он продолжал говорить, повторяя многое из того, что уже сказал, пока не вышел из комнаты. Осборн отвечал на его неразумное ворчание, что только еще больше распаляло гнев отца; и как только сквайр ушел, Осборн повернулся к Роджеру и произнес:

— Разумеется, ты пойдешь, Роджер? Десять против одного, что завтра он передумает.

— Нет, — ответил Роджер, достаточно резко, он был всерьез огорчен. — Я не рискну рассердить его. Я откажусь.

— Не будь глупцом! — воскликнул Осборн. — Отец, в самом деле, неразумен. Ты слышал, как он продолжал противоречить себе; а держать такого человека, как ты, в подчинении, словно ребенка…

— Давай больше не будем об этом говорить, Осборн, — прервал его Роджер, быстро написав несколько слов. Когда записка была написана и отослана, он подошел и бережно положил руку на плечо брата, затем сел, притворяясь, что читает, но на самом деле беспокоясь за обоих дорогих ему людей, хотя и по совершенно разным причинам.

— Как продвигается дело со стихами, старина? Я надеюсь, они почти готовы к тому, чтобы их показать.

— Нет, еще нет. И если бы не деньги, меня бы не волновало, что их никогда не опубликуют. Какой прок в славе, если с нее не пожнешь плодов?

— Постой, мы больше этого не потерпим. Давай поговорим о деньгах. На следующей неделе я уеду держать экзамен на стипендию, и тогда у нас будут общие деньги, они не откажутся выплатить мне стипендию, раз уж я старший рэнглер. Сейчас я и сам стеснен в деньгах, и мне бы не хотелось беспокоить отца, но как только я стану членом научного общества, ты возьмешь меня в Винчестер и представишь своей женушке.

— В следующий понедельник исполнится месяц, как я уехал от нее, — сказал Осборн, откладывая бумаги и всматриваясь в огонь, словно таким образом мог увидеть ее образ в пламени. — В своем утреннем письме она просит меня передать тебе такое милое послание. Не стоит переводить его на английский, ты должен прочитать его сам, — продолжил он, указывая на пару строчек в письме, которое он достал из кармана.

Роджер предполагал, что несколько слов были написаны неправильно, но смысл, вложенный в них, был таким нежным и ласковым и нес на себе оттенок такой простой, почтительной признательности, что он не мог не испытывать почтения к своей незнакомой невестке, чье знакомство с Осборном произошло, когда он помогал ей искать какую-то пропавшую игрушку детей, которых она вывела на обычную дневную прогулку в Гайд-парк. Миссис Осборн Хэмли была никем иным, как французской бонной, очень милой, очень элегантной, и ее слишком тиранили непослушные мальчики и девочки, находившиеся под ее попечением. Она была маленькой сиротой, которая очаровала главу путешествующей английской семьи, когда в гостинице принесла мадам какие-то предметы женского белья. Ее поспешно наняли гувернанткой к детям, отчасти в качестве любимого домашнего животного и игрушки, отчасти потому, что детям было полезно изучать французский с уроженкой Эльзаса. Со временем в суматохе Лондона и столичных развлечений хозяйка перестала обращать внимание на Эме. Но хотя с каждым днем француженка все больше и больше стала ощущать себя одинокой в чужой стране, она старалась усердно выполнять свои обязанности. Одного проявления доброты оказалось достаточно, чтобы чувства хлынули потоком; они с Осборном переживали идеальную влюбленность, которую грубо прервали, когда возмущенная мать семейства обнаружила, что между гувернанткой ее детей и молодым человеком совершенно иного класса существует привязанность. Эме честно призналась во всем своей хозяйке, но ни житейская мудрость, ни урок, извлеченный из чужого опыта, не смогли ни в малейшей степени поколебать ее истинной преданности своему возлюбленному. Возможно, миссис Таунсхенд ничего не оставалось делать, как выполнить своей долг и немедленно отослать Эме назад в Мец, где она впервые ее встретила, и где предположительно могли бы проживать родственники, оставшиеся у девушки. Но Осборн, настояв на том, чтобы повидаться с хозяйкой и узнать, что случилось с его любимой, а затем с нетерпением и негодованием выслушав наставление от миссис Таунсхенд, бросился немедленно в Мец и, не теряя времени даром, женился на Эме. Все это случилось прошлой осенью, и Роджер узнал о поступке брата лишь тогда, когда уже ничего нельзя было отменить. Затем последовала смерть матери, которая помимо собственно ошеломляющего горя принесла потерю доброй, нежной примирительницы, что всегда могла смягчить сердце отца. Хотя сомнительно, что ей удалось бы преуспеть в данном случае, поскольку сквайр искал благородную, очень благородную жену для своего наследника; он ненавидел всех иностранцев и, более того, испытывал страх и отвращение ко всем римским католикам сродни той ненависти, которую наши предки питали к колдовству. Горе усилило все его предубеждения. Никакие доводы не могли пробить защиту его абсолютной неразумности; но нежный порыв в подходящий момент мог бы смягчить его сердце. Но счастливые мгновения ушли, а нежные порывы растоптаны горечью его частых угрызений совести не в меньшей степени, чем растущей раздражительностью. Поэтому Эме одиноко проживала недалеко от Винчестера в маленьком коттедже, в котором Осборн поселил ее, когда впервые привез в Англию в качестве жены, и который так изысканно обставил, для чего ему пришлось влезть в большие долги. В своих покупках Осборн скорее руководствовался собственным привередливым вкусом, нежели ее по-детски простыми желаниями и нуждами, и смотрел на маленькую француженку скорее как на будущую хозяйку Хэмли Холла, нежели на жену человека, который в настоящее время всецело зависит от других. Он выбрал южное графство, как наиболее удаленное от тех центральных графств, где имя Хэмли из Хэмли было широко известно, поскольку ему не хотелось, чтобы жена, пусть только на время, присваивала себе имя, которое по праву не принадлежало ей. Во всех этих приготовлениях он с готовностью старался выполнить свой долг перед ней; а она платила ему нежной преданностью и восхищением, граничащим с преклонением. Если его тщеславие встречало отпор, или его достойные желания добиться награды в колледже не оправдывались, он знал, куда идти за утешением — к той, которая изливала ему похвалы, пока слова не застревали у нее в горле от того, что не поспевали за мыслями, и к той, которая негодовала на всякого, кто не признавал достоинств ее мужа. Если ей и хотелось когда-нибудь поехать в château,[83] который был его домом, и быть представленной его семье, то Эме никогда ни словом не намекала ему на это. Она только тосковала, она молила, чтобы муж почаще бывал с ней; и все разумные доводы, которые убеждали ее, что ему необходимо так часто бывать вдали от нее, когда он предоставлял их, утрачивали всю свою эффективность, когда она старалась повторять их для себя в его отсутствие.

В тот день, на который был назначен обед лорда Холлингфорда, Роджер поднимался по лестнице, прыгая через три ступеньки за раз, и, поворачивая на лестничной площадке, столкнулся с отцом. Они впервые встретились после того разговора о приглашении на обед в Тауэрс. Сквайр остановил сына прямо посреди прохода.

— Ты собираешься встретиться с месье, мой мальчик? — спросил он отчасти утвердительно, отчасти вопросительно.

— Нет, сэр. Я почти немедленно отослал Джеймса с запиской, в которой отказался от приглашения. Меня это не интересует… то есть, не столь важно.

— Почему ты воспринял мои слова так резко, Роджер? — обиделся сквайр. — Я думаю, что человеку трудно, когда ему не позволяется немного прекословить, пусть у него тяжело на сердце, как у меня.

— Но, отец, мне бы не хотелось идти в дом, где вами пренебрегают.

— Нет, нет, сынок, — ответил сквайр, немного приободрившись, — думаю, это я пренебрегаю ими. Они приглашали меня на обед время от времени, после того, как милорд стал наместником, но я бы никогда не пошел к ним. Я заявляю, что это я пренебрегаю ими.

Больше об этом не говорили, но на следующий день сквайр снова остановил Роджера.

— Я заставил Джема примерить ливрею, которую он не носил уже три-четыре года. Он слишком располнел для нее.

— Ну, тогда ему не стоит ее надевать. А парнишка Моргана будет вполне ей рад… он отчаянно нуждается в одежде.

— Да, да, но кто пойдет с тобой, когда ты отправишься в Тауэрс? Все-таки будет вежливо ответить визитом после того, как лорд Как-его-там потрудился прийти сюда. А мне бы не хотелось, чтобы ты поехал без грума.

— Мой дорогой отец! Я не знаю, что делать с человеком, который едет позади меня на лошади. Я сам могу найти дорогу в конюшню, или там будет слуга, чтобы взять мою лошадь. Не тревожься об этом.

— Что ж, разумеется, ты не Осборн. Возможно, это не покажется им странным. Но ты должен приглядываться, держаться и помнить, что ты один из Хэмли, которые жили на этой земле сотни лет, тогда как другие были только мелкими вигами, приехавшими в графство во времена королевы Анны.

Глава XXVIII. Соперничество

Спустя несколько дней после бала Синтия была очень молчаливой. Молли, которая пообещала себе вволю наговориться с ней о прошедшем развлечении, была разочарована. Правда, миссис Гибсон была готова говорить об этом столько раз, сколько будет угодно, но ее слова всегда напоминали готовую одежду, в которой отсутствует всякая индивидуальность. Каждый мог бы воспользоваться ими и описать любой бал, лишь изменив имена собственные. Она неоднократно использовала одни и те же выражения, пока Молли не стали раздражать сами предложения и их очередность.

— Ах, мистер Осборн, вы должны были быть там! Я много раз говорила себе, что вам следовало быть там… вам, и вашему брату, конечно.

— Я часто думал о вас в тот вечер!

— Правда? Как вы добры! Синтия, дорогая! Ты слышала, что сказал мистер Осборн Хэмли? — Синтия как раз вошла в комнату. — Он думал о нас весь вечер бала.

— Он не просто вспомнил о нас в тот вечер, — ответила Синтия, мягко улыбнувшись. — Мы обязаны поблагодарить его за те прекрасные цветы, мама.

— О! — воскликнул Осборн, — вы не должны благодарить только меня. Конечно, это была моя идея, но Роджер взял на себя все хлопоты.

— Я считаю, что идея — это главное, — заметила миссис Гибсон. — Мысль — духовна, тогда как действие всего лишь материально.

Это прекрасное изречение удивило саму говорящую, но в подобном разговоре нет нужды точно определять значение всего того, что произносится.

— Я боюсь, что цветы слишком запоздали, чтобы ими смогли воспользоваться, — продолжил Осборн. — На следующее утро я встретил Престона, и, конечно, мы поговорили о бале. Я сожалею, что он опередил нас.

— Он послал всего лишь один букет, и тот предназначался Синтии, — сказала Молли, отвлекаясь от рукоделия. — И его принесли уже после того, как мы получили цветы из Хэмли.

Девушка бросила взгляд на лицо Синтии, прежде чем снова склониться над шитьем. Лицо той пылало, а в глазах вспыхивали огоньки гнева. И она, и ее мать поспешили заговорить, как только Молли замолчала, но Синтия задохнулась от эмоций, поэтому миссис Гибсон взяла слово.

— Букет мистера Престона оказался одним из тех формальных букетов, который можно купить в питомнике, и в самом подарке не было ни капли искреннего чувства. Я бы охотнее приняла две или три лилии из долины, собранные для меня человеком, который мне нравится, чем самый дорогой букет, который можно купить.

— Мистер Престон не имел права говорить, что он опередил вас, — заметила Синтия. — Его букет принесли как раз в ту минуту, когда мы уже были готовы ехать, и я немедленно бросила его в огонь.

— Синтия, дорогая моя! — воскликнула миссис Гибсон, которая до этого ничего не знала об участи, постигшей цветы. — Что о тебе подумает мистер Осборн Хэмли. Но, разумеется, я вполне понимаю твой поступок. Ты унаследовала мои предубеждения… которые я питаю по отношению к покупным цветам.

Синтия молчала минуту, затем сказала:

— Я использовала несколько ваших цветов, мистер Хэмли, чтобы украсить прическу Молли. Это было великое искушение, потому что они так подходили по цвету к ее коралловому ожерелью. Но полагаю, она посчитала, что нарушать целостность букета вероломно, поэтому я должна взять всю вину на себя.

— Мой брат составлял букеты, как я уже сказал вам. Но я уверен, он бы скорее предпочел увидеть цветы в прическе мисс Гибсон, чем в огне камина. Мистер Престон потерпел поражение.

Осборна скорее позабавило произошедшее, и ему бы хотелось разузнать мотивы поведения Синтии немного подробнее. Он не слышал, как Молли тихо произнесла, словно говорила сама с собой: «Я взяла свой букет, как только его прислали», поскольку миссис Гибсон полностью поменяла тему.

— Говоря о лилиях из долины, правда, что это полевые цветы, растущие в Херствуде? Хотя сейчас для них еще не время цвести, но когда оно придет, я думаю, мы должны прогуляться туда… взять с собой корзину с ланчем… и устроить маленький пикник. Вы ведь к нам присоединитесь? — она повернулась к Осборну. — Я думаю, это замечательная идея. Вы могли бы приехать в Холлингфорд и оставить здесь свою лошадь, а мы бы провели целый день в лесу и вернулись к ужину… и в центре стола у нас бы стояла корзина лилий.

— Мне бы очень это понравилось, — ответил Осборн, — но меня может не оказаться дома. Скорее Роджер будет дома в то время… через месяц, — он подумывал съездить в Лондон, чтобы продать свои стихи, а затем поехать в Винчестер, чего он так ждал — для подобного удовольствия подходил конец мая, Осборн не просто думал об этом, но и писал в своих письмах к жене.

— О, но вы должны быть с нами! Мы должны дождаться мистера Осборна Хэмли, правда, Синтия?

— Я боюсь, лилии не станут ждать, — ответила Синтия.

— Что ж, тогда мы должны отложить прогулку, пока не расцветет шиповник и жимолость. Тогда ведь вы будете дома? Или лондонский сезон предоставляет слишком много приманок?

— Я точно не знаю, когда цветет шиповник.

— Вы, поэт, и не знаете? Разве вы не помните строки…

«Встречали розы нас с тобою

Улыбкой в парках и садах»?[84]

— Да, но эти строки не определяют время года, когда цветут розы; я считаю, что в своей жизни я больше руководствуюсь лунным календарем, нежели цветочным. Вам лучше взять в спутники моего брата, он лучше разбирается в цветах, я же только знаком с ними теоретически.

— Подразумевает ли это прекрасное слово «теоретически», что вы не разбираетесь в цветах? — спросила Синтия.

— Разумеется, мы будем рады видеть вашего брата, но почему бы вам не присоединиться к нам тоже? Признаюсь, я немного робею в присутствии такого серьезного и образованного человека, как ваш брат. Подарите мне немного очаровательного незнания, если мы должны назвать его тем грубым словом.

Осборн поклонился. Ему было очень приятно, что его балуют и льстят ему, даже если он все время знал, что это всего лишь лесть. Ему нравилось приходить в этот дом, где обстановка так приятно отличалась от гнетущей атмосферы его собственного жилища, и где общество двух милых девушек и успокаивающая сладость речей их матери всегда ожидали его. Не говоря уже о гостиной, что поразила его поэтические чувства, — в ней было полно цветов, все кресла были удобными, а столы заставлены милыми безделушками в отличие от роскошных комнат его дома, где портьеры были изношенными, стулья неудобными, и женская рука не придавала изящества строгой обстановке. К тому же блюда, легкие и хорошо приготовленные, пришлись ему по вкусу и утоляли его изысканный аппетит намного лучше, чем обильные и тяжелые яства, приготовленные слугами из поместья. Осборн стал немного побаиваться, что слишком частые визиты к Гибсонам войдут у него в привычку (не потому, что он боялся последствий, к которым могло привести общение с двумя молодыми девушками, поскольку он никогда не думал о них иначе, как о друзьях, — он никогда не забывал, что он женат, а Эме так прочно царила в его сердце — что даже не представлял, что другие могут смотреть на него как на возможного мужа); но порой задумывался, не слишком ли часто он злоупотребляет оказываемым ему гостеприимством, не имея возможности отплатить тем же.

Но миссис Гибсон по своему неведению истинного положения вещей втайне ликовала, что есть приманка, которая заставляет его так часто приходить и праздно проводить время в их доме и в саду. Она не сомневалась, что именно Синтия влечет его в этот дом, и если бы последняя немного прислушивалась к разумным доводам, ее мать делала бы намеки немного чаще. Но Клер сдерживало подсознательное убеждение, что если бы ее дочь осознавала то, что надвигается, и хорошо понимала предупреждения миссис Гибсон и ее скромные попытки ускорить происходящее, то упрямая дочь противилась бы ей изо всех сил. Миссис Гибсон верила, что привязанности Синтии увлекут ее прежде, чем она сама это поймет, и что в этом случае она не попытается помешать искусным планам своей матери, пусть даже и разгадает их. Но Синтия столько раз флиртовала, восхищала и даже страстно влюблялась, что не могла хоть на мгновение усомниться в спокойной и дружеской природе ухаживания Осборна. Она всегда привечала его, как сестра — брата. Совсем иначе она встретила Роджера, когда он вернулся после избрания его в члены Тринити Колледжа. Трепетная скромность, едва сдерживаемая пылкость его манер заставили Синтию вскоре понять, с какой любовью ей пришлось столкнуться. Она не облекала ее в многочисленные слова — нет, даже в глубине своего сердца — но она поняла разницу между отношением к ней Роджера и Осборна задолго до того, как об этом догадалась миссис Гибсон. Молли, тем не менее, первая заметила источник привязанности Роджера. Впервые, когда они увиделись после бала, это не укрылось от ее наблюдательного взгляда. Синтия с того вечера выглядела не слишком хорошо, она медленно слонялась по дому, бледная, с синяками под глазами, и ее, так любившую движение и свежий воздух, трудно было убедить выйти на прогулку.

Молли наблюдала за этим увяданием с чутким беспокойством, но на все ее вопросы, не переутомилась ли Синтия от танцев, или не случилось ли чего, что беспокоит ее, та отвечала вялым «нет». Как-то Молли упомянула имя мистера Престона и поняла, что эта тема причиняет боль Синтии: она еле сдерживала волнение, но произнесла только несколько резких слов, выражающих далеко не доброе отношение к джентльмену, и попросила Молли больше никогда не упоминать при ней его имени. Все же, последняя не могла представить себе, что он больше неприятен ее подруге, чем ей самой, и что он мог быть причиной нынешнего нездорового состояния Синтии. Но это нездоровье длилось уже столько дней без изменений и улучшений, так что даже миссис Гибсон это заметила, и Молли не на шутку встревожилась. Ее мачеха считала молчание и вялость Синтии естественным последствием «танцев с каждым, кто приглашал ее» на балу. Партнеры, чьи имена числились в «Красной книге»[85] не довели бы девушку до такого изнеможения. Но позднее, когда в состоянии Синтии не было заметно улучшений, миссис Гибсон вышла из себя и обвинила дочь в капризности и лености; в конце концов, и отчасти по просьбе Молли, она обратилась к мистеру Гибсону, чтобы тот как доктор обследовал предполагаемую больную, а это Синтия ненавидела больше всего на свете, особенно, когда вынесли вердикт, что у нее нет ничего серьезного, а всего лишь обычное вялое настроение и упадок сил, который вскоре восстановится после применения укрепляющего средства, а тем временем ей не стоит слишком переутомляться.

— Есть одна вещь, которая мне не нравится, — сказала Синтия мистеру Гибсону после того, как он назначил ей укрепляющее средство — когда доктора дают по чайной ложке отвратительную микстуру как верное лекарство от печалей и забот, — она рассмеялась; у нее всегда находились для него приятные слова и улыбки, даже если она была не в духе.

— Полно! Этими словами ты признаешь, что у тебя есть «печали». Давай заключим сделку — если ты мне расскажешь о своих печалях и заботах, я постараюсь найти от них другое средство и не давать тебе то, что ты соизволила назвать «отвратительной микстурой».

— Нет! — ответила Синтия, краснея, — у меня никогда не было печалей. Я говорила в общем. О чем я должна сожалеть, если вы и Молли так добры ко мне, — ее глаза наполнились слезами.

— Ну, ну, не будем говорить больше об этом, тебе нужно будет выпить что-нибудь сладкое, чтобы ослабить горечь лекарства, к которому я вынужден прибегнуть.

— Пожалуйста, не нужно. Если бы вы только знали, как я не люблю приторные микстуры. Мне нужно горькое лекарство… и если иногда… если мне придется… если я не честна с собой, я люблю правду в других… по крайней мере, иногда, — она закончила предложение с другой улыбкой, скорее слабой и бледной.

Первый посторонний человек, который заметил перемены во внешности и поведении Синтии, был Роджер Хэмли — хотя он и не видел ее до того, как она стала принимать «отвратительную микстуру», и понемногу приходить в себя. Первые пять минут, после того, как он вошел в комнату, он не сводил глаз с Синтии, пытаясь отвечать на вежливые банальности миссис Гибсон. В первый же удобный момент он подошел и встал перед Молли, словно прикрывая ее собой от присутствующих в комнате, — после его прихода появились еще несколько гостей.

— Молли, какой нездоровой выглядит ваша сестра! Что с ней случилось? Ей нужен совет? Вы должны простить меня, но те, кто живет вместе в одном доме, не замечают первых признаков болезни.

Молли полюбила Синтию крепкой и стойкой любовью, и если что-то и могло подвергнуть ее испытанию, так это привычка Роджера называть Синтию сестрой Молли всякий раз, как он говорил с последней. Услышь она это от кого-нибудь другого, ей было бы безразлично, она едва ли обратила бы внимание на такие слова. Но такое выражение из уст Роджера резало ей слух и терзало душу; ее ответ прозвучал кратко.

— О! Она всего лишь переутомилась на балу. Папа осмотрел ее и говорит, что она скоро придет в себя.

— Может, ей нужно сменить обстановку? — задумчиво спросил Роджер. — Я бы хотел… мне бы хотелось пригласить ее в Хэмли Холл; конечно, вашу матушку и вас тоже. Но я не знаю, возможно ли это… и все же, как это было бы замечательно!

Молли почувствовала, что визит в поместье в подобных обстоятельствах будет так отличаться от ее прошлых визитов, что она едва ли смогла бы ответить, понравится он ей или нет.

Роджер продолжил:

— Вы вовремя получили наши цветы? Ах, вы не знаете, как часто я думал о вас в тот вечер! Вам он понравился? У вас было много приятных партнеров, а все это делает первый бал восхитительным? Я слышал, что ваша сестра танцевала каждый танец.

— Бал был приятным, — тихо ответила Молли. — Но несмотря на это, я не уверена, хочу ли я пойти туда еще раз. Кажется, что балы доставляют так много хлопот.

— А, вы думаете о своей сестре и ее недомогании?

— Нет, вовсе нет, — довольно резко ответила Молли. — Я думала о платье, наряде и усталости на следующий день.

Если ему хочется, пусть думает, что она бесчувственная. Она поняла, что только что выказала слишком много чувства, и у нее странно сжалось сердце. Но он был слишком добр по своей природе, чтобы услышать излишнюю резкость в ее словах. И перед тем как уйти он, якобы, держа ее за руку и прощаясь с ней, произнес очень тихо, чтобы не услышали другие:

— Я могу что-нибудь сделать для вашей сестры? У нас много книг, как вы знаете, если она любит читать, — не получив от Молли подтверждения своим словам ни взглядом, ни словом, он продолжил: — А цветы? Она любит цветы. О, наша клубника как раз поспела… Я принесу ее завтра.

— Без сомнения, она понравится ей, — ответила Молли.

По той или иной причине, неизвестной Гибсонам, Осборн непривычно долго не навещал их, тогда как Роджер приходил почти каждый день и всегда с каким-нибудь новым подношением, которым он пытался облегчить недомогание Синтии, насколько это было в его силах. Ее отношение к нему было таким мягким и любезным, что миссис Гибсон встревожилась, как бы, несмотря на «отсутствие утонченности», как она соизволила это назвать, его не предпочли бы Осборну, который, непонятно почему, пренебрегал своей выгодой. Втайне она придумывала, как разными способами проявить неуважение к Роджеру, но дротики отскакивали от его благородной натуры, которая не могла постичь ее мотивов, и обрушивались на Молли. В детстве ее часто называли непослушной и вспыльчивой, и теперь ей казалось, что она начала понимать, какой, в самом деле, у нее вспыльчивый характер. То, что, казалось, не причиняло вреда Роджеру и не раздражало Синтию, приводило Молли в ярость. А теперь, когда она обнаружила, что миссис Гибсон задумала сделать визиты Роджера более короткими и менее частыми, она всегда следила за проявлениями этого желания. Она понимала, что имеет в виду мачеха, намекая на то, как одиноко сейчас сквайру, когда Осборна нет в поместье, и когда Роджер так часто уезжает к друзьям в течение дня.

— Мистер Гибсон и я были бы так рады, если бы вы смогли остаться на ужин, но, разумеется, мы не можем быть так эгоистичны и попросить вас остаться, когда понимаем, как должно быть одиноко вашему отцу. Вчера мы говорили о том, как он сносит свое одиночество, бедный старик!

Или как только Роджер приезжал с букетом ранних роз, Синтии было желательно подняться в свою комнату и отдохнуть, тогда как Молли приходилось составлять компанию миссис Гибсон по какому-то выдуманному поручению или просьбе. И все же Роджер, с самого детства всегда пользовавшийся несомненным уважением мистера Гибсона, не торопился понять, что он нежелателен в этом доме. Если он не виделся с Синтией, это было его неудачей, во всяком случае, он узнавал, как она себя чувствует, и оставлял для нее какие-нибудь безделушки, которые, как он полагал, ей понравятся, и охотно рисковал своим удовольствием, наезжая четыре-пять раз в день, в надежде снова ее увидеть. Наконец, настал день, когда миссис Гибсон вышла за рамки.

Синтии стало намного лучше. Укрепляющее средство справилось с душевным недугом, хотя она отказывалась это признать. К ней вернулся милый румянец и беззаботность, и для беспокойства не осталось причин. Миссис Гибсон сидела за вышиванием в гостиной, а обе девушки — у окна: Синтия смеялась над настойчивыми попытками Молли сымитировать французский акцент, с которым та читала страницу из Вольтера. По обязанности или ради фарса так сложилось, что теперь по утрам они занимались «полезным чтением», хотя лорд Холлингфорд, неосознанно предложив саму идею, вернулся в город, не сделав больше попыток снова увидеться с Молли, чего так ожидала миссис Гибсон в ночь, когда состоялся бал. Это видение Альнаскара[86] разбилось вдребезги. Было еще довольно рано: восхитительный, свежий, прекрасный июньский день только начинался, воздух благоухал ароматом распустившихся цветов. Почти все время пока девушки якобы занимались чтением французских книг, они, на самом деле высунувшись из открытого окна, пытались достать куст вьющейся розы. Наконец, им это удалось, букет лежал на коленях у Синтии, но многие лепестки опали, и хотя с подоконника доносился их аромат, вся красота цветов исчезла. Миссис Гибсон несколько раз побранила их за веселый шум, который мешал ей сосредоточиться на подсчете стежков в образце. Она назначила себе вышить определенное количество стежков этим утром, прежде чем выйти, оказавшись из той породы людей, которые придают огромную важность выполнению незначительных решений, занимаясь маловажными пустяками без какой-либо видимой причины.

— Мистер Роджер Хэмли, — объявила горничная.

— Так утомительно! — произнесла миссис Гибсон почти в его присутствии, откладывая пяльца с вышивкой. Она протянула ему холодную, неподвижную руку, едва пробормотав слова приветствия, по-прежнему не отрывая взгляда от рукоделия. Он не обратил на это видимого внимания и прошел к окну.

— Какая прелесть! — воскликнул он. — Больше не нужно приносить вам розы из Хэмли, раз ваши уже распустились.

— Я согласна с вами, — сказала миссис Гибсон, отвечая ему, прежде чем Синтия или Молли смогли произнести хоть слово, хотя он обращался именно к ним. — Вы были очень добры, так долго принося нам цветы, но теперь распустились наши собственные, и нам больше не нужно вас беспокоить.

Он взглянул на нее с удивлением, его честное лицо омрачилось, скорее из-за тона, нежели из-за слов. Миссис Гибсон, тем не менее, оказалась достаточно смелой, чтобы нанести первый удар и решилась продолжить, раз представилась возможность. Молли, возможно, была бы более уязвлена, если бы не заметила, как покраснела Синтия. Она ждала, что та заговорит, если понадобится, поскольку знала, что защиту Роджера, если в таковой возникнет необходимость, можно будет всецело возложить на готовое остроумие Синтии.

Он протянул руку за облетевшей кистью роз, что лежала на коленях Синтии.

— Во всяком случае, — ответил он, — мое беспокойство — если уж миссис Гибсон считает, что это причиняет мне беспокойство — будет возмещено с избытком, если мне отдадут это.

— Старые лампы на новые, — произнесла Синтия, улыбаясь и протягивая ему цветы. — Мне бы хотелось, чтобы букеты, которые вы приносили нам, можно было купить дешево.

— Вы забываете о бесполезной трате времени, что, я полагаю, мы должны включить в счет, — сказала ее мать. — Право слово, мистер Хэмли, нам придется запирать двери, если вы будете приходить так часто и так рано! Я регулярно после завтрака и до ланча занимаюсь собственными делами, и мне хочется, чтобы Синтия и Молли придерживались занятий полезным чтением и наукой, что так желательно для юных девушек их возраста, если они когда-нибудь надеются стать образованными, общительными женщинами. Но из-за ранних гостей совершенно невозможно придерживаться устоявшихся традиций.

Все это было произнесено тем приторным, притворным тоном, который последнее время Молли сравнивала с царапанием карандаша по грифельной доске. Роджер изменился в лице. Его красноватый румянец на мгновение побледнел, он стал серьезным и недовольным. В следующее мгновение привычная открытость выражения вернулась. Почему бы ему, спрашивал он себя, не поверить ей? Было слишком рано для визита, он мог прервать обычные занятия. Поэтому он произнес:

— Полагаю, я был очень беспечным… Я больше не приду так рано, но сегодня у меня есть извинения: мой брат рассказал мне, что вы задумывали отправиться посмотреть Херствуд, когда розы распустятся, а в этом году они распустились раньше обычного… Я заезжал посмотреть. Он говорил, что вы хотите провести там весь день, поехать до ланча…

— План был придуман с мистером Осборном Хэмли. Я не думала ехать без него! — холодно произнесла миссис Гибсон.

— Этим утром я получил от него письмо, в котором он упоминал о вашем желании, и он пишет, что боится, что не сможет вернуться домой, пока они цветут. Смею сказать, их не так много можно увидеть, но день такой прекрасный, и я подумал, что это замечательная возможность побывать на свежем воздухе.

— Благодарю вас. Как вы добры! И так любезно, что вы пожертвовали собственным желанием провести как можно больше времени с отцом.

— Я рад сообщить, что моему отцу сейчас стало намного лучше, чем зимой, и что он проводит много времени на воздухе, в полях. Он привык гулять один, а я… мы думаем, что возвращение к его прежним привычкам, раз уж он был вынужден так сделать, пойдет ему на пользу.

— А когда вы возвращаетесь в Кэмбридж?

Роджер немного поколебался, прежде чем ответить:

— Время еще неопределено. Возможно, вам известно, что теперь я член научного общества. Я едва ли знаю, каковы мои планы на будущее. Я подумываю скоро отправиться в Лондон.

— Ах! Лондон — подходящее место для молодого человека, — решительно сказала миссис Гибсон, словно она много размышляла над вопросом. — Если бы мы не были так заняты этим утром, я бы поддалась искушению сделать исключение для нашего обычного правила, еще одно исключение, поскольку ваши ранние визиты уже вынуждали нас делать их много раз. Возможно, мы снова увидим вас, прежде чем вы уедете?

— Конечно, я приеду, — ответил он, поднимаясь, чтобы уйти, но все еще держа осыпавшиеся розы в руке. Затем, обращаясь больше к Синтии, он добавил: — Мое пребывание в Лондоне не продлится дольше двух недель… я могу что-нибудь сделать для вас… или для вас? — он чуть повернулся к Молли.

— Нет, премного благодарна, — ответила Синтия очень приветливо, а затем, повинуясь какому-то внезапному порыву, она высунулась из окна и сорвала для него полураспустившиеся розы. — Вы заслуживаете этих цветов, выбросьте этот жалкий потрепанный букет.

Его глаза засветились, на щеках вспыхнул румянец. Он взял протянутые бутоны, но прежний букет не выбросил.

— Во всяком случае, я могу прийти после ланча, а послеполуденное время и вечера будут самым прекрасным временем дня в следующем месяце, — он сказал это и для Молли, и для Синтии, но в душе обращался к последней.

Миссис Гибсон притворилась, что не слышала того, что он сказал, но еще раз протянула ему безвольную руку.

— Полагаю, мы увидим вас по вашем возвращении. Прошу, передайте вашему брату, как мы ждем, что он снова нанесет нам визит.

Когда он вышел из комнаты, сердце Молли переполнилось. Она наблюдала за его лицом и читала его чувства: его разочарование от того, что они не согласились провести день в Херствуде, понимание, что его присутствие неприятно жене его старого друга, которое так медленно доходило до него — возможно, все эти вещи затронули Молли намного сильнее, чем его самого. Его выразительный взгляд, когда Синтия протянула ему розовые бутоны, указывал на прилив внезапной радости, заставивший его забыть о прошлых огорчениях.

— Не могу понять, зачем он пришел в такое неподходящее время, — сказала миссис Гибсон, как только услышала, что он вышел из дома. — Он так отличается от Осборна, с ним мы более близки: он приходил и дружил с нами все это время, пока этот его глупый брат попусту тратил свой ум на математику в Кэмбридже. Подумать только, член научного общества! Лучше бы он остался там, а не приходил, вторгаясь без разрешения, и полагая, что раз уж я просила Осборна присоединиться к нам на пикник, то мне все равно, с каким братом идти.

— Короче говоря, мама, один может украсть лошадь, а другой даже не может заглянуть за изгородь, — заметила Синтия, немного надувшись.

— К обоим братьям друзья всегда относились одинаково, между ними была такая крепкая дружба, и неудивительно, что Роджер мог подумать, что его могут приветливо встретить там, куда Осборну позволялось приходить в любое время, — продолжила Молли в глубоком возмущении. — «Роджер впустую тратил ум», помилуйте! Роджер — «глупый»!

— Очень хорошо, мои дорогие! Когда я была молодой, девушки вашего возраста не подумали бы спорить. И они бы предположили, что должно быть есть разумные причины, почему их родители не одобряют визитов некоторых джентльменов, даже когда они рады видеть членов той же самой семьи.

— Но именно это я и сказала, мама, — заметила Синтия, посматривая на мать с выражением невинного смущения на лице. — Одному можно…

— Помолчи, дитя! Все пословицы вульгарны, а эта, я считаю, самая вульгарная из всех. Ты нахваталась грубости от Роджера Хэмли, Синтия!

— Мама! — сказала Синтия, раздражаясь. — Мне все равно, что ты оскорбляешь меня, но мистер Роджер Хэмли был добр ко мне, пока я была нездорова. Мне невыносимо слышать, как его унижают. Если он грубый, я тоже не против быть грубой, поскольку мне кажется, что она должна означать доброту и любезность, а также приносить прекрасные цветы и подарки.

При этих словах слезы Молли хлынули из глаз; она могла бы поцеловать Синтию за ее горячую поддержку, но, боясь выдать свои чувства и «закатить сцену», как миссис Гибсон это называла, она поспешно отложила книгу и бегом поднялась в свою комнату. Заперев дверь, она вздохнула свободнее. На ее лице были заметны следы слез, когда она вернулась в гостиную спустя полчаса, подошла к своему прежнему месту, где все еще сидела Синтия и лениво смотрела в окно, обиженная и недовольная. Миссис Гибсон тем временем, энергично и отчетливо вслух подсчитывала свои стежки.

Глава XXIX. Тайные уловки

В течение всех этих месяцев, что пролетели после смерти миссис Хэмли, Молли неоднократно размышляла над тайной, которой невольно завладела в тот последний день в библиотеке Хэмли Холла. Ей, неискушенной в житейских делах, казалось весьма странным и неслыханным делом, что женатый мужчина не живет со своей женой, что сын связал себя священными узами брака без ведома отца и не признается, что он муж такой-то женщины, тем, с кем он ежедневно общается. Порой Молли чудилось, что те десять минут откровения всего лишь ей приснились. И Роджер, и Осборн с тех пор хранили полное молчание. Ни взглядом, ни смущением они не выдали и намека на тайну, и даже казалось, что они выкинули ее из головы. Огромное горе, связанное со смертью матери, заполняло их мысли при последующих случайных встречах с Молли — с тех пор им доводилось редко общаться, — поэтому ей иногда казалось, что оба брата, должно быть, забыли, как она узнала их важную тайну. Часто она совершенно забывала о ней, но возможно, благодаря своему знанию, она смогла понять истинную природу чувств Осборна к Синтии. Во всяком случае, она ни на минуту не усомнилась, что его любезность была чем-то иным, нежели вежливостью друга. Удивительно, но в эти последние дни Молли наблюдала за отношением Осборна к себе точно так же, как однажды раздумывала над отношением Роджера. И решила, что первый по-братски любит ее и Синтию, как молодой человек, с которым они не были знакомы в детстве, и который никоим образом не состоит с ними в родстве. Она считала, что после смерти матери его манеры, и возможно, характер, значительно улучшились. Он больше не был саркастичным и привередливым, тщеславным и самонадеянным. Она не знала, что часто все эти изыски в разговоре или поведении требовались Осборну для того, чтобы скрыть робость и спрятать истинное «я» от незнакомцев.

Вполне возможно, что Осборн мог снова говорить и вести себя по-прежнему, окажись он среди новых людей, но Молли видела его только в своем тесном кругу, а с ними он находился в близких отношениях. Все же она не сомневалась, что он и впрямь изменился в лучшую сторону, хотя возможно не до той степени, которую Молли ставила ему в заслугу. И это преувеличение возникло у нее из-за того, что он, понимая, как горячо Роджер восхищается Синтией, ушел в сторону с пути брата и обычно подходил и разговаривал с Молли, чтобы не становиться между Роджером и Синтией. Из них обеих Осборн предпочитал Молли — ему не нужно было разговаривать с ней, если у него не было настроения, они находились в тех благоприятных отношениях, когда допустимо помолчать, и когда не требуется идти наперекор господствующему состоянию души. Порой, когда Осборн был в настроении критиковать и привередничать, как когда-то давно, он обычно дразнил Роджера, настаивая на том, что Молли милее Синтии.

— Помяни мои слова, Роджер. Через пять лет румянец и белизна Синтии погрубеют, ее фигура растолстеет, тогда как Молли станет более совершенной и грациозной. Не думаю, что девушка еще подрастет, полагаю, она и так выше, чем была прошлым летом, когда я впервые ее увидел.

— Глаза мисс Киркпатрик всегда будут совершенством. Я не могу представить, что чьи-то глаза могут быть такими же мягкими, серьезными, умоляющими и нежными. А какого они восхитительного цвета — я часто пытаюсь найти в природе что-нибудь, чтобы сравнить с ними. Они не похожи на фиалки — такой оттенок глаз говорит, скорее, о недостатке зрения, они не похожи на небо — в его цвете есть что-то бездушное.

— Полно, не старайся подобрать цвет под ее глаза, словно ты драпировщик, а они — кусок ленты. Скажи сразу — «ее глаза — путеводные звезды» и покончим с этим! Я утверждаю, что серые глаза и закрученные черные ресницы Молли во всех отношениях лучше, чем у других женщин. Но, разумеется, это дело вкуса.

А теперь и Осборн с Роджером покинули соседей. Несмотря на то, что миссис Гибсон считала визиты Роджера неуместными и назойливыми, она начала чувствовать, что они вносили приятное разнообразие, а теперь и вовсе прекратились. Он приносил с собой свежее дуновение атмосферы Холлингфорда. Он и его брат всегда были готовы дарить бесчисленные безделушки, которые только мужчина может дарить женщине; оказывали небольшие услуги, которые мистер Гибсон, будучи всегда слишком занятым, не мог оказать. Его врачебная практика пошла в гору. Он полагал, что этому росту он обязан своему мастерству и опыту, и был бы, наверно, обижен, если бы узнал, сколько его пациентов фанатично посылали за ним исключительно потому, что его услугами пользовались в Тауэрсе. Стоило ожидать, что пациенты будут платить ему столь же мало, как это делала семья Камнор много лет назад. Тех денег, что он получал за поездки в Тауэрс, едва ли бы хватило, чтобы оплатить прокат лошадей, но как выразилась тогда еще молодая леди Камнор:

— Самое важное для человека, только что наладившего практику, иметь возможность сказать, что он посещает этот дом!

Поэтому авторитет молча продавался и оплачивался; но ни покупатель, ни продавец не определяли природу сделки. В общем, было неплохо, что мистер Гибсон проводил очень много времени вне дома. Иногда он и сам так считал, когда слышал недовольное ворчание своей жены или ее милый лепет по поводу совершенных пустяков, и понимал, какими мелкими по природе были все ее прекрасные чувства. И все же он не позволял себе роптать из-за совершенного им шага. Он охотно закрывал глаза и уши на многие незначительные вещи, потому что знал, что они будут раздражать его, если он будет обращать на них внимание; и в своих одиноких поездках он заставлял себя размышлять над теми несомненными преимуществами, что он приобрел с женитьбой. Он получил превосходную компаньонку, если не нежную мать, для своей маленькой девочки; опытную управляющую своим прежде беспорядочным хозяйством; женщину во главе стола, на которую было приятно смотреть. Более того, Синтия смещала чаши весов в благоприятную сторону. Она была замечательной подругой Молли, и они обе явно любили друг друга. Женская компания матери и дочери была приятна как ему, так и его девочке… когда миссис Гибсон была сдержанно благоразумна и не сентиментальна сверх меры, мысленно добавил он. А затем сдержался, поскольку не позволял себе быть в курсе ее ошибок и недостатков. Во всяком случае, она была безобидна и замечательно подходила Молли как мачеха. Она гордилась этим и часто обращала внимание на тот факт, что она не похожа в этом отношении на других женщин. И тогда вдруг внезапные слезы выступили на глаза мистера Гибсона, когда он вспомнил, как тихо и сдержанно стала относиться к нему его маленькая Молли; и как пару раз, встретившись с ним на лестнице, или где-нибудь еще без свидетелей, она обнимала и целовала его — руку или щеку — с печальной пылкостью. Но через мгновение он начал насвистывать старый шотландский мотив, услышанный им в детстве, и который с тех пор он ни разу не вспомнил. И пять минут спустя он усердно лечил опухоль на колене маленького мальчика и думал о том, как помочь его бедной матери, которая уходила убираться на весь день, а ночью слушала стоны своего ребенка, чтобы не думать о собственных заботах, которые были слишком ничтожны по сравнению с тяжелой реальностью этого безнадежного горя.

Осборн приехал домой первым. Он вернулся незадолго до того, как уехал Роджер, но был вялым и нездоровым, и хотя он не жаловался, он чувствовал, что любое усилие дается ему с трудом. Прошла неделя или больше, прежде чем Гибсоны узнали, что Осборн в поместье. И узнали они об этом случайно. Мистер Гибсон встретил его на одной из аллей возле Хэмли. Приближаясь к путнику, внимательный доктор обратил внимание на его походку, прежде чем узнал, кто это. Догнав его, он сказал:

— Осборн, неужели это вы? Я, было, подумал, что передо мной плетется старик лет пятидесяти. Я не знал, что вы вернулись.

— Да, — ответил Осборн. — Я уже дома почти десять дней. Думаю, мне нужно было навестить ваших домочадцев, поскольку я пообещал миссис Гибсон известить ее, как только вернусь. Но дело в том, что я ни на что не годен, это воздух давит на меня. Я задыхаюсь в доме, и все же эта короткая прогулка лишила меня сил.

— Вам лучше немедленно вернуться домой. Я заеду и осмотрю вас, как только вернусь от Роуи.

— Нет, вы не должны, ни в коем случае! — поспешно сказал Осборн, — мой отец достаточно обеспокоен моими, как он говорит, частыми отлучками из дома, хотя с последней прошло шесть недель. Он приписывает мою вялость моим отъездам,… вы знаете, он распоряжается расходами, — добавил он, слабо улыбаясь, — а я нахожусь в жалком положении безденежного наследника, и я был так воспитан… По правде говоря, я должен время от времени уезжать из дома, и если отец утвердится во мнении, что мое здоровье ухудшилось из-за моих отлучек, он перестанет платить содержание.

— Могу я спросить, где вы проводите время, уезжая из Хэмли Холла? — спросил мистер Гибсон с какой-то нерешительностью.

— Нет! — неохотно ответил Осборн. — Я вам скажу вот что: я останавливаюсь у друзей в деревне. Я веду жизнь, благоприятную для здоровья, потому что она совсем простая, разумная и счастливая. Вот, я рассказал вам больше, чем знает мой отец. Он никогда не спрашивает меня, куда я езжу, и я не расскажу ему, если он спросит… по крайней мере, думаю, что не расскажу.

Мистер Гибсон молча ехал рядом с Осборном минуту или две.

— Осборн, в какие бы неприятности вы не попали, я бы посоветовал вам поговорить с вашим отцом начистоту. Я знаю его, и я знаю, что сначала он сильно рассердится, но потом успокоится, помяните мое слово. И, так или иначе, он найдет деньги, чтобы оплатить ваши долги и освободить вас от них, если затруднение в этом. А если у вас затруднения в другом, он, тем не менее, останется вашим лучшим другом. Эта отчужденность в отношениях с отцом сказывается на вашем здоровье, ей-богу.

— Нет, — сказал Осборн. — Прошу прощения. Но дело не в этом. Я действительно не в порядке. Думаю, мое нежелание сталкиваться с любым недовольством отца — последствие моего нездоровья, но я ручаюсь, причина не в этом. Мой инстинкт говорит мне, что у меня что-то серьезное.

— Успокойтесь, не противопоставляйте свой инстинкт моей профессии, — весело сказал мистер Гибсон. Он спешился и, перебросив поводья лошади через руку, осмотрел язык Осборна и пощупал его пульс, задав несколько вопросов. Закончив осмотр, он произнес:

— Мы скоро отпустим вас, хотя мне бы хотелось еще немного поговорить с вами с глазу на глаз, без этого вырывающегося животного. Если бы вам удалось приехать к нам на ланч завтра, доктор Николс присоединился бы к нам, он заедет навестить старого Роуи, а вы выгодно воспользуетесь советом не одного, а двух докторов. Сейчас ступайте домой, вы достаточно потрудились в такой жаркий полдень. И не хандрите дома, прислушиваясь к бормотаниям вашего глупого инстинкта.

— Что мне еще остается делать? — спросил Осборн. — Мы не общаемся с отцом, нельзя все время читать и писать, особенно когда на этом много не заработаешь. Я не прочь рассказать вам… но по секрету, запомните… я пытаюсь издать некоторые свои стихи. Но кто, как не издатель лишает вас самомнения. Ни один из издателей не примет их как дар.

— Ах, вот в чем дело, не так ли мастер Осборн? Я полагал, что для такого уныния есть какая-то душевная причина. Будь я на вашем месте, я бы не стал ломать над этим голову, хотя говорить всегда легко. Попробуйте писать прозу, если вам не удается порадовать издателей поэзией. Но, во всяком случае, не стоит переживать из-за пролитого молока. Но я не должен терять здесь время. Приезжайте к нам завтра, как я сказал, и, я думаю, мы немного вас взбодрим знаниями двух докторов, а также остроумием и глупостями трех женщин.

Сказав это, мистер Гибсон снова сел на лошадь и поехал крупной рысью, так же хорошо известной деревенским жителям, как его собственная походка.

«Мне не нравится, как он выглядит, — думал про себя ночью мистер Гибсон, когда над ежедневником вспоминал события дня. — И еще его пульс. Но как часто мы ошибаемся. Десять против одного, мой собственный скрытый враг находится ближе ко мне, чем его — к нему… даже если смотреть на обстоятельства с худшей точки зрения.»

Осборн появился на следующее утро в важный момент перед завтраком, и никто не возражал против такого раннего визита. Он чувствовал себя лучше. Если у него и был поначалу нездоровый вид, то его щеки быстро порозовели под воздействием того радушия, с которым его встретили. Молли и Синтии нужно было много рассказать ему о небольших происшествиях, случившихся с тех пор, как он уехал, и поведать о результатах своих планов. Синтия много раз собиралась задать веселые, беспечные вопросы о том, где он был и что делал; но Молли, которая догадывалась об истинной причине его поездки, так часто вмешивалась, чтобы избавить его от уклончивого ответа, и от страданий, которым ее чуткая совесть сочувствовала намного больше, чем он сам себе.

Речь миссис Гибсон была бессвязной и сентиментальной, но хотя Осборн и улыбался про себя многому из того, что она сказала, в целом ее слова успокаивали. Некоторое время спустя вошли доктор Николс и мистер Гибсон, они уже обсудили состояние здоровья Осборна, и время от времени старый, опытный медик бросал острый, внимательный взгляд на юношу.

Пришло время ланча, когда все были веселы и голодны, кроме хозяйки, которая пыталась облагородить свой дневной аппетит во всех отношениях и считала (довольно ошибочно), что доктор Николс является именно тем человеком, на котором можно практиковать видимость нездоровья, и что он окажет ей надлежащее количество вежливого сочувствия, каковое каждый гость должен был даровать хозяйке, которая жалуется на хрупкость своего здоровья. Старый доктор был слишком опытным человеком, чтобы попасться в эту ловушку. Он посоветовал миссис Гибсон отведать за столом грубой пищи, и, наконец, сказал ей, если она не любит холодную говядину, стоит ее попробовать с маринованным луком. Когда он произносил эти слова, его глаз подрагивал, что выдало бы его шутливое настроение любому наблюдательному человеку, но мистер Гибсон, Синтия и Молли спорили с Осборном по поводу каких-то его литературных предпочтений, и миссис Гибсон оказалась вся во власти доктора Николса. Она не сожалела, когда завтрак подошел к концу, и три джентльмена остались в комнате, впоследствии она называла доктора Николса не иначе, как «тот грубиян».

Вскоре Осборн поднялся наверх и по своей привычке стал обсуждать новые книги и расспрашивать девушек о музыке. Миссис Гибсон должна была уйти и нанести несколько визитов, поэтому она оставила их троих наедине, и спустя какое-то время они спустились в сад: Осборн расслабился в кресле, Молли усердно подвязывала гвоздики, а Синтия собирала цветы по-своему беззаботно и изящно.

— Я надеюсь, вы заметили разницу в наших занятиях, мистер Хэмли. Молли, как видите, посвящает себя полезному, а я — украшениям. Пожалуйста, скажите, к какому занятию вы отнесете то, чем вы заняты? Думаю, вы могли бы помочь одной из нас, вместо того, чтобы наблюдать за нами, как важная персона.

— Я не знаю, что умею делать, — ответил он довольно жалобно. — Мне хотелось бы быть полезным, но я не знаю, как это сделать. И мой нрав не подходит исключительно для украшений. Боюсь, вы должны оставить меня в покое. Кроме того, я ужасно измотан расспросами и бесцеремонным обращением этих двух добрых докторов.

— Вы же не хотите сказать, что они набросились на вас после ланча?! — воскликнула Молли.

— Да, именно так и было. И они могли бы продолжать до сих пор, если бы своевременно не вошла миссис Гибсон.

— Я думала, мама вышла некоторое время назад, — сказала Синтия, услышав отголоски разговора, поскольку порхала туда-сюда среди цветов.

— Она вошла в гостиную не более пяти минут назад. Она нужна вам, я вижу, как она пересекает холл в эту самую минуту? — и Осборн привстал.

— О, вовсе нет, — ответила Синтия. — Только она, кажется, так торопилась выйти, что я подумала, будто бы она давно ушла. У нее было поручение от леди Камнор, и она полагала, что смогла бы справиться с ним, если бы повидалась с экономкой, которая всегда бывает в городе по четвергам.

— Семья приедет в Тауэрс этой осенью?

— Полагаю, что да. Но я не знаю, меня это мало заботит. Они не слишком любезны со мной, — продолжила Синтия, — и поэтому полагаю, что я не столь великодушна, чтобы быть любезной с ними.

— Я бы подумал, что такой очень редкий недостаток, как неодинаковое отношение к людям, вызвал бы у вас интерес к ним, как к выдающимся личностям, — сказал Осборн с галантностью.

— Разве это не комплимент? — спросила Синтия спустя минуту притворного раздумья. — Если кто-то делает мне комплимент, пожалуйста, пусть он будет коротким и ясным. Я слишком глупая, чтобы находить в них скрытый смысл.

— Тогда то, что вы предпочитаете, это слова «вы очень милы» или «у вас очаровательные манеры». Теперь я горжусь тем, как деликатно заворачиваю свою лесть.

— Тогда не будете ли вы любезны записать ваши слова, а я на досуге разберу их.

— Нет! Это было бы слишком хлопотно. Я пойду вам навстречу и к следующему разу научусь ясности.

— О чем это вы оба говорите? — спросила Молли, опираясь на легкую лопату.

— Мы лишь обсуждаем, как лучше всего отпускать комплименты, — сказала Синтия, снова взяв корзину для цветов, но не удаляясь, чтобы слышать разговор.

— Во всяком случае, я совсем их не люблю, — заметила Молли. — Но, возможно, дело в том, что для меня виноград еще не созрел, — добавила она.

— Чепуха! — ответил Осборн. — Рассказать вам, что я слышал о вас на балу?

— Или мне вызвать мистера Престона, — сказала Синтия, — чтобы опередить вас? Повернешь кран, и в одно мгновение заструится целый поток приятных слов, — ее губы искривило презрение.

— О тебе, возможно, — сказала Молли, — но не обо мне.

— О любой женщине. Это его представление о том, как быть любезным. Если позволишь мне, Молли, я проведу эксперимент, и ты увидишь, какой будет успех.

— Нет, прошу, не надо, — поспешно попросила Молли. — Он мне так не нравится!

— Почему? — спросил Осборн, ее горячность вызвала в нем любопытство.

— О! Я не знаю. Кажется, он никогда не знает, что ты чувствуешь.

— Ему было бы все равно, даже если бы он знал, — заметила Синтия. — Он бы мог узнать, но не желает.

— Если он предпочтет остаться, его не будет заботить, нуждаются в нем или нет.

— Продолжайте, это очень интересно, — сказал Осборн. — Это похоже на строфу и антистрофу в греческом хоре. Прошу, продолжайте.

— Разве вы не знакомы с ним? — спросила Молли.

— Да, я его видел, думаю, как-то раз нас представили друг другу. Но вы знаете, мы в Хэмли намного дальше от Эшкома, чем вы здесь, в Холлингфорде.

— Но он приезжает занять место мистера Шипшэнкса и будет жить здесь, — сказала Молли.

— Молли! Кто тебе это сказал!? — спросила Синтия совершенно иным тоном, нежели говорила до сих пор.

— Папа. Разве ты не слышала? О, нет, это было утром до того, как ты спустилась. Папа вчера встретил мистера Шипшэнкса, и тот рассказал ему, что все улажено: весной до нас доходили слухи об этом.

После этих слов Синтия замолчала. Вскоре она сказала, что собрала все цветы, какие хотела, и что жара слишком сильная, и она пойдет в дом. А затем ушел и Осборн. Но Молли поставила перед собой задачу — выкопать те корнеплоды, что уже отцвели, и высадить на их места несколько клумбовых растений. Закончив работу, усталая и разгоряченная, она поднялась наверх отдохнуть и сменить платье. По привычке она поискала Синтию; на тихий стук в дверь напротив ее собственной комнаты не последовало ответа, и, думая, что Синтия должно быть уснула и лежит неукрытая на сквозняке открытого окна, она тихо вошла внутрь. Синтия лежала на кровати, словно бросилась на нее, не заботясь о непринужденности и удобстве позы. Девушка была неподвижна, и Молли, взяв шаль, подошла, чтобы накрыть ее, когда та открыла глаза и произнесла:

— Это ты, милая? Не уходи. Мне нравится знать, что ты здесь.

Она снова закрыла глаза и еще несколько минут оставалась неподвижной. Затем, вскочив, она села и, откинув волосы со лба и горящих глаз, внимательно посмотрела на Молли.

— Ты знаешь, о чем я думала, милая? — спросила она. — Я думаю, что пробыла здесь достаточно долго и что мне лучше пойти в гувернантки.

— Синтия, что ты имеешь в виду? — спросила ошеломленная Молли. — Ты спала… тебе приснился сон. Ты переутомилась, — продолжила она, присаживаясь на кровать и взяв вялую руку Синтии, мягко ее погладила — так, как это делала ее мать когда-то, — видя это, мистер Гибсон часто гадал про себя, был ли то наследственный инстинкт или давнишнее воспоминание о нежных ласках умершей матери.

— О, какая ты хорошая, Молли. Интересно, если бы меня воспитали так же, как тебя, была бы я такой же хорошей? Но меня бросили.

— Тогда не уезжай и больше не будешь брошена, — мягко сказала Молли.

— О, милая! Мне лучше уехать. Понимаешь, никто не любит меня так, как ты и твой отец… верно, Молли? Так тяжело уезжать.

— Синтия, я уверена, ты не в себе, или еще не совсем проснулась.

Синтия села, обхватив колени руками, и уставилась в пустоту.

— Что ж! — произнесла она, наконец, тяжело вздохнув, но затем, улыбнулась, заметив беспокойство на лице Молли. — Я считаю, что судьбы не избежать, куда бы я ни поехала, везде я буду еще более одинокой и беззащитной.

— Что ты имеешь в виду под своей судьбой?

— А, это всего лишь поговорка, малышка, — ответила Синтия, к которой, казалось, теперь вернулась ее обычная манера. — Я не имела в виду обреченность. Я думаю, что хотя в душе я большая трусиха, я могу быть готова к борьбе.

— С кем? — спросила Молли, страстно желая раскрыть тайну, если таковая была на самом деле, добраться до самой сути, в надежде найти какое-то средство от несчастья, в котором пребывала сейчас Синтия.

Синтия снова задумалась, затем услышав отголосок последних слов Молли, она сказала:

— «С кем?»… О! быть готовой к борьбе с кем… со своей судьбой, разумеется. Разве я не благородная молодая леди, чтобы иметь судьбу? Молли, детка, какой у тебя бледный и серьезный вид! — произнесла она, неожиданно поцеловав сестру. — Ты не должна так много обо мне заботиться. Я не достаточно хорошая, чтобы ты беспокоилась обо мне. Давным-давно я воспитала себя бессердечным существом.

— Чепуха! Мне бы не хотелось, чтобы ты так говорила, Синтия!

— А мне бы не хотелось, чтобы ты всегда воспринимала меня «внизу письма»,[87] как обычно переводят с французского английские школьницы. О, как жарко! Неужели больше не будет прохладно? Дитя мое, какие у тебя грязные руки да и лицо тоже. Я тебя целовала… значит, я тоже испачкалась. Ну вот, разве это не одна из маминых нотаций? Но тем не менее, ты выглядишь скорее как Адам-пахарь, чем как Ева за прялкой.[88]

Эти слова произвели тот эффект, на который рассчитывала Синтия, элегантная и опрятная Молли осознала, что ухаживая за Синтией, она позабыла переодеться и поспешно удалилась в свою комнату. Когда она ушла, Синтия бесшумно заперла дверь и, высыпав содержимое кошелька на стол, стала считать деньги. Она посчитала один раз… посчитала дважды, словно желала обнаружить ошибку, которая бы подтвердила, что у нее денег больше, чем есть на самом деле, но все закончилось вздохом.

— Какой глупой… какой глупой я была! — произнесла она наконец. — Но если даже я не пойду в гувернантки, я вовремя возмещу долг.

Роджер вернулся в Хэмли Холл, когда прошло несколько недель со дня предполагаемого возвращения, о котором он говорил Гибсонам перед отъездом. Утром того дня, когда Осборна пригласили в гости, он рассказал им, что его брат пробудет дома два или три дня.

— И почему бы ему тогда не приехать сюда? — спросила миссис Гибсон. — С его стороны нелюбезно не приехать и не повидать нас как можно скорее. Передайте ему это, прошу вас.

В последний раз, когда Осборн приезжал к ним, у него закралось подозрение относительно отношения миссис Гибсон к Роджеру. Роджер не жаловался и даже не упоминал об этом до этого самого утра; когда Осборн уже был готов уехать и убеждал Роджера сопровождать его, последний передал ему слова миссис Гибсон. Он говорил так, словно это его скорее забавляло, нежели беспокоило, но Осборн понял, что брат огорчен из-за того, что на его визиты, которые доставляли ему величайшее удовольствие, наложены ограничения. Ни один из братьев не обмолвился о том, что пришло в голову обоим, — обоснованное подозрение возникло из того факта, что визиты Осборна, неважно, были они ранние или поздние, никогда не встречали отказа.

Осборн упрекал себя из-за того, что был несправедлив к миссис Гибсон. Она была явно капризной, но возможно бескорыстной женщиной. Она была немного не в настроении, поэтому говорила с Роджером подобным образом.

— Полагаю, с моей стороны было большой дерзостью приехать в такой неподходящий час, — сказал Роджер.

— Ничуть. Я приезжаю в любой час, и об этом ничего не говорилось. Это произошло потому, что в то утро она была расстроена. Я ручаюсь, она уже сожалеет, и я уверен, в будущем ты можешь поехать туда в любой час, когда захочешь.

Все же Роджер пару недель не отваживался снова поехать туда, и в результате получилось так, что в следующий раз, когда он поехал с визитом, дам не было дома. И еще раз его постигла неудача, а затем он получил небольшое треугольное письмо[89] от миссис Гибсон.

«Мой дорогой сэр! Как случилось, что вы вдруг стали таким официальным, оставляете карточки, вместо того, чтобы дождаться нашего возвращения? Стыдно! Если бы вы видели, какой поток слов разочарования вылился у меня, когда нашему взору представили ужасные маленькие визитные карточки, вы бы не питали ко мне злобу так долго, поскольку наказывая других, я наказала собственное непослушное „я“. Если вы придете завтра — так рано, как пожелаете, — и позавтракаете с нами, я признаю, что была сердита и признаюсь, что раскаиваюсь. Всегда ваша Гиацинта С. К. Гибсон».

Этому приглашению трудно было противиться, даже если бы не было сильного стремления ответить на приятные слова. Роджер приехал, и миссис Гибсон привечала и ласкала его в своей слащавой, льстивой манере. Для него Синтия выглядела прекрасней, чем прежде, из-за незначительного временного ограничения, которое было наложено на их общение. Она могла быть веселой и блистательной с Осборном, с Роджером она была мягкой и серьезной. Интуитивно она разбиралась в мужчинах. Она видела, что Осборну она интересна только из-за ее принадлежности к семье, с которой он находился в близких отношениях, что в его дружбе нет ни капли чувства, и что его восхищение является всего лишь теплым откликом художника на необычную красоту. Но она чувствовала, что отношение к ней Роджера было иным. Для него она была единственной, неповторимой и бесподобной. Если бы его любовь запретили, то прошло бы немало лет, прежде чем он смог бы снизойти до прохладной дружбы. И для него ее лицо, ее красота были единственными, что заставляли его трепетать от страсти. Синтия была не способна ответить на подобное чувство, она так мало встречала в своей жизни истинной любви, и так много восхищения. Но она оценила этот искренней пыл, это преданное поклонение, которого прежде не испытывала. Такая признательность, такое уважение за его правдивую и страстную натуру придали серьезной нежности ее отношению к Роджеру, которая очаровывала его чистым и неповторимым изяществом. Молли сидела рядом и гадала, чем это все закончится, или вернее, как скоро это все закончится, поскольку считала, что ни одна девушка не сможет противиться такому благоговейному чувству. Со стороны Роджера не могло быть сомнений — увы! Не могло быть сомнений. Более старший наблюдатель мог бы заглянуть далеко вперед и подумать о вопросе фунтов, шиллингов и пенсов. Откуда мог взяться необходимый для женитьбы доход? Сейчас у Роджера была стипендия, но этот доход будет утерян, если он женится. У него не было профессии, а пожизненные проценты с двух или трех тысяч фунтов, что он унаследовал от своей матери, принадлежали его отцу. Этого более старшего наблюдателя могла бы немного удивить перемена в отношении миссис Гибсон к младшему сыну, которое этот вышеупомянутый наблюдатель прочел в глубине ее мудрого сердца. Больше она не пыталась быть более любезной с Осборном, однако, когда она переключилась на Роджера, ее попытка потерпела решительную неудачу, поскольку он не знал, что сказать в ответ на изысканную лесть, которая, он чувствовал, была неискренней, но он понял, что впредь он может чувствовать себя свободным в этом доме. Он слишком обрадовался, что может воспользоваться этой привилегией, и не стал задумываться над мотивами ее изменившегося отношения. Он закрыл глаза и предпочел поверить, что теперь она желает загладить свою вспышку гнева во время его последнего визита.

Результатом переговоров Осборна с двумя докторами стали определенные предписания, которые, казалось, должны были пойти ему на пользу, и которые, по всей вероятности, принесли бы ему еще больше пользы, если бы он смог освободиться от воспоминаний о своей терпеливой женушке, что живет в одиночестве возле Винчестера. Он ездил к ней при любой возможности, и благодаря Роджеру, теперь у него было больше денег, чем прежде. Он по-прежнему избегал, а, возможно, все больше и больше уклонялся от того, чтобы рассказать отцу о своей женитьбе. Какой-то физический инстинкт неосознанно заставлял его страшиться волнения. Если бы он не получил денег от Роджера, он был бы вынужден рассказать обо всем отцу и просить у него необходимую сумму, чтобы обеспечить жену и будущего ребенка. Но достаточное количество средств на руках и тайное, хотя и мучимое угрызениями совести убеждение, что пока у Роджера водятся деньги, он может рассчитывать на их половину, заставляли его еще больше, чем прежде сопротивляться тому, чтобы раскрыть отцу свой секрет, и тем самым рассердить его. «Еще не сейчас, еще не теперь», — продолжал он говорить и Роджеру, и себе. «Со временем, если у нас родится мальчик, я назову его Роджером»… и затем возникшие мечты поэтического и романтического примирения между отцом и сыном через ребенка, отпрыска запретного брака, становились для него все более реальными, и, во всяком случае, они предотвращали неприятное. Он заглаживал свою вину за то, что брал так много из стипендии Роджера, думая, что если Роджер женится, он потеряет источник дохода. И все же Осборн не строил никаких препятствий на пути этого события, скорее даже ускорял его, содействуя всеми возможными способами, чтобы его брат виделся с дамой своего сердца. Благодаря этому, Осборн убедил себя в собственном великодушии.

Глава XXX. Старое и новое

Мистер Престон поселился в своем новом доме в Холлингфорде; мистер Шипшэнкс предался величавой праздности в доме своей замужней дочери, которая проживала в главном городе графства. Его преемник с энергией погрузился во всякого рода улучшения и кроме прочего принялся осушать участок дальней пустоши — кусок необработанной земли лорда Камнора, что примыкал к владениям сквайра Хэмли. Это был тот самый участок, на который сквайр получил правительственный грант, но который теперь стоял заброшенным, он был осушен только наполовину: штабеля замшелых труб и ряды выкопанных борозд свидетельствовали о прекращенных работах. Сейчас сквайр не так часто ездил в этом направлении, но хижина человека, который служил здесь егерем в более благоприятные времена, когда Хэмли могли позволить себе заготавливать дичь, располагалась рядом с землей, поросшей тростником. Егерь — старый слуга и арендатор — был болен и послал в поместье письмо, прося встречи со сквайром, не для того, чтобы открыть ему какую-то тайну или сказать что-то особенное, но всего лишь из феодальной преданности; казалось, что умирающий получит утешение, если пожмет руку и еще раз взглянет в глаза господина и хозяина, которому служил он сам, и чьим предкам его собственные прародители служили столько поколений. И сквайр, как и старый Сайлас, оказался приверженцем старых традиций. Хотя он ненавидел участок земли, на котором стояла хижина Сайласа, но, получив известие, он немедленно распорядился оседлать ему лошадь.

Подъезжая к участку, он представил, как слышит звук инструментов, гул множества голосов, как, бывало, слышал их пару лет назад. Удивившись, он прислушался. И в самом деле, там раздавался звон железа, тяжелый, последовательный стук опрокидываемых тачек, нагруженных землей, крики и возгласы рабочих. Но не на его земле трудились нанятые рабочие, а на заросшем камышом глинистом выгоне. Он знал, что эта земля находилась в собственности лорда Камнора, и он знал, что лорд Камнор и его семья («мошенники виги!») выделялись в свете и богатством, и положением, а Хэмли шли ко дну. И тогда вопреки благоразумию в сквайре вскипела злость при виде того, что делал его сосед, и что он сам не в состоянии был сделать, и потому что тот был из вигов. А ведь семья лорда Камнора живет в графстве лишь со времен королевы Анны. Он разозлился слишком сильно, чтобы поинтересоваться, а не воспользовались ли рабочие его трубами, что лежали так удобно близко, под рукой. Все эти мысли, сожаления и раздумья пронеслись у него в голове, пока он подъезжал к хижине; спешившись, сквайр предоставил свою лошадь заботам паренька, который до этого строил с младшей сестрой домики из пресловутых труб. Это был внук старого Сайласа, и он мог расколотить грубые красные глиняные трубы на куски — целый штабель — одну за одной, а сквайр не сказал бы ни слова. Лишь бы ни одной из них не досталось рабочим лорда Камнора. Нет! Ни одной!

Сайлас лежал в похожем на чулан закутке, что открывался из гостиной. Маленькое окно, из которого проникал свет, выходило прямо на так называемый «торфяник»; днем клетчатую занавеску отодвигали в сторону, чтобы он мог наблюдать за продвижением работ. Вокруг старика была чистота, и, несмотря на близость смерти, великого уравнивателя, именно рабочий первым сделал движение и протянул свою мозолистую руку сквайру.

— Я знал, что вы придете, сквайр. Ваш отец приходил повидать моего, когда тот умирал.

— Полно, полно, дружище! — произнес сквайр, как всегда слегка волнуясь. — Не говори о смерти. Мы скоро поставим тебя на ноги, не бойся. Тебе прислали немного супа из поместья, как я приказал?

— Да, да, у меня есть все, что мне захотелось бы съесть и выпить. Молодой сквайр и мастер Роджер были здесь вчера.

— Да, я знаю.

— Но мне уже недолго осталось. Мне бы хотелось, чтобы вы присмотрели за укрытиями в Западной Рощице, сквайр. Там, в утеснике,[90] вы знаете, где была нора у старой лисы… там она принесла большой выводок. Вы вспомните, сквайр, хотя и были тогда юношей. Я смеюсь, когда вспоминаю о ее проделках, — из-за слабой попытки засмеяться, на него напал неистовый приступ кашля, встревоживший сквайра, который подумал, что старик больше никогда не сможет вздохнуть. Услышав, как Сайлас кашляет, его невестка подошла и объяснила сквайру, что эти приступы случаются довольно часто, и она полагает, что вскоре один из них убьет ее свекра. Она легко высказала свое мнение в присутствии старика, который обессиленно лежал на подушке и дышал с трудом. Бедняки признают неотвратимость приближения смерти намного проще, нежели это принято среди более образованных людей. Сквайра потрясло жестокосердие, как он определил его, но сам старик получал много нежности и доброты от своей невестки, и то, что она сказала, не явилось для него большей новостью, чем тот факт, что завтра снова встанет солнце. Он больше беспокоился о том, как продолжить свой рассказ.

— Эти землекопы… я называю их землекопами, потому что некоторые из них чужаки, хотя несколько человек из них были уволены с ваших работ, сквайр, когда прошлой осенью пришло распоряжение прекратить их… они выдергивали утесник и густой кустарник, дабы разжечь костры и разогреть похлебку. Им далеко добираться до дома, поэтому большинство обедает здесь. Если вы не присмотрите за ними, не останется никакой растительности. Мне хотелось вам рассказать об этом, прежде чем я умру. Священник был здесь, но я не сказал ему. Он из людей графа, и он не станет за ними присматривать.

Полагаю, это граф привел его в свою церковь, потому как он сказал, что приятно видеть, как много работы дано беднякам, и ничего не сказал о том, когда снова возобновятся ваши работы, сквайр.

Эта длинная речь была прервана кашлем и тяжелыми вздохами; рассказав о том, что накопилось у него в душе, он отвернулся к стене и, казалось, заснул. Вдруг, вздрогнув, он приподнялся.

— Я знаю, я отдал его под суд. Ему нужны были фазаньи яйца, и я не знал, что он сирота. Бог да простит меня!

— Он говорит о Дэвиде Мортоне, калеке, что обычно ставил капканы на хищников, — прошептала женщина.

— Ну, он же умер давно… лет двадцать назад, как я припоминаю, — ответил сквайр.

— Да, но когда дедушка так засыпает после очередной речи, кажется, что он грезит о старых временах. Он еще не проснулся, сэр. Вам лучше присесть, если вы хотите остаться, — продолжила она, входя в комнату и вытирая фартуком стул. — Он особенно просил меня разбудить его, если заснет, когда вы или мистер Роджер придете. Мистер Роджер сказал, что снова заглянет этим утром… но он, похоже, проспит час или больше, если его не будить.

— Мне бы хотелось попрощаться, я бы хотел сделать это.

— Он засыпает так внезапно, — сказала женщина. — Но если прощание доставит вам удовольствие, сквайр, я разбужу его.

— Нет, нет! — выкрикнул сквайр, когда женщина собиралась последовать своим словам. — Я снова приду, возможно, завтра. И скажите ему, что мне жаль, в самом деле, жаль. И обязательно посылайте в поместье за всем, что вам понадобится. Мистер Роджер приедет, ведь так? Позднее он привезет мне весточку о его состоянии. Мне бы хотелось попрощаться с ним.

Итак, дав шесть пенсов ребенку, который держал его лошадь, сквайр сел на нее. Он неподвижно сидел минуту, глядя на деловую суету, развернувшуюся перед ним, а затем на свой наполовину осушенный участок. Это была горькая пилюля. Поначалу он не хотел брать деньги у правительства, но жена убедила его сделать этот шаг, и он был горд, так как единственный раз в своей жизни уступил духу прогресса. Он читал и изучал литературу на эту тему очень основательно, не торопясь, а жена тем временем оказывала на него влияние. Он сносно разбирался лишь в сельском хозяйстве и в то же время взял на себя инициативу и среди соседей землевладельцев первым начал гончарный дренаж.[91] В те дни люди привычно говорили о любимом занятии сквайра Хэмли. И в рыночных трактирах и на званых обедах графства, люди всерьез опасались неосторожным замечанием побудить его к бесконечным повторениям доводов из различных буклетов, которые он читал по этой теме. А теперь хозяева повсюду осушали и осушали земли. Свой процент правительству, тем не менее, он продолжал выплачивать, хотя работы были приостановлены, а гончарные трубы — испорчены. Это соображение не успокаивало, и сквайр был почти готов спорить с собственной тенью. Ему хотелось дать выход плохому настроению, и вдруг вспомнив, как не более часа назад он услышал о том, что растительный покров на его земле разрушают, он поехал к работающим на участке лорда Камнора. Не успев доехать до них, он встретился с мистером Престоном, который верхом присматривал за рабочими. Сквайр не был знаком с ним лично, но по манере говорить и по уважению, с которым к тому относились, мистер Хэмли понял, что перед ним нужный человек. Поэтому он обратился к мистеру Престону:

— Прошу прощения, я полагаю, вы управляете этими работами?

Тот ответил:

— Конечно, помимо этих работ я занимаюсь еще многими другими делами, к вашим услугам. Я сменил мистера Шипшэнкса, управляющего собственностью милорда. Мистер Хэмли из Хэмли, я полагаю?

Сквайр чопорно поклонился. Он не любил, когда у него спрашивали его имя или фамильярничали подобным образом. Равный ему мог бы догадаться, кто перед ним или узнать его, но пока он сам не представился, стоящий ниже его по положению не имел права произнести больше, чем «сэр». Это был этикетный кодекс сквайра.

— Я мистер Хэмли из Хэмли. Я полагаю, вы до сих пор не знаете границ владений лорда Камнора, поэтому я извещу вас, что моя собственность начинается у того пруда, как раз там, где вы видите возвышение земли.

— Я прекрасно знаком с этим фактом, мистер Хэмли, — ответил мистер Престон, немного недовольный тем, что ему приписали подобное незнание. — Но могу я поинтересоваться, почему мое внимание привлечено к этому прямо сейчас?

Сквайр начал выходить из себя, но старался держать себя в руках. Подобное усилие стоило уважения, поскольку давалось с большим трудом. В тоне и манерах красивого и хорошо одетого управляющего было что-то, что невыразимо раздражало сквайра, и оно не уменьшилось при невольном сравнении превосходного верхового жеребца, на котором восседал мистер Престон, с собственной плохо вычищенной и старой лошадью.

— Я сказал вам, что ваши люди вон там не соблюдают этих границ и имеют привычку собирать утесник с моей земли, чтобы разжигать костер.

— Возможно, что так! — ответил мистер Престон, подняв брови, его поведение было более невозмутимым, нежели слова. — Мне кажется, они не считают это большим вредом. Тем не менее, я выясню.

— Вы сомневаетесь в моих словах, сэр? — спросил сквайр, потрепывая кобылу, пока она не начала пританцовывать. — Говорю вам, я узнал об этом только полчаса назад.

— Я и не думал сомневаться в ваших словах, мистер Хэмли. Это последнее, что я бы решился сделать. Вы должны извинить меня, но я скажу, что ваш довод, который вы дважды привели для доказательства достоверности вашего утверждения, «якобы вы узнали об этом полчаса назад», не столь веский и совершенно не устраняет возможности ошибки.

— Мне бы хотелось, чтобы вы прямо сказали, что сомневаетесь в моих словах, — сказал сквайр, сжимая и чуть приподнимая свой хлыст. — Я не могу понять, что вы имеете ввиду — вы употребляете так много слов.

— Прошу, не выходите из себя, сэр. Я сказал, что узнаю. Вы сами не видели, как рабочие вытаскивают утесник, иначе вы упомянули бы об этом. Я, разумеется, могу сомневаться в точности вашего осведомителя, пока сам не разузнаю. Во всяком случае, именно этого курса я буду придерживаться, и если это причинит вам обиду, я извинюсь, но я все равно это сделаю. Когда я буду уверен, что вашей собственности нанесли ущерб, я приму меры, чтобы не допустить этого впредь, и конечно от имени лорда я выплачу вам компенсацию, возможно, это будет сумма в полкроны, — последние слова он добавил, понизив голос, словно для себя самого, с небрежной, презрительной улыбкой на лице.

— Тише, лошадка, тише, — произнес сквайр, совершенно не осознавая, что он сам является причиной ее нетерпеливых движений, постоянно натягивая поводья, а также, возможно, что это указание он адресовал сам себе.

Никто из них не заметил Роджера Хэмли, который приближался к ним широким, равномерным шагом. Он увидел отца с порога хижины старого Сайласа, а так как бедный старик еще спал, он вышел поговорить с отцом и оказался достаточно близко, чтобы услышать последние слова.

— Я не знаю, кто вы, но я знал управляющих, которые были джентльменами, и я знал тех, кто ими не был. Вы принадлежите к последним, молодой человек, — сказал сквайр, — вот так. И мне хотелось бы испытать на вас свой хлыст за вашу дерзость.

— Прошу, мистер Хэмли, — холодно повторил мистер Престон, — умерьте ваш пыл и подумайте. Мне действительно жаль видеть человека вашего возраста в таком волнении, — сказал он, тем не менее, отодвигаясь немного дальше, не столько из собственного страха, сколько желая избавить разгневанного мужчину от приведения угрозы в исполнение. Как раз в эту минуту рядом оказался Роджер. Он немного запыхался, но взгляд его был мрачным и тяжелым, хотя говорил он достаточно спокойно.

— Мистер Престон, я едва ли понимаю, что вы хотели сказать вашими последними словами. Но помните, мой отец — джентльмен по возрасту и положению и не привык получать советы, как управлять своим гневом, от юношей вроде вас.

— Я хотел прогнать его людей со своей земли, — сказал сквайр сыну, желание выглядеть хорошо в мнении сына немного охладило пыл, но хотя его слова могли казаться спокойными, внешние признаки раздражения не исчезли — бледное лицо, дрожащие пальцы, горящий взгляд. — Он отказался это сделать и усомнился в моих словах. Мистер Престон повернулся к Роджеру, словно просил трезво подумать и пересмотреть скороспелое решение, и заговорил тоном невозмутимого объяснения, хотя слова его не были дерзкими, они чрезмерно раздражали.

— Ваш отец неправильно понял меня… возможно… — он старался намекнуть сыну, что его отец был не в состоянии слушать разумные доводы. — Я никогда не отказывался делать то, что справедливо и правильно. Я только потребовал дополнительных доказательств о причинении вреда в прошлом, а ваш отец обиделся на это, — и затем он пожал плечами и поднял брови в той манере, которой когда-то научился во Франции.

— Во всяком случае, сэр! Я едва ли сочту манеру и слова, относящиеся к моему отцу, которые я услышал от вас, когда подошел ближе, проявлением уважения, которое вы должны были оказать человеку его возраста и положения. Что касается причинения вреда…

— Они вытащили весь утесник, Роджер… для дичи больше не будет укрытия, — вставил сквайр. Роджер поклонился отцу, но продолжил свою речь с тех слов, на которых его прервали.

— Я сам разузнаю в более спокойные минуты, и если я обнаружу, что подобный вред или ущерб был нанесен, конечно, я буду надеяться, что вы присмотрите, чтобы это прекратилось. Пойдем, отец! Я собирался навестить старого Сайласа… возможно, ты не знаешь, что он очень болен, — так он попытался отвлечь сквайра, чтобы предотвратить дальнейшую перепалку. Это ему не совсем удалось.

Мистер Престон был взбешен спокойствием Роджера и сказал в сторону, возможно громче, чем это допускали приличия:

— Его возраст и положение! Что мы должны думать о положении человека, который начинает подобные работы, а потом их прекращает, поскольку не считался с затратами, и который вынужден уволить своих рабочих в начале зимы, оставляя…

Они ушли довольно далеко, чтобы слышать остальное. Сквайр был готов вернуться, но Роджер взял под уздцы кобылу и вел ее по болотистой почве так, словно шел по твердой земле. Хорошо, что лошадь знала его, и была достаточно старой, чтобы предпочесть спокойный шаг и не гарцевать. Мистер Хэмли яростно рванул поводья и, наконец, разразился проклятием:

— Черт побери, Роджер! Я не дитя, не нужно со мной так обращаться. Оставь меня, я сказал!

Роджер отпустил поводья. Они не чувствовали себя уверенно, и ему не хотелось, чтобы какой-нибудь зритель подумал, что он оказывает давление на своего отца, и это молчаливое послушание нетерпеливой команде больше успокоило сквайра, чем что-то либо еще.

— Я знаю, я уволил их… а что я мог поделать? У меня больше не было денег. Ты понимаешь, для меня это потеря. Он не знает, никто не знает, но я думаю, твоя мать знала, как мне тяжело увольнять их как раз перед наступлением зимы. Я провел много бессонных ночей, думая об этом, я отдал им то, что у меня было… это правда. У меня не было денег для них, но у меня были откормлены три бесплодных коровы, я отдал людям каждый кусок мяса, я позволил им пойти в лес и собирать то, что попадется, я закрыл глаза на то, что они сломали старые скамейки, а теперь мне напоминает об этом этот грубиян… этот слуга. Но я продолжу работы… продолжу, лишь бы только досадить ему. Я покажу ему, кто я. Мое положение! Хэмли из Хэмли занимает более высокое положение, чем его хозяин. Я продолжу работы, увидишь! Я плачу сто-двести процентов в год по правительственному займу. Я соберу больше, если обращусь к евреям. Осборн показал мне способ, и Осборн заплатит за это… он заплатит. Я не потерплю обид. Ты не должен был останавливать меня, Роджер! Ей богу, мне хотелось отхлестать наглеца!

Он продолжал приводить себя в неистовство, сыну было больно на это смотреть, но как раз в этот момент маленький внук Сайласа, державший лошадь сквайра, когда тот приезжал навестить больного, подбежал, запыхавшись:

— Пожалуйста, сэр, пожалуйста, сквайр, мама послала меня. Дедушка внезапно проснулся, и мама говорит, он умирает, вы придете? Она говорит, он примет это как сердечную любезность, вот увидите.

Они поехали к хижине, сквайр не проронил ни слова, но внезапно почувствовал, словно поднимается из водоворота и опускается в безмолвном и величественном месте.

Страница 3 из 8«‹234 ›»

Предыдущая Следующая