Спартак - Приключения, страница-

XX. Битва у горы Гаргано и похороны Крикса

Хотя в битве близ Субиако погибло великое множество римлян и гладиаторы остались полными победителями, тем не менее Спартак не мог с выгодой для себя воспользоваться победой, а Красс, в свою очередь, не мог пополнить ущерба, нанесенного его войску. В тот самый момент, когда фракиец обратил римлян в бегство, он узнал от Мамилия, оставленного для разведок вдоль побережья реки Велино, что армия Красса перешла через эту реку в тот же день, и Спартак увидел, что ему невозможно идти на Рим, имея с тыла Красса. Поэтому в тот же вечер Спартак вышел из Субиако и двинулся по направлению к Кампанье.

Что же касается Красса, то последний мог выступить только в тот самый вечер, когда Спартак удалился из Субиако, и лишь вечером следующего дня он узнал о поражении своего лейтенанта.

Претор страшно возмутился поведением Муммия, но еще более – поведением его легионов. Беглецы подошли к стенам Рима, и весть об этом новом поражении распространила среди граждан великого города невообразимую панику, которая стихла только с приходом гонцов Красса.

Последние восстановили истину, лишив битву при Субиако того значения, которое ей придал ужас, успокоили сенат относительно действительного положения вещей, прося его в то же время немедленно отослать назад в лагерь претора всех разбежавшихся легионеров Муммия.

Через несколько дней все они вернулись в лагерь; легко вообразить себе, как велики были их стыд и унижение.

Тогда Красс, собрав вокруг преториума все свои войска, построил их четырехугольником, посреди которого появились беглецы‑легионеры, обезоруженные, унылые, посрамленные.

Красс начал говорить. Он обладал красноречием и в резких, мощных словах укоризны изобразил малодушие, которым они запятнали себя, убежав, словно толпа трусливых баб, побросав оружие, то самое оружие, которым их славные предки, пройдя через самые тяжелые и опасные превратности и испытания, завоевали мир. Он доказал необходимость положить конец этим безумным страхам, которые уже три года давали возможность свободно разгуливать по Италии, опустошая ее, презреннейшим гладиаторам, этим скопищам подлых рабов. Они казались мужественными и храбрыми не в силу своей доблести, а вследствие малодушия римских легионов, некогда славившихся своей непобедимой мощью, а ныне ставших посмешищем для всего мира. Он сказал, что не желает более этих постыдных «улепетываний» с бранного поля. Пора было заявить о себе доблестными делами и блестящими победами. А если для этого было недостаточно личного чувства гордости и достоинства римского имени, то отныне пригодится соблюдение строжайшей дисциплины и спасительный страх самых суровых наказаний.

– Я восстановлю, – заключил свою речь Красс, – децималию[54] – наказание, к которому в редких случаях были вынуждены прибегать наши отцы. Децемвир Аппий Клавдий впервые подвергнул децималии свои легионы в 304 году римской эры. В течение почти двух веков не представлялось печальной необходимости в этом наказании. Но так как вы продолжаете бежать перед тем же неприятелем, позорно бросая свое оружие, то – клянусь великими богами! – я подвергну вас децималии, и с нынешнего же дня наказание это постигнет тех девять тысяч трусов, которые стоят здесь передо мной пристыженные, чувствуя всю тяжесть своего позора, с бледными, унылыми, заплаканными лицами, терзаясь слишком поздним раскаянием.

Как ни упрашивали его самые почтенные из трибунов и патрициев, которых было очень много в его лагере, он оставался непоколебимым в принятом им решении и хотел привести его в исполнение до наступления вечера.

Таким образом, из каждого десятка одного солдата, на которого падал злополучный жребий, ликторы сперва секли розгами, а затем отрубали ему голову.

Это страшное наказание, по которому часто осуждались на смерть именно те, кто мужественно сражался и не был виноват в бегстве товарищей, произвело глубокое и в высшей степени скорбное впечатление в стане римлян. За несколько тягостных часов экзекуции девятистам солдатам были отрублены головы. Пять или шесть славнейших легионеров Муммия, выказавших чудеса доблести на глазах у всех участвовавших в битве при Субиако, были казнены, оплакиваемые всеми, за малодушие других. В числе этих пяти или шести храбрых воинов более всех вызвал к себе сострадание двадцатилетний юноша по имени Эмилий Глабрион, который до последней минуты мужественно сопротивлялся натиску гладиаторов, получил две раны и оставался на своем посту, а затем был увлечен потоком бежавших далеко от поля битвы. Все это знали, все громогласно утверждали это, но неумолимый рок поразил его, и он должен был умереть.

Посреди всеобщего плача доблестнейший юноша с мертвенно‑бледным лицом, но спокойный и твердый, как достойный соотечественник Муция Сцеволы и Юния Брута, подошел к претору и сказал мужественным голосом:

– Децималия, которой ты нас подверг, не только полезна и необходима для блага республики, но она справедлива, и позорное поведение наших двух легионов во время последней битвы заслуживает этого наказания. Судьба оказалась неблагоприятной для меня, и я должен умереть. Но так как ты знаешь, Марк Красс, так как все мои товарищи по оружию знают, что я не был трусом и не бежал, а дрался, как подобает римлянину, с мужественным упорством, хотя и раненый, – ты можешь сам увидеть, – и юноша показал забинтованную левую руку и окровавленную перевязку, покрывавшую его грудь под военным плащом, – твердо сопротивляясь наступавшему неприятелю; так как я вел себя храбро, то прошу у тебя в виде милости, чтобы спины моей не коснулись позорные розги ликтора. Пусть он казнит меня только топором.

Все плакали вокруг претора, а сам он побледнел, слушая юношу, и казался потрясенным.

– Дарую тебе то, чего у меня просишь, о благородный Эмилий Глабрион, – отвечал Красс. – Мне прискорбно, что суровый закон наших предков запрещает мне пощадить твою жизнь, как ты заслуживаешь…

– Умереть на бранном поле и от руки неприятеля или здесь, в преториуме, под топором ликтора, – одно и то же, потому что я посвятил свою жизнь отечеству. Для меня довольно, чтобы все знали, чтобы в Риме узнала мать моя, чтобы узнал народ, чтобы узнал сенат, что я не был трусом. Мне все равно, как умереть, раз честь моя спасена.

– И ты не умрешь, юный герой! – воскликнул солдат, выступая из рядов Муммия. Подбежав к претору, он возопил громким, дрожащим от волнения голосом: – Преславный Красс! Я – Валерий Атал, римский гражданин и солдат в третьей когорте третьего легиона, одного из тех двух, что дрались и были разбиты при Субиако. Я находился возле этого доблестнейшего юноши и видел, как упорно он сражался, когда мы все ударились бежать, увлекая и его за собой помимо его воли. Уж коли топор ликтора должен отсечь голову одному из десяти бежавших, так пусть отсечет мою, потому что я бежал, как последний дезертир, а не казнить того, кто вел себя как истый древний римлянин, да сохранят его великие боги!

Поступок этого солдата, который в минуту паники мог обратиться в бегство, а ныне выказал столько душевного благородства, усилил всеобщее волнение. Но хотя между Аталом и Глабрионом завязалось великодушное состязание и каждый из них просил топор для себя, Красс остался непреклонным, и Глабрион был передан в руки ликтора.

Вопли двух наказанных легионов усилились. Тысячи солдат других легионов стояли в унынии, плача от жалости. Глабрион обратился к своим товарищам по оружию и сказал:

– Если вы думаете, что я умираю напрасно, если участь моя возбуждает в вас истинное сожаление, если хотите порадовать и утешить мою душу сладкой надеждой в покое елисейских полей, то поклянитесь именем великих богов, поклянитесь, что скорее все умрете, но никогда более не побежите перед ненавистными гладиаторами,

– Клянемся в том!.. Клянемся!

– Великими богами в том клянемся! – словно раскаты грома, загудели разом шестьдесят тысяч голосов.

– Да сохранят праведные боги Рим!.. Я умираю довольный! – воскликнул несчастный юноша.

Он подставил обнаженную шею под топор ликтора, который быстрым и верным ударом отсек белокурую голову юноши; она покатилась, истекая кровью, на землю среди всеобщего вопля жалости и ужаса.

Марк Красс отвернулся, чтобы скрыть слезы, скатившиеся по его щекам.

После этой экзекуции Марк Красс велел снова раздать оружие беглым легионерам и после короткого увещания выразил надежду, что они никогда более не обратятся в бегство.

Приказав похоронить тела девятисот казненных, на следующий же день Красс снял свой лагерь и отправился вслед за Спартаком. Последний, увидев, что ему отрезан путь к Риму, быстрым маршем прошел через Кампанью и Самниум и снова повел свое войско в Апулию, твердо уверенный, что заманит сюда Красса, сразится с ним и разобьет наголову его легионы, а затем пойдет к Тибру.

Но как быстро ни шел Спартак, с не меньшей скоростью шли легионы Красса, которых децималия сделала нечувствительными к усталости, возбудив в них страстное желание вновь помериться в бою с гладиаторами.

На пятнадцатый день претор догнал Спартака, ставшего лагерем возле Сипонтума. Красс, намереваясь отрезать гладиаторам путь, разбил свои палатки между Арпи и Сипонтумом. Теперь он ждал только удобного случая вступить в бой со Спартаком.

Уже три дня оба войска стояли лицом к лицу. Поздним вечером, когда все смолкло в римском лагере, Красса разбудил один из его ординарцев и доложил ему о приходе гладиаторского гонца, который сказал, что ему надобно переговорить с претором о чрезвычайно важных вещах.

Красс встал. Он был очень воздержан и привык мало спать. Он приказал ординарцу ввести гладиатора.

Лицо последнего, который был мал ростом и одет в богатые доспехи, скрывалось под опущенным забралом. Гладиатор приподнял его, оставшись наедине с Крассом.

То была Эвтибидэ, пришедшая предать Крассу своих братьев по оружию.

– Итак, ты не узнаешь меня, Марк Лициний Красс? – молвила она насмешливым тоном.

– Но… разумеется… в самом деле… лицо твое я вижу не в первый раз… наоборот… – пробормотал претор, стараясь припомнить имя, вертевшееся у него в уме. – Но, всемогущие боги, ведь ты не юноша, а женщина! Возможно ли? Клянусь Венерой, ты…

– Неужели ты так скоро позабыл поцелуи Эвтибидэ, которых никогда не забывал ни один мужчина, вкусивший их?

– Эвтибидэ!.. – воскликнул восхищенный и удивленный Марк Красс. – Клянусь громом Юпитера!.. Эвтибидэ!.. Да как ты сюда попала?.. Зачем пришла сюда в этот поздний час… в этом одеянии?

И, внезапно охваченный недоверием, он отступил на шаг, скрестил на груди руки и пристально уставился на нее своими серо‑желтыми глазами, вспыхнувшими ярким огнем, который по временам оживлял их обычный тусклый взгляд.

– Если ты явилась с целью опутать меня своими сетями, – сказал он спокойным, строгим голосом, – то предупреждаю тебя, меня не проведешь: ведь я не Клавдий, не Вариний и не Анфидий Орест…

– Но это нисколько не мешает тебе быть весьма ограниченным человеком, бедный Марк Красс, – возразила гречанка с усмешкой и обычной своей наглостью, бросив на претора один из своих молниеносных взоров, полных гнева и ненависти. – Ты – самый богатый из римлян, – продолжала она после минутного молчания, – но отнюдь не умнейший из них.

– Да что тебе надобно?.. к чему ведешь свою речь?.. Говори, не томи меня.

Эвтибидэ помолчала немного. Затем, покачивая головой и продолжая смотреть на претора с сардонической улыбкой, проговорила:

– Клянусь славным Юпитером Олимпийским, не думала я не гадала, что встречу у тебя такой прием, когда шла сюда принести тебе победу!.. Вот и делай после этого добро людям!.. Хороша их благодарность, нечего сказать!

– Да объяснишься ли ты наконец толком? – спросил Красс по‑прежнему недоверчиво и теряя терпение.

Тогда Эвтибидэ в пламенной и гневной речи высказала причины своей неутолимой ненависти к Спартаку, рассказала, как благодаря ей были перерезаны десять тысяч германцев. Она объявила претору, что после этой сечи попала в большую честь у гладиаторов за свою мнимую доблесть, что она пользуется у них безграничным доверием, и заключила свой рассказ уверениями, что решилась теперь, под покровом этого доверия, будучи ординарцем Крикса, предать гладиаторское войско, разделенное на две части, в руки римлян, чтобы они одержали над ним блестящую и окончательную победу.

Красс очень внимательно выслушал Эвтибидэ, устремив на нее пытливый взгляд; когда она перестала говорить, он медленно и спокойно отвечал ей:

– А что, если все эти твои россказни – хитрая уловка, чтобы завлечь меня в сети, расставленные Спартаком?.. Что ты на это скажешь, моя раскрасавица? Кто мне поручится в искренности твоих речей и твоих намерений?..

– Сама я, отдав свою жизнь в твои руки в залог верности моих обещаний.

Красс подумал немного и затем сказал:

– А если и это военная хитрость?.. Если ты не дорожишь жизнью, лишь бы восторжествовало дело рабов?..

– Клянусь твоими богами, Красс, твое недоверие доходит до абсурда.

– А не думаешь ли ты, – медленно возразил претор Сицилии, – что с людьми лучше держаться чрезмерного недоверия, чем чрезмерного доверия?

Эвтибидэ не отвечала.

Посмотрев на Красса полунасмешливым, полуиспытующим взглядом, она сказала немного погодя:

– Эх!.. как знать? Быть может, ты прав. Во всяком случае, выслушай меня, Марк Красс. Как я уже сказала тебе, я пользуюсь полнейшим доверием Спартака, Крикса и других вождей гладиаторского войска. Мне известно, что замышляет против тебя ненавистный фракиец.

– В самом деле? – спросил Красс полунасмешливым, полусерьезным тоном. – Ну, что же такое он замышляет?.. Послушаем, послушаем…

– Завтра, среди белого дня, у всех на виду, чтобы до тебя поскорее дошла весть об этом, два гладиаторских корпуса со своими начальниками, Граником и Арториксом, состоящие из восьми легионов и кавалерии в сорок тысяч солдат, выступят под начальством Спартака из Сипонтума по дороге в Барлетту, а Крикс со своим корпусом из тридцати тысяч человек останется в Сипонтуме, распустив слух среди окрестных жителей, будто бы он рассорился со Спартаком вследствие непримиримых несогласий между ними. Узнав об уходе Спартака, ты нагрянешь тотчас же на Крикса, после чего вы вступите в бой, а Спартак, спрятавшийся в лесах, огибающих дорогу из Сипонтума в Барлетту, быстро вернется к своим, атакует тебя с тыла, и твое храброе войско будет изрублено в куски.

– Ха! ха! – засмеялся Красс. – Так вот каковы их планы?

– Именно.

– Посмотрим, попадусь ли я в эту ловушку.

– Не предупреди я тебя, Красс, тебе бы не миновать ее. Ну, а не хочешь ли чего‑нибудь посущественнее, чем просто избежать их сетей? Не хочешь ли опутать их теми самыми сетями, которые они расставили для тебя? Не хочешь ли разбить и истребить совершенно тридцатитысячную рать Крикса и ринуться затем с твоим почти вдвое сильнейшим войском на Спартака?

– А что я должен сделать для этого?

– Выйти завтра отсюда на рассвете и двинуться к Сипонтуму. Ты придешь туда, когда Спартак будет уже за пятнадцать – двадцать миль. Он будет ждать известия о твоем движении, что дало бы ему возможность захватить тебя в расставленную тебе западню. Сообщить ему об этом поручат мне. Но я, наоборот, скажу ему, что ты не выходил из своих укреплений. Затем вернусь к Криксу и передам ему приказ от имени Спартака подняться на гору Гаргано и защищаться до последней возможности в случае нападения с твоей стороны. Как только Крикс отойдет от Сипонтума на значительное расстояние и станет приближаться к подножию горы Гаргано, ты атакуешь его и успеешь разбить наголову, прежде чем Спартак подойдет к нему на помощь, если по какому‑нибудь непредвиденному случаю проведает об опасности, угрожающей Криксу.

Красс с удивлением слушал, как эта женщина‑изверг излагала ему с таким тонким пониманием и с такой глубокой проницательностью целый план войны, искуснее которого, пожалуй, не придумать бы ему самому.

Он долго, молча смотрел на куртизанку, щеки которой покрылись ярким румянцем от сильного возбуждения своей пламенной речью, и вдруг воскликнул:

– Клянусь всесильным Юпитером, ты – ужасная женщина!

– Такой сделали меня люди, клянусь всеми богами! – пылко отвечала молодая девушка, затем прибавила с горькой усмешкой и напускным спокойствием: – Но об этом не стоит говорить. Ну, что скажешь о моем плане и о моих соображениях?

– В самых глубоких безднах ада не придумать более страшных и кровавых замыслов! Но только повторяю тебе: я не доверяю твоим речам и…

– Ну, так выслушай меня. Какая беда угрожает тебе, если завтра за два или за три часа до полудня ты отправишься к Сипонтуму, послав вперед своих лазутчиков? В худшем случае, предположив, что я изменю тебе, ты очутишься лицом к лицу со всем гладиаторским войском. Да разве ты не для этого пришел сюда?.. Да разве ты не жаждешь встретиться с ними на бранном поле?.. Что за беда, если вместо одного Крикса ты найдешь там и Спартака?

Красс подумал немного и сказал:

– Хорошо, я тебе верю… то есть хочу тебе верить. Даю слово, если все случится согласно твоему искусному и глубоко обдуманному плану, я щедро награжу тебя, а сенат наградит еще щедрее. Я извещу его о важных услугах, которые ты окажешь римскому народу.

– А на что мне ваши награды, и какое мне дело до римского народа? – заговорила гречанка дрожащим сердитым голосом, с жестоким и презрительным выражением лица, между тем как ее глаза мрачно и гневно засверкали. – Не ради тебя и не ради римлян пришла я подарить тебе победу, а для того, чтобы отомстить за себя!.. Понимаешь ли ты то чудное и неизъяснимое блаженство, которое доставляют нам несчастья ненавистного врага? Мы упиваемся его слезами, мы наслаждаемся при виде его крови… Только бы мне стать коленом на грудь издыхающего Спартака, когда будут резать и убивать его товарищей! Только бы мне услышать его предсмертные стоны посреди необозримой груды трупов. И не надо мне твоих подарков! Не хочу я наград сената!

Куртизанка произнесла эти жестокие слова, полные ненависти, злым шипящим голосом. Губы ее дрожали, лицо побледнело, глаза зажглись мрачным огнем. Она была так ужасна в эту минуту, что Красса охватило чувство отвращения, и по телу его пробежала дрожь.

Они сговорились, потому что Красс, серьезно озабоченный исходом войны, решился не быть слишком разборчивым относительно средств, которые могли доставить ему победу. Затем Эвтибидэ вскочила на коня, выехала втихомолку из римского лагеря и быстрой рысью унеслась в стан гладиаторов.

На рассвете Красс приказал лагерю сняться. Послав авангард из пяти тысяч кавалерии с приказанием осторожно обследовать всю окрестную местность на расстоянии трех миль от колонны его легионов во избежание какой бы то ни было западни или неожиданности, сам претор тотчас же после солнечного восхода двинулся на Сипонтум медленным маршем, отчасти чтобы не попасть в ловушку, отчасти чтобы не утомить солдат, если последним предстояла неожиданная схватка с врагом.

Между тем Спартак, велев снять палатки, вышел из лагеря с восемью легионами и кавалерией, направляясь прямо в Барлетту. А Крикс остался с шестью легионами в Сипонтуме, и кругом быстро разнеслась молва, что вследствие ожесточенной ссоры между Спартаком и Криксом рать мятежников распалась на два лагеря. Одна часть намеревалась атаковать римские легионы, стоявшие близ Арпи, а другая – решилась двинуться на Рим через Беневенто.

Скоро и разведчики Красса донесли об этих слухах своему полководцу.

«До сих пор, – подумал про себя Красс, – сообщения Эвтибидэ подтвердились в точности, а следовательно, она не надула нас. Это может служить хорошим ручательством и для остального».

И действительно, оно так и случилось…

На следующую же ночь Эвтибидэ по приказанию Крикса мчалась во весь опор по дороге в Барлетту, чтобы донести Спартаку о выходе из Арпи врага, который таким образом должен был попасть в расставленные ему сети: Спартаку следовало немедленно вернуться в Сипонтум.

Когда гречанка очутилась перед Спартаком, укрывшимся со всеми своими легионами в чаще вдоль оврагов, окаймлявших дорогу из Сипонтума в Барлетту, вождь гладиаторов обратился к ней с тревожным вопросом:

– Ну, как идет дело?

– Красс еще не вышел из Арпи; он выслал несколько тысяч своих лазутчиков в Сипонтум, но наши лазутчики уверили Крикса, что римские легионы и не думают снимать лагерь.

– Великие боги! – воскликнул фракиец. – Да этот Красс гораздо умнее и хитрее, чем я полагал!

После небольшого раздумья он обратился к Эвтибидэ со следующим приказанием:

– Вернись и скажи Криксу, чтобы он ни в каком случае не выходил из лагеря. А когда Красс вступит с ним в бой, пусть Крикс пришлет мне трех ординарцев предупредить меня об этом, так, чтобы между отправкой каждого прошло около четверти часа. Не знаю… но мне кажется, что это замедление со стороны Красса воспользоваться удобным случаем побить нас порознь является для нас дурным предзнаменованием.

И фракиец несколько раз провел правой рукой по лбу, словно пытаясь прогнать печальные мысли. Потом, обращаясь к Эвтибидэ, спросил:

– Сколько времени употребила ты, чтобы прискакать из нашего лагеря сюда?

– Менее двух часов.

– Ты ехала во весь дух?

– Ты можешь удостовериться в этом, взглянув на моего коня.

Спартак отдался минутному размышлению, затем прибавил:

– Отправляйся в таком случае и назад во весь опор.

Эвтибидэ отдала честь Спартаку и, поворотив лошадь, галопом удалилась по направлению к Сипонтуму.

Здесь она сказала Криксу, что Спартак приказал ему выступить из Сипонтума и пройти к подножию горы Гаргано, стараясь занять там угрожающую позицию.

Эвтибидэ прибыла в стан легионов Крикса за два часа до рассвета. Галл тотчас же приказал своим полкам убрать палатки и двинулся в поход к горе Гаргано задолго до солнечного восхода.

После четырехчасового марша он подошел к подножию высочайшей горы, откуда открывался вид на всю ширь прозрачного Адриатического моря, на волнах которого медленно качались паруса барок рыбаков с побережья.

В то время как Крикс облюбовал удобное и хорошо защищенное место на последней горе Гарганской цепи, как раз у самого моря, и отдавал приказание разбить лагерь, внезапно загремели тысячи голосов:

– Римляне!.. Римляне!..

То были легионы Красса, которые, следуя указанию низкой предательницы, атаковали тридцать тысяч гладиаторов, находившихся в это самое время на расстоянии семи часов от рати Спартака.

Но Крикс не потерял присутствия духа при этом неожиданном нападении. С мужественным спокойствием доблестного полководца он построил свои легионы в боевом порядке, соображаясь с неровностями почвы. Четыре легиона он построил на открытом месте перед неприятелем, развернув фронт, по возможности на большем протяжении: правый фланг упирался в холм (где предполагалось разбить лагерь), защищенный пятым и шестым легионами, поставленными здесь в резерв, а левый фланг Крикс отодвинул вплоть до крутых, неприступных утесов, о которые разбивались с легким рокотом морские волны.

Вскоре шесть римских легионов тесно сомкнутыми рядами с ужасающим натиском бросились на гладиаторов. Дикие вопли сражающихся, оглушительный шум и звон мечей и щитов нарушили вековую тишину этого пустынного уголка, покрытого дремучим лесом, и эхо пещер и скал повторяло эти непривычные, заунывные звуки.

С одной стороны Крикс ободрял ряды своей рати, с другой стороны Красс ободрял своих легионеров. Оба полководца воспламеняли своих воинов боевой отвагой. И загорелся ужасный бой: ни с той, ни с другой стороны рать не подавалась ни на шаг, с лютой яростью даруя и принимая смерть.

Крайнее левое крыло легионов Крикса не было атаковано римлянами, которые повели нападение на гладиаторов в самом стройном порядке. Таким образом, более трех тысяч солдат четвертого гладиаторского легиона оставались в бездействии, пассивными свидетелями сражения, сгорая желанием принять в нем деятельное участие. Заметив это, самнит Онаций, командовавший названным легионом, поспешил стать во главе этих трех тысяч и, приказав им повернуться направо, повел их на правое же крыло римлян; гладиаторы ринулись с такой стремительностью, коля и рубя ряды врага, что вскоре римский легион, составлявший крайнее правое крыло, будучи окружен с фронта и с фланга, не выдержал бешеного натиска мятежников и был опрокинут.

Но это было обманчивое и кратковременное торжество: квестор Скрофа, начальствовавший над этим крылом, помчался к тому месту, где стоял резерв римской конницы, и приказал ее начальнику, Кнею Квинту, отправить шесть тысяч всадников для атаки гладиаторов с той стороны, которая вследствие маневра Онация осталась незащищенной, чтобы окружить крайнее левое крыло гладиаторов и захватить их с тыла. Квинт полетел со своими всадниками, и весьма скоро третий и четвертый гладиаторские легионы были немилосердно стиснуты с тыла римской конницей, ряды их расстроены, смяты и вырезаны.

Между тем Красс отправил два легиона и шесть тысяч пращников на атаку правого крыла Крикса. С необычайным пылом и с изумительной быстротой они взобрались на пригорки и вершины, находившиеся над холмом, где стояла запасная гладиаторская рать, и, стремительно спустившись полукругом, ворвались в ряды пятого и шестого легионов, которые, развернувшись с правого фланга, насколько дозволяло место, образовали новую боевую линию. Таким образом две линии гладиаторского войска представили две стороны треугольника, основанием которого было море, а вершиной – вышеупомянутый холм.

И здесь завязалась жесточайшая сеча.

А Красс, увидев это искусное движение Мессембрия и Ливия Грандения, начальников пятого и шестого легионов, делавшее совершенно излишним его намерение окружить гладиаторов с правого фланга, воспользовался промахом Онация, так ловко использованным Скрофой, и атаковал гладиаторов с тыла остатком кавалерии и двумя легионами с этой же стороны.

Таким образом, несмотря на чудеса храбрости, проявленные гладиаторами в этом неравном бою тридцати тысяч человек против восьмидесяти тысяч, не прошло и трех часов, как шесть легионов Крикса, окруженные со всех сторон, сломленные почти втрое большей численностью неприятеля, были искрошены и изрублены, и, не имея возможности спастись от всеобщей бойни, отчаянно дрались, словно разъяренные звери, и падали, с честью отражая удары врагов на этом огромном поле смерти.

Крикс, дравшийся с начала до конца, как подобало доблестному воину, до последней минуты надеялся на приход Спартака, видел падение большинства своих товарищей. Он остановил своего коня – сегодня то был уже третий конь, так как под ним были убиты две лошади, – и бросил взгляд, полный неописуемой жалости, на эту свирепую сечу, происходившую у него перед глазами. Он почувствовал, что по щекам его катятся крупные и горячие слезы. Тогда, устремив глаза в ту сторону горизонта, откуда, по его расчету, должен был прибыть Спартак, Крикс воскликнул дрожащим от горькой печали голосом:

– О, Спартак!.. Тебе не прийти вовремя, не спасти тебе нас, не отомстить за нас!.. О, как велика будет горесть твоего сердца, когда глаза твои увидят эти тридцать тысяч твоих доблестнейших товарищей, зарезанных таким жалким образом!

Подняв левую руку решительным движением, он утер ею слезы, от которых были влажны его глаза, и, обратившись к своим ординарцам (Эвтибидэ не появлялась более между ними с самого начала сражения), спокойным и звучным голосом произнес:

– Братья!.. Пришла нам пора умереть!

И, схватив могучей рукой меч, обагренный кровью римлян, убитых им во время сражения, он пришпорил свою лошадь и неистово ринулся на роту неприятельской пехоты, которая тесным кольцом сомкнулась вокруг восьми или десяти гладиаторов, исколотых, израненных, но все еще сопротивлявшихся и продолжавших сражаться. Завертев высоко над головой тяжелым клинком меча, Крикс закричал громовым голосом:

– Эй, вы, храбрые римляне, блистающие своей доблестью всякий раз, когда вас трое против одного, я прихожу, чтобы умереть!

И с этим громким вызовом он и его четверо ординарцев повергали наземь, топтали своими конями и рубили мечами римлян, которые, хотя их было в шестнадцать, в двадцать раз больше, с трудом успевали защищаться от этого урагана мощных ударов. Сперва римские легионеры отступили, слегка приведенные в смятение, но вскоре подошли к ним на помощь новые роты, которые плотной стеной окружили этих пятерых гладиаторов; их лошади уже пали, пронзенные несколькими мечами, и они продолжали драться пешие с неслыханной яростью; но римляне напали на них с фронта, с фланга, с тыла и скоро покончили с ними, нанеся им сотни ударов. Упал также Крикс, тело которого представляло теперь одну сплошную рану. Падая, он обернулся к римлянину, который ранил его в спину, и заколол его своим мечом, увлекая его за собой.

Но лезвие так и осталось в груди легионера, потому что у Крикса не было силы извлечь его. Пронзенный стрелой в грудь, Крикс прошептал:

– Пусть боги даруют тебе… о Спартак… победу… и тебя… – Уста его сомкнулись, так как в эту минуту другой легионер поразил его в окровавленную и уже исколотую грудь дротиком, крикнув:

– А ты прими поражение и смерть!

– Клянусь наблюдными[55] богами, – воскликнул старый римский воин, – еще ни разу не доводилось мне видеть, когда мы воевали с Суллой, человека, который так долго боролся бы со смертью!

– А мне еще ни разу не довелось встретить такого богатыря и удальца в наших походах при Марии ни в Африке, ни у тевтонов и кимвров, – заметил другой ветеран.

– Да разве вы не видите, братцы, – сказал третий легионер, показывая на тела римлян, лежавшие вокруг Крикса, – сколько перерезал он наших‑то! Цербер ему в товарищи!

Таким образом закончилась эта трехчасовая битва у горы Гаргано, в которой лишились жизни десять тысяч римлян и были изрублены в куски тридцать тысяч гладиаторов.

Только восемьсот человек из последних, большей частью раненых, были, по повелению Красса, взяты в плен и обречены на распятие по дороге, которую римляне должны были пройти в течение ночи.

Поэтому Красс вскоре после полудня приказал бить вечернюю зорю и сжечь трупы римлян. Он предупредил трибунов и центурионов, чтобы они подготовили легионы и когорты выступить отсюда до наступления полуночи.

Со своей стороны Спартак прождал в невыразимой тревоге весь день и всю ночь ординарцев Крикса, которые должны были уведомить его о внезапном нападении римлян. Видя, что никто не является, Спартак отправил на рассвете следующего дня двух ординарцев с сотней всадников, одного через полчаса после другого, к Сипонтуму, чтобы разузнать, что случилось с неприятелем и с Криксом. Притом же солдаты Спартака при выходе из лагеря взяли с собой провианта только на трое суток и по истечении настоящего дня остались бы без продовольствия.

Первый ординарец Спартака, прибывший в сипонтумский лагерь, к величайшему удивлению своему, нашел его покинутым гладиаторами. Не зная, что делать, что думать, он подождал прибытия второго ординарца, чтобы вдвоем посоветоваться, как тут быть. Пока они стояли в нерешительном раздумье, они увидели двух ординарцев Крикса, мчавшихся во весь дух на взмыленных и запыленных конях. Крикс отправил их навстречу Спартаку, думая, по словам Эвтибидэ, что он уже давным‑давно двинулся к Сипонтуму, чтобы поторопить приход фракийца.

Легче вообразить себе, чем описать, как были поражены четыре ординарца, когда поняли предательский замысел Эвтибидэ и ужасное положение, в котором очутился Крикс. По их разумению, в этих прискорбных обстоятельствах оставалось одно средство: лететь, не жалея лошадей, оповестить обо всем Спартака.

Так они и сделали, но когда они домчались до того места, где стояли гладиаторы в засаде, битва у горы Гаргано уже близилась к концу.

– Ах, заклинаю вас адскими богами, – загремел Спартак, побледнев, словно мертвец, при этом роковом донесении о гнусном предательстве, все страшные последствия которого предстали в его воображении в одно мгновение ока, – скорее, скорее в поход к Сипонтуму.

Садясь на коня, он подозвал Граника и сказал ему взволнованным голосом, в котором слышалось сдержанное рыдание.

– Тебе вверяю в обязанность повести усиленным маршем восемь легионов, заклинаю именем богов всех и каждого лететь туда на крыльях!.. Настал день великого горя для нас… пусть душа каждого будет тверда, как алмаз… летите… летите… летите… Крикс умирает!.. Братья наши умирают, зарезанные тысячами!.. Я помчусь туда стрелой и буду там ранее вас с кавалерией… заклинаю вас всем, что для вас дорого и свято, летите, неситесь!..

С этими словами Спартак во главе восьмитысячной кавалерии помчался во весь опор по направлению к Сипонтуму…

Через полтора часа он доехал туда, загнав лошадей. Первые люди, которые попались ему навстречу, когда он приблизился к тому месту, где до сего дня стоял лагерь Крикса, были семь или восемь гладиаторов, окровавленные, задыхающиеся от изнеможения. Они бежали с бойни у горы Гаргано, откуда спаслись каким‑то чудом.

– Именем Юпитера‑Мстителя, скажите мне, что случилось? – спрашивал Спартак встревоженным голосом.

– Нас разбили… нас истребили… от наших шести легионов в эту минуту осталось лишь одно название!..

– О, мои бедные братья!.. о, мой возлюбленный Крикс!.. – завопил Спартак, закрыв лицо руками, и залился горькими слезами.

Все начальники кавалерии и ординарцы Спартака замолчали при виде этой благородной и святой горести. Печаль и тревога, отразившиеся на всех лицах при роковом известии, увеличились выше меры при виде слез, которые проливал герой‑полководец.

Долго длилось это молчание; наконец, Мамилий, бывший возле Спартака, сказал ему мягким, дрожащим от волнения голосом:

– Послушай… благороднейший Спартак… будь мужествен в такую злополучную минуту…

– О, мой Крикс! мой бедный Крикс!.. – воскликнул голосом полным тоски фракиец, обняв правой рукой шею Мамилия и спрятав лицо свое на его груди. И снова он горько разрыдался.

Немного погодя Спартак приподнял свое заплаканное и бледное как полотно лицо, а левой рукой смахнул слезы, затуманившие его глаза.

– Мужайся, Спартак!.. – утешал его Мамилий. – Подумаем, как нам спасти остальные восемь легионов.

– Правда… надобно найти средство избежать гибели; надобно по возможности отвратить роковые последствия гнусной измены этой презреннейшей фурии ада!..

И, погрузившись в глубокую думу, Спартак долго простоял с широко открытыми глазами, неподвижно устремленными на главные ворота справа, открывавшиеся на ограждение соседнего лагеря.

Наконец, он тряхнул головой и сказал:

– Нам надобно бежать!.. После такой кровопролитной битвы, какую им пришлось выдержать, прежде чем они перерезали наших братьев, легионы Красса вряд ли будут в состоянии двинуться с горы Гаргано без восьми– или десятичасового отдыха. Поэтому мы должны воспользоваться этим временем, чтобы наверстать потерянное. – Затем, обратившись к одному из своих ординарцев, он прибавил: – Скачи к Гранику, скажи ему, чтобы он остановился и повернул фронт легионов обратно на дорогу, уже пройденную ими.

Ординарец помчался галопом, а Спартак снова повернулся к Мамилию со следующей речью:

– Проходя по тридцать миль в сутки, через пять‑шесть дней мы придем в Луканию, где к нам прибегут новые толпы рабов, а потом, если нам нельзя будет сопротивляться Крассу, мы можем броситься в Бруттию, пройти оттуда в Сицилию и раздуть там плохо потушенное пламя войны рабов.

После получасового роздыха, данного коням, заморенным бешеной быстрой скачкой, Спартак, приказав своим всадникам повернуть назад и некоторым из них посадить за собой восемь измученных гладиаторов, оставшихся в живых после сечи у горы Гаргано, возвратился к восьми легионам, которые ожидали его, остановившись на полпути.

Здесь Спартак отозвал в сторону Граника и сообщил ему свой план, который был вполне одобрен иллирийцем. Исполнение его Спартак возложил на него, убедительно прося его идти двенадцатичасовым маршем вплоть до Гердонеи, между тем как сам фракиец намеревался удалиться от войска с тремястами всадниками, твердо решившись проехать к горе Гаргано, чтобы взять тело Крикса.

Граник пытался отговорить Спартака, доказывая ему, что он не имеет права подвергать свою жизнь опасностям, так как стоит во главе святого и трудного предприятия.

– Не умру я и снова соединюсь с вами – я в этом твердо уверен! – через три дня на высотах Апеннинских гор. Но если бы даже мне суждено было умереть, в тебе, доблестный и мужественный Граник, достаточно умения, силы и проницательности, чтобы продолжать войну с нашими угнетателями.

Как ни упрашивал Граник Спартака, последний не захотел отказаться от своего намерения.

Взяв с собой одно крыло кавалерии, фракиец обнял Граника и Арторикса, которому велел всегда повиноваться распоряжениям доблестного иллирийца, и, не сказав ни слова сестре своей Мирдзе, которую поручил попечениям своих обоих друзей, удалился от своих легионов, безмолвный и печальный, а его солдаты, сойдя с преторианской дороги и в точности следуя его приказаниям, двинулись проселком, через поля и виноградники, по направлению к Гердонее.

Вечером Спартак подъехал к окрестностям Сипонтума. Он приказал небольшому отряду своих всадников проехать еще мили на четыре далее по направлению к горе Гаргано, чтобы произвести рекогносцировку местности и действий неприятеля. Получив с этой стороны успокоительные вести, Спартак приказал своим солдатам спешиться и вести лошадей за повода. Сам первый показав им пример, он повел их лесом, окаймлявшим дорогу, которая из Сипонтума вела к морю через Гарганскую гору. Чтобы проложить себе путь с лошадьми, ратникам пришлось мечами рубить ветви терновника, ежевики и молодых деревьев, которые образовали густую, непроходимую чащу в этом девственном лесу. Гладиаторы медленно подвигались более двух часов по этой утомительной дороге и, наконец, очутились на небольшой, окруженной со всех сторон дубами и соснами прогалине, на которой находились хижины нескольких дровосеков, проводивших большую часть года в этом лесу.

Прежде всего Спартак позаботился арестовать всех этих дровосеков и держать их под строгим присмотром, чтобы они не могли пойти и донести римлянам о присутствии его в этих местах; затем, успокоив своих пленников относительно их дальнейшей участи, приказал им потушить огни, которые могли привлечь внимание неприятеля, а своим солдатам велел хранить глубокое молчание и внимательно прислушиваться ко всем звукам.

Случилось именно то, что предугадал Спартак. Вскоре после наступления вечера Красс приказал своим легионам снять лагерь и повел их к Сипонтуму. В полночь гладиаторы, окоченевшие от холода, услыхали топот пехоты и конницы и шумные клики тысячеголосого римского войска, которое проходило по вышеуказанной дороге без всяких предосторожностей, гордое своей победой и сознанием, что неприятель обратился в бегство и находился, без сомнения, далеко от этих мест.

Для гладиаторов было счастьем, что радостная уверенность в одержанной победе выразилась так шумно у римлян, иначе последние, по всей вероятности, заметили бы присутствие Спартака и его всадников в лесу, так как их лошади, заслышав приближение римской рати, залились громким звонким ржанием.

Тем не менее, спустя два часа после того, как взошло солнце, закончилось прохождение победителей у горы Гаргано. Спартак – бледный, усталый, измученный душой – мог выйти из леса со своими всадниками и, помчавшись во весь опор, через два часа очутился на огромном поле битвы, простиравшемся от подножия горы Гаргано до самого моря.

Сердце его сжалось, в глазах у него помутилось при виде этого ужасного побоища, перед этими тридцатью тысячами трупов, устилавших землю, куда ни обращался взгляд; а посреди них исполинские костры, пепел которых еще дымился едкими испарениями сожженного мяса, свидетельствовали о недавнем присутствии здесь многих тысяч павших римлян. Вид этого погребального и безмолвного поля, где перед тем бурно кипела жизнь, а ныне царила немая и неумолимая смерть, вызвал в душе Спартака страшное сомнение: имел ли он право обрекать на смерть столько людей – как ни была худа и презренна их жизнь! – и вести их в объятия смерти?.. Был ли он прав, поступая таким образом?.. Хорошо ли он делал, следуя по этому пути?..

В то время как все его товарищи предавались самым печальным и тяжелым думам, в душе его, охваченной невыразимой тоской, происходила борьба мучительнейших размышлений; словно железные тиски, сомнение, овладевшее сердцем, давило, принижало его, и ему казалось, что он задыхается под этим невыносимым гнетом.

Он неистово погнал своего коня, стараясь стряхнуть эту тяжелую борьбу мыслей, и поехал по бранному полю, пока ему не загородили дороги груды мертвых тел. Тогда Спартак спешился. Отдав своего коня на попечение одного из всадников, он взял с собой сто пятьдесят человек, а остальные сто пятьдесят оставил за чертой побоища сторожить коней; затем, с отчаянием в душе, он обошел это роковое поле. На каждом шагу взор его встречал знакомое лицо, покрытое трупной бледностью, обезображенные смертью черты друга, и глаза его наполнились слезами.

Здесь он увидел бедного Фессалоника, молодого и великодушного эпирота, упавшего на бок: тело его было изодрано сотней ран, и рука так и застыла, крепко сжимая меч.

Продвигаясь далее, Спартак с трудом признал Брезовира, у которого грудь была насквозь исколота восемью или десятью ударами меча, а череп был проломлен и раздроблен копытами лошадей. А в другом месте он наткнулся на труп доблестного и храброго самнита Ливия Грандения, начальника шестого легиона, почти погребенного под телами убитых им врагов, затем – на труп Онация, немного далее он нашел галла Каста, начальника третьего легиона, который был еще жив, хотя весь в ранах, и слабым голосом взывал о помощи. Его подняли, раны его перевязали как можно лучше, и несколько гладиаторов отнесли его на руках туда, где находились полтораста солдат, смотревших за лошадьми. Здесь Каста окружили нежнейшими попечениями.

Пробродив более двух часов в полнейшем отчаянии по этому полю, усеянному мертвецами, Спартак отыскал наконец окровавленный и почти изрубленный в куски труп Крикса. Только лицо его, которого не коснулось оружие неприятеля, хотя и безжизненное, хранило еще отпечаток благородной отваги и бесстрашной доблести, которыми он всегда славился при жизни.

При взгляде на труп героя у Спартака сердце сжалось еще неизведанной жалостью и грустной нежностью. Он бросился на землю и несколько раз поцеловал лицо своего друга. Горько плача и рыдая, он воскликнул:

– Ты стал жертвой самой черной измены, благороднейший Крикс… Ты пал, и мне не дано было прийти к тебе на помощь! Ты пал неотомщенный посреди этого ужасного побоища стольких храбрых!.. О, великодушный и возлюбленнейший Крикс!.. – И Спартак замолчал, прижимая к груди своей правую руку убитого гладиатора. Затем, разразившись проклятиями, гневный и грозный, он загремел мощным голосом: – Призываю в свидетели всех небесных и адских богов, мстительных фурий, зловещую Гекату и клянусь здесь, на твоих безжизненных останках, брат мой, что отомщу за твою смерть кровавой местью низкой виновнице предательства, хотя бы она укрылась в глубочайших пучинах океана или в неизведанных безднах тартара!.. Клянусь здесь и призываю всех богов в свидетели, что для успокоения души твоей принесу в жертву вокруг костра твоего триста римлян, самых блестящих и знатнейших по рождению!..

Он встал с земли, поднял руки и взоры к небу; глаза его налились кровью и пылали яростью. Затем, взяв на руки тело Крикса, в сопровождении своих солдат, понес его к берегу моря. Здесь, сняв с него при помощи других разорванные, исколотые доспехи и окровавленную одежду, погрузил тело в морские волны и омыл, как должно. Спартак сбросил с себя короткую тогу, покрывавшую его кольчугу, завернул в эту тогу труп усопшего гладиатора и приказал отнести его туда, где стояли в ожидании своего вождя остальные всадники и лошади.

Спартак передал Каста – который вследствие тяжких ран не мог вынести переезда на лошадях по крутым, обрывистым дорогам, предстоявшим им на пути, – на попечение привратника патрицианской виллы, находившейся вблизи Сипонтума; привратник этот во время пребывания гладиаторов в этой местности выказал себя втайне и с большой осторожностью искреннейшим приверженцем Спартака и мятежников. Затем уложил труп Крикса на лошадь, которая скакала на поводу возле лошади, бывшей под фракийцем, отряд конницы понесся по дороге в Арпи и в Гердонею.

В Арпи Спартак узнал об отбытии Красса со своими полками в Канны; фракиец немедленно вышел из Арпи и во весь дух поскакал к Гердонее. Но не отъехал он и на милю от Арпи, как глазам его представилось страшное, кровавое зрелище. Он увидел свесившиеся с деревьев, окаймлявших дорогу, трупы распятых гладиаторов, взятых в плен Крассом на гарганском побоище; продолжая ехать по этой дороге, бледный, с искаженным лицом и горячими от гнева глазами при виде этого нового избиения, этого нового посрамления, Спартак удостоверился, что с каждого дерева свешивался труп распятого гладиатора. Всего их было восемьсот человек.

В числе распятых Спартак признал окровавленное и израненное тело своего доблестного земляка Мессембрия. Спартак при этом виде закрыл рукой глаза свои, заскрежетал зубами и, испустив вопль, напоминавший рычание льва, погнал своего коня во весь опор, чтобы поскорее удалиться от этого ужасного зрелища.

– О! Марк Красс!.. – воскликнул он. – Ты распинаешь пленников!.. Прекрасно, Марк Красс!.. Ты не желаешь хлопот и забот в своих походах!.. Клянусь богами, от вас, римляне, прославившиеся воители, надобно всему поучиться, и всему я научился!.. Хорошо же: возьму пример с вас и в этом!.. Стану и я распинать пленных римлян, премудрый Красс!.. – И, подумав немного, он прибавил громовым голосом: – А! римляне ставят нас, гладиаторов, вне общественных законов!.. А!.. мы для них – дикие звери, отвратительные гады, негодная падаль!.. С нами дозволены все жестокости, потому что разве мы – люди?.. Ну, так клянусь всепожирающим пламенем тартара, и мы – гладиаторы – поставим римлян вне закона, и мы будем обращаться с ними как с отвратительными животными!.. Итак, отныне – слезы за слезы, кровь за кровь, резня за резню!

Не жалея лошадей, Спартак мчался всю следующую ночь по крутым тропинкам и, миновав Гердонею, узнал, что гладиаторские легионеры прошли здесь не останавливаясь; он отправился далее в Аскулум‑Анулум, куда прибыл на следующий день в двенадцать часов утра, загнав вконец лошадей.

Гладиаторское войско стояло лагерем за городом. Оно радостно приветствовало возвращение своего верховного вождя.

В полночь сорок тысяч гладиаторов сняли палатки и двинулись на Минервино, где простояли только четыре часа, а затем, вернувшись обратно по дороге в Венозу, они пришли в этот город под вечер усталые, измученные долгим маршем по неровной дороге.

На другой день Спартак велел своим солдатам снять лагерь, который они разбили вечером на хорошо защищенном холмистом возвышении близ города; он повел их на вершины окрестных гор и сказал им, что наступило время располагать их лагерь в неудобных местах, подвергая себя холоду и лишениям, чтобы избежать нападения Красса.

Римский полководец между тем, идя быстрым маршем из Арпи через Канны и Канозу, дошел до Руво, где устроил главную квартиру свою, оставив четыре легиона, десять тысяч союзных войск и пять тысяч всадников в Андрии под начальством Скрофы, который должен был впоследствии, по плану Красса, двинуться на Венозу с одной стороны, тогда как он, Красс, отправится туда же с другой стороны. Красс в то же время послал в Бари, в Бриндизи и другие соседние города призвать рекрутов для образования из них нового легиона, который до некоторой степени мог бы возместить потерю десяти тысяч солдат в гарганской сече.

В то же время он отправил сенату письмо с известием об одержанной им победе, превознося свыше меры ее значение и заявляя, что отныне приведенные в уныние гладиаторы намеревались, по‑видимому, удалиться в Луканию, где он приготовлялся окружить их тесным кольцом с двух сторон и сокрушить их совершенно.

После двухдневного отдыха Спартак отправил свою конницу на разведку о действиях неприятеля; через два дня он получил об этом достоверные сведения. Он вышел из Венозы в ночное время, шел весь день и всю ночь, внезапно появился под стенами Руво и спрятался здесь, дав лишь шестичасовой отдых своему войску. В полдень Спартак ринулся на Красса, который полагал, что он и его легионы стоят в Венозе, атаковал римского полководца с яростью, после трехчасового боя разбил его легионы, заставив Красса отступить в сильнейшем беспорядке к Андрии, при этом было убито шесть тысяч римлян и взято в плен гладиаторами три тысячи человек.

Спустя восемь часов Спартак отправился прямо в Метапонт. По дороге он велел распять две тысячи шестьсот пленных, захваченных в битве при Руво, оставив в живых четыреста узников, которые почти все принадлежали к знатнейшим патрицианским фамилиям Рима.

Одного из них он отпустил на свободу, отправив его обратно к Крассу, чтобы оповестить последнего, как он, Спартак, подражая жестокому примеру римского полководца, поступил с военнопленными, и заявить ему, что отныне со всеми ими будет поступать таким образом. Кроме того, он поручил юному патрицию предложить Крассу от его имени предоставить в его распоряжение гречанку Эвтибидэ в обмен на сто человек из четырехсот военнопленных, которые еще оставались в живых, так как Спартак был уверен, что предательница нашла себе убежище в римском лагере.

Через четыре дня Спартак прибыл в Метапонт, а отсюда прошел в Туриум. Он взял этот город приступом и укрепился в нем с целью собрать рабов и составить из них новые легионы.

В самом деле, в течение недели к нему прибежало более шестнадцати тысяч рабов, и он постарался сделать из них хороших солдат. Затем, отняв по две тысячи человек от каждого из своих восьми легионов, образовал из них другие четыре легиона, что вместе составило двенадцать легионов, а шестнадцать тысяч новоприбывших ратников распределил поровну между этими двенадцатью легионами. Таким образом, в каждый легион вошло четыре тысячи семьсот солдат, и численность рати Спартака снова возросла до пятидесяти тысяч пехоты и восьми тысяч конницы.

Тотчас же после переформирования своего войска Спартак вывел его из Туриума и, построив кругом на обширной равнине, приказал посредине воздвигнуть высокий‑превысокий костер, на который велел положить тело Крикса, умащенное благовониями.

Потом он приказал привести туда триста пленных римлян: половина их была одета на манер фракийских гладиаторов, а другая половина – как самнитские гладиаторы. Он приказал им построиться перед собой. Сам же, бледный, с горящими глазами, с дрожащими от ярости губами, в императорской мантии и регалиях, уселся на возвышении, неподалеку от костра, на котором лежало тело Крикса.

Лица римских юношей были бледны от негодования: у всех от стыда головы свесились на грудь, и многие проливали безмолвные слезы бессильного горя и гнева.

– Эй, вы, славные юноши, – молвил Спартак взволнованным голосом, который звучал горьким сарказмом, – вы, которые происходите от знатнейших фамилий Рима; вы, чьи предки прославили свое имя наподобие знаменитых разбойников, путем благородных предательств, великодушных грабительств, отменных обманов, блестящих низостей, достославных подлостей, покоряя народы, сжигая города, избивая нации и созидая величие бессмертного города Рима на слезах, на крови, на трупах всех людей! Ну‑ка, славные юноши, вы, которые, покинув азиатскую негу вашего пышного города, взялись за слишком тяжелое оружие, что не под силу вам, белоручкам, и пришли сразиться с этими подлыми и презренными гладиаторами, которых справедливо ставят ниже скота! Ну же, славные юноши, вы, которые так часто забавлялись в амфитеатрах и цирках вашего прекраснейшего отечества кровавыми состязаниями между нами, жалкими, дикими зверями в образе человеческом; вы, которые с таким наслаждением потешались над шутовской резней слепых андабатов и, опустив большой палец вниз, требовали с громкими, бешеными криками смерти Рециария, упавшего под ударом Мирмильона; вы, которые упивались зрелищем мучительных судорог, звуками предсмертных стонов сотни фракийцев и сотни самнитов, убивавших друг друга с яростью зверей вам на потеху среди арены, залитой кровью! Ну‑ка, докажите теперь вашу пресловутую доблесть, позабавьте один разок тех, которые забавляют вас уже столько лет; ну‑ка, сразитесь между собою и убейте друг друга, и умрите с достоинством вокруг костра этого бедного и презренного гладиатора, чья подлая и гнусная душа желает утолить свой гнев благородной и преславной римской кровью!

Спартак произнес эти слова с возрастающей силой и энергией. Вокруг лица его, дышавшего грозным гневом и жаждой мести, казалось, зажглось молниеносное сияние: зрачки его горели мрачным пламенем. И он предстал перед своей шестидесятичетырехтысячной ратью гладиаторов и перед многотысячной толпой жителей города Туриума, приглашенных им на погребение Крикса, во всем блеске своей мужественной и величавой красоты.

Когда он перестал говорить, из уст всех гладиаторов вырвался бешеный, мощный, не поддающийся описанию вопль, глаза их сверкали радостью: то была жестокая, но справедливая радость, потому что в этот день это состязание благородных римских юношей являлось возмездием за все выстраданные ими унижения, за то презрение, на которые они были осуждены, за непрерывное избиение их братьев в цирке на потеху римского народа.

Идея Спартака имела высокое значение: подняться из того унизительного положения, в которое они были незаслуженно поставлены. Угнетенные возвышались таким образом, сильные и доблестные, перед лицом своих угнетателей. Они требовали обратно признания своего человеческого достоинства, попранного низведением их к позорным столбам убойного скота. На один час они явятся в роли зрителей обоюдной резни тех, которые до сих пор упивались кровавыми состязаниями других людей. На одно мгновение они переменятся ролями и из рабов станут господами, и посмотрят на спесивых и надменных господ, обращенных в рабов, и насладятся, видя, как будут резать друг друга те, которые придумали и постоянно поддерживали этот безумный и жестокий обычай. Глядеть на тех, кто всегда смотрел со ступеней ристалища, на гладиаторов посреди цирка, присутствовать при их бойне, досыта натешиться их слезами, увидеть, как будет литься их кровь, услышать их предсмертные стоны, вопли, их мучительные и отчаянные крики – ах!.. все это было полно великого смысла для бедных гладиаторов… все это им казалось недосягаемым, божественным!.. А эта месть!.. ах!.. эта месть была достойна только всесильных богов!..

Невозможно описать дикие и шумные крики, которыми гладиаторы огласили воздух, и бесконечные «ура», и восторженные рукоплескания, которыми они приветствовали Спартака. То было какое‑то исступление обезумевших людей, праздновавших в этот день над римлянами самую блестящую из побед, одержанных ими в продолжение трех лет.

Триста римлян, из коих более тридцати юношей принадлежали к сенаторскому званию и более ста человек к сословию всадников, стояли, опустив глаза в землю, безмолвные и неподвижные, посреди собравшихся вокруг них гладиаторов.

– Ну же, славное племя, знаменитые отпрыски гордых патрицианских родов Рима! – закричал Спартак громовым голосом. – Ну же, беритесь за мечи и сражайтесь!.. Я зажигаю этот костер!.. Сражайтесь!.. Клянусь великими богами!.. мы хотим позабавиться!

И с этими словами Спартак, взяв факел из рук ординарца, поджег погребальный костер. Все вожди, трибуны и центурионы тотчас же последовали его примеру.

Между тем как сухое смолистое дерево, из которого был сложен костер, быстро разгоралось, римляне продолжали стоять на поляне, не думая сражаться, не желая подчиниться добровольно этому позору.

– А!.. – закричал Спартак, – вам нравится только смотреть на игрища гладиаторов, а быть гладиаторами вам не по нутру? Хорошо же! – И, обращаясь к легионам, он прибавил: – Пусть выйдут лорарии[56] и силой заставят сражаться этих молодцов.

По приказанию Спартака из рядов легионов вышли девятьсот гладиаторов, вооруженных длинными рогатинами и раскаленными железными шестами. Они принялись колоть и жечь спины римских юношей, толкая их одного на другого, помимо их воли.

Как ни противились римляне вступлению в это братоубийственное и позорное состязание, они были вынуждены покориться своей участи под напором раскаленных железных прутьев: они бросились друг на друга, и между ними завязалась свирепая битва не на жизнь, а на смерть!

Никакими словами не описать ярых криков, хохота, рукоплесканий, которыми загремели ряды гладиаторов. То был вой диких зверей, то был свирепый хохот, то были неистовые рукоплескания, в которых выражалось неизреченное наслаждение, внушаемое местью!

– Бей его… бей его!..

– Убей!.. убей!..

– Режь!.. коли!.. режь!..

– Вот так бой!.. вот так резня!..

– Вот так кровопролитие!.. Убей!.. – ревели шестьдесят четыре тысячи голосов, сливаясь в один оглушительный гул страшных воплей и неясных проклятий!

Через полчаса костер обратился в груду пепла, а триста славных римских юношей лежали все зарезанные либо при последнем издыхании посреди кровавого озера вокруг испепелившихся останков Крикса.

– Ах!.. как справедлива, как неотразимо сладка месть! – воскликнул с выражением довольства Спартак, от которого не ускользнуло ни одно движение этого кровопролитного состязания.

Страница 21 из 25«‹202122 ›»

Предыдущая Следующая